Галина Миленина

Плохой фэн-шуй

Если несчастье нередко следует за преступлением, то преступление ещё чаще следует за несчастьем.

Фр. Грильпарцер

1

— Срочно вызывай милицию, Петрович, у нас ЧП! — приказал швейцару взволнованный администратор ресторана, запирая дверь туалета на ключ.

— Какую милицию, Геннадий Семёнович? — испуганно округлив глаза, шёпотом произнёс швейцар. — У нас и так полный зал ментов. Вы что, забыли, что они сегодня гуляют?

— Фу ты, чёрт! Точно, забыл. Сегодня ж День милиции… Тем более звони!

— А что говорить-то? Что случилось?

— Труп у нас в туалете. Вальнули кого-то. Вазочкой приголубили напольной, что при входе стояла, — прямо по головушке. Бедняга, так без штанов и лежит возле унитаза.

— Ох, беда, плохой фэн-шуй получился! Зря, видно, эту тётку сюда привозили. А ещё называла себя мастером фэн-шуй международного класса. Шеф, небось, деньжищ ей немерено отвалил. Да и за эту вазочку — тоже…

Фёдор Петрович, мужчина, что называется, в летах, отдавший делу ресторации полвека своей жизни, порозовел от волнения и часто заморгал, в растерянности обводя взглядом помещение, как бы прикидывая, где бы на время спрятать труп. Просторный холл с отделанными ореховым деревом стенами, с каменным полом, уставленный высокими кожаными диванами и креслами на могучих кованых ножках, освещался мягким приглушенным светом висящих по углам бронзовых бра. В дальнем углу — овальная стойка, за ней — гардеробная.

Петрович с заговорщицким выражением лица, прихрамывая, приблизился к администратору вплотную и, мягко ткнувшись в него животом, прищурившись, произнёс приглушённым голосом, глядя снизу вверх:

— Геннадий Семёнович, а вы представляете, как труп этот может нам репутацию испортить?

И Гену обдало струёй винных паров вперемешку с дешёвым одеколоном.

— Я-то представляю. Да что делать прикажете? — в тон ему ответил администратор и слегка отстранился, поморщившись.

Такое вторжение в интимную зону его личного пространства Геннадию Семёновичу явно не понравилось.

— А может, не спешить вызывать милицию, а вытащить его потихоньку за пределы ресторана? — снова переходя на шёпот, предложил Фёдор Петрович.

— Как ты себе это представляешь? — от неожиданности перейдя на «ты», с надеждой спросил администратор у швейцара.

— На нём, что, написано, что он труп? Как обычно, наши ребята вынесут его, как пьяного, к машине. Мы же практикуем доставку «уставших» клиентов с нашим автопилотом на их транспорте. Так и сейчас можно устроить. Правда, трупов наши хлопцы пока ещё никуда не доставляли, но, видно, придётся. Надо же когда-нибудь начинать! — нервно хихикнул Петрович. — Вы представляете, что начнётся, если сейчас сюда нагрянет милиция? Это ж какой резонанс! Да ещё в их праздник. Нас, точно, прикроют, и слава пойдёт дурная: в солидном заведении, при скоплении честного народа — убийство! Сорвут новогодние праздники, а все столики уже заказаны. Шеф нас по головке не погладит за такие дела.

— Правильно говоришь, Петрович. Зови ребят. Только пусть штаны ему наденут, и — быстро в машину, вроде он пьяный. А в холле свет временно выруби, чтоб никто не заметил, что голова его в крови.

— А в какую машину?

— В мой джип. Возьми ключи. Скажи, чтоб за угол завезли и выгрузили под деревом, а потом пусть его коллеги разбираются, где товарища грохнули, — рядом казино и парк с дискотекой. Только осторожно, чтоб никто не увидел. И убери там, в туалете… Блин, говорил же шефу, что два туалета нужно делать. Сейчас люди начнут ломиться в закрытую дверь… Надо срочно девчонок выводить на сцену, чтоб внимание отвлекли!

Администратор взметнулся на второй этаж, где в специальной комнате переодевались и репетировали танцовщицы.

— Девочки, срочно на выход! У нас внештатная ситуация, гости нервничают, уже наелись и требуют зрелищ. Бегом, девочки, бегом, родные, не подведите! — легонько хлопая девчонок по голым задам, подгонял Геннадий Семёнович.

«Фу, кажется, пронесло! Молодец всё-таки Петрович — старая закалка, дело знает. Я сразу и не сообразил, наломал бы дров. А так — всё красиво. И народ отдыхает, веселится, и праздник никто не испортил. Старик премию заработал», — думал администратор, постепенно приходя в себя, когда уже спускался по лестнице в холл. Он подошёл к большому зеркалу и остановился. Внимательно вгляделся в своё отражение: напротив стоял довольно привлекательный брюнет с карими миндалевидными глазами, одетый в безукоризненно подогнанный по фигуре костюм коричневого цвета и тончайшего полотна рубашку цвета кофе с молоком. Коричневые классической модели туфли идеально подходили к костюму.

Причесав короткие, слегка вьющиеся волосы и поправив сбившийся в сторону галстук, Геннадий вынул из нагрудного кармана тщательно отглаженный носовой платок, вытер пот со лба. «Как хочется курить», — подумал он и, усевшись в угловое кресло при входе, стрельнул у курящего гостя сигаретку, чего с ним на рабочем месте никогда прежде не случалось. Шеф был строг.

Геннадий дорожил своей должностью и ему нравился, — да что там нравился! — он по-настоящему любил свой ресторан, как будто тот был его личной собственностью или его первенцем. Он работал здесь с дня открытия, и последние годы шеф, убедившись в его любви и, что немаловажно, преданности, доверял ему как полноправному партнёру, как если бы у Гены был пятидесятипроцентный пакет акций на его предприятие. Хозяин мог неделю не появляться в заведении, зная, что там и без него всё в порядке. Гена дорожил таким доверием и не злоупотреблял им. И он, и его хозяин — оба знали, за счёт чего у Гены увеличивается собственный капитал, и обоих это устраивало. Гена не борзел, как некоторые глупые его коллеги, живущие одним днём, которые тут же палились и вылетали с работы в два счёта. Хозяин же сам сладко жил и давал жить другим трудолюбивым и разумным людям, считал Гена. Шикарный ресторан не был основным бизнесом для его владельца. Вообще говоря, это было место, где он отмывал свои денежки, добытые совсем другим путём. Геннадий Семёнович догадывался об этом, догадывался и верил, что когда-нибудь хозяин совсем отойдёт от чуждых ему ресторанных дел и полностью передаст Гене бразды правления.

Гена с удовольствием затянулся лёгкой ментоловой сигаретой и прикрыл глаза, расслабившись.

— А вы разве курите? — удивлённо произнесла проходившая мимо танцовщица Лена, прервав релаксацию Гены. — Никогда не видела раньше.

— На работе обычно не курю, но сегодня захотелось.

— А я нигде не курю. Думала, вы в нашей команде, — улыбнулась уже на лестнице девушка.

— В какой команде? — не понял Геннадий Семёнович.

— Злостных некурильщиков, — обернулась девушка и скрылась за поворотом.

«Глазастая девочка! Зря я так расслабился, бдительность потерял. Интересно, что там предусматривает уголовный кодекс за сокрытие преступления?» — вдруг озабоченно подумал администратор и, поднявшись из кресла, направился в зал.

Здание ресторана было построено около десяти лет назад в сосновой роще городского парка. Место было замечательное во всех отношениях: гости практически чувствовали себя на природе, летом отдыхая в беседках, затенённых огромными кронами деревьев, зимой — в уютном тёплом зале с живой музыкой. Ресторан был любим многими за его местоположение, — ты сидишь вроде бы как в лесу, однако при желании, можешь быть в центре города уже через пятнадцать минут.

Большая охраняемая автостоянка для гостей была бесплатной. Кроме того, если праздничная корпоративная или семейная вечеринка затягивалась допоздна, ресторан работал до последнего клиента. И если кто-то не рассчитал свои возможности и не в состоянии был вернуться домой за рулём собственного автомобиля, этот вопрос решался быстро и без проблем. Профессиональный водитель мог отвезти «уставшего» гостя как на его автомобиле, так и на личном.

Меню ресторана радовало разнообразием европейской и украинской кухни. Цены были высокие, но в основном лишь для того, чтобы держать марку и отсекать нежелательную публику. Это был продуманный ход владельца ресторана. Став сразу популярным, это место одновременно стало и престижным. Новое заведение пришлось по вкусу многим, но в городе его почему-то считали ментовским. Отчасти из-за того, что все свои юбилеи, награждения, повышения и дни рождения эти ребята из высшего эшелона праздновали именно здесь. Сюда же они привозили столичных гостей, наезжавших к ним с проверками. И тогда зал закрывался для посторонних. Поэтому, видимо, и пошли слухи, что ресторан ментовский.

В пять утра, после закрытия ресторана, официанты разъезжались по домам — кто на такси, а кто и на собственных авто. Наташа с Валерой такси не заказали, а на собственные автомобили ещё не успели заработать. Потому решили прогуляться пешком — через парк ближе к дому. После тяжёлой смены в прокуренном зале сегодня, как никогда, хотелось подышать свежим воздухом или, как выражался Валера, «зарядиться праной».

Наталья работала в ресторане недавно, её привёл сюда Валера после окончания кулинарного техникума, куда она и поступила-то исключительно из-за него. Валера жил в их доме, этажом выше, и Наталья сколько себя помнила, столько и своего соседа. Наташа тайно (как она думала) и безнадежно (как думал он) была влюблена в Валеру.

Они шли, по-йоговски глубоко дышали диафрагмой, когда на пятом вдохе Наташа вскрикнула:

— Ой, наш вчерашний клиент противный!

Под деревом лежал солидный мужчина в дорогом костюме — совсем в несолидной позе. Голова его безвольно свесилась на грудь, чёрные жёсткие волосы слиплись от запёкшейся крови пучками. Рядом с ним на пожухлой траве лежал дорогой мобильный телефон, который, как и его хозяин, не подавал признаков жизни. «Видно, батарея разрядилась», — подумала Наташа.

Молодые люди в нерешительности остановились.

— Ну надо же, он вчера мне всю смёну испортил. Сначала все блюда забраковал, а потом потребовал обезжиренный кефир. У нас на кухне не оказалось, так меня отправили к чёрту на кулички — в круглосуточный магазин. А сам взял и исчез! — в сердцах произнесла девушка.

И было непонятно, о чём она сожалеет больше — о пострадавшем клиенте, который так трагически исчез, или о бесполезном кефире, за которым пришлось ездить к «чёрту на кулички».

— Мертвецу кефир не нужен, — флегматично резюмировал Валера.

— Как? Ты думаешь, он мертвец? А может, ещё дышит? Давай послушаем, — предложила девушка.

Кровь отхлынула от её личика, и крупные веснушки проступили ещё ярче на бледной тонкой коже. От испуга она ещё больше распахнула огромные карие глаза с наращенными накануне ресницами.

Валера при очередном взмахе её ресниц вспомнил слова из популярной песенки «хлопай ресницами и взлетай» и хотел пошутить по этому поводу, но внезапно почувствовал, как ему всё надоело, как чертовски устал за эту смену, и только вяло произнёс:

— Нет у меня желания к нему прикасаться, Наталья. Пошли!

— Вот чума! Вчера кровушки моей попил и сегодня не даёт спокойно домой уйти, — сказала девушка, не двинувшись с места.

— Почему ты так решила? — равнодушно спросил Валера, поддев носком ботинка сухую шишку.

— Ты сам сказал, что он мёртв… может быть. Сейчас скорую помощь вызовем. Это ж сколько времени пройдёт, пока они приедут! Начнут выяснять: кто да что? Вот невезуха!

— Я тебе удивляюсь! Ну, кто тебе сказал, что ты кому-то что-то должна? Ты вообще можешь сейчас отвернуться и забыть, что это чмо тут видела. Мало он вчера над тобой издевался?! А можешь позвонить не сейчас, а из дому, перед тем как примешь душ и спокойно ляжешь в постель. Лично я смотрел на небо, а не под ноги, когда мимо проходил. И никого здесь не видел, ни с пробитой, ни с целой головой. Ясно тебе? Ты, Наташка, мастер себе жизнь усложнять.

— Валера, да ты что? Может, он дышит последние минуты, и от нас с тобой зависит, будет он жить или нет. А ты предлагаешь мимо пройти и забыть!

— О, деточка! — возвёл свои ясные холодно-голубые глаза к небу и шмыгнул покрасневшим носом Валера. — Ты — целина, с тобой надо ещё работать и работать! Я не смею брать на себя роль спасителя. А если он лежит здесь бездыханный, так это исключительно благодаря своим прежним поступкам или неправильным взглядам на жизнь. Как говорится, рука возмездия настигла его, и по делам его ему воздалось, — изрек философ-самоучка.

— Валера, вот почему мы пошли сегодня этой дорогой, а не поехали домой на такси? Ты не думаешь, что нас послали его спасти? Могло такое быть? — спросила Наталья, заглядывая в глаза своему «гуру» и не забывая при этом кокетливо моргать, взмахивая своими неестественно большими, как крылья бабочки, ресницами.

— Возможно, — без оптимизма произнёс Валера и, поёжившись от утренней морозной свежести, подтянул повыше, на подбородок, тёплый шарф, обмотанный вокруг тонкой шеи.

— То-то же! Я звоню!

Наталья решительно достала из сумочки мобильный телефон. Опустив глаза, она сосредоточенно нажимала на кнопки, и Валера снова вяло пошутил:

— Наташ, у тебя веки не надорвутся от тяжести? Глянь в зеркало — как покраснели и опухли.

— Опять ты за своё! — обиделась девушка и отвернулась, пряча блеснувшие слёзы.

— Натка, не плачь. Ресницы береги, а то отклеятся, — хихикнул Валера.

Ему было не по себе, но он старался держаться героем, ведь на него смотрела девушка, для которой он был кумиром с детства.

2

Через два дня Геннадий Семёнович, придя на работу, застал в зале ресторана двух сотрудников уголовного розыска.

Старший оперуполномоченный Мазуркин Алексей Дмитриевич, увидевши входящего в зал администратора, очень обрадовался и сделал шаг навстречу.

— Нам бы хотелось задать вам несколько вопросов, — бодро произнёс он, представившись.

У Геннадия Семёновича сердце «провалилось в пятки». Он растерянно оглянулся, ища глазами Петровича. Тот сидел у крайнего столика и о чём-то спокойно беседовал со вторым сотрудником. Они встретились взглядами, и Петрович отметил про себя, что администратор не обрадовался визиту работников милиции.

«А может, он сам клиента грохнул? — подумал старик. — Странно, что ему приспичило именно в это время пойти помочиться. Нет чтоб часом раньше или позже. А я ему пособником стал невольным. Вот старый дурень! Ежели что, вместе будем на нарах париться. Сокрытие — это ж то же соучастие получается! Нет, я ничего не видел, ничего не слышал. Только бы он сам не раскололся! Вон как занервничал! Молодой ещё, балбес. Я и не в таких передрягах побывал, при КГБ поработал, всякое повидал. Куда ему до меня? Сопляк!» — с презрением отвернулся Фёдор Петрович и обратился к милиционеру:

— Так говорите, у нас товарищ до этого отдыхал. А их тут, знаете, сколько было? Двести посадочных мест, и все были заняты. За каждым не уследишь. Может, и видел его два дня назад, а может, и неделю. Разве упомнишь. Это тех, кто каждый день обедать заходят, я узнал бы сразу, а остальные — все как один солидные, важные, но на одно лицо, — никого не помню. Так что ничего добавить к сказанному не могу, — закончил Петрович.

— Ну что ж, спасибо и за это, — ответил милиционер.

— А вам вопросик можно? — спросил Петрович. — Помнится, в тот вечер День милиции отмечали ваши коллеги. Так этот товарищ — тоже милиционер?

— К счастью, нет. Он был приглашённым гостем.

— Ну и хорошо, ну и слава Богу, — обрадованно произнёс Петрович. — А то умереть в свой профессиональный праздник было бы грустно.

— А в будние дни, по-вашему, умирать веселей? — озадаченно спросил оперативник. — И разве я сказал, что он умер? Откуда у вас такая информация? — внимательно вглядываясь в лицо швейцара, осведомился он.

— Сам догадался. Вы же сказали, нашли его с пробитой головой. Вот я и решил, что с пробитой головой человек — не жилец, — выкрутился Петрович.

«Ох, и дёрнул меня чёрт за язык! — подумал он. — Сам себя под статью подвожу, дубина. Он ведь точно сказал, что нашли потерпевшего, а не мертвеца».

— Ладно, — сказал оперативник, делая вид, что поверил. — Я ещё хотел бы поговорить с вашими официантами и танцовщицами. Когда они приходят на работу?

— Официанты почти все уже здесь, а девочек сегодня не будет. Вот завтра — милости просим. К девяти вечера все в сборе, обычно к десяти выходят на сцену. Вы, если хотите со всеми побеседовать, приходите пораньше, чтобы не задерживать их выход, — подобострастно советовал Петрович.

На душе у него было неспокойно после неудачной беседы с опером. «Старею!» — в сердцах подумал он.

3

Совещание затянулось допоздна.

— Что у вас, Алексей Дмитриевич, чем порадуете? — обратился начальник криминальной милиции к капитану Мазуркину.

— Пока нечем порадовать. Сами знаете, двести человек только наших придётся опросить, да ещё весь коллектив ресторана. Похоже, сухарь навис.

— Это вы бросьте, Мазуркин! Никаких сухарей в конце года! Нечего мне показатели портить. Работайте лучше! Столько людей вокруг было. Не может быть, чтобы никто ничего не видел!

— Есть, товарищ полковник! Можно идти? Мне ещё в ресторан сегодня, танцовщиц опросить надо.

— Идите. И возвращайтесь с результатом. Завтра отчитаетесь.

Третий час он сидел на втором этаже ресторана, в комнате для танцовщиц, и методично, одну за другой, допрашивал девушек, показывая им фотографию потерпевшего. Но никто не видел этого человека. Капитан был уже уверен, что здесь ему ничего не светит, когда последняя из них, Лена, на вопрос: «Не было ли в тот вечер чего-то необычного или подозрительного?» — ответила: «Было».

Мазуркин оживился:

— И что — необычное? Расскажите подробнее.

— Нас попросили выйти на сцену на сорок минут раньше. Прибежал взволнованный администратор и сказал, что публика нервничает и требует нашего выхода. Но я заметила: если кто и нервничал, так только он. Когда я возвращалась переодеваться после первого номера, впервые в жизни увидела его курящим. Удивилась и сказала ему, что не знала, что он курит. А он ответил, что на работе обычно не курит. Это было тоже необычно. Значит, случилось что-то такое, если он пошёл против своих правил.

— Совершенно верно, я с вами согласен. Вы очень наблюдательная и разумная девушка, — похвалил Алексей Дмитриевич. — Что ещё можете добавить к своему рассказу?

— Это всё. Не считая одной мелочи… Не знаю, правда, имеет ли она какое-то значение для вас?

Девушка заволновалась в нерешительности, стоит ли продолжать.

— Говорите, говорите, — поощрил её капитан. — Для нас всё имеет значение, в нашем деле мелочей нет.

— Вот посмотрите сюда.

Лена наклонилась и подняла шлейф своего белого платья. На самом краю виднелось засохшее бурое пятнышко, похожее на кровь.

— Платье тогда висело вот здесь, на входе. Когда Геннадий Семёнович вошёл и остановился рядом с ним, то нечаянно наступил на краешек. Тогда, в спешке, я не обратила внимания, а потом, когда снимала его с себя, заметила: этого пятна раньше не было.

— Я могу взять ваше платье на время? — решительно встал со стула Мазуркин.

— Не знаю, — неуверенно протянула Лена. — Мне оно завтра к десяти понадобится.

— У вас оно будет к девяти, — твёрдо пообещал капитан. — А вы помните, Лена, какие туфли были в тот вечер на вашем администраторе?

— Как всегда, коричневые, под костюм. Он обычно в них по залу ходит. Но приезжает на работу в других. Здесь переодевает и костюм, и обувь.

— Где он переодевается?

— В своём кабинете, наверное. Где же ему ещё переодеваться?

— Леночка, я забираю ваше платье и завтра вам его верну. А пока попрошу никому не рассказывать о нашем с вами разговоре. Договорились?

— Договорились.

Прощаясь, Мазуркин крепко пожал ей руку. «Славная девчушка, — подумал он. — Если бы не эти дела, обязательно бы познакомился поближе. Какие губки! Прелесть! А как разумна и наблюдательна… Вот бы все свидетели были такими! Мечта!»

Он сложил платье в полимерный пакет, опечатал и отнёс в машину. Затем, вернувшись в ресторан, направился прямо в кабинет администратора. Постучав для приличия, но не дожидаясь разрешения войти, решительно открыл дверь.

— Мне необходимо изъять вашу обувь для экспертизы, — с ходу заявил он перепуганному администратору.

— Почему именно мою? Вы меня в чём-то подозреваете? — подскочил со своего места Геннадий Семёнович, изменившись в лице.

— Моя работа — подозревать всех. И вас в том числе.

— Но я не могу вам отдать их сейчас. Это моя спецодежда.

— Вы постоянно носите эти туфли? Они у вас одни?

— В ресторане ношу только их.

— Хорошо, давайте сделаем по-другому. Вы снимете туфли, а я сейчас вызову эксперта, и он при вас произведёт с них смывы.

— Какие смывы? Для чего? — не понял администратор.

— Уважаемый Геннадий Семёнович, я выполняю свою работу и не обязан вам отчитываться, что и для чего я намерен делать. Если вы против смывов, я произведу изъятие вашей обуви. Не вынуждайте меня применять силу.

Капитан остановился напротив администратора в выжидательной позе. Желваки на его скулах заметно заходили, и без того неприветливый взгляд сделался ледяным, а серые глаза блеснули сталью.

— Да, пожалуйста. Не надо сюда экспертов. К чему этот цирк в ресторане? — сдался администратор, присел на стул и стал поспешно стягивать с ног обувь.

Дрожащими руками он протянул пару Мазуркину.

— Вот и хорошо, — удовлетворённо произнёс капитан, достал из кармана еще один полимерный пакет, положил обувь внутрь и опечатал его. — До завтра, Геннадий Семёнович, — бодро произнёс он и вышел.

Администратор от страха забыл попрощаться. «Что я наделал? Что со мной будет?» — в панике думал он, не двинувшись с места и растерянно глядя на сбившиеся на ступни носки.

Экспертиза дала положительный результат: кровь на платье танцовщицы Лены совпадала с кровью на обуви администратора и, что самое приятное для оперативников, была кровью пострадавшего, который находился в коме и лежал в отдельной дорогой палате областной больницы.

— Новогодний сюрприз! — радостно потирая руки, сказал Мазуркин следователю. — Наш славный администратор сам признался, что ходит в этих туфлях исключительно в зале. Значит, преступление произошло в ресторане! Что будем делать?

— Будем вызывать и закрывать на семьдесят два часа. Думаю, у нас достаточно вещественных доказательств, чтобы вытащить из него признание.

4

На следующее утро, едва администратор ресторана вошёл в свой кабинет, как на его столе громко зазвонил телефон.

— Геннадий Семёнович! — раздался в трубке знакомый голос оперативника, не предвещавший ничего хорошего. — У нас назрела необходимость побеседовать с вами. Вам нужно явиться в райотдел к десяти утра, в двенадцатый кабинет.

— Я работаю в это время. Если вам необходимо, приходите сами, — ответил администратор.

И подумал: «Ничего себе денёк начинается!»

— Вы отказываетесь? — с вызовом спросил оперативник.

— Я же сказал, в это время я должен находиться на рабочем месте, — уверенным голосом ответил администратор.

— Я выпишу вам освобождение на время, которое займёт наша беседа.

— Я предпочитаю находиться на работе в рабочее время, а не беседовать, — отчаянно упорствовал Геннадий Семёнович.

— Хорошо, в таком случае я вынужден буду применить к вам принудительный привод, — сухо произнёс капитан Мазуркин и положил трубку.

Через три минуты администратор уже выруливал от ресторана на своём джипе. Он спешил в райотдел, позабыв от страха, что его приглашали к десяти.

Он быстро нашёл кабинет номер двенадцать, но дверь была закрыта. Геннадий взглянул на часы, — стрелки показывали девять двадцать пять. «Вот это я лоханулся! — подумал он. — И что теперь делать? Ехать обратно?»

Однако ехать обратно пришлось не скоро. Проходивший по коридору сотрудник сразу узнал администратора и пригласил в кабинет напротив:

— Посидите здесь. Сейчас все вернутся с совещания — и с вами побеседуют.

Они сидели в глубоком молчании друг против друга, и администратор только сейчас узнал второго оперативника, который опрашивал Петровича. Тогда старик посоветовал Геннадию идти в отказ и настаивать на своём: мол, никого не видел, ничего не знаю. «Ему легко советовать, — раздражённо думал сейчас администратор, — с него смывы не брали!»

Они просидели в полном молчании минут сорок. Оперативник, казалось, настолько с головой ушёл в работу — шуршал бумажками, стучал по клавиатуре компьютера, набирая тексты документов, — что даже не замечал администратора.

Но это было обманчивое впечатление. Геннадий Семёнович вдруг совершенно ясно почувствовал: если он сейчас захочет встать и любезно попрощаться до следующего визита — ему отсюда выйти не дадут.

Наконец в коридоре послышались шаги и голоса двух мужчин. Оперативник, сидевший напротив Геннадия Семеновича, мгновенно отвлёкся от своих дел и «вспомнил» о визитёре.

— Пройдёмте, — сухо предложил он, указывая на дверь.

Администратор вошёл первым в кабинет напротив и в нерешительности остановился у входа. Оперативник стоял позади, так что создавалось впечатление, будто Геннадий пришёл сюда не по собственной воле, а его привели под конвоем.

— Хорошо, что вы здесь. Проходите, садитесь. Это единственно правильное решение, — сказал Мазуркин таким тоном, каким обычно говорят: «Чистосердечное признание смягчает наказание».

— Я не понял, почему, собственно, вы так разговариваете со мной? — напрягся Геннадий Семёнович, проходя и садясь на предложенный стул. — Вы меня в чём-то подозреваете?

— Вы подозреваетесь в совершении тяжкого преступления, в результате которого потерпевший находится в тяжёлом состоянии и не известно, будет ли он жить. Если не выживет, тогда данное преступление будет квалифицироваться по статье сто двадцать первой, часть вторая — тяжкие телесные повреждения, повлекшие смерть, — ровным голосом ответил Алексей Дмитриевич, глядя администратору прямо в глаза.

— Почему вы решили, что это сделал я? — искренне удивился Геннадий Семёнович и даже вскочил со стула.

— Потому что кровь на ваших туфлях совпала с кровью потерпевшего. Ознакомьтесь с протоколом разъяснения процессуальных прав подозреваемого на досудебном следствии, — вступил в разговор седой мужчина, сидящий напротив Мазуркина, представляясь: — Я — следователь Никифоров, Виталий Ильич. Явка с повинной, — продолжал он, — предусматривает, что лицо добровольно обращается в правоохранительные органы, сознается в совершённом им преступлении и выражает готовность нести за него предусмотренную законом ответственность. Вы предупреждены об ответственности за дачу ложных показаний. Мы советуем вам чистосердечно признаться во всём сейчас. Позднее у вас такой возможности не будет. Воспользуйтесь ею, настоятельно рекомендуем. Вы имеете право на защиту.

— Да что вы такое говорите? Зачем мне ваша защита? От вас, что ли? — возмутился взвинченный уже Геннадий Семёнович и даже топнул ногой. — Я никого не убивал! И как вы докажете, что мои туфли были в крови? Чушь! Я вам не верю! Нашли козла отпущения!

— Придётся поверить. Взгляните на результаты экспертизы, — протянул ему бумагу следователь.

— Да не нужны мне ваши результаты! — отбросив листок в сторону, повысил голос администратор. — Я вообще не понимаю, почему вы ко мне докопались. Я вашего потерпевшего не знаю и в жизни не встречал! Зачем мне его убивать? С какого перепугу?

— Вот мы и хотим от вас услышать — с какого перепугу вы это сделали.

— Ничего я вам рассказывать не собираюсь! Я требую своего адвоката и до его прихода не произнесу ни слова!

— Хорошо, подпишите протокол, — спокойно произнёс следователь и протянул ему другую бумагу. — Мы избрали меру пресечения — содержание вас под стражей на семьдесят два часа.

— Ничего я подписывать не буду. Я требую адвоката!

— Уведите задержанного, — сухо распорядился в телефонную трубку следователь Никифоров.

Дверь открылась, и вошёл конвоир:

— Руки за спину, пройдёмте.

— Поздравляю с раскрытием преступления, Алексей Дмитриевич! — следователь через стол протянул руку Мазуркину. — Быстро вы дело раскрутили. Даже не верится в такую удачу.

— Рановато поздравлять, — ответил тот. — Мне тоже не верится… Поеду в ресторан — допрошу ещё раз официантов и швейцара. Слишком уж всё гладко. Честно говоря, не похоже, что этот холёный администратор мог пойти на такое. Чувствую, швейцар что-то знает, но не договаривает. Маловато вещдоков у нас. Да и потерпевший какой-то мутный. В его мобильнике пара иностранных номеров имеется, надо поработать в этом направлении. Не люблю я, когда так гладко начинается. Дело непростое — может не срастись.

«Ну вот, зачастил», — недовольно подумал Петрович, увидев, как к стеклянной входной двери подходит незваный гость.

— Добрый день, — улыбнулся Мазуркин. — А я лично к вам. Хотелось бы ещё раз с вами побеседовать — в свете, так сказать, новых обстоятельств.

— Милости просим, — развёл руки в гостеприимном жесте Петрович.

Однако от намётанного взгляда оперативника не ускользнуло, как в натянутой улыбке поползли вниз уголки напряжённого рта, как приподнялись плечи Петровича, когда он отрепетированно гостеприимно раскинул руки навстречу. При этом глазки его растерянно забегали.

«Да, старик явно не рад моему визиту. С чего бы это?» — подумал капитан.

«Один стаканчик мадеры за обедом — и столько проблем, — с раскаяньем думал Петрович в этот момент. — Если б я тогда был трезв, такая дурь в мою голову не пришла бы — избавляться от трупа».

Но озвучить эту мысль Петрович, конечно, не осмелился. И капитан Мазуркин вернулся в свой кабинет ни с чем.

5

Дверь в камеру предварительного заключения, где находился Геннадий Семёнович, отворилась, и на пороге появился вчерашний седой следователь — Никифоров.

— Доброе утро, Геннадий Семёнович.

— Это для меня-то доброе? Хотелось бы верить, — усмехнулся тот горько.

Выглядел администратор плачевно: суточная щетина на лице, несвежая, измятая рубашка, в которой он провёл ночь, и такие же мятые брюки. Потускневший взгляд печальных, как у святого мученика, карих глаз, взывал о сочувствии.

— Как настроение? Вы готовы сегодня общаться более откровенно или ещё подумаете? — спросил следователь.

— Готов, — ответил Геннадий Семёнович, скрестив на груди руки и сжав пальцы в кулаки. — Только в присутствии моего адвоката.

— Понятно, — улыбнулся следователь. — Увидимся, когда приедет ваш адвокат. Вам вчера сообщили, что с ним не удалось сразу связаться?

— Сообщили, но я вам не верю.

За двадцать четыре часа, проведённых в камере предварительного заключения, Геннадий Семёнович Кульчицкий достаточно поразмыслил о своей горемычной судьбе и пришёл к выводу, что совершил глупейшую ошибку, последовав совету швейцара в тот злополучный вечер. «Чёрт бы его побрал! — думал Геннадий Семёнович. — И его, и наш ресторан с замечательным имиджем. Уж лучше бы пострадала репутация ресторана, чем моя репутация и моё доброе имя. Попробуй отмойся теперь — после пребывания в этом заведении. Дыма без огня не бывает, и любой решит, что я совершил преступление. А если мне удастся выбраться отсюда, скажут: откупился. И как ещё отреагирует шеф на эти события — неизвестно. Могу и работу потерять. Скорей бы уже пришёл адвокат». Он мерил шагами камеру и сокрушался: «Кто мог подумать ещё вчера, что я могу оказаться в таком диком положении?»

Внезапно дверь открылась, и его пригласили пройти в следственный кабинет. Там его ждал адвокат Лившиц — бывший ученик покойного отца Геннадия Семёновича и друг семьи. Геннадий в возбуждении бросился к нему навстречу:

— Ну, что же ты так долго не шёл?! У меня чуть башню не сорвало! Представь, нашли козла отпущения. Работать не хотят, вот и решили на мне свои показатели сделать. Ты веришь, что я мог человека убить? Я и видел-то его впервые в жизни, и жалею, что послушался совета Петровича. Что мне делать? Ты мне поможешь? — выпалил он на одном дыхании и с надеждой уставился на своего спасителя.

— Не волнуйся и — всё по порядку, — спокойно сказал адвокат, тяжело дыша.

«Надо худеть, два пролёта лестницы без одышки преодолеть уже не могу», — озабоченно подумал он, оглядываясь — куда бы повесить дорогое пальто.

Сняв длинное черное пальто, аккуратно сложил его вдвое и пристроил на спинку стула. Присев к столу, жестом показал Геннадию на второй стул. Геннадий примостился на краешек.

— Я здесь именно для того, чтобы помочь тебе. Только хочу предупредить сразу: тебе нужно рассказать мне всю правду, не надо со мной лукавить. Я берусь тебе помочь даже в том случае, если ты совершил преступление. Так что выкладывай всё начистоту, и будем вместе думать.

— Клянусь, я не убивал и не пытался, только отдал распоряжение ребятам, чтобы вывезли тело из ресторана, когда обнаружил его в туалете.

— Тело, говоришь? Ты думал, он мёртв?

— Ну, конечно! Я сразу хотел вызвать милицию, но Петрович, наш швейцар, посоветовал вывезти его за пределы ресторана, чтобы у нас не было неприятностей.

— Да, деятели! Неприятностей испугались. А статья сто тридцать шестая Уголовного кодекса Украины о неоказании помощи лицу, находящемуся в опасном для его жизни состоянии, вас не пугала?

— Сколько? — понуро опустив голову, спросил Геннадий.

— Погоди, с деньгами разберёмся потом, — сказал адвокат, не поняв, что на этот раз вопрос был не о деньгах. — Но ты, говоришь, был уверен, что человек мёртв и ему уже нечем было помочь. И тогда ты, решив спасти репутацию ресторана, распорядился вынести труп наружу. Я правильно понял?

— Совершенно правильно! — оживился Геннадий.

— Я постараюсь, чтобы тебя сегодня выпустили под подписку о невыезде. И дальше будем работать, чтобы наказание было минимальным или вообще избежать его. Хорошо бы найти истинного виновника, чтобы все о тебе позабыли и занялись делом, а не раздачей кнутов.

— А его можно найти?

— Теоретически — да, но практически — бабушка надвое сказала. Я бы лично не поставил и гривны на то, что найдут. Похоже, кто-то свёл счёты, а здесь был свой круг, все профессионалы.

— А кто пострадавший? — поинтересовался наконец Геннадий. — Они, когда пришли первый раз в ресторан, показали фото и фамилию назвали, но я так и не понял, из ментов он или нет?

— Нет, не мент, слава Богу. Один из гостей — бывший тренер футбольной команды, предприниматель. Но, как я понял, не особенно успешный. Честно говоря, репутация у него не очень, какой — то скользкий тип. Близких друзей вообще не имел, семьи тоже. Если бы его ваши официанты не нашли, умер бы. В коме он — правду тебе скажу, хотя и не должен… Но ты в этом деле случайно оказался, и я тебя вытащу, — уверенно пообещал адвокат.

— Пожалуйста, вытащи! Я в долгу не останусь.

— Это само собой. Ну что, готов к чистосердечному признанию? Приглашаю следователя?

— Готов, — ответил Геннадий.

В этот же день — разумеется, после душа и парикмахерской — Геннадий Семёнович явился в ресторан. В сторону швейцара он не смотрел.

— А тебя шеф искал, — радостно сообщил Петрович, увидев входящего администратора. — Вчера целый день звонил и сегодня с утра… А я не знал, что сказать, — у тебя ни мобильный, ни домашний не отвечал.

— Да, и шнурков на мне тоже сутки не было, и галстука! — с вызовом ответил администратор, грозно взглянув на швейцара. — И ночевал я не дома в чистой постели, как вы, а в грязной ментовской камере! И всё — по вашей вине! Репутация ресторана вам дорога! А я чуть в тюрьму не загремел с вашей «легкой» руки!

Он подошёл к Петровичу вплотную и взял его за пуговицу форменного кителя:

— И чтоб всю правду рассказали следователю, когда он вас вызовет. Всё как было, не то я вас своими руками придушу, даже ваза не понадобится! Ясно? — пообещал он, рванув пуговицу так, что она с мясом выскочила из кителя, и, не дожидаясь ответа, быстро пошёл в сторону своего кабинета.

«Ну и дурак!» — испуганно подумал Петрович. Он очень удивился, ибо впервые видел хорошо воспитанного Геннадия Семёновича в таком состоянии.

6

Три месяца назад.

Напряженный летний сезон закончился, и у Катерины появилось несколько свободных дней. В фирме, где она работала экскурсоводом, наступило временное затишье. Она сложила в дорожную сумку пляжные вещи и задумалась на мгновенье: «Что бы еще взять с собой к морю?»

Накануне, проходя мимо витрины магазина, где была выставлена эта сумка, Катя не удержалась от соблазна и купила ее. Хотя еще вчера ехать никуда не собиралась и в сумке необходимости не было. Но один взгляд на нее превратил Катино настроение в праздничное, и предвкушение радостного волнения перед грядущим путешествием поселилось в ее душе. Большие пушистые и разноцветные ромашки, украшавшие объёмную сумку, выглядели необычно и весело. По дороге домой все прохожие оборачивались на ее сумку.

А на другой день позвонила подруга и заманчиво рассказала о теплом и ласковом море в Коктебеле, об отсутствии толпы на пляже, — сентябрь катился к закату. Катя подумала, что не зря купила дорожную сумку. Всё приятное случается вдруг: радость, как правило, не планируется. И быстренько собралась. «Отдохну денёчка три, — решила она. — Через три дня приезжает Рольф из Германии. Надо зарядиться перед встречей с этим беспокойным господином».

Нет, это не любовная история. Катя поставила крест на романтических отношениях. Она еще не совсем отошла от своей большой и светлой любви, пятнадцатилетнего брака и тяжелого развода с любимым и теперь училась жить прагматично и без лишних эмоций. Хотя последнее получалось плохо. Ну, такой уж она родилась.

Рольф — немец из западной части Берлина — три месяца вёл с ней переписку и телефонные переговоры. Они случайно встретились в Одессе. Катя со своей экскурсионной группой проходила мимо шикарного спортивного «Порше» чёрного цвета с открытым верхом и немецкими номерами. Автомобиль был очень грязный, видимо, после длительного путешествия. Из авто выпрыгнул немец, одетый во всё чёрное. Он был аскетической наружности, с наголо выбритой головой и трёхдневной щетиной на лице. Его чёрные глаза сверкали на смуглом лице, как угольки антрацита. «Сущий дьявол!» — подумала Катя.

Он что-то спрашивал у прохожих на английском языке с сильным немецким акцентом, показывая карту. Но граждане его не понимали. Кто растерянно улыбался, а кто откровенно шарахался от него. Катя услышала, что он ищет автомойку, и предложила свою помощь. Мужчина изобразил, в каком был отчаянье и как теперь счастлив, что его услышал Господь и послал ему на помощь эту женщину.

А мойка оказалась в двух шагах от них. Он протянул визитку и предложил пообедать вместе. Катя отказалась, объяснив, что ее ждут люди. Она взяла его визитку и в ответ дала свою, со словами: «Будете искать мойку в Крыму — позвоните», — и зашагала в сторону своей группы.

А вечером в ресторане гостиницы «Лондонская» они снова столкнулись, и Рольф объявил, что это не простая случайность, а судьба. Он выглядел возбужденно-радостным, его переполняли эмоции, он верил в знаки и сказал, что они обязательно встретятся в Крыму.

После этой встречи регулярно, один раз в неделю, он звонил Кате на протяжении трех месяцев. Из этих длинных и пространных разговоров Катя узнала, что Рольф — представитель холдинговой компании, которая занимается строительством супермаркетов и отелей на постсоветском пространстве. Круглый год он колесит по странам, подыскивая новые места, и теперь, побывав в Одессе, влюбился в этот город.

Рольф поделился с Катей своими планами: он собирается купить землю и построить ресторан в центре Одессы и загородный особняк для себя.

Иногда он как бы невзначай спрашивал, нравится ли ей этот город и смогла ли бы она переехать туда и стать его консультантом и помощником. Он нуждался в поддержке кого-нибудь из местного круга граждан. Катя понимала: прежде чем отвечать на такие вопросы, нужно получше узнать задающего эти вопросы.

До его приезда оставались считанные дни, и Катя решила провести их в Коктебеле, заодно упорядочив свои мысли.

Отпуск был коротким, однако необходимых вещей набралось столько, что ее сумка с ромашками раздулась и стала похожа на маленькую клумбу. «Да, с таким гербарием в маршрутку не втиснешься», — подумала она и вызвала такси. Гулять — так гулять!

Она подошла к зеркалу и критическим взглядом окинула своё отражение. Каштановая, толстая в юности коса слегка похудела, но выглядела ещё вполне на невысокой Катиной груди. Завитки мягкими пушистыми колечками обрамляли затылок, чёлка лежала безукоризненно вровень с «рамкой» лица — изогнутыми плавной дугой бровями, красивой формы — верхний угол чётко над зрачком. Гладкая матовая кожа была по-прежнему свежа. Серые глаза не утратили блеска, а залёгшие под ними тени, Катя знала, уйдут уже через пару дней отдыха и продолжительного сна. Небольшой, слегка вздёрнутый носик, по поводу которого она расстраивалась в юности, теперь её вполне устраивал. Лицо было добрым и открытым. Правильно подмечено: каждый, после сорока отвечает за своё лицо.

Фигура была идеальной для её возраста. Впрочем, некоторые и в двадцать хотели бы иметь такую фигуру. Катя приближалась к «ягодному» периоду. Но думать об этом ей сегодня не хотелось. «Красота мужчин — их ум, ум женщин — их красота», — сказала она своему отражению, нанося мягкой кисточкой блеск на пухлые губы. Отлично! И Катя поспешила к зазвонившему телефону.

— Такси заказывали? — раздался голос диспетчера. — Выходите, вас ожидает тёмно-синий «Фиат».

Катя подхватила сумку-клумбу и, едва протиснувшись в двери, вызвала лифт.

Таксистом оказался молодой симпатичный татарин. Он всю дорогу балагурил и набивался в ухажеры.

— Только тебя мне не хватало! — смеясь, отвечала Катя.

Но что значит ехать на отдых, а не в налоговую инспекцию с декларацией: хорошее настроение передается и окружающим!

Когда приехали в Коктебель, Кате понравился большой дом, облицованный белым камнем, с живописной виноградной аркой у входа и просторным двориком, утопающим в цветах. Она попросила таксиста остановиться. Уже через пять минут Катя распаковывала свои вещи в чистеньком уютном номере с балконом на море.

Коктебель прекрасен в эту пору. Вода и воздух были одинаковой температуры. Отдыхающие на пляже располагались в комфортных десяти — пятнадцати метрах друг от друга. Все заведения были еще открыты, а основная волна отдыхающих уже схлынула.

Катя надела купальник, повязала вокруг талии парэо и поспешила к морю — со счастливой улыбкой, едва сдерживаясь, чтоб не побежать вприпрыжку. Она легко нашла своих подруг, лениво дремавших в шезлонгах на берегу.

— Вот это жизнь! Я понимаю! — Катерина улеглась прямо на горячую коктебельскую гальку и прикрыла глаза.

С высокой кареглазой Лерой Катя познакомилась несколько лет назад, на курсах английского. И Лера сразу залипла на Катю. Катерина знала за собой особенность — притягивать одиноких, неустроенных, порой несчастных людей, причём как мужчин, так и женщин. Им всем, почему-то, нравилось плакаться на свою судьбу именно в её жилетку. Ходить за ней по пятам, звонить и подолгу рассказывать о своих бедах и переживаниях, годами плавать в лужицах своих несчастий и делиться ими с ней, с Катей. Видимо, и Кате нравилось быть нужной бедолагам, жалеть, утешать и поддерживать в силу своего открытого, отзывчивого характера.

Так и с Лерой они сблизились на курсах. Лере тяжело давалась учёба, она часто называла себя «тормозом». Обычно, когда упорно не могла понять тему, оправдываясь, томно произносила: «Я была на своей волне». Вот это выражение «Я была на своей волне» Катя слышала от Леры регулярно и постоянно на протяжении нескольких месяцев, что поддерживало её английский. В такие моменты она мысленно отмечала — Present Continuous. Лере было за тридцать и она была в активном поиске. Это были отчаянные поиски, за гранью Катиного понимания. Лера могла сорваться на ночной звонок и лететь в неизвестном направлении навстречу потенциальному принцу на белом коне. Потом оказывалось: принц или не мог её узнать, или конь уже умчал его в другое место. Бывало, выяснялось, что звонил не той Лере, а то и резко забывал, что вообще звонил, когда видел перед собой ночную весталку в белой тунике, удачно прикрывающей крутые бёдра, с повязкой на голове. Для законченного образа весталке не доставало только двух палочек — для добывания огня. Но Лера была крепким орешком и не теряла надежды. Не было такой силы, что могла остановить её в поисках своей половинки. Она обматывалась куском ткани и, словно Аквила Севера, упорно шла навстречу своему Марку Аврелию. Ей нравилось выделяться из толпы, и у неё это хорошо получалось благодаря сходству с Жанной Агузаровой и немыслимым нарядам. Она носила необычную одежду и головные уборы. Мужчины и женщины на улице оглядывались. Правда, в маршрутку было неудобно втискиваться в шляпе размером с летающую тарелку. Лера подумывала: «Хорошо бы купить авто». Но дальше этой мысли дело не шло. На автомобиль нужны были деньги и навыки его водить. Откуда? Лера не отчаивалась и расширяла территорию поиска. На это были свои причины: Лера побывала у гадалки, и та рекомендовала ей быть активней, — под лежачий камень коньяк не течёт. И девушка ехала из Крыма в Москву с салатами оливье — потрясти домашней стряпней одинокого непризнанного художника на восьмом десятке лет, с которым летом познакомилась на нудистском пляже в Коктебеле и у которого имелась квартира, хоть и однокомнатная, зато в Москве. А что ему под восемьдесят, так это нормально — недолго ждать желанные метры в российской столице и пару раритетов от дедушки в придачу. К такому приданному, глядишь, и половинка объявится. Но оказывалось, что дедушка не такой уж одинокий, как рассказывал в Коктебеле: видимо, южное солнце и портвейн так удачно наслоились на Альцгеймера, что он запамятовал — трое внуков и восемь правнуков с нетерпением ожидают известий о его кончине. Правда, салат уписывал с завидным аппетитом, и Лера с разбитым сердцем и пустым тазиком возвращалась домой, утешая себя мыслью, что с таким аппетитом и тягой к жизни дед может и её пережить.

Возвращалась Лера поплакаться в Катину жилетку. Катя доставала очередную и жилетку и выслушивала горе-бабу. Иногда, чтоб развеять Лерино горе, Катя выводила подругу в любимый итальянский ресторанчик. Или в кафе. В особо трудные для Леры дни, Катя сажала её в свой Форд и они мчались развеять тоску на южный берег, в любимый Гурзуф. После поездки Лера чувствовала себя живой, в отличие от Кати. Иногда Лера оказывалась «случайно» возле дома Кати, заходила на минуточку и оставалась до позднего вечера, а практически до ночи. Ближе к полуночи, Лера чувствовала, что подзарядила свои батарейки, и, удовлетворённая, вызывала такси. Катя долго отходила от гостьи, а потом повторялось всё сначала. Может быть, Кате нужна была такая учёба, чтобы, наконец иметь мужество сказать подруге эгоистке, сосредоточенной на себе любимой, хоть иногда слово нет.

Горя у барышни всегда хватало, так как она была повёрнута на поисках мужчины и не догадывалась, что охота — это не женское, а сугубо мужское дело. А посему её охота всегда была неудачной. Однажды она решила реанимировать любовь своей юности и полгода жила смс-перепиской с мужчиной, так и живущим с тех давних пор в России. Приходя к Кате, она с пылающим взором рассказывала, как мечтает встретиться с ним. Она терялась в догадках и не могла понять, почему он никогда не звонит, ограничиваясь лишь короткими, редкими сообщениями. И на её приглашения в гости тоже пока не соглашается — стесняется, наверно. Катя советовала подумать: действительно — почему? Но Лера думать не привыкла. Или нечем было. Она привыкла действовать, как блондинка, хотя и была ярко рыжей от природы.

Не дождавшись ни одного звонка от мужчины, она решила приехать к нему перед Новым годом сама, сюрпризом. Есть ведь примета: с кем встретишь Новый год, с тем и проведёшь. Пора прояснить ситуацию и осчастливить человека.

Сюрприз счастливцу не понравился. Лера, выезжая, сообщила ему дату и время прибытия, а когда добралась до провинциального городка, захватив чемодан с очуметь! каким сексуальным бельём, то на перроне её никто не встретил. Хорошо помня адрес прошлой любви, быстро нашла и дом и соседей любимого. Только его самого отыскать не удалось. Он сбежал, испугавшись неизвестно кого больше — Леру или свою жену, разродившуюся третьим ребёнком и возвращающуюся под Новый год из роддома.

Лера не отчаивалась, она полистала телефонный справочник и решила вернуться в Москву и попытаться приручить дикого программиста, случайно встреченного всё в том же Коктебеле — стране коньяков и вечной любви. На фоне вечности его любовь в то лето оказалась самой короткой. Но были новогодние праздники, и, в конце концов, не пропадать же сексуальному белью! Увы, программист был с рожденья запрограммирован на свободное плавание, хотя Леру радушно принял в своей холостяцкой берлоге. Бельё оценил, лягушку-путешественницу отогрел, полюбил недельку, но потом заскучал и, сняв с антресолей ажурную шаль дорогой покойной бабушки, двадцать лет благополучно кормившую местную моль, презентовал девушке, пообещав всю жизнь помнить и её, и шаль, и бабушку. Моль осталась голодать, а Лера с шалью в чемодане возвратилась домой. Дома, подлатав, где требовалось, она разгуливала по городу в древнем бабушкином прикиде. На вопрос знакомых, что это на ней, гордо отвечала: «Это креативно». Некоторые даже верили. Или делали вид. Катя же подругу искренне жалела и поддерживала, как могла.

Тоня с Лерой дружили с детства. Маленького роста, подвижная, с густой гривой темно-русых волос, искрометная, импульсивная, острая на язычок, с большими голубыми глазами, Тоня была общительной и веселой натурой, она постоянно что-то рассказывала и, всегда и всем могла дать ответ и отпор, в случае надобности. Тоня точно знала себе цену и что хотела от жизни, на каждого встречного не разменивалась, сначала интересовалась счётом в банке. Но, увы, долгожданный принц с тугим кошельком задерживался со своим прибытием.

Кате нравилось находиться в этой компании: без шёпота за спиной и зависти, что большая редкость для женского коллектива. Она не однажды наблюдала так называемую женскую дружбу, напоминающую возню в террариуме: никогда не говорите плохо о себе — ваши друзья сделают это за вас.

Они шли по берегу в поисках уютного кафе, и мужчины оборачивались им вслед. Внезапно в Катиной сумочке зазвонил мобильный телефон. Она с удивлением посмотрела на незнакомый номер: «Кто бы это мог быть?» Когда услыхала голос таксиста, удивилась еще больше: она ждала его звонка не сегодня. Сейяр, так звали таксиста, должен был отвезти ее домой через три дня, но сейчас он подъехал к набережной и заявил, что готов отвезти подруг на обед, который собственноручно приготовил.

Какой жестокой и бесчеловечной нужно быть, чтобы ответить отказом мужчине, который: первое — уговорил домоправительницу, где остановилась Катя, чтобы она разрешила использовать свою кухню, а это было не просто; второе — нашел молодую баранину и все необходимые овощи; третье — раздобыл казан, что было самым трудным из вышеперечисленных задач. Всё это он выложил по телефону и сказал, что ждёт подруг на обед.

В результате молодой, но очень находчивый восточный мужчина восседал в увитой виноградом беседке в кругу молодых женщин и слушал, как они поют дифирамбы его кулинарному таланту, уплетая ароматную нежную баранину с овощами и запивая каберне с густым, насыщенным букетом.

Домоправительница заговорщицки улыбалась Сейяру и, улучив момент, когда тот отошел поговорить по телефону, сыграла роль свахи. Она в красках описала, как он гонял на машине по всему поселку, разыскивая казан, как обливался слезами за чисткой лука и приговаривал: «Влюбился, как мальчишка, — с первого взгляда!»

— Да он, и правда, мальчишка — лет на пятнадцать младше меня! — заметила Катя. — Ему просто скучно, вот и нашел приятное занятие. А мне что делать?

— Усыновить, — предложила Тоня. — Пригласим его на дискотеку, попляшем и отправим домой. Утешительный приз — фото на память.

— Точно! — сказала Катя, облизывая пальчики после очередного кусочка. — В конце концов, никто ему не заказывал баранину по-домашнему.

Все рассмеялись.

После ужина они шли на дискотеку, и Сейяр не скрывал гордости: плечи его как будто развернулись и стали шире, когда он подхватил под руки Тоню и Катю, а рот его не закрывался ни на минуту.

— Я уверен, все мужчины в этом зале сейчас завидуют мне, — произнес он, развалившись на турецком диване.

После нескольких рюмок водки выражение лица его изменилось, и он по-хозяйски мазнул взглядом по лицам подруг.

«Похоже, мальчик заблудился. Кажется, он вообразил себя султаном в собственном гареме», — подумала Катя.

А Сейяр тем временем размышлял вслух:

— Да, три женщины — и я один. Все мужики свернули шеи, заглядываясь на вас. Да и мне самому не верится, что я нахожусь в обществе таких красивых умных женщин. А с нашей девушкой познакомишься, начинаешь разговор, а она сразу показывает на безымянный пальчик: мол, женись, а потом поговорим. А говорить с ними не о чем — хоть женись, хоть не женись! Такие все дуры!

Сейяр высказался опрометчиво, сделав комплимент одним женщинам и унизив при этом других. И не понял, почему никто не поддержал его и не отреагировал на его комплимент. За столом повисла неловкая пауза.

— Значит, тебе нравится общество умных женщин? — задумчиво спросила Катя, помешивая соломинкой коктейль.

Сейяр повернулся к ней и выжидающе молчал.

— И тебе, хотелось бы находиться в обществе такой женщины, как Диотима из Мантинеи, обогатившей философские идеи Платона и Сократа?

Сейяр безмолвствовал, тупо уставившись на Катю осоловевшими глазками.

— Или такой, как Леонтион, — продолжала она, — оказавшей влияние на Эпикура? Но ты, Сейяр, не Эпикур.

Сейяр не издавал ни звука.

— Это вы сейчас о ком говорили? — наконец уточнил он, почему-то перейдя на «вы».

— Неправильный вопрос! — улыбнулась Катя. — Сформулируй иначе: «Это вы сейчас с кем говорили?» Ну, хорошо, давай выпьем и поговорим по-трезвому, — продолжала она глумиться. — Давай, Сейяр, поговорим о литературе. Что ты думаешь о секретном коде Леонардо да Винчи? Нам интересно послушать твое мнение.

Сейяру вопрос не понравился. Где-то в глубине своей нетрезвой души он догадывался, что женщина смеется над ним. И для него это было чудовищно, страдало уязвленное самолюбие восточного мужчины, но он не знал, как реагировать. Он сжал кулаки, лицо его побагровело, и Катя подумала, что «свою» женщину он мог бы сейчас ударить. Но Сейяр резко встал и неровно зашагал в сторону барной стойки. Выпив залпом подряд три рюмки водки, он снова вернулся к столу.

— О чём вы тут без меня беседуете? — будто ничего не произошло, обратился он к Катерине, тяжело опускаясь на своё место.

Лицо его как-то обмякло, глаза остекленели от выпитого, координация была нарушена.

— О лауреатах Пулитцеровской премии и ещё о мужском отношении к женскому уму. Ты утверждал, что ты интеллектуальный наркоман, ценишь в даме только ум и готов не обращать внимания на ее внешность, если она потрясла тебя могучим интеллектом.

Сейяр тяжелым взглядом обвел компанию женщин, «заинтересованно» разглядывающих панно на стенах, затем медленно поднялся, тяжело опершись о столик, так что тот пошатнулся:

— Я всё понял. Мне здесь делать нечего. Я пошёл.

— Молодец! Это мудро. Иди себе с Аллахом, — облегченно просияла Катя. Она его добила.

Сейяр повернулся и медленно удалился из зала. Женщины сидели молча, едва сдерживая смех, пока он не скрылся из виду, а потом расхохотались до слез, до колик в животе.

— Честно говоря, я думала, что всё может обернуться гораздо хуже, — произнесла Тоня. — У него были такие страшные глаза… Ты осторожней, Кать, с этими горячими восточными мужчинами.

7

Кате не удалось отдохнуть у моря три дня, как она планировала, — в её жизнь на бешеной скорости ворвался на своём «Порше» Рольф, заставив забыть на время обо всём. У него были грандиозные планы, и он хотел всё и сразу. Всё увидеть, обо всём расспросить и услышать все ответы на свои вопросы. Вопросов было море. Рольф был впервые в Крыму и с первой минуты огласил список мест, которые хотел бы увидеть. Некоторые — прямо сегодня.

— Пообедаем в хорошем ресторане и там же обсудим наш план, — объявил он. — Через три часа я буду на месте, — пообещал он, выдав всё это по телефону.

И Катя едва успела вернуться домой из Коктебеля.

Они встретились, как только он въехал в город. Она привела его в хороший, как она считала, ресторан. И тут началось! Как назло, в приличном ресторане почему-то не оказалось меню на английском языке, а Рольфу нужно было знать мельчайшие подробности о каждом блюде.

После того как выяснили, какую он желает заказать рыбу — морскую, выросшую в вольных водах, или озерную, выкормленную в закрытом водоёме, — перешли к обсуждению ингредиентов остальных блюд. После долгой дискуссии с толпой официантов, собравшихся возле капризного клиента, перешли к выбору вина. Катя безуспешно пыталась ему объяснить, что в её стране не разрешено употребление спиртного за рулем. Немец был непреклонен и заказал бутылку сухого белого. Она предупредила Рольфа, что после выпитого вина садиться за руль автомобиля не безопасно. Он слушал ее, улыбался и продолжал делать то, что считал нужным.

С первых минут общения Катерина поняла, что имеет дело с очень капризным человеком с противоречивым, тяжелым характером. Несколько раз во время обеда приходила мысль прямо сейчас встать и уйти, пока не поздно, но что-то останавливало ее, и она оставалась на месте.

Рольф разложил на столе карту Крыма и принялся показывать маршрут их с Катей следования. Сегодня до захода солнца они должны осмотреть фрески Успенского монастыря, что находится близ Бахчисарая. Потом они поедут в Севастополь. Дальше их ждет Ялта, где они остановятся на ночь, а на другой день, осмотрев город и его дворцы, направятся в сторону Судака и Коктебеля.

— Ты уделишь мне время, чтобы всё показать? Мы же будущие партнёры, — уверенно произнес он.

Учитывая, что было далеко за полдень и осенние дни стали значительно короче, Катя понимала, что планы его на сегодня нереальны. Но у Рольфа было своё мнение, остальные — неправильные. Что-то доказывать ему было бесполезно. Он постоянно повторял, что очень спешит и ценит своё время. Правда, напрочь обо всём забыл, когда подали обед. Со вкусом смакуя вино, дегустировал сыры, а когда приступил к основному блюду, с его уст слетали то критика, то похвала — с одинаковой экспрессией.

Покончив с обедом, они двинулись-таки в сторону Бахчисарая.

«Ничего он сегодня не увидит», — подумала Катя, но ошибалась. Она не знала, что такое Рольф за рулем мощного спортивного «Порше».

Ещё не выехали из города, как стрелка спидометра легла у ста тридцати. А когда оказались за городом, двигатель взревел, и невидимая сила вдавила Катю в спинку сиденья. За окном стремительно пролетали строения и деревья; автомобили, ехавшие в том же направлении, мгновенно оказывались позади, словно стояли на месте, а не двигались.

Катя сама любила ездить быстро (а какой русский не любит быстрой езды?), но то, что вытворял немец, было трудно передать словами. Он находился не на автобане в Германии, а в чужой, незнакомой стране, далеко не на идеальной дороге, к тому же не знал, что его ожидает за следующим поворотом, однако мчался вперед, не сбавляя скорости, как сумасшедший.

Через четверть часа они уже были у подножия Успенского монастыря, и Рольф засыпал Катю вопросами об истории его возникновения. У нее кружилась голова от сумасшедшей гонки и от чистого, свежего воздуха. А ему так понравились окрестности бывшей столицы крымского ханства, что он с легкостью нарушил собственные планы и еще часа полтора гулял, любуясь нависшими над дорогой скальными гротами пещерных стоянок первобытного человека эпохи палеолита. Затем после короткого телефонного разговора, ради которого специально остановил машину и вышел на улицу, он вдруг решил вернуться в Симферополь. С такой же скоростью они промчались обратную дорогу в Симферополь. Катя помогла устроиться Рольфу в небольшой частной гостинице около вокзала и с облегчением покинула беспокойного «партнёра». На следующее утро он позвонил, предложив встретиться в кафе отеля и сразу после кофе сразу выехать.

Когда Катя вошла в небольшой зал, увидела за столиком Рольфа, беседующего с коренастым смуглым мужчиной средних лет, но едва приблизилась к столу, мужчина встал и, не прощаясь, поспешил к выходу. Она была заинтригована столь странным поведением незнакомца.

Рольф, не вставая, подвинул ей стул и жестом пригласил присесть. Вид у него был недовольный. Катя сразу поняла: что-то было не так в этой утренней встрече. То ли она пришла слишком рано и помешала их беседе, то ли беседа ещё до ее появления приняла неожиданный оборот и знакомый Рольфа поспешно свернул встречу. Сам факт, что у немца здесь были друзья, оказался для неё неожиданным, и она сказала об этом Рольфу.

— Это не друг. Мы просто сидели за одним столом, — невозмутимо ответил Рольф, не глядя на неё.

Но Катерина не поверила. Она, как только вошла, увидела их лица: раздражённые и недовольные друг другом, они тихо о чём-то спорили, а не просто говорили. Может быть, даже ссорились.

Катя села, и тут же к ним подошла официантка. Она убрала использованный прибор и подала Кате меню.

«Интересно, — подумала Катя, — почему он врёт? Я уверена на сто процентов, что у них была запланированная встреча, результатом которой оба остались недовольны».

— Послушай, Рольф, я тебя вижу второй раз в жизни, ничего о тебе не знаю и не хотела бы с твоей помощью попасть в авантюру. Ты предлагал мне сотрудничество, но я не могу тебе доверять, так как вижу, что ты нечестен даже в таких мелочах. Поэтому я сейчас допью чай, мы попрощаемся навсегда, и ты удалишь мой номер телефона и адрес из ноутбука. О’кей?

Она подняла глаза на собеседника. Рольф изменился в лице.

— Ты неправильно меня поняла, — начал оправдываться он. — Я сказал, что он мне не друг, и это правда. Я не думал, что это так важно для тебя. Хочешь, я тебе всё расскажу.

— Расскажи.

Рольф немного подумал, прежде чем начать.

— Мы познакомились два года назад в Мюнхене, на чемпионате мира по футболу, — медленно начал он.

Катя почувствовала, что услышит на ходу придуманную историю.

— Это футболист, твой соотечественник, — медленно продолжал Рольф. — Наши места оказались рядом, когда мы пришли на матч. После окончания матча мы снова случайно оказались в одном пабе, где выпили пива. Там же обменялись телефонами. Вчера вечером, перед сном, я неожиданно вспомнил, что он живёт в этом городе, и решил позвонить ему. Мы встретились за утренним кофе и немного поболтали. Как ты понимаешь, каждый из нас болеет за свою команду, и, возможно, мы слишком горячо обсуждали футбольный матч. Ты приняла обычный спор двух болельщиков за нечто большее, и тебе показалось, что я тебя обманываю.

Рольф облегчённо вздохнул: история сложилась гладко — не подкопаешься.

— Но теперь ты сама видишь, что ошибалась, — он деланно улыбнулся до коренных зубов и развёл руками. — Ещё вопросы есть?

— Нет, спасибо за откровенность, — подыграла Катя.

«Хорошая мина при дурной игре. Надо было еще вчера послать этого немца ко всем чертям», — подумала она, поняв с кем имеет дело, но что-то удерживало её. Катя уже не мечтала ни о каком бизнесе с этим типом, но, наверное, ей самой хотелось новых впечатлений и трудностей, которых не хватало в повседневной жизни, хотелось прожить дозу адреналина и испытать себя в новых условиях. У неё появился спортивный азарт. Интересно, что он затевает и сколько она сможет выдержать рядом с этим холериком? Они поднялись и вышли к машине во внутренний дворик отеля.

Всё повторилось — Рольф мчался на опасной скорости и ничего не слышал, врубив музыку. Они въехали в Севастополь и начали знакомство с городом с центральной площади — площади Нахимова. Стоя на Графской пристани и любуясь открывшимся видом на Севастопольскую бухту, Рольф поделился с Катей своими переживаниями. Он много читал о Севастополе, но даже не мечтал, что ему, немцу из Западного Берлина, удастся побывать на этой легендарной земле, и сейчас ликовал, ибо это произошло. Ему хотелось всё увидеть и потрогать руками.

После пешеходной экскурсии по городу они посмотрели панораму «Оборона Севастополя 1854–1855 гг.», а затем Исторический бульвар, Малахов курган и уже в сумерках подъехали к развалинам античного Херсонеса Таврического. Рольфу непременно хотелось сфотографироваться на том месте, с которого начиналось христианство на Киевской Руси.

Было уже темно, когда они, изрядно уставшие, сели в машину и двинулись в сторону Ялты. На немца усталость не подействовала: он, как и прежде, гнал автомобиль на предельной скорости. Катя предупредила, что дорога опасная. Оползни и камни на трассе — частое явление, но сумасшедший «Шумахер» гнал и гнал вперёд, не слыша предостережений.

На одном из крутых поворотов машину занесло, и они чуть не врезались в бетонное ограждение на противоположной стороне. Рольф сбавил скорость, но ненадолго — через десять минут он позабыл об инциденте.

Выйдя из автомобиля в Ялте, Катя возблагодарила Бога, что еще жива. Она чувствовала себя на грани психического истощения. Однако состояние было неоднозначным. С одной стороны, она чрезвычайно устала, но ощущение эйфории делало её бесстрашной. Ей казалось: она закалилась и совершенно ничего не боится. Пришло второе дыхание. Ее покачивало, голова кружилась, тело было невесомым.

Приближалась ночь, и Рольф предложил сначала устроиться в отель, а потом прогуляться по набережной и отужинать в хорошем ресторане.

Он долго выбирал номера, «встряхнув мозги» услужливому администратору. Наконец повернулся к Кате:

— Цены — как в Париже, а отель оставляет желать лучшего. Я не хочу платить за два номера, поселимся в одном. Кровать большая, места хватит на двоих.

— Идем к машине. Я заберу свои вещи, и мы попрощаемся, — устало сказала Катя и повернулась к выходу.

— Ну что ты злишься? — Рольф с запозданием сообразил, что совершил оплошность. — Давай посидим в баре, выпьем пива и поговорим.

— Я не пью пиво.

Ей ничего не хотелось пить и ни о чём не хотелось говорить. Она хотела одного — оказаться сейчас дома, в своей уютной постели после теплой ванны и уснуть часов на десять, как минимум. Но напротив стоял Рольф, вдруг сделавшийся жалким и беспомощным. Он просил прощения и умолял остаться.

— Прости меня. Пожалуйста, прости, — повторял он. — Ты мне очень понравилась и я мечтаю, чтобы ты была моим партнером во всём.

— Так бы и сказал. И зачем эти сказки о бизнесе? На улице полно девушек, согласных на твои условия. Приглашай и развлекайся, а мне пора домой.

Она повернулась и пошла к выходу. Рольф остановил ее.

— Я всё понял. Извини. Прошу тебя, останься, я беру два номера. Знаешь, когда я увидел тебя впервые, ты мне сразу понравилась, и я вспомнил Ницше: «Даже когда птица ходит, чувствуешь, что у неё есть крылья». Ты — необыкновенная женщина.

— Прощён, — вымученно улыбнулась Катя. — А когда я увидела тебя впервые, ты походил на Сатану. Теперь убеждаюсь, что это так и есть.

— Ты не первая говоришь мне это, — с довольной улыбкой ответил Рольф. — Потому что я люблю одеваться в чёрный цвет.

— Не в том дело. Можешь одеться в белый — суть не изменится.

Рольф нисколько не обиделся. Кажется, он был даже доволен.

Они прогулялись по набережной и пришли в модный ресторан на набережной прямо у воды. Рольфу непременно хотелось сесть на открытой террасе, но все столы были заняты. И только на одном свободном красовалась табличка «Извините, стол заказан». Он проигнорировал предупреждение и по-хозяйски уселся за столик. Катя с улыбкой наблюдала, как официантка пытается донести до «гостя», что он должен освободить зарезервированный стол, но немец отвечал на английском: «Я вас не понимаю, обратитесь к моей переводчице». Тогда Катя достала купюру и положила в карман фартука официантки. Банкнота возымела действие, и они остались за столом.

— Я знал, что ты всё устроишь. Партнёр, я в тебе не ошибся, — произнес довольный Рольф и принялся изучать меню.

Ужин затянулся надолго. Кате всё больше казалось, что немец упорно испытывает ее терпение. Был третий час утра, ресторан опустел, уставшие официанты, заканчивая убирать со столов, недовольно косились в их сторону. Но Рольф ничего не замечал.

Катя уже третий раз после ужина заказала зеленый чай. Ее била мелкая дрожь. Заметив её состояние, чуткий официант принёс ей плед. Море штормило, и на открытую террасу врывался прохладный свежий ветер, приносящий с собой мелкие солёные брызги.

Наконец Рольф попросил счёт и, выкурив очередную сигару, направился к выходу.

Катя лежала в своем номере без сна. Нервная поездка и большое количество выпитого накануне чая сделали своё дело. За окном волны с шумом бились о причал.

8

Ей так и не удалось уснуть ни на минуту.

Утром, стоя под контрастным душем, Катя чувствовала, как приходят непонятно откуда взявшееся «второе дыхание» и свежие силы. Достала косметичку и нанесла лёгкий утренний макияж. Надела белый сарафан от «Moschino» и вышла к завтраку бодрая, с улыбкой приветствуя своего «партнера». Он поздоровался хмуро, окинул её взглядом, вздохнул и стал ещё суровее.

— Что случилось? — поинтересовалась она. — Почему не в настроении?

— Плохо спал. И мало, — вяло ответил он, намазывая на булочку толстый слой масла.

— А я великолепно выспалась — под шум волн, с открытым окном. Спала, как дитя, — солгала Катя, не моргнув.

— Сегодня хочу осмотреть все дворцы Ялты и заехать в это место пообедать, — Рольф ткнул пальцем в иллюстрированный путеводитель по Крыму. На фото было Ласточкино гнездо.

— Ты уверен, что хочешь осмотреть все дворцы? Ты хотя бы догадываешься, сколько их здесь? Я предлагаю для начала осмотреть два — дворец графа Воронцова и Ливадийский, кстати, тот самый дворец, в котором состоялась конференция трех союзных государств антигитлеровской коалиции. Говорят, Сталин выбрал самое красивое место страны, чтобы отвлечь Черчилля и Рузвельта от скучной работы по переделу мира. Тебе будет интересно увидеть это место.

— Согласен, — ответил немец.

Они закончили завтрак и направились к машине.

— Только давай договоримся, что ехать будешь медленно. Дороги здесь узкие, и пешеходы предпочитают передвигаться по проезжей части.

Рольф ничего не ответил и только улыбнулся в ответ. Было непонятно, что означает его снисходительная улыбка — «да» или «нет»?

Когда выехали, стало ясно: никаких «да» этот своенравный немец не признает. Катя поняла, что рядом с нею самый настоящий энергетический вампир и он испытывает наслаждение от ее переживаний. «Ну что же, — подумала она, — я тоже знаю твои фобии. Сейчас я тебя проучу!» Она показала рукой в сторону живописной вершины Ай-Петри, которая возносилась под облака более чем на тысячу метров над уровнем моря:

— Предлагаю подняться на вершину. Это визитная карточка Ялты, и каждый, кто приезжает в Ялту, непременно должен побывать там. На вершине чистейший воздух, изумительный вид сверху и растет буковый лес.

Катя «забыла» добавить только, что подниматься на вершину будут на подвесной канатной дороге. Рольф рассказывал, что боится высоты, и потому всюду передвигается на автомобилях и поездах. Аэрофобия — его большая проблема, весьма осложняющая ему жизнь, жаловался он Кате.

Они подъехали на стоянку, и Катя предложила выйти из машины.

— Нам придется проехать общественным транспортом, — улыбнулась она.

Катя порекомендовала Рольфу купить литературу о Крыме, которая продавалась в многочисленных палатках.

Фуникулёра не было видно из-за деревьев. Катя купила билеты и подвела своего спутника ко входу в вагон, который только что спустился с вершины. Тут же за ними образовалась очередь.

Катя сняла солнцезащитные очки и равнодушно посмотрела на Рольфа:

— Надеюсь, ты не испугаешься этой детской прогулки?

Он мгновенно изменился в лице, когда понял, что ему прямо сейчас предстоит в этой чёртовой кабине, которая раскачивается на ветру, подняться на ту самую вершину, от вида которой у него уже здесь перехватило дыхание.

Народ, быстро скопившийся сзади, стал напирать и подталкивать замешкавшегося Рольфа. Подошла девушка и, взяв билеты из Катиных рук, поторопила:

— Проходите, не задерживайте людей.

Пути к отступлению не было. Рольф покорно шагнул в просторный вагон, рассчитанный на сорок человек. Подвесная конструкция закачалась под ногами вошедших, и немец вцепился обеими руками в поручень так, что костяшки пальцев побелели. Дыхание его стало частым и поверхностным.

Кате в этот момент стало жаль его, но она понимала, что фуникулёр уже не остановить и то, что он переживёт, возможно, пойдёт ему на пользу. Чувство сострадания, видимо, было ему неизвестно. Всю дорогу она стояла спиной к Рольфу и только перед выходом повернулась и посмотрела в его сторону. Он был полностью сосредоточен на своём страхе и ничего не видел вокруг.

Возбужденные туристы толпились на смотровых площадках, обмениваясь впечатлениями. Отсюда, с высоты птичьего полёта, была видна вся центральная часть Южного берега Крыма — от Аю-Дага далеко на востоке до горы Кошка на западе.

Рольф был хмур, его не интересовали великолепные виды, открывавшиеся с вершины, и через пару минут, по-видимому, собравшись с духом, он изъявил желание ехать в обратном направлении.

Всю обратную дорогу они молчали. Но когда Рольф благополучно покинул фуникулёр и подошел к своей машине, его словно прорвало. Он начал истерично кричать, что так рисковал впервые в жизни, что Катя поступила с ним жестоко. Катя ответила, что согласна: она действительно не права, но очень надеется, что после этого урока Рольф научится считаться с другими людьми и этот опыт пойдёт ему на пользу.

Рольф зло посмотрел на нее и сел в машину. В полном молчании они продолжили свое путешествие. Когда с дороги открылся вид на Ласточкино гнездо, он притормозил и залюбовался на эту картинку, словно возникшую из нереального, сказочного мира. Но когда понял, что идти туда придется пешком, а машину оставить далеко на стоянке, снова разозлился и начал ругаться на родном языке.

Катя вышла из автомобиля и наслаждалась чудесным видом. Она старалась не обращать внимания на хамство Рольфа, и чем лучше у нее это получалось, тем больше он раздражался.

Когда приехали к Воронцовскому дворцу, Рольф уселся на скамью, открыл бутылку минералки и отказался осматривать как парк, так и дворец. Он враждебно уставился на зубцы Ай-Петри и сокрушенно качал головой, повторяя:

— Никто из моих друзей не поверит, как я рисковал!

— Ты вёл себя мужественно, — примирительно сказала Катя, — Жаль, что не захотел сфотографироваться на вершине. Тебе действительно никто не поверит, что ты там был.

— Чёрт с ней, с этой вершиной! Я сам не захочу вспоминать, что я там был. Я проголодался, а когда я голодный — я злой. Поедем в ресторан, мне необходим бокал доброго вина.

— Хорошо, — согласилась Катя.

Всё это время у неё не выходила из головы вчерашняя встреча друзей в кафе. И ей всё больше не нравился этот немец. «Лучше держаться от него подальше», — решила она.

Они заехали в придорожный ресторан, и, пока обедали, Катя вызвала такси.

После вкусной еды и вина у Рольфа действительно улучшилось настроение. Но Катя уже знала, что больше не будет свидетелем перемен в его настроении. «Пусть катится этот берлинский господин с любимой скоростью, но только без меня! Флаг ему в руки, барабан на шею!»

— Мы сейчас приедем в Судак и поплаваем. Море еще теплое, — улыбаясь, сказал он, а потом озадаченно спросил: — Акулы водятся в вашем море?

— Конечно, водятся! Как же без акул?! И предпочитают закусывать исключительно немцами!

Рольф не понял, почему Катя попросила остановить автомобиль на развилке Ялта — Судак — Симферополь. Выходя из машины, она сказала:

— Счастливой дороги, партнер! Дальше нам не по пути. Тебе — направо. Передавай привет акулам!

Обескураженная улыбка скривила тонкие губы немца. Он кивнул и, не произнеся ни слова, запустил двигатель. Автомобиль, взревев мощным мотором, через три секунды скрылся за поворотом. Катя посмотрела ему вслед: «Что это было?» Она сняла обувь и пошла по обочине — по колючей и пожухлой траве. И только сейчас почувствовала, как устала.

9

На следующий день, после беглого осмотра Генуэзской крепости в Судаке и прогулки с экскурсией по тропе Голицына, Рольф, окунувшись в ещё не остывшие воды Чёрного моря в Коктебеле, собрался в обратный путь через крымскую столицу, где должен был встретиться со своим новым другом. Отужинав в отеле, он вышел в хорошем расположении духа: вежливое обслуживание и вкусная еда, предложенная в небольшом частном заведении, приятно удивили его и улучшили настроение.

Вчера, когда Катя внезапно покинула его, он был чертовски зол. Вообще-то, он планировал сегодня остаться в этом отеле и сладко провести ночь с какой-нибудь из женщин. Они тут бродили стадами, зазывно улыбаясь поджарому иностранцу, прикатившему в дорогой спортивной машине.

Однако Иван неожиданно позвонил и сказал, что встреча состоится сегодня. Рольф быстро собрался. Не без сожаления сел в автомобиль и, взглянув на карту, прикинул, когда будет на месте. Бросив последний взгляд на побережье, запустил двигатель.

Подъезжая к перекрёстку, с раздражением отметил, что рядом с постом ГАИ стоят две новенькие милицейские машины, а люди в форме проверяют документы у владельца третьего автомобиля, замершего прямо посреди дороги.

Рольф сбросил скорость, собираясь объехать препятствие по встречной полосе. Но офицер тут же отдал документы водителю, жестом разрешив ему ехать дальше, и чуть ли не бросился под колёса «Порше», требовательно замахал жезлом и засвистел. Рольф недовольно поморщился и притормозил, приняв вправо.

Офицер подошёл к машине и, представившись, попросил документы. Немец не понял ни слова. За всё время пребывания в Крыму это был первый случай, когда он остановился по требованию милиции. Пару раз его пытались затормозить на постах, но он, игнорируя их, только прибавлял скорость. Эта выходка была настолько невообразимой для работников ГАИ, что они, как правило, даже не успевали заметить номерной знак на автомобиле, чтобы сообщить о нём своим коллегам на трассе. Рольф, промчавшись на большой скорости пару таких постов, не дал парням ни одного шанса разглядеть свой спортивный автомобиль.

Сейчас сработал, должно быть, эффект неожиданности. Разморенный горячим глинтвейном и сытным ужином, Рольф находился в том расслабленном состоянии, когда во рту ещё оставалось приятное послевкусие, а ум потерял бдительность, характерную для иностранца, пребывающего в чужой стране.

Он протянул удостоверение в окно и равнодушно уставился на металлический нагрудный номерной жетон милиционера с гербом Украины. Милиционер зачем-то попросил у него паспорт и потребовал выйти из автомобиля.

Не поняв, чего от него хотят, Рольф спросил, в чём дело, сначала на английском, потом на немецком языке. Бравый офицер озабоченно посмотрел на немца и повернулся к спешившим ему на помощь коллегам.

Рольф увидел, что к его машине подтянулись сразу трое офицеров. Они жестами объяснили, что хотят осмотреть автомобиль и он должен выйти из машины. Рольф медленно отстегнул ремень безопасности и нехотя вышел, мысленно ругая себя последними словами за то, что остановился. Тут же его окружили несколько человек и начали задавать вопросы. Ничего не понимая, Рольф твердил только одну фразу на английском:

— I don’t understand.

Снисходительно улыбаясь, он протянул руку за своим удостоверением, собравшись закончить этот балаган, сесть в машину и уехать. В это мгновение стоявший позади милиционер-амбал крепко перехватил его руку в запястье и ловким движением вложил в неё пистолет, намертво стиснув пальцы Рольфа своей огромной лапищей. Другой обхватил немца в поясе и больно заломил его вторую руку за спину. Присев от нестерпимой боли, Рольф застонал. Ошеломлённый, он не успел сделать ни одного осмысленного движения и только краем сознания отметил, как его рука с пистолетом — против его воли! — резко дёрнулась вверх от произведённого выстрела.

В следующий миг Рольф был грубо брошен лицом вниз на капот «Порше», и уже целая толпа офицеров окружила место происшествия. Немец получил два мощных удара под рёбра, на него надели наручники.

Офицер остановил «случайно» проезжавшую автомашину, и двум пассажирам было предложено проехать в райотдел и засвидетельствовать происшествие. «Понятые» безропотно согласились.

«Порше» был досмотрен, и на глазах у «изумлённых» «понятых» из-под сиденья был извлечён пакет с белым порошком, на вид напоминающим муку, а на самом деле оказавшимся героином. Работники милиции положили его в другой пакет, где уже благополучно пребывал пистолет с отпечатками пальцев Рольфа.

Всё произошло так быстро, что немец ничего не успел сообразить. Изо всех сил он рванулся в одну сторону, в другую, но попытка высвободиться из рук милиционера была безуспешной. Плюнув с ненавистью, Рольф грубо и длинно выругался. Естественно, на родном языке.

Шоу подходило к концу. Один из офицеров по-хозяйски уселся за руль «Порше», чтобы отогнать его на штрафплощадку. Рольфа запихнули в милицейскую машину и отвезли в отделение милиции, где поместили в изолятор временного содержания.

Ночь он провёл без сна, пытаясь понять, кто был режиссёром этого спектакля? «Катерина не могла — мотивация отсутствует. Да и откуда у неё такие мощные связи, чтобы так наказать меня? И за что? Грязная свинья Иван, только он мог со мной разделаться. Вероятно, он присвоил мои деньги, а не передал кому следует. Конечно, Иван! Он и вытащил меня вечером на эту дорогу. Для меня были посланы туда эти две патрульные машины, набитые офицерами. Он меня попросту ограбил. Никакой встречи не могло быть. Я идиот! Пропали мои деньги. О, Боже! В мире стало столько проходимцев, никого невозможно обмануть!» — размышлял Рольф, прожженный коммерсант в прошлом и успешный делец, не брезгующий ничем для достижения своих целей в настоящем.

А ещё говорят: ворон ворону глаз не выклюет. Бывают, однако, исключения.

Рано утром ему предъявили обвинение по двум статьям УК Украины: ношение и хранение огнестрельного оружия без предусмотренного законом разрешения, а также незаконное хранение и перевозка наркотических средств без цели сбыта. Слава Богу, на кредитной карточке Рольфа была достаточно убедительная сумма, благодаря которой он смог договориться, даже без переводчика, со старшим офицером. Уже к обеду, сев в родной автомобиль, он направился прямиком к украинско-польской границе, дав клятвенное заверение, что никогда больше и ни при каких обстоятельствах не приедет в Украину. Даже если случится всемирный потоп и Араратом на этот раз окажется крымская вершина Роман-Кош, он предпочтёт захлебнуться в мутных бушующих водах, посланных разгневанным Господом.

10

Катя стояла в аэропорту, держа в руках плотный лист бумаги, на котором крупными буквами было написано имя гостя. Итальянский банкир с мелодичным именем Джованни прилетал с женой.

Утром шеф ещё раз позвонил ей и предупредил, что супружеская чета из Италии — вегетарианцы, и собственноручно положил в машину корзину с фруктами: «Вечером привезешь их ко мне на ужин. С обедом сама сообразишь — где их лучше покормить. Я прошу тебя, Катюша, выложись по полной программе. Первое впечатление повторить нельзя, а мне очень важно, чтобы ему понравилась наша фирма». Катя обещала «выложиться», но злилась на шефа, что он не узнал заранее о таких «мелочах», как вегетарианство гостей. Обычно она привозила на обед своих туристов только в определенные места и всегда была уверена как в высоком качестве блюд, так и в отличном обслуживании.

«Ладно, прорвемся, — подумала она. — Лишь бы жена банкира не оказалась стервой». Из собственного опыта Катя уяснила: когда работаешь с супружеской парой, главное, чтобы все понравилось женщине, — она шея, которая поворачивает голову. И если с первых шагов в отношениях гида с гостями что-то не ладилось, то это всегда было по вине слишком капризной или высокомерной гостьи. Хотя, надо признать, такое было большой редкостью. Обычно иностранцы отличались от наших туристов приветливостью и высокой культурой.

Катя сразу вычислила своих гостей, когда они спускались по трапу. Ей, честно сказать, еще ни разу не пригодился лист с именами. Она безошибочно — первой — узнавала их. Вот и сейчас с абсолютной уверенностью выбрала из толпы пассажиров своих и пошла им навстречу.

Полный мужчина с вьющимися блестящими волосами, небольшого роста, в очках в тонкой дорогой оправе, одетый в мятый льняной костюм, шел, держа за руку свою спутницу. На плече у него висела большая спортивная сумка. Катя перевела взгляд на жену итальянца, и ей до боли знакомыми показались и жест, каким та поправила свои тёмно-русые волосы, и мягкая спокойная улыбка. Катя не могла отвести взгляд. Конечно, при других обстоятельствах она с первой секунды узнала бы школьную подругу, которую не видела лет семь. Но её восприятие было настроено на встречу с иностранными гостями и отвергало совершенно очевидный факт.

Катя подалась вперед, желая услышать голос женщины до того, как сама скажет первые приветственные слова, и, не веря до конца своим ушам, по характерному хрипловатому голосу убедилась, что перед нею действительно Вера, её школьная подруга. Сдерживая нахлынувшие эмоции, Катя представилась, глядя исключительно в глаза банкиру. «Пусть Вера сама решит, узнавать меня или нет», — едва успела подумать Катя, как подруга с радостным воплем кинулась ей на шею.

Они сидели вдвоем на заднем сиденье автомобиля и, не умолкая, щебетали, а обалдевший банкир, время от времени оборачиваясь, любовно смотрел на жёнушку и удивлялся тому, как быстро умеет она говорить на совершенно не понятном ему языке. Он никогда не видел её такой возбуждённой, а ведь думал, что хорошо знает свою жену.

— Вера, я понять не могу, как могло случиться, что ты стала итальянкой? Ведь у тебя семья, ребёнок, муж был успешным коммерсантом?

— Был. Вот именно — был, подруга. У тебя ведь тоже был муж? Вы до сих пор вместе?

— Нет. К сожалению, а может, к счастью, мы расстались.

— Ты определись — к счастью или к сожалению?

— Теперь знаю, что всё к лучшему, а раньше сильно переживала. Но ушла от него я, просто не стала ждать, что он сделает это первым. Наш брак изжил себя. Не было больше ни общих целей, ни интересов.

— Жаль! Вы так любили друг друга, — сказала Вера.

— Как видишь, и это проходит. Алексей за короткий срок поднялся в своём бизнесе. А я после родов на работу уже не вернулась, продолжала оставаться домохозяйкой. Я думаю, ему стало неинтересно со мной. Бывало, он обедал в Москве, а ужинал в Лондоне. Приезжал домой — тут я сижу. У меня — цветочки, приусадебный участок, переходный период у ребёнка. Для него всё это — мелко, неинтересно, не тот масштаб. Мы жили в разных ритмах. Однако дать мне возможность роста он тоже не хотел. Шутил: «Была бы моя воля, я бы тебя цепью приковал к плите». Помню, как-то принесла домой самоучитель английского языка, стала заниматься, так он возмутился: «Зачем тебе это?» Когда всё только начиналось, я имею в виду его бизнес, он прислушивался к моим советам, делился своими проблемами. Обедал только дома. А потом всё изменилось. Он объяснил, что теряет слишком много времени на дорогу, а тарелку борща может съесть и в офисе. Я поняла, что теперь мои обеды и наше общение не представляют для него никакой ценности. Для него это стало просто «тарелкой борща». Он отказал мне в удовольствии кормить его. А я жила этими минутами. Понимаешь, я знала, что муж нуждается во мне. Во время обеда мы разговаривали, он делился своими планами, мы были вместе. Постепенно стали всё меньше общаться, и однажды я почувствовала свою непричастность к его жизни. Он всё больше уходил в себя, в свой бизнес, а я чувствовала себя несчастной и одинокой. Порой непонимание и враждебность сменялись сумасшедшей тягой друг к другу. В нашей семье было что-то патологическое: страдания, глубокие психологические травмы — то, что не присуще было другим семьям. Потом отчуждённость стала перерастать во враждебность, и мы начали озлобляться, тихо ненавидеть друг друга. Если бы я не ушла, всё могло бы плохо закончиться. Мы уже не могли нормально разговаривать: только обоюдные претензии… Знаешь, от любви до ненависти… Так что я уверена, что приняла тогда единственно правильное решение: наш развод дал новый толчок для развития, думаю, нас обоих.

— А я уверена, Катюша, проблема наших мужчин в том, что они не были подготовлены морально к успеху, к деньгам, внезапно свалившимся им на головы. Это ведь большое испытание. Не каждый это выдерживал. Знаешь, как говорится, из грязи — да в князи, крышу сносило. Ведь до перестройки были практически нищими и не мечтали, что в короткий срок такая могучая страна рухнет и у некоторых появится возможность внезапно стать богатыми. Начинали примерно одинаково, с равными возможностями, но моральной подготовки ни у кого не было. А к деньгам, славе и успеху надо быть готовыми с детства. Вот Джованни мой — нормальный, адекватный человек. По нему никогда не скажешь, что он потомственный банкир, миллионер, потому что с пелёнок ощущает себя богатым, потому что вместе с генами и образованием получил хорошее воспитание. А наши? Дай им сейчас денег кучу — и сразу всё дерьмо наружу из них полезет. Кстати говоря, почему мы сегодня здесь? Несколько лет назад к Джованни приехал человек из Крыма и сделал предложение, от которого мой доверчивый не смог отказаться. Он решил создать здесь свою фирму, что-то вроде открытого акционерного предприятия. Этот проходимец так сумел войти в доверие, что Джованни сделал его соучредителем и директором своей строительной фирмы. Даже денег ему дал на пятипроцентный пакет акций! Надо отметить, что мой благоверный никогда не имел дела с нашими ребятами. Не знал, что у нас бизнес — своеобразный, такого в Европе не увидишь. Сначала вроде бы всё нормально было. Нам приходили отчёты, что-то строилось, что-то закупалось, и со дня на день должен был запуститься кирпичный завод. И вот представь, звонит нам неделю назад бухгалтер и выдаёт, что этот тип, директор, обворовал Джованни и исчез. По доверенности переоформил все его акции на себя, можешь представить? Никакой завод не строился и тем более — не собирался запускаться! Весь имущественный фонд фирмы, все деньги со счетов исчезли вместе с директором. Хорошо, что это были не последние деньги. Конечно, последними, я полагаю, Джованни таким образом не распорядился бы. Вот такая история. Так что сейчас мы посмотрим, что там — на месте нашей фирмы и завода. И надо будет разыскивать этого мошенника. Правда, надежды мало, что его найдут. Джованни по своим каналам уже навёл справки: оказывается, дома, по месту жительства, его не видели уже месяц. А ведь до последнего дня звонил нам вечерами — как из дому. Рассказывал: мол, только-только пришёл домой, допоздна на работе задержался. Или рапортовал о новых достижениях — будто бы из автомобиля по дороге домой. И всегда жаловался: дескать, такие трудные условия для бизнеса в этой стране, такие непомерно высокие налоги, такие хапуги чиновники. А сам, видимо, с новым паспортом на чужое имя уже гулял где-то в тёплых краях. Или здесь, когда всё это дело закручивал, воспользовался другим именем.

— А как его зовут? — спросила Катя.

— Иван Портко. Такое чисто русское имя, вызывающее доверие. Да ещё и бывший спортсмен, известный футболист. Он своим имиджем подкупил Джованни со старта. И знаешь, что интересно, устраивал встречи таким образом, чтобы никогда не сталкиваться со мной. Видимо, остерегался женской интуиции. Однако, как рассказывал Джованни, всегда подчёркивал, что он — мой соотечественник и мы, дескать, с ним одной крови. Представь, каков мошенник!

— И как твой банкир всё это пережил?

— Нормально, без истерик. Говорит: «Такого опыта у меня ещё не было, а значит, и он нужен был». Самое главное, что не искал крайних, как обычно делал мой прежний муж. Все у него были виноваты, если случался прокол в его делах. Ты помнишь, каким Игорь был, когда мы с ним познакомились? Парень родом из Ялты… Эти мальчики, чья жизнь проходила на набережной среди толпы отдыхающих, писали в своих школьных сочинениях: «Когда я вырасту, я стану отдыхающим». Помнишь, какой это был неуверенный в себе юноша, с комплексами? В минуты волнения заикался. Замкнутый, молчаливый, любил окружать себя тайной. Говорил мало, но умел создать впечатление, что ему есть о чём молчать. Интуитивный, живущий в своём иллюзорном мире… А меня всегда привлекали необычные ребята. Я, дурочка, влюбилась с первого взгляда. Пустоту, которую он искусно маскировал под завесой таинственности, я приняла за некий тайный смысл, который пыталась разгадать все последующие годы. Оказалось, это была только пустота. Он постоянно нуждался в сильном партнёре, и если рядом с ним оказывалась действительно сильная, яркая личность, то это обязательно отражалось и на нём. Он повторял чужие слова, выдавал за свои чужие мысли. Правда, так часто бывает с людьми, и не стоит их за это осуждать. На самом деле в мире нет ничего нового: всё когда-то уже было либо сказано, либо сделано. Мой Игорёк всегда прислушивался к чужому авторитетному мнению и дружил с людьми влиятельными, как правило, старшими по возрасту. Но это не помогло ему избежать в своё время тюрьмы. Его посадили сразу после нашей свадьбы. Была в Совдепии такая статья — за спекуляцию. Теперь это основы рыночной экономики, а тогда он получил два года. Пока Игорь отбывал срок, я родила дочку. Не знаю, почему тебе об этом рассказываю, ты и сама всё помнишь. Наверное, хочу оправдаться, чтобы хоть ты знала правду и не думала обо мне плохо. Я не предавала ни родину, ни семью. Женщин, уезжающих за рубеж, часто в этом обвиняют. Но сначала предали меня.

— Вера, я никогда и никого не осуждаю. Не надо оправдываться. А ты помнишь, как твой Игорь сделал нам служебные паспорта и мы с тобой, две дурочки, рванули в Венгрию торговать?

— Да, действительно ужас! А ты помнишь эти запчасти для «Жигулей»? Кто-то недобро подшутил над моим Игорьком, что в Венгрии это дефицит, пользующийся сумасшедшим спросом, ну он и постарался. Помнишь, как он тащил, с передышками, этот уникальный товар до вагона, а потом, чмокнув меня в щёчку, пожелал счастливого пути? Да, эти три незабываемые чудовищные сумки, набитые железками, электротоварами и льняными простынями, когда мы с тобой вывалились рано поутру из поезда в Дебрецене…

Вера прикрыла глаза. В памяти возникла картинка туманного августовского утра в чужой стране. Нечеловечески напрягая свой хрупкий организм, она перетаскивала эти чёртовы сумки от одного места к другому, постепенно приближаясь к заветной трамвайной остановке. К счастью, в такую рань контролеры еще спали, и они благополучно доехали зайцами до рынка. Ноги и руки дрожали от напряжения, хотелось пить, но не было и форинта в кармане. Первыми покупателями стали местные цыгане, каждое утро поджидавшие неопытных коммерсантов из Украины. Впоследствии Вере очень хотелось забыть о «боевом крещении» на рыночных просторах Венгрии. Хорошо, что их не избили, а только обругали, используя русскую ненормативную лексику, основательно опустошив их сумки. Ограбленные и униженные, подруги снова потащились на вокзал, чтобы продолжить коммерческое путешествие вглубь страны, надеясь, что в других городах их встретят более благосклонно. В напряжённом режиме, полуголодные, под палящим солнцем, подруги провели в чужой стране неделю, ночуя со своими соотечественницами в дешёвых комнатах, по восемь человек на полу, пока не распродали весь товар. Исключая, конечно, запчасти для «Жигулей». В Будапеште штурмом брали поезд на Киев. Желающих уехать было значительно больше, чем мест в поезде. Была середина августа, и рынки закрывались в преддверии религиозного праздника. Билеты закомпостировать было невозможно, и шансы уехать напрямую зависели от суммы, которую ты выложишь проводнику. Измученные Катя с Верой готовы были отдать все деньги, лишь бы вернуться домой. Вот это был бизнес по-русски! Дома, сидя в ванной под горячими струями воды, разглядывая всё в синяках, исхудавшее тело, Вера беззвучно плакала — одновременно от жалости к себе и от радости, что всё позади. Она дома и снова сможет обнять свою двухлетнюю Машеньку. Игорь отводил глаза в сторону, а ей не хотелось говорить ни о чем. Правда, вопрос свекрови застал её врасплох: «Ну, расскажи про жизнь за границей». Вера недоумённо пожала плечами. Откуда ей было знать про их жизнь? Она жила там своей, вернее, собачьей жизнью. Тем не менее после этой поездки она ездила еще не раз, не из любви к рынкам, а потому что дело оказалось прибыльным и для Веры было важно вносить свою лепту в семейный бюджет, тем более что это была идея мужа. Правда, потом он сказал, что не посылал её туда, а раз ездила — значит, нравилось. Ответить, что настоящий мужчина не стал бы инициатором такого дела для любимой, она не смогла.

— У меня после этих поездок все внутренние органы опущены. Однажды на медицинском обследовании доктор сказал: «Такое впечатление, барышня, что вы всю жизнь вагоны с углем разгружали».

— Да, Верочка, труда физического на нашу долю хватило. Только сейчас никто не поверит, глядя на нас с тобой, как мы вкалывали, чтобы вырваться из нищеты, через что пришлось пройти.

— А никому и не нужно об этом знать. Было — и прошло. Надо смотреть в будущее и жить настоящим. Джованни, например, знает только о светлых сторонах моего прошлого. Как я жила с преуспевающим мужем в большом красивом доме, как мы ездили отдыхать в Европу. Дочь училась в престижной школе, у меня даже домработница была. Всё было прекрасно.

— Ну, ведь всё это правда? — уточнила Катя.

— Конечно, правда. Только рухнуло всё в один день, когда мне позвонили и сказали, что мой Игорь спит с чужой женой. И не из большой любви, а ради продвижения по карьерной лестнице. И знаешь, я, как законченный мазохист, принимала её в своём доме. Угощала, постель стелила, хотела в глаза ей посмотреть, убедиться, что это так.

— Убедилась? — тихо спросила Катя.

— Да, убедилась. Ей очень хотелось дать мне понять, что имеет власть над моим мужем. Даже не стала скрывать, что была в нашем доме в моё отсутствие. И я ушла. Не могла больше находиться под одной крышей с ним, не смогла простить. Вдруг ясно увидела, что мы абсолютно чужие, что мой муж погряз в корысти и стяжательстве и лишился самого главного — способности любить. Любить значит отдавать себя. А он стал — возможно, всегда был, просто я не замечала — безумно жадным, корыстным и мог уже только сберегать себя, а если отдавать, то по роковой фаустовской модели — отдавая душу дьяволу.

— Вера, как ты в Италии оказалась? — переменила тему Катя.

— Не могу сказать, что случайно. Я теперь верю, что в жизни ничего случайно не бывает, всё предопределено, если не свыше, то нашими поступками, нашей прежней жизнью. Когда-то я отдыхала в Италии. Может, помнишь, я привозила тебе коралловые бусы из Венеции?

— Конечно, помню. Я их до сих пор храню.

— Так вот, в свой первый визит я сразу влюбилась в эту страну. Я считала, что там и солнце светит по-особому, и воздух другой, и цветы ярче. Я помню, как говорила своим знакомым после поездки: если бы у меня была возможность поменять страну, я бы выбрала Италию. Когда развелась с Игорем, стала искать работу, пошла на компьютерные курсы. Была у нас квартира в городе, я в неё и переехала. Ты помнишь, мы за городом до этого жили. Дочка в тот год школу окончила, и Игорь отправил её с глаз долой — учиться в Оксфорд. Я осталась совершенно одна. И вот однажды на курсах услышала, как собирается группа нелегалов ехать в Италию на заработки. Одна девушка так вдохновенно рассказывала про жизнь в этой стране, что у меня сразу приятные ассоциации возникли. Вспомнила о своей поездке. Конечно, я там была не в роли домработницы, но всё же. Решила и я — как в омут головой. Всегда помню, как мама говорила мне: «Чем хуже, Верочка, тем лучше. Самое тёмное и холодное время суток — перед рассветом». Вот и устроила я себе тёмное и холодное время по собственной инициативе. Собралась наша группа «туристов», и покатились мы до Львова поездом, а там пересели в автобус. Было нас человек пятнадцать. Как сели в автобус, начали меня тяжелые предчувствия одолевать, как будто душа томилась и волновалась, как-то необычно. Ехали очень долго: дорога дальняя, сидя не уснешь, все устали, вымотались. И тут началось самое неприятное. Горная дорога превратилась в сплошной ледяной каток, и разговор в салоне зашёл о случаях с авариями на этой трассе. Перед нами, на предыдущей неделе, сорвался в пропасть автобус с нелегалами. Конечно, все погибли. Под такие «весёлые» разговоры мы подъехали к границе. Пограничники проверили, а у нас туристические путевки, кажется, на пятнадцать дней были, и всех пропустили без проблем. Проехали пограничный пункт, и наши водители решили отметить это дело бутылочкой водки. Когда я увидела, что водитель пьёт, я своим глазам не поверила. Ну, думаю, наверное, он сейчас передаст управление второму. А второй берёт бутылку и тоже хлебает прямо из горлышка! Я испугалась, стала возмущаться, требовать, чтобы они прекратили попойку. А тот, что за рулём, отвечает мне: «Сиди тихо, не волнуй меня. Между прочим, на той неделе в пропасть улетел автобус с трезвым водителем. Ты знаешь, что мы за границей и по их правилам пить спиртное в таких условиях разрешено. Мы только для согрева!» А я вижу, его на глазах развозит, он такой смелый сидит, взгляд шальной, и автобус кидает из стороны в сторону. Всё, думаю, мы погибли. И никто не узнает, где могилка моя. Достала ручку и блокнот, склонилась над сумкой, хотела написать последнюю записку для дочери. Писать не получается, автобус швыряет, буквы скачут. И тут слышу крики, чувствую внезапный сильный толчок и вылетаю прямо в лобовое стекло, выставив вперёд руки. Окно — вдребезги, мне сильно поранило стеклом руки, но в шоке боли не чувствую. Автобус уже лежит на боку над пропастью. Женщины притихли, а потом, слава Богу, без паники, начали из салона по одной выбираться. Сообразили, что передвигаться нужно с большой осторожностью, не то сорвёмся в пропасть. Я тоже выбралась. Помню, стою на дороге, развела руки в стороны, как птица крылья, — дублёнку берегу: кровь ручьём течёт на снег. Удивилась одному: как много крови! Пострадали только я и пьяный водитель. Его унесли на носилках в машину. Совсем плохой был — без сознания. Медицинская помощь и полиция прибыли очень быстро. Посадили меня в машину скорой помощи, начали раны промывать, руки бинтовать. Медсестра набрала в шприц лекарство, хотела мне какой-то укол сделать. А я вижу, что все наши в итальянский автобус уселись, и он собирается отъезжать. Рванула я от докторов. Конечно, силой меня никто удерживать не стал, с уколом не догоняли. Привезли нашу группу в Бальзано, на железнодорожный вокзал, купили билеты на поезд, и через пару часов мы уже ехали в тёплом вагоне. Здесь я от шока отошла, и мои израненные руки дали о себе знать — хоть волком вой. Обезболивающих таблеток с собой не было. Сижу, в окно смотрю, только ничего из-за слёз не вижу. Пока доехали до Неаполя, вся группа растворилась: каждый вышел на своей станции. Я осталась одна. Вышла в Неаполе, стою на перроне, пичужка испуганная — дублёнка в крови, сапоги тоже, руки перебинтованы до локтя.

У меня был номер телефона, я должна была позвонить, где меня ждали на работу. Нашла автомат, а денег итальянских или жетона для телефона нет, языка итальянского не знаю. В экстремальных условиях пригодился школьный уровень английского: объяснилась как могла с прохожими, они помогли позвонить. А когда услышала в трубке русскую речь, чуть не заплакала от радости. Уже минут через пятнадцать пришла за мной девушка, привела меня в дом, где сама работала, напоила чаем, отправила в душ, бинты сменила. А потом говорит: «Ты оставаться здесь не можешь. Какой из тебя работник? Надо ждать, когда раны заживут. Вот тебе адрес моей подруги, она работает у лежачей хозяйки, там тебя никто не увидит, пока там сможешь ночевать. Но утром придётся уходить, будешь гулять до ночи в городе. Твои вещи подруга спрячет».

Ох, Катюша, сколько ж я тогда гуляла по улицам, как собака бродячая! Жить не хотелось. Что только не передумала. Хожу, приговорённая к прогулкам, забинтованные руки в карманах прячу. А вокруг люди нарядные прохаживаются, дамочки в туфельках. За ними шлейф дорогого парфюма. Чужая речь и смех, а мне кажется: надо мной смеются. Из открытых дверей пиццерий и кафе такие запахи вырываются, что голова идёт кругом. А у меня ни цента в кармане. Все свои деньги на путёвку, паспорт и за адрес посреднику отдала. Он меня уверил, что я буду жить и питаться в доме, в котором меня ждут на работу, а зарплату смогу полностью откладывать. Через пару лет вернусь домой сказочно богатой. Ему бы сказки писать! Потомок Андерсена. Так я — голодная, холодная, ноги посбивала — целый день в сапогах вышагиваю туда-сюда. Стыдно, больно, одиноко, волчицей выть хотелось. И выла бы, если б не люди кругом. Ночью приходила тайком, как вор, мне чашку горячего чая давали и два печенья крохотных. Я тогда вспомнила, как моя подруга Ленка не могла похудеть. Все диеты перепробовала, а похудеть не получалось! Думаю, надо бы её сюда пригласить. Я за эти два печенья была благодарна. Еще полночи дрожала от холода, за день так замерзала, а утром рано — опять гулять. Уж лучше самая тяжёлая работа, чем такие вот гулянья. Так прошли две недели, раны мои зажили, затянулись, и мне предложили работу — ухаживать за лежачей бабулей. Надо отдать должное, мне повезло: в этой семье ко мне очень тепло относились. Да и я старалась, ухаживала за старушкой лучше, чем за родной. После того, как побыла на улице, несказанно радовалась тёплому дому, готова была делать самую грязную работу. Нелегалы там только для такой работы и пригодны. Ни одна итальянка за такую маленькую зарплату не станет задницы старикам мыть, а мы рады. Вот так я подмывала свою старушку, а сама напевала гимн Советского Союза: «Славься Отечество наше свободное». Знаешь, помогало. Заставила себя забыть обо всём, что я раньше имела и как жила. Научилась относиться с юмором ко всему, в том числе и к себе, и быть благодарной за всё, что у меня есть в текущий момент. Представь, это работает! Когда ты благодарен даже за самую малость, тебе Его Величество Пространство преподносит подарки в награду за твоё терпение. Работала я сутками, практически без выходных. Моя бабуля требовала постоянного внимания, приходилось и ночью дежурить возле неё. Так я с нею и разговорный итальянский одолела без особых проблем. Потом взяла учебники, начала грамматику изучать. А через пару лет мою бабулю детки перевезли в дом престарелых. Не знаю, может быть, для неё это и лучше, как они меня уверяли, но я не увидела радости в её глазах, когда мы прощались. Так осталась я снова без работы. Но к тому времени у меня уже было достаточно денег, чтобы снять квартиру. Я отлично знала язык и могла устроиться в более престижное место. Взяли меня в один приличный бар в центре города. Там и познакомилась с Джованни. Он приходил в обед выпить кофе. И всё смотрел на меня влюблёнными глазами, целый год смотрел — представляешь? — и дальше пары дежурных комплиментов не заходил. От меня, видимо, тоже особым теплом не веяло, я не кокетничала и не пыталась понравиться. Но однажды он пришёл с букетом роз и пригласил меня на ужин в ресторан. Я не ожидала, растерялась, сказала, что не готова. Спрашивает: «Сколько вам нужно времени для подготовки?» — «Месяц», — отвечаю. Он не понял, почему именно месяц. А всё дело было в вечернем платье, вернее, в его отсутствии. Я тогда отдельную квартирку себе снимала. Почти все деньги на аренду улетали. Компьютер купила, чтобы с дочкой каждый день общаться. О нарядах не думала, ходила в джинсах и футболках. И жила одним днём. Джованни обиделся и перестал приходить на свой ритуальный кофе. Мне хозяйка бара говорит: «Ну, ты звезда! Такого мужчину отшила! Это ж надо!» — «У звезды, — отвечаю, — вечернего платья нет, только джинсы. А его туфли стоят две мои зарплаты вместе с чаевыми». Однако через месяц — день в день — он пришёл снова, но уже с фиалками и говорит: «Я понял, всё дело в розах. Ты их просто не любишь. Вот тебе фиалки. И не вздумай сказать «нет»! Я застрелюсь в этом баре, у всех на глазах». Я рассмеялась и, конечно, оценила его терпение и юмор. Если человек с юмором, это уже много. Хоть и не была потрясена его неземной красотой и привлекательностью, пообщавшись, влюбилась в него в первый же вечер. Вот так бывает. А теперь думаю: как я жила столько лет без Джованни? Знаешь, я его так люблю! Он такой замечательный! Я люблю в нём всё: и как он близоруко щурится, и его далёкую от совершенства фигуру. Ты веришь, Катюша, я в порыве чувств целую его руки — широкие, с пальцами, похожими на сосиски, как он сам говорит!

— Можно вопрос, подруга? — робко спросила Катя.

— Конечно, можно.

— Почему же он, такой замечательный, оказался свободным?

— Вот ты о чём. Он — вдовец. Его жена умерла давно при родах, и он долго не мог и не хотел жениться. Он такой добрый и нежный. Я не представляла, что на свете есть такие мужчины, и никогда не предполагала, что умею так любить. Если понадобится, не раздумывая, жизнь за него отдам. Быть рядом с ним — настоящее счастье.

— Да, всё к лучшему. Если б не позвонили тебе доброжелатели и не рассказали про Игоря, так бы ты и прожила в своём тёплом сытом болоте, и никогда бы не узнала, что значит истинная любовь. А она, как привидение, — все о ней говорят, да видели немногие. Молодец, подруга! Я очень рада за тебя. Только мне одно непонятно. Как случилось, что ты оказалась в таком ужасном положении? Вы много лет прожили вместе. Как получилось, что твой благоверный ничего не дал тебе при разводе?

— А тебе твой дал?

— Мне дал. Правда, без особого энтузиазма. Думаю, мог бы и больше дать. Впрочем, и за это спасибо. Мне не пришлось ехать на плантации или идти в домработницы. У меня интересная работа. Конечно, не веду такой образ жизни, как прежде, когда жила с ним, не отдыхаю на островах, но, знаешь, у меня есть более ценные вещи.

— Да, итальянка бы удивилась, послушав тебя. Типичные рассуждения русской жены: «Спасибо и за это». А ведь начинали вы вместе с пятака на двоих. И сумок, с которыми в трудные времена отправлял тебя по рынкам Европы, и твоих борщей заодно с советами, и бессонных ночей в одиночку с больным ребёнком — ничего не помнит муж, обедая в Лондоне, и при разводе заявляет: «Кто ты такая? Ты и трёх копеек не заработала. Ничего тебе не дам». И ты действительно думаешь, что ничего не заработала, и рада тем крохам, которые господин смахнёт тебе со своего стола. Знаешь, я столько наших достойных женщин видела в Италии, которые остались за бортом после двадцатилетнего брака. Их, верных спутниц и подруг, легко поменяли на худосочные юные тела, но часто без основной «детали» — души внутри этих замечательных тел. Но приходит время, мужчины обнаруживают недостачу и понимают, что обмен оказался не эквивалентным. Понимают, что любовь купить нельзя, а секс — это не любовь, а удовольствие для тела. Душа же тянется к душе, ей необходима настоящая любовь, а не суррогат. Это при первой любви душу берут раньше тела; позже тело берут прежде души, а иногда и совсем не берут души, — ещё Гюго заметил. Вот тут к ним, бедным, приходят апатия и депрессия. Жаль их, конечно, как детей малых. И начинают они метаться и бросаться из крайности в крайность: кто пьёт, кто постится да деньги на храмы жертвует. Привычка давать взятку и здесь срабатывает, но Богу деньги не нужны. Кого-то с большим капиталом вообще в секты затягивают и «откачивают» по полной программе. Так что ещё неизвестно, кому повезло и кто у нас слабый пол.

— Заметь, подруга, взамен утраченной обеспеченной жизни мы получили нечто большее. Ты, например, встретила свою настоящую любовь. А я могу заниматься своим любимым делом. И японский язык стала учить после развода, и спортивными танцами заниматься, и работу интересную нашла. Жить интересно стало и хочется много успеть. Я снова начала писать стихи. И уже вышла моя первая книга.

— Правда, Катя? Что же ты молчала до сих пор? Я тебя поздравляю!

— Спасибо.

— Я, честно говоря, вспоминала недавно свои первые вирши и рассказывала Джованни, как мы ходили в литкружок. Помнишь, как нас литератор учил: «Запомните, мои дорогие, некоторые книги следует только отведать, другие — проглотить и только немногие — пережевать и переварить».

— Да, Вера, помню.

— Что ж, это здорово! Я очень рада за тебя, Катюша. С Алексеем общаетесь?

— Не часто, но общаемся, у нас ведь дочь. Иногда решаем какие-то вопросы, касающиеся её.

— И то хорошо. А мы с Игорем плохо расстались. С его характером иначе бы не получилось. Его самость, эгоизм и уверенность, что он всегда и во всём прав, не способствовали мирным переговорам. Он хотел меня задавить, пытался вернуть, но грубо, по-хамски. Со мной так нельзя. Я поняла: если мне на копейку добра сделаешь, я на червонец верну, но если разговаривать с позиции силы, я тоже становлюсь агрессивной. У меня, с моим характером максималистки, всегда так: или всё — или ничего. Я или на гребне волны, или под волной. Как на качелях — середины не бывает. Если у меня горе — то настоящее, но если уж счастье — тоже огромное! Так и жить интересней: я чувствую, что живая. А вот жила последние годы с Игорем — живой себя не ощущала. Так, бесплатное приложение к интерьеру. Когда приезжала сюда последний раз, случайно встретила его. Смотрю на него и вижу один абрис, контур неживой, как картина в чёрно-белом изображении. Высох, поседел. На ум пришло: «Как Кощей над златом». Я рядом с ним дочерью выгляжу. А ведь он младше меня. Послушай, Катя, ты Саньку нашу видишь? Как она? Где сейчас?

— Нет, не вижу и ничего о ней не знаю. Последний раз, года три назад, пришла она ко мне, когда её муж новую должность получил — прокурора, кажется, я плохо в этом разбираюсь. Обещала позвонить — и ни слуху ни духу. Пропала наша Санька.

— Или у неё всё очень хорошо, или всё очень плохо. Третьего не дано, если пропала.

— Надеюсь, что очень хорошо. Но я не стала навязываться ей в компанию. Думаю, у неё подруги сейчас из нового окружения. Да и некогда дружить, если честно. Время так быстро сейчас бежит, хочется больше успеть. А давай попробуем её найти. Вот было бы здорово встретиться всем вместе, как раньше!

— Да я только за. Может, к маме её сходим, если она на прежнем месте живёт?

— Нет, Вера, не получится. Мама Санькина умерла, я была на похоронах.

— Как жаль! А я не знала. Часто думаю: какая тяжелая судьба досталась нашим родителям и вообще нашим старикам! Знаешь, в Италии, я очень много пожилых и по-настоящему старых людей вижу в спортзале, в бассейне, на танцах, в кафе. Сидят, журналы листают, общаются. Все бабульки — ухоженные, с маникюром. Большинство, только выйдя на пенсию, начинают путешествовать, заниматься собой, развлекаться. А нашим старикам выпало столько горя и тяжкого труда, борьбы за выживание, а в результате их можно считать счастливыми лишь по одной причине: они не знают, как плохо живут.

— Радуйся, подруга, что тебе стареть в благополучной стране суждено. А ты помнишь, как в восьмом классе мы все дружно на велоспорт записались? И ты влюбилась в нашего тренера, — переменила грустную тему Катя.

— Конечно, помню! Я аж два месяца страдала, пока однажды не встретила его на рынке — с беременной женой, с ребёнком на руках, в вылинявших, старых трениках, пузырящихся на коленях. Мою любовь как ветром сдуло!

Подруги расхохотались.

— Да, а помнишь, как на каникулах после восьмого класса мы вырядились в мамины платья и двинули устраиваться в музей экскурсоводами?

— Конечно, помню. Чтобы взрослее выглядеть, губы накрасили яркой помадой, причёски сделали — и вперёд! А тётка твоя нас увидела: «Во, две клоунессы!» — чуть живот не надорвала от смеха. Потом отправила нас в туалет умываться и расчёсываться. Говорит: «Благодарите, что меня встретили! Вас в таком виде не только на работу, даже в приёмную не пустили бы».

— Слушай, Катюша, у меня идея. Я, кажется, знаю, как нам Саньку найти!

— Через Интерпол? У тебя есть там знакомые?

— Ну почему сразу Интерпол? У нас и свои кадры имеются, — с гордостью заявила Вера. — Я два года назад приезжала сюда квартиру свою продать. У меня уже были покупатели, но столкнулась с проблемой: квартира была куплена в браке с Игорем, а значит, требовалось его разрешение на продажу. Но он категорически отказывался со мной общаться. И тут в нотариальной конторе одна дамочка предложила мне помощь своего знакомого. Мы встретились. Аферист, я тебе скажу, редкостный, сам мент и, похоже, за деньги любой каприз исполнит. Он назвал свою цену и пообещал, что поможет. Так вот, пришёл он со мной оформлять куплю-продажу, достал из кармана фальшивый паспорт на имя Игоря, но со своей фотографией, и всего лишь за пару тысяч долларов подписался, где требовалось. Но случилось непредвиденное: когда мы вышли из кабинета, в коридоре он столкнулся со своим знакомым, и тот его поприветствовал: «Здорово, Вовка!» А Вовка решил отморозиться: не замечает своего знакомого и пытается пройти мимо, как будто не понял, что к нему обращаются. Парень настырным таким оказался, не хочет понимать, что Вовка сегодня не расположен с кем-либо беседовать в этой конторе, и снова к нему: «Ты что, своих не признаешь, Вован? Загордился?» Вижу, мои покупатели занервничали. Видно, вопросы у них сразу накопились ко мне и к Вовану. И тут новоиспеченный «Игорь» поворачивается к своему знакомому и смотрит на него так «нежно», ну прям так и хочет «обнять» от радости. И говорит тихим, но очень убедительным голосом: «Ты, блин, что, уже принял на грудь с утра? Резкость-то наведи. Где ты тут Вовку видишь?» Парень от неожиданности попятился назад и на стульчик присел: «Извини, братан. Я, и правда, ошибся, — и вслед ему: — Ну такое сходство, не поверишь! Надо вас с Вовкой познакомить». Я, когда вышла на улицу, с трудом до машины дошла, чтоб не лопнуть от смеха, а потом уж смеялась минут пять, как ненормальная. Таксист меня спрашивает: «Всё в порядке? Можно ехать?» — и смотрит на меня настороженно. Киваю: мол, поезжай, всё в порядке, — сама слёзы вытираю, а перестать смеяться не могу.

— Да, весёлый парень Вовка, — улыбнулась Катя. — Думаю, он поможет нам найти Александру.

— Слушай, Вера, твой банкир на меня шефу не пожалуется? Мы с тобой всю дорогу проболтали. Я и пары фраз ему не сказала, а ведь мы уже в Севастополь въезжаем, если ты заметила.

— Не переживай, подруга. Мой банкир — в первую очередь человек, и я тебе говорила, что замечательный человек. Ты сама убедишься в этом. Всё хорошо. Сейчас мы ему уделим внимание. Он, и правда, в Севастополе ещё не был. Послушай, а у меня образовался новый комплекс: я неловко себя чувствую в роли жены иностранца! Понимаю, что глупо, но поделать ничего не могу.

— Не волнуйся, и это пройдёт. Ты с дочкой часто видишься?

— Не часто. Хотелось бы чаще, но не получается. Она в Лондоне живёт.

— А как она приняла Джованни?

— Когда ты его узнаешь лучше, поймёшь, что твой вопрос прозвучал странно. Его все принимают с радостью и удовольствием. А дочка в нём души не чает. И это у них взаимно.

— Понятно. Вижу, подруга, что ты действительно его любишь. Но будь осторожна, у тебя мания влюбить всех окружающих в своего кумира и собственными руками слепить себе конкуренток.

Вера изумлённо посмотрела на Катю:

— Ты правда так думаешь?

— Да, дорогая. Это видно невооруженным взглядом.

— Спасибо за совет. Я поразмыслю на досуге над своим поведением, — серьёзно ответила Вера.

— Да, поразмысли. Иногда полезно. — Итак, я могу начать свою обзорную экскурсию? Кстати, Верунчик, ты будешь переводить своему банкиру с русского или мне париться с английским?

— Гонорар пополам — и ноу проблем, — пошутила Вера.

— Не вопрос, я согласна! Итак, начали. Севастополь расположен на холмах, как и Рим. Это сравнение кому-то может показаться претенциозным, но никакие сравнения Севастополю не нужны — у него своя слава, своя гордость, своя судьба, величию которой могут завидовать самые прославленные города мира! Севастополь никогда не был центром мировой державы, как Рим. Он всегда был отдалённой от столиц провинцией. Разделив за 2600 лет своей истории судьбу сверхэтнических образований, он погибал вместе с ними, каждый раз умножая свидетельства своей доблести. Севастополь всегда был обречён на войну и потому никогда не искал её, уповая на жизнь и всегда находя в себе силы для возрождения.

— Красиво поёшь! А теперь я, — и Вера заговорила на итальянском.

Чудо, как ей шёл этот язык!

11

Поздним вечером они подъехали к высокому дому на окраине города, возле живописного озера. Слегка уставшие и возбуждённые, они ещё не отошли от переговоров с перепуганным бухгалтером несостоявшейся строительной компании. На освещенной террасе был накрыт шикарный стол из вегетарианских блюд. Катин шеф гостеприимно распахнул свои объятия.

— Каково впечатление о Крыме? — спросил он на английском.

— Неизгладимое и незабываемое! Я всегда буду помнить, как моя жена верещала от радости при встрече со своей школьной подругой, — это во-первых. Что же касается вашего края, то я влюбился в него ещё в свой первый визит. В общем, это закономерно, поскольку моя любимая родом отсюда. Я много слышал о Крыме, но то, что я увидел, превзошло все мои ожидания!

— Катюш, давай позвоним Вовке, пока мужчины будут беседовать, и дадим задание разыскать Александру. Мы здесь недели две пробудем — не больше, а так хочется её увидеть, — предложила Вера.

— Давай. У тебя есть его номер?

— Есть. Только мой телефон до сих пор не адаптировался.

— Так давай я позвоню со своего. Диктуй номер.

Шла вторая неделя пребывания итальянцев в Крыму. Подруги сидели на скамье в парке Ливадийского дворца, обнявшись, радостно глядя в объектив фотоаппарата Джованни, когда внезапно зазвонил телефон.

— О, наш знаменитый Вован объявился, — обрадовалась Катя. — Алло.

— Алло, это Вова на проводах.

По манере выражать свои мысли Вова больше походил на уголовника со стажем, чем на милиционера. Катя улыбнулась.

— Я поняла, Вова. Слушаем вас внимательно. Чем порадуете?

— Да, в общем-то, не знаю, обрадуетесь вы или всплакнёте, но свою работу я выполнил. Так что готов представить письменный отчёт и получить бабки.

— Вова, не пугай. Что ты такое говоришь? Ты нашёл Александру? Она жива? — произнесла Катя.

И Вера встревожено посмотрела на подругу.

— Да, жива, но в таком месте, где я бы если и захотел оказаться, то только не при жизни и не по своему собственному желанию.

— Вова, не томи! Говори, где Александра. Гонорар получишь, когда пожелаешь.

— В монастыре ваша Александра, в Закарпатье. Живёт там уже два года. Здорова относительно.

— Что значит — относительно? Ты чего-то не договариваешь?

— Относительно — значит, физически здорова, а вот с головой явно не дружит, если свалила от своего мужа-прокурора в монастырь.

— Ну, это ещё вопрос. С головой у неё как раз всегда было всё в порядке, и не нам с вами судить её за решение уйти в монастырь, — сухо произнесла Катя.

Вера видела, как расстроена и удивлена сообщению подруга.

— Так когда подъехать за бабками?

— Катя, он сказал, что Сашка в монастыре? Где это?

— В Закарпатье. Не представляю, что должно было случиться, чтобы наша жизнелюбка и оптимистка Санька оказалась в монастыре. Почему она туда ушла?

— Или её ушли! — тревожно произнесла Вера.

— Так! Пока ничего не знаем, делать какие-либо выводы не будем. Хорошо? Когда едем?

— Катюш, я не уверена, что Джованни захочет сейчас предпринять незапланированную поездку в Закарпатье. А отпустить меня одну скорее всего побоится. Я сразу хочу расставить точки над i. Мы с тобой свои люди, поэтому без предисловий и обид. Я даю деньги, а ты едешь. Договорились?

— Да какие обиды! Я, что, не понимаю: твой Джованни от одного воздуха в нашем вагоне скончается через пару часов. И останешься ты молодой и красивой вдовой в расцвете лет, — пыталась пошутить Катя. — И денег мне не нужно. Я только не знаю, когда лучше ехать — когда вас провожу или прямо завтра. Как думаешь?

— Кать, если она там уже два года прожила, то ещё неделю потерпит. Тем более, она ничего не знает ни о нас, ни о наших планах.

— А вот это, подруга, не скажи. Может, ей там день за год кажется, и она нуждается в помощи друзей? Мы же не знаем обстоятельств и причин, по которым она там оказалась.

— Вообще-то, верно. Давай до завтра подумаем. Утро вечера мудренее.

— Хорошо, — согласилась Катя.

12

Александра лежала на жёстком топчане в своей келье и смотрела на звёздное небо через узкое высокое окно. Полная луна освещала крохотную комнатку. Без труда можно было разглядеть каждый предмет в келье: небольшая тумбочка, узкий платяной шкаф, письменный стол, стул и топчан составляли всю мебель. Несколько икон в углу оживляли яркими красками этот серый, последний приют Александры. Сегодня ей не спалось. Завтра важный день в её жизни — постриг. Если до сих пор у неё ещё был выбор: оставаться здесь до конца или жить в миру, то после пострига уйти будет невозможно. Таковы правила. Она знала, что завтра ей под ноги будут трижды бросать ножницы, испытывая её, и знала, что трижды скажет «да», поднимая их. Сегодня уснуть не удастся. Хотя выбор сделан давно, возможность уйти, которая была всегда, давала ощущение внутренней свободы. Казалось бы, ничего не изменится в её жизни, всё будет точно так же, как было до пострига, но в то же время у неё уже никогда не будет выбора. Это знание не то чтобы пугало, но наводило тоску, придавливало, обрезало крылья. Она вспомнила свою жизнь до прихода в монастырь.

Александра явно поспешила с замужеством. Ей едва исполнилось семнадцать, когда она встретила его. Славный парень, с греческим профилем, как будто сошедший с картинки учебника по истории, действительно был греком-полукровкой с чудной фамилией Калаханис. Он был младшим, третьим сыном в семье и часто шутил по этому поводу, твёрдо веря в свою счастливую звезду, как у сказочного героя Ивана-дурака. Его родители-молодожены — грек и русская — были выселены из Крыма в ту памятную ночь восемнадцатого мая в сорок четвёртом вместе с крымскими татарами, армянами, греками и болгарами. Только в шестидесятые годы, уже после Славкиного появления на свет, изменив букву «с» на «н» в конце своей фамилии и внеся исправления в новом документе в графе «Национальность», они чудом вернулись на родину. Новоявленная семья Калаханиных, испытавшая на себе сначала немецкую оккупацию, а затем и депортацию, стала закрытой и осторожной. Это была дружная, крепкая, здоровая и, как Саше показалось, интеллигентная семья, совсем не похожая на ту, в которой повезло родиться ей самой. Славик привёл её домой и познакомил с родителями уже через неделю. Он чуть ли не в первый вечер признался в любви и сказал, что они обязательно поженятся. Добрые отношения в семье Славкиных родителей произвели на неё неизгладимое впечатление. И когда он через шесть месяцев ежедневных встреч предложил ей выйти за него замуж, она согласилась. Саше нравился его покладистый, спокойный характер, его трезвый образ жизни. А стихи и песни, которые Славка исполнял ей регулярно, дорисовали образ романтического героя. Саша никогда не была меркантильной, расчётливой, но верила, и в том был её расчёт, что Славка будет таким же мужем, как его отец, и у них будет такая же замечательная семья. Она рассчитывала на это, а значит, брак был по расчёту. Славик был таким влюблённым, добрым, нежным, заботливым и, будучи на пять лет старше её, выглядел очень взрослым. Саше он нравился, но, что такое любовь, она ещё не знала. Подали заявление в загс, свадьбу назначили на конец августа. Они часто приходили в дом к его родителям, и неопытная девчонка не придавала значения тем дотошным вопросам, которые Славкина мама задавала ей если не грубо, то уж слишком прямолинейно и настойчиво, как следователь подозреваемому. Саша была слишком юной и не поняла, что сухая любезность и настороженные вопросы Ольги Петровны не предвещают ничего хорошего. Но у неё ещё не было опыта общения с мамами женихов. Славка ничего не замечал. Они встречались ежедневно, и он перезнакомил невесту со всеми родственниками. По выходным они ездили вместе с родителями — как одна семья — навещать старших женатых братьев Славки.

Мать Александры украдкой вытирала слёзы:

— И куда ты спешишь? Не выучилась, не погуляла… А если ребёнок сразу появится?

Саша отвечала, что гулять ей неинтересно, а учиться можно и замужем. Выросшая без отцовской любви и опеки, она находила в Славке и защитника, и друга. Лето было в разгаре, и Славкин отец отвёз их с палаткой на собственной машине на дикий пляж, оставив вдвоём на неделю. Там под звёздным южным небом, под оглушительные звуки цикад Александра и Слава стали мужем и женой. Боль и страх новой боли — вот всё, что осталось в памяти Александры от нового жизненного опыта.

13

Оставалось совсем немного времени до официального торжества, и Саша стала замечать грустные Славкины глаза, его меланхолическое настроение. Визиты к родителям незаметно сошли на нет, и два события произошли одновременно. Славка сообщил, что свадьбу необходимо перенести, так как его отправляют в срочную командировку. В это утро Саша узнала о своей беременности. Это знание так ошеломило её, что ей не пришло в голову задать Славе простой вопрос: «В какую командировку и с какой целью можно отправить преподавателя автомобильной школы?» Дата возвращения тоже была неизвестна командированному. Саша ходила словно в сомнамбулическом сне. Ранняя, неожиданная беременность оглушила её, испугала. Полностью уйдя в свои мысли, она просиживала часами в дворике музея, в котором работала летом. Со страхом прислушивалась к себе, и ей казалось, что уже все замечают изменения в её организме. В тяжёлых раздумьях время для неё остановилось, замерло, она не могла дождаться возвращения Славы. Он вернулся и, набравшись храбрости, с порога признался, что родители категорически против их свадьбы. А командировка была придумана для того, чтобы отправить влюблённого в другой город к родственникам и отвлечь от Саши. Они подготовили целую программу с походами в театр и на концерты с девушками из порядочных семей. Славка каялся и просил прощения, винил себя и оправдывался, что пошёл у стариков на поводу, не желая их огорчать. Но теперь видит, что не может жить без любимой и никто не заменит ему Александру. Вот он здесь, снова перед ней на коленях, готов связать себя узами Гименея и даже не боится родительского проклятия, которое, кстати, ему было обещано, если ослушается. Саша спросила, почему его родители так резко переменились в отношении к ней. И Славка рассказал, что к его маме в последнее время зачастила подруга, у которой есть хорошенькая дочь — студентка торгового института. Девушка давно заглядывается на Славу. А уж как он нравится матери этой девушки! Та согласна ему ноги мыть и воду пить (так и сказала), если он женится на её дочери.

— Такое сокровище, как ты, действительно нуждается в более достойной невесте. Я не хочу начинать жизнь с проклятий, — сказала Александра Славе.

— А я не хочу плясать под их дудку! — решительно ответил Славка. — Они и братьев моих женили по собственному выбору. Старшего познакомили с дочерью Героя Советского Союза, и у них всяческие льготы, пайки, «Волга» вне очереди. А я вижу, как брат живёт и мучается с этой курицей слепой, изменяет ей при каждом удобном случае. Я так не хочу. Сегодня же пойду и скажу, что женюсь на тебе!

— Что ты сказал? — грозно навис над Славкой могучий отец. — Как посмел родителей ослушаться?

— У нас будет ребёнок, Саша беременна. Я должен жениться, — тихо, но решительно ответил Славка.

— А кто там разберёт, чей это ребёнок — твой или чужой? — выступила вперёд Ольга Петровна. — Ты эту девку не знаешь, она под любого ляжет. Может, вообще врёт, чтобы женился. А ты, неблагодарный, посмотри на свою мать, я за всю жизнь хорошего платья не износила. Всё для сыновей, для твоей учёбы. И только ты на ноги встал, зарплату приличную в дом приносить начал, тут тебя первая встречная проходимка захомутать решила! Ну уж нет! Только через мой труп! — пообещала мама и инсценировала сердечный приступ.

Славка испугался и вызвал неотложку. Потом, заподозрив маму в неискренности, повоевал ещё пару дней, отстаивая своё право на любовь, но, поняв, что родителей не переубедить, ушёл из дома.

Славка с Сашей сняли комнату и с энтузиазмом принялись вить своё семейное гнёздышко в ожидании дня, когда уведомят родное государство, что спят вместе под одним одеялом, и строгая тётка с красной лентой поперёк живота торжественно объявит их мужем и женой и назовёт новой ячейкой общества. Саша понимала, что ни фаты, ни белого платья, ни кукол на капоте «Волги» при сложившихся обстоятельствах у неё не будет. Да не очень-то и хотелось, главное, чтобы родители успокоились и не стали проклинать их. Страшно начинать семейную жизнь с проклятий, и очень хотелось, чтобы все жили в любви и согласии, без ссор и конфликтов.

Наступил заветный день. До мероприятия оставалась пара часов, уже был накрыт круглый стол в доме у Сашиной мамы — для самых близких гостей. Когда Саша услышала звук подъезжающего автомобиля, выглянула в окошко. Никто не спешил выходить из знакомого автомобиля, только раздался длинный, требовательный сигнал.

— Это мои братья! — обрадовался Славка. — Всё-таки одумались и приехали нас поздравить!

Он поспешил им навстречу. Но в машине сидели, как в бронетранспортёре не очень дружественного соседнего государства. Ни одна дверь не открылась, и никто не вышел наружу с цветами. Саше вдруг стало очень тревожно, ей хотелось крикнуть, позвать Славку назад, но не смогла даже пошевелиться. Она видела, как медленно открылась задняя дверь и кто-то жестом пригласил Славку внутрь. Он топтался в нерешительности. Потом, видимо, по чьему-то требованию всё-таки сел, но как-то нехотя, бочком, и ноги его оставались на земле, вне автомобиля. Как будто хотел показать Саше, что он здесь — рядом, только присел на минуточку, сейчас выслушает братьев и вернётся к любимой. Саша как будто смотрела немое кино в проёме окна. Последним кадром этого эпизода были Славкины ноги, нелепо торчащие из внезапно рванувшего с места автомобиля.

Александра сидела в прострации, без единой мысли, ничего не видя и не слыша, кроме тиканья больших настенных часов, стрелки которых показывали двенадцать. Вяло подумала: «Время нашей регистрации. Значит, он уже никогда не вернётся». И снова отрешилась от всего внешнего. Гости заходили в комнату и выходили из неё, тихо перешёптывались, как будто в центре стоял не стол, накрытый к торжеству, а гроб с покойником. Мама попросила школьную подружку Катю не отходить от Саши ни на шаг, и та сидела молча рядом. К счастью, мама не догадывалась о Сашиной беременности.

Ночью Саше приснился сон: рванувшая с места машина и выпавший из неё Славка, кувыркающийся через голову и сломавший шею. Бездыханный, он лежал в кювете в страшной позе, лицом в пыли. Она проснулась с учащённым сердцебиением, в насквозь промокшей ночной рубашке и не могла понять, что это было — сон или явь. Её трясло в ознобе, всё перемешалось в воспалённом мозгу. Два дня Саша пролежала с высокой температурой. Пришедший по вызову врач сказал, что это стресс, и выписал успокоительные таблетки, которые Саша не стала принимать, чтобы не навредить малышу. Страшный сон не выходил из головы, и она решила позвонить родителям Славы только лишь для того, чтобы убедиться: с ним всё в порядке. Трубку взяла Ольга Петровна. Саша спросила Славу и услышала в ответ: «Это я у тебя должна спросить, змея подколодная, куда ты дела моего сына? Ты украла у меня мальчика! Где мой сын?» Земля ушла из-под ног у Саши: «Значит, это был вещий сон. А родители даже не знают, что с ним случилось, и он лежит до сих пор в этом кювете. Господи, надо же его искать!» Она трясущимися руками стащила пижаму, надела спортивный костюм и выскочила из дому. Саша бежала в другой конец города. В такой поздний час городского транспорта не дождаться. Она задыхалась, ноги подкашивались, но было ещё далеко. Уселась отдышаться прямо на обочине, на влажную, холодную землю. «Но как я посмотрю им в глаза? — со страхом подумала Александра. — Это я во всём виновата! Разве горе родителей, потерявших сына, может сравниться с моим горем?»

Провинциальный городок погрузился в сон, когда она подошла к Славкиному дому, увидела освещённые окна веранды. В темноте нащупала щеколду в калитке, вошла во двор. Проснулась и злобно залаяла овчарка, загромыхав цепью. Дверь веранды открылась, и в освещённом проёме двери возникла фигура Ольги Петровны. На лице её не наблюдалось признаков слёз по безвременно ушедшему сыну. Аккуратно уложенные волосы и подкрашенные губы, яркое, цветастое платье привели Сашу в некоторое замешательство. Она растерялась и не знала, что сказать. Не осознанная ещё мысль, что её планомерно и целенаправленно обманывают, забрезжила где-то вдали, на периферии сознания. За спиной Ольги Петровны она увидела накрытый стол для позднего чаепития: чашки в ярко-красных маках, вазы с домашним печеньем и напряженные лица друзей, недовольные внезапным вторжением незваной гостьи. После секундного замешательства Славкина мать пришла в себя и не отступила вглубь веранды, как ожидала Саша, приглашая войти в дом, а резко толкнула её в грудь и с ненавистью прошипела в лицо:

— Вон с моего порога, шлюха! В нашем доме нет места грязным подстилкам!

И дальше — много, очень много страшных, чудовищных слов, которые невозможно было слышать из уст интеллигентной Славкиной мамы. Саше стало дурно, потемнело в глазах. Она медленно оседала на сырую землю недавно политого газона и с запозданием подумала: «Сейчас я упаду и испорчу им цветы. Зачем я здесь?» А Ольга Петровна, стоя над ней, в исступлении продолжала кричать страшные слова, брызгая ей в лицо слюной и потрясая сжатыми кулачками. Саша не помнила, как долго оставалась лежать на рыхлой сырой земле ухоженного газона. Может, всего несколько секунд? Может, и дольше? Помнит лишь обеспокоенные лица людей, склонившихся над ней. И слова Ольги Петровны: «Не верьте ей! Змея — живучая, притворяется! С такими ничего не случается!» Саша с трудом поднялась на ноги. В ушах звенело, к горлу подступила противная тошнота. «Скорей уходить отсюда — от позора, подальше от этого дома», — думала она, пробираясь к калитке, придерживаясь руками за ограду, спотыкаясь на узкой тёмной дорожке. И пока не свернула за угол улицы, слышала оскорбления и проклятия в свой адрес, посылаемые Славкиной матерью. После этого визита Саша, «откалаханенная» «интеллигентной» Славкиной мамой, неделю провалялась в постели с горячкой.

14

Саша, как робот, вставала по утрам, собиралась и ехала на занятия. Казалось, она слушает преподавателя, но ни одна мысль из внешнего мира не могла пробиться в её затуманенное сознание. Вечером, возвращаясь в своё одинокое жилище, рано ложилась спать, чтоб не думать, и каждый раз надеялась, что утром рухнувший мир восстановит свои прежние контуры, и она увидит, что это было просто дурным сном, что всё будет по-прежнему. В глубине души она была уверена: наступит день — и на пороге материализуется Слава, если она будет оставаться здесь, в их гнёздышке. Продолжать жить было страшно, а умирать ещё страшнее, и она существовала, ждала и надеялась на чудо, гоня приходившие чёрные мысли прочь. Но одно знала наверняка: Славка не закончил свою молодую жизнь в пыльном кювете, с ним всё хорошо, его от Саши спасли родители, а её — прокляли.

Прошёл месяц. Однажды тёмным дождливым осенним вечером Саша, возвращаясь домой, заметила знакомый силуэт возле своего дома. Но почему-то не обрадовалась, а только подумала: «Я знала, что он вернётся». И ещё одна горькая фраза пришла на память: «Предавший раз предаст и дважды». Славка схватил её за руку и торопливо заговорил:

— Родная моя, прости, жить без тебя не могу! Знаю, что подлец, но в последний раз прости — и меня, и родителей. У нас горе — отец с инсультом лежит в больнице. Пожалуйста, пойдём к нему вместе. Я боюсь, что он умрёт без вашего примирения.

На следующее утро была чудесная погода. Саша растерянно стояла в больничной палате, залитой солнцем, перед кроватью отца Славки и не знала, как себя вести, что говорить. Да и слышит ли он вообще? Тот смотрел прямо перед собой, но не мог ни пошевелиться, ни говорить. Сердце переполнилось жалостью и состраданием, она из последних сил держалась, чтоб не расплакаться. Было страшно видеть всегда энергичного и могучего Славкиного отца обездвиженным и беспомощным. Саша приблизилась к его постели и поздоровалась, глядя ему в лицо. Он медленно закрыл глаза, затем открыл, и Саша поняла, что он ответил на её приветствие. Славка поставил ей стул у изголовья больного. Сам отошёл в сторонку.

— Всё будет хорошо, вы обязательно поправитесь и ещё увидите своего внука, — тихо сказала Саша и ласково посмотрела в лицо Славкиного отца.

Она увидела, как переполняются влагой его глаза. Он снова закрыл их, и две скупые слезы выкатились из них, оставляя влажный след на бледной коже, затерялись в седых висках.

Когда вышли из палаты, Славка заплакал. Александра обняла его и сказала:

— Не переживай! Я точно знаю: он выкарабкается и проживёт еще десять лет.

Откуда ей было это известно, она и сама не знала. Может быть, иногда у беременных женщин случается просветление или восстанавливается утерянная связь с Богом? Так или иначе, отец Славки выздоровел и прожил ещё ровно десять лет.

Они расписались тихо, без торжественных мероприятий.

Когда выписывали Сашу с дочкой из родильного дома, их встречала вся большая дружная семья Калаханис. Старший брат снимал событие на кинокамеру. Но бабушка с дедушкой не накрыли стол в честь новорожденной внучки. Новоиспечённых родителей подвезли к дому и распрощались. Не было искренних добрых чувств ни к невестке, ни к новорожденной.

Ребёночек оказался на редкость беспокойным и голосистым. Бессонные ночи вымотали Сашу. Помочь было некому. Славка работал в две смены, приходил уставшим и засыпал как убитый, не реагируя на крики малышки. Медсестра, приходившая к ним, успокаивала Сашу, что ребёнок здоров. Бывают, мол, такие беспокойные дети, обычно кричат до трёх месяцев. Наверное, Саша слишком много волновалась, когда была беременной. Но и после трёх, и после шести месяцев девочка кричала день и ночь, умолкая лишь на короткий прерывистый сон. Саша стала похожей на привидение, худющей, с тёмными кругами под глазами. Она полностью растворилась в заботах о ребёнке.

До появления малышки она не задумывалась о том, что секс её совершенно не интересует. После рождения дочери эта тема была просто закрыта. Ей казалось нормальным, что она никогда не хочет мужа, так как слишком устаёт. За счастье было бы выспаться хоть одну ночь в неделю. Однажды Славка впервые вернулся домой далеко за полночь и от него за версту веяло перегаром и невозможно чужим запахом духов. Едва сбросив одежду, он завалился в постель и через секунду притворился спящим. Она стояла возле него, как громом поражённая, и не могла поверить, что её снова предали.

— Ты был с женщиной. Ты опять предал меня! За что?

Саша заплакала.

— А ты вспомни, когда спала со мной в последний раз? Ты сама виновата. Я мужчина! — закричал в ответ Славка.

— Ты не мужчина, а животное, — ответила она.

Конечно, она его простила. Поплакала недельку и стала жить дальше. «Действительно, я сама виновата. Мне это совершенно не нужно. Мы со Славкой друзья, отлично понимаем друг друга, нам хорошо вместе. Если бы не секс, всё было бы просто замечательно», — грустно размышляла Саша.

Она сидела дома с дочкой и посвящала ей всё свободное время. Да что там время — просто всю свою жизнь. Девочка росла капризной и требовательной. Саша вздрагивала при её первых криках и старалась удовлетворить все её желания. Она была неопытной, слишком юной мамой и не знала народной мудрости: «Не делайте из детей кумиров. Когда они вырастут, потребуют жертв». Когда Яночке исполнилось полтора года, она сама управлялась со столовыми приборами и просилась на горшок. Саша попыталась отдать её в детский сад. Попытка провалилась со скандалом. Она пришла в этот день за дочкой пораньше и решила понаблюдать в окошко за своим сокровищем. Деток в это время кормили. Саше было интересно, как её крошечка ведёт себя в новой обстановке, в коллективе других детей. Крошечка вела себя вполне достойно. Яна сидела в клеёнчатом передничке за круглым столом в компании из восьми таких же милых замурзанных мордашек. Она прилежно, без капризов открывала рот, когда чужая тётка совала ей ложку каши. Одна ложка на восьмерых шла по кругу, и тупая тётя с абсолютным пофигизмом в глазах — иногда насильно — впихивала эту «общаковскую» ложку в рот очередного ребёнка. Саша рванулась в столовую и на крики старой нянечки: «Туда нельзя, там дети!» — ответила: «Вот именно — дети! Там мой ребёнок, а не бездомный щенок, чтобы с ним обращаться таким образом!» На помощь нянечке прибежала заведующая, и возмущённая мама высказала всё, что думает об этом детском заведении. «Вы лжёте! Этого не может быть, и вам никто не поверит. Вы, мамаша, скандалистка! Я обзвоню все детские сады в городе — и вас никуда не примут!» — пообещала заведующая. А у Яночки на следующий день поселился во рту стоматит. Дёсны распухли, поднялась температура. Ребёнок плакал, отказывался от еды и не давал маме мазать во рту противным коричневым лекарством. Молодые родители решили, что до трёх лет не будут отдавать девочку в садик. Когда Яне исполнились эти три года, Саша вышла на работу. Всё было хорошо в их маленькой семье, кроме одной «мелочи», из-за которой супруги иногда ссорились.

— Скажи, с тобой всё в порядке? — спросил однажды Славка. — Может быть, что — то не так во мне? Я не могу поверить, что тебе вообще никогда не хочется секса.

— Придётся поверить. Мне действительно никогда не хочется. Кроме страха и боли, я ничего не испытываю. Как ты думаешь, я хочу снова и снова желать боли?

— Тебе нужно показаться врачу, — решил Славка.

И нашёл новомодного специалиста-сексопатолога в областном центре. Они долго ожидали своей очереди под дверью с табличкой «Профессор Декалин И. Т.». Саша тряслась от страха, когда вошла в кабинет, и с трудом соображала, когда к ней громко обращался старый глухой профессор со слуховым аппаратом в ушах. Видимо, аппарат плохо ему помогал, и профессор снова выкрикивал интимные вопросы, переспрашивая Сашу. Ей казалось: все пациенты в коридоре слышат их диалог. Наверное так и было. Профессор долго делал записи в своих бумагах, потом попросил её раздеться до пояса.

— Подойдите ко мне, присядьте рядом, — приказал профессор, грузно пересаживаясь на мягкий диван.

Саша повиновалась. Он прикоснулся своей старческой дрожащей рукой к её груди, и она ужаснулась: рука была ледяной, как у мертвеца.

— Что вы чувствуете? — спросил он, легонько поглаживая её грудь и трогая пальцами сосок.

— Ничего, — солгала Саша.

Она чувствовала омерзение.

— Неужели совсем ничего? — усомнился профессор. — А здесь?

И он протянул руку ко второй Сашиной груди.

— Ничего! — почти в истерике выкрикнула Саша и, вскочив с дивана, стала торопливо надевать лифчик.

— Да, случай сложный, — вынес свой вердикт профессор. — Пусть зайдёт ваш муж. Месяц воздержания — и снова ко мне.

На ходу застёгивая кофточку, Саша пулей выскочила из кабинета и, схватив Славку за руку, потащила к выходу.

— Саша, что происходит? Ты можешь всё рассказать, а потом рыдать? — спрашивал Славка её в машине.

— Не могу! Меня вымазали дёгтем и обваляли в перьях. Я хочу в душ и напиться, — захлёбывалась слезами Саша.

— Да что же ты такая впечатлительная у меня?! Так же нельзя! Что тебе сказал профессор, что ты так убиваешься?

— Не сказал, а сделал! Он трогал меня за грудь и ожидал, что мне будет приятно от его прикосновений. Меня чуть не вырвало!

— Урод! Да как он посмел?! — возмутился Славка. — Хочешь, я вернусь и набью ему морду?

Он с надеждой посмотрел на жену. Знал: на такой подвиг она ему не даст добро. А сыграть в защитника было необходимо.

— Не хочу. Он слишком старый. Умрёт после первого удара, а тебя посадят.

— Ну, ладно, не плачь, — гладил её по волосам Славка. — Забудь этого старого козла. Ну кто же знал, что всё так выйдет? Нет у нас пока настоящих специалистов в этом вопросе. Да и откуда им взяться, если в нашей стране и секса-то нет? Помнишь, на прошлой неделе был телемост с Познером? Так одна тётка встала и гордо заявила на весь мир: «В нашей стране секса нет!»

Саша улыбнулась:

— Помню.

На этом их попытки выяснить патологию в Сашином организме закончились.

Вопреки всем трудностям и проблемам, а может, благодаря им, у них была хорошая и дружная семья. Они оба любили и баловали свою дочурку, называя её неизвестно откуда взявшимся странным именем — Монечка. Монечка с пелёнок знала, что её любят, и на всю катушку использовала это знание. Она могла закатить истерику у прилавка с ювелирными украшениями, приняв за игрушку золотую подвеску в виде корзинки с цветами, покрытую эмалью. Если бы в кармане у родителей оказались в этот момент деньги на эту подвеску, то она непременно была бы куплена. Отказа Монечка не переносила. Но, увы, жили скромно — как все. Конечно, не хуже, но и не лучше других. А хотелось — лучше: и свой автомобиль иметь, и новую кооперативную квартиру. Вместо старой — с удобствами через дорогу. Но, чтобы лучше жить, надо лучше работать. Директор музея пообещал: когда Саша положит ему на стол диплом, её сразу назначат на должность старшего научного сотрудника и повысят зарплату на целых пятнадцать рублей. Не исключено, что к Монечкиной свадьбе они скопят денег на капот от машины «Жигули». Славка решил через военкомат заключить контракт на работу в экзотической стране Монголии.

Мужик решил — мужик сделал. Уже через пару месяцев он прислал письмо из далёкой загадочной страны. «Любимая, — писал он, — в гарнизоне, где я служу, нет парикмахера и секретаря-машинистки. Музейные работники почему-то здесь спросом не пользуются. Так что настоятельно рекомендую освоить за короткий срок эти специальности. Одной моей зарплаты хватит только для жизни здесь. А мы собирались скопить денег. Поэтому тебе придётся работать».

Саша окончила курсы парикмахера и, взяв напрокат печатную машинку, по книге научилась печатать десятью пальцами. И даже слепым методом — не глядя на клавиатуру.

15

Монголия встретила их неприветливо — сильным ветром до тридцати метров в секунду с сорокаградусным морозом. Яркое солнце не грело, а слепило глаза. Пустыня расстилалась до горизонта, и нигде не было видно ни кустика, ни деревца. Восьмиметровая комнатка в коммунальной квартире, один туалет и общая ванна на семерых. Соседями оказались украинские «западенцы», с нескрываемым превосходством относившиеся к «москалям».

— Переживём, — ободряюще улыбалась Саша мужу. — Это на полгода.

Им обещали отдельную квартиру. Но пережить эти полгода было не просто. Алеся, соседка по кухне, с раннего утра занимала своими кастрюльками все три конфорки электрической плиты и вдохновенно готовила обед. Плиту, по всей вероятности, собирали монголы. Такая она была медлительная — словно отмороженная. Саша томилась в ожидании своей очереди. Она попыталась было занять плиту раньше Алеси, но потерпела фиаско: соседка бесцеремонно сняла кипящую кастрюльку с бульоном и поставила на стол со словами:

— Только после меня! Соблюдай субординацию, если не хочешь проблем своему мужу.

Саша проблем не хотела. Она была далека от военных и ничего не знала о жизни в гарнизонах. Славку одели в военную форму, и он возил на автобусе детишек из гарнизона в школу, которая находилась в сорока километрах — в городе Чойбалсане. Алесин муж служил прапорщиком в штабе при самом генерале, поэтому его называли «адъютантом Его Превосходительства». Он был очень маленького роста и, по всей вероятности, страдал комплексом Наполеона, ибо имел загадочный и неприступный вид посвящённого человека, знающего нечто такое, чего другим знать не дано. Алеся была выше мужа на две головы и разговаривала гордо и высокомерно со всеми жёнами офицеров, включая высший состав. Что уж говорить о Славе и его жене! Это даже не люди, а две невзрачные былинки, отломившиеся от какого-то из сухих шаров травы перекати-поле, во множестве колесящих по пустыне Гоби. С ними вообще можно не церемониться. Да, это был новый жизненный опыт, очень суровый для Александры. Спасал только юмор, с которым она научилась относиться к себе и к окружающей жизни, как к шутке. Сложнее всего приходилось с Яночкой. Девочке было всего пять лет. Она видела в окошко яркое солнце и требовала идти гулять. Саша знала: картинка обманчива, но переубедить упрямицу было невозможно. Саша велась на истерики дочурки. Ежедневно повторялось одно и то же действо: они долго собирались, надевая кучу тёплых одёжек, спускались с пятого этажа вниз, с трудом открывали тяжёлую дверь в подъезде и, оказавшись на улице, захлёбывались яростным ледяным ветром, поджидающим свои жертвы. Потоптавшись с угрюмым личиком возле скрипучей железной качели, девочка требовала идти домой. И они медленно топали на пятый этаж, и Яна канючила: «Хочу домой», понятно, имея в виду не эту комнатушку в коммуналке. Так прошли зима и весна, что в Монголии практически одно и то же. Ближе к лету получили очень тёплое письмо от Славкиного отца: он предлагал не мучить ребенка на чужбине, а вернуть на родину. «У нас много места и свободного времени, фруктовый сад и дворик. Устроите девочку в детский садик. Пусть у нас поживёт, пока вы там свои деньги зарабатываете», — писал он. Родители счастливого чада подпрыгнули от радости до потолка и, не дожидаясь повторного приглашения, привезли девочку в Крым. На родине их встретили прохладно. Свёкор, сидя за обеденным столом, прятал глаза и что-то внимательно изучал в своей тарелке. Ольга Петровна, как обычно, была суха и неулыбчива. Когда за мужем закрылась дверь, сказала сыну: «Это большая ответственность — смотреть чужого ребёнка. Я не могу её взять на себя».

— Чужого? — так и подскочил со своего стула Славка и, рванув Яночку за руку, выбежал из «гостеприимного» отчего дома.

Девочку всё-таки оставили в Крыму — у Сашиной матери. У неё не было ни фруктового сада, ни овощного огорода, только одна комната и вторая группа инвалидности. Нет, не количеством квадратных метров измеряется душевное тепло!

Вернувшись в Монголию, Александра начала работать парикмахером в офицерской гостинице. Работы было мало. Можно сказать, почти не было, за исключением дней перед строевым смотром. Тогда офицеры набегали и два дня толпились в коридоре, смеясь и громко обсуждая гарнизонные новости.

Александра подружилась с Валентиной, симпатичной дежурной гостиницы. Валентина была женой офицера. Лет десять они с семьёй колесили по стране, совершая обязательный для военных «круг». Она рассказала Саше уйму гарнизонных историй, посвятила в неписаные законы военных.

Однажды в парикмахерскую пришёл высокий статный красавец — настоящий полковник. Он был действительно необычайно красив. «С его внешностью имело смысл поступать в театральный институт», — подумала Саша. Полковник был чрезвычайно молод для своих погон. Войдя в зал, он медленно обвёл взглядом пространство, словно прикидывая, насколько хорош этот интерьер, чтобы остаться здесь на полчаса, и только потом перевёл взгляд на Сашу.

— Ну, и чья ты будешь жена, юная леди? — без предисловий и приветствий спросил он, усаживаясь в кресло.

— Это имеет отношение к вашей стрижке? — ответила с вызовом Саша.

— Ух ты! Да ты ещё и с характером! Люблю таких колючих!

Саша промолчала, старательно делая свою работу в полной тишине. Всё это время полковник наблюдал за нею в зеркало и снисходительно улыбался. Саша ощущала себя кроликом перед удавом.

— Что же, недурно, — придирчиво и со всех сторон оглядев своё отражение в зеркале, удовлетворённо произнёс полковник в заключение. — Благодарю.

Смерил её откровенным, вызывающим взглядом и удалился. Минут через пятнадцать к ней прибежала взволнованная Валентина и засыпала Сашу вопросами: как зашёл да что спросил, как Саша ответила. И возмутилась, когда Саша рассказала.

— Да ты представляешь, кто это такой? Это же сам Кромм! Тебе известно, чей он зять? А погоны ты его видела? В его-то годы! Он к нам из Москвы недавно приехал за очередным званием, но долго здесь не задержится, скоро на Запад отправится. Сам генерал ему в глаза заглядывает.

— Молодец. А мне теперь что делать? Тоже в глаза заглядывать? — засмеялась Саша. — Меня не повысят в звании.

— Санька, да ты что, не поняла? Он же на тебя запал. Всё о тебе выспрашивал: мол, чья жена? Пригласил меня в буфет, угощал шампанским и чёрной икрой. Как узнал, что ты жена сверхсрочника, у него глаза на лоб так и полезли! Ты бы видела! Не ожидал он такого оборота. Погрустнел, озадачился. Озадачишься тут! Вот была бы ты женой офицера — это стопроцентная гарантия, что завтра сама в койку к нему прыгнешь. А тут — жена сверхсрочника! Ха-ха два раза! У сверхсрочника — контракт, твёрдая зарплата, никаких повышений не предвидится. Его ни разжаловать, ни сослать! Сержант в Монголии! Страна — хуже не придумаешь, и звание — ниже нет. А девочка ты классная! Вот он зубками-то и заскрипел, как эту информацию от меня получил. Умора! Да, интересно, как он эту задачку будет решать? А может, и решать не надо? — пристально глядя на Сашу, вдруг спросила Валентина. — Чего я тут раскудахталась? Он наверняка тебе понравился! Такой не может не понравиться. А жена у него — толстуха и лет на десять старше его. Ну, это ж козе понятно, там брак по расчёту.

— Козе, может, и понятно. Но это ещё не факт, а твои домыслы. А толстухи бывают очень даже красивые. Почему же в них нельзя влюбиться?

— Ага! Ещё скажи, если у них сердце доброе. Да ты понимаешь, чья она дочь? Её за одно это положено любить до самозабвения. Ох, Санька, какой ты ещё ребёнок!

— Валя, я не ребёнок. И я замужем, если помнишь.

— Ну-ну, молодец, девочка! Ты мне нравишься. Только долго ты не продержишься, помяни моё слово. Ты этих мужиков плохо знаешь. Он что-нибудь да придумает, чтоб тебя обольстить. Кстати, чуть не забыла, он передал, что завтра с утра можешь подойти к военторгу, — товар получили импортный. Очередь часами на морозе топчется под магазином. Ну, ты же в курсе, сначала запускают жён высших чинов, те отберут тряпьё чемоданами, и только потом открывают магазин для остальных. Правда, после этих уже смысла нету сопли морозить — хоть первой войдёшь, хоть сто первой.

— Как же я, жена сверхсрочника, смогу туда войти в числе первых? — поинтересовалась Саша.

— В том то и дело, что тебе необходимо позвонить ему вот по этому номеру, и тебя внесут в список.

И Валя протянула листок.

— Меня — в список его женщин? И номер инвентаризационный присвоят? Спасибо, Валюша! Я предпочитаю оставаться единственной, а не быть одной из ста одной.

— Как знаешь — тебе решать. Мне сказали передать — я своё дело сделала, — развернулась Валя и направилась к выходу, а на пороге обернулась: — Так, может, передумаешь? Оставить телефон?

— Порви! Не о чем думать.

— Ну и молодец! Я знала, что ты не дешёвка и на тряпки не поведёшься. В твоей хорошенькой головке есть мозги. Соскучишься — спускайся в буфет, кофе выпьем. Хотя соблазн, я тебе скажу, большой. Если бы ты видела, какую шубку здесь можно приобрести всего за триста тугриков! Это ж умереть не встать! В такой шубке и по Парижу прогульнуться не стыдно. Если бы наша буфетчица узнала, от чего ты отказалась, она бы и сон, и аппетит потеряла.

— Валя, я тебя прошу! Пощади буфетчицу.

Прошла неделя, и Кромм появился вновь.

— Но ваши волосы ещё не отрасли, — удивилась Саша.

— А мне побриться. Бритва сломалась, — спокойно ответил он, удобно располагаясь в кресле.

— Я не умею, — растерялась Саша.

— Что значит — не умею? Знаешь, как у нас в армии? Не можешь — научим, не хочешь — заставим, — изображая из себя грозного начальника, строго произнёс полковник. — Мы тут всё умеем — и переносить круглое, и перекатывать квадратное. Видела проходную нашего гарнизона? Пароль наш знаешь? На случай — если придётся выйти за пределы территории.

И прищурился хитро.

— Нет, не знаю.

— Говорю по секрету, только тебе, — он поманил её пальцем, показывая, что она должна наклониться ниже, и прошептал почти в самое ухо: «Закат солнца вручную».

И громко расхохотался. А потом, видя, как Саша растерялась, улыбнулся:

— Ладно, давай делай что-нибудь. Ну, хоть окантовку поправь, — и после паузы продолжил: — Гордая, значит? Приехала с мужем денег заработать? Думали, здесь на деревьях дублёнки растут? Ладно, не отвечай. Вижу — смущена, красавица. Сколько ж тебе лет? Двадцать хоть есть?

— Двадцать четыре скоро. У меня дочери уже пять лет. А у вас есть дети? — перевела разговор в безопасное русло Саша.

— О детях мы после поговорим. Ты мне сейчас ответь. Согласна лететь со мной завтра в столицу? Улан-Батор тебе покажу, сходим в хорошие места. Это тебе не пустыня с юртами. А то вернёшься домой, а впечатлений — ноль.

— Я не могу.

— Почему не можешь-то? Что за причина?

— Мне кажется, и так понятно. Я замужем. Какие могут быть полёты?

— О, какие мы серьёзные! Где ж вас таких выращивают? Замужем она! Да разве это муж для тебя? Сверхсрочник! Глупенькая ты, девочка! Посмотри-ка на себя внимательней. Видишь — зеркало большое. В него и посмотри, когда я уйду. И хорошенько подумай. Ты бриллиант, и оправа тебе достойная нужна. Если правильно будешь думать, жизнь твоя изменится к лучшему очень быстро. Хватит воинам чубы зачёсывать, не твоё это дело!

Он круто развернулся и ушёл, не прощаясь.

«Да, одним словом — военный. Шашкой помахал, всё ему про всех ясно: курица — не птица, Монголия — не заграница, сержант — недостойный муж», — думала Саша, разглядывая в зеркале своё отражение, как посоветовал полковник. Из глубины старого, местами потрескавшегося зеркала на неё смотрела большими зелёными глазамихрупкая юная женщина. И единственная мысль пришла ей в голову в этот момент: «Как же я соскучилась по своей доченьке! Когда же мы увидимся?»

На другой день Саша увидела в окно, как к крыльцу гостиницы подъехала белая «Волга» и молоденький солдатик взметнулся на второй этаж. Наверху он столкнулся с выходящей в холл Сашей.

— Прошу прощения. Кажется, вас должен я отвезти в аэропорт?

— Нет, вы ошиблись. Мне не нужно в аэропорт, — ответила Саша и прошла мимо.

Водитель развернулся на сто восемьдесят градусов и поспешно сбежал по ступенькам вниз.

16

Через пару дней Саша по узкой дорожке, прочищенной между сугробами, спешила на работу. Ледяной ветер пробирал до костей, тоскливо завывая и безжалостно швыряя в лицо снежную порошу.

Тот же молоденький солдатик поджидал её в белой «Волге» возле гостиницы. Когда Саша поднялась в свой зал на втором этаже, переоделась и в кресло сел первый посетитель, вошёл солдатик и молча положил перед нею небольшую коробку, перевязанную белой атласной лентой, и поспешно удалился. Так поспешно, что Саша не успела не только что-либо сказать, но даже сообразить. Тут же прибежала всевидящая Валентина. Сгорая от любопытства, она уселась за журнальный столик в углу зала и стала лихорадочно листать журнал, ожидая, когда Саша закончит колдовать над головой клиента. Сашу разбирал смех, и она не спешила заканчивать. Молодой лейтенант наблюдал за этим спектаклем. Кажется, ему и самому хотелось узнать, что же в этой коробочке. Наконец пытка с ожиданием закончилась, и лейтенант, поблагодарив Сашу и бросив последний многозначительный взгляд на коробочку, удалился.

— Неужели тебе самой не интересно взглянуть, что же там — внутри? — как только за ним закрылась дверь, подскочила со своего места Валентина.

Саша покрутила в руках подарок.

— А пусть он здесь и лежит до прихода дарителя.

— Да ты что — с ума сошла?

— Не думаю. Слушай, а вдруг там цветы какие-нибудь редкостные? Жалко, если завянут, а мы их не увидим, — в раздумье подняла Саша глаза на подругу.

— Ага, цветочек аленький! — ехидно хихикнула Валентина. — Скажешь тоже! Будет тебе Кромм с цветочками носиться. Здесь кое-что посерьёзнее. Наверняка что-то из украшений. В Монголии бирюза, знаешь, какая красивая! Уезжать буду — обязательно на серьги раскошелюсь! Давай, не томи душу, открывай.

Саша развязала бант, сняла цветную упаковку. Под нею была обычная картонная коробка с дырочками. Приоткрыв её, Саша ахнула. Внутри лежал букетик нежнейших орхидей. Одного взгляда на эту нежность в суровую зимнюю стужу хватило, чтобы Сашино сердце опрокинулось в восторг.

— Всё, он попал! — уверенно произнесла опытная Валентина. — На такое способен только влюблённый мужчина. Слушай, дорогая моя, а это ведь твой шанс. Уедешь с ним в Германию или в Чехословакию… Куда он там лыжи навострил, я точно не знаю, одно знаю — на Запад. Через пять лет вернёшься в Союз — не только квартиру кооперативную, дом в Сочах купишь. Этот сценарий всем известен. Посадит тебя рядышком в штабе на машинке по клавишам стучать… Ты, надеюсь, стучать-то можешь? А не можешь — дело не хитрое, за недельку освоишь.

— Валя, ты чего? Ты сейчас с кем общалась? Сама с собой? — спросила Саша, с удивлением глядя на Валентину.

— Я-то? С тобой, конечно, тихушница ты наша. Ты хоть соображаешь, какое счастье тебе привалило?

— Нет, не соображаю. А ты, оказывается, фантазёрка, Валя. Такую сказку сочинила за пару минут — братья Гримм позавидовали бы. Слушай, Валюш, ты забудь о цветах. Ладно? Пожалуйста, не рассказывай никому. Сплетни по гарнизону пойдут, до жены его могут докатиться. Ей, представь, как больно будет.

— Да уж не сладко. Так ведь она сама себе такую судьбу выбрала. Мужик — красавец, молодой. И не ты, так другая подвернётся, за это сто процентов отвечаю. Вот бы мне лет десять назад такой Кромм повстречался! Я бы не растерялась! А ты подумай, тут есть о чём, — многозначительно произнесла Валентина и убежала дежурить на свой пост.

Дома за ужином Саша попросила Славку напомнить директору школы об обещании перевести их из гарнизона в город.

— Хорошо, — ответил муж. — А как же твоя работа? Там нереально работу найти. Мы ведь сюда приехали денег поднакопить. А в городе даже уборщицей не так просто устроиться. Ты согласна полы в школе мыть?

— Согласна. А ещё лучше ночным сторожем. Тогда можно Яночку забрать. Я не могу больше без нашей девочки, каждую ночь во сне вижу, — сказала Саша и не смогла сдержать слёз.

Они перевелись-таки в город. Уже через неделю Саша отмывала после прежних жильцов квартиру и танцевала от радости со шваброй в руках. Она с трудом дождалась тепла, когда можно было бы привезти дочь.

Её жизнь в этот период походила на добровольную каторгу. Действительно, Сашу взяли на работу сторожем в школу, но при условии, что она за ту же зарплату будет во время ночного дежурства отрабатывать и за уборщицу. Она должна была убирать весь первый этаж огромного здания, включая спортивный зал с двумя раздевалками и туалетами. Зато зарплату получала не тугриками, как все, а сертификатами Внешторгбанка. Это было круто, и зарабатывала она в два раза больше Славки! В результате они вернулись домой с деньгами, а Саша — с язвой желудка. Месяц провалялась на больничной койке. Когда вышла, их квартиру обчистили. Украли все деньги, все вещи, даже одежду и обувь, стоявшую в коридоре. Хорошо, не убили Яночку! Когда она поднималась по лестнице, увидела двух подростков, выскочивших с набитыми сумками из дверей их квартиры.

Саша сидела посреди разгромленной квартиры и тихо плакала. Она так тяжело работала эти два года! Они питались сушёными овощами, замороженным минтаем и консервами (не потому, что экономили, другого просто не было в этой стране). А теперь кто-то пришёл и за десять минут забрал всё, что они заработали. За что?!

Молоденький оперативный работник попросил сделать опись украденных вещей и спросил, кого они подозревают. Они не подозревали никого. И тут Яна сказала, что видела воров и может их опознать. Она подробно описала, как они выглядели. Оперативник предложил взять девочку и проехать по всем учебным заведениям. Должны же подростки в возрасте примерно шестнадцати лет где-нибудь учиться. Ребят нашли спустя две недели. Они признались в четырёх квартирных кражах. Вдохновителем и организатором преступлений была мать одного из подростков. Она же прятала и реализовывала краденое. Будучи матерью пятерых детей, пила, нигде не работала. Квартиру превратила в притон, а своих несовершеннолетних детей отправляла воровать. Следователь сказал Саше, что женщина будет осуждена на несколько лет с конфискацией имущества, что подростков отправят в исправительно-трудовую колонию. Дело передали в суд.

В суде Саша была впервые в жизни и не предполагала, что ей предстоит просмотр хорошо поставленного спектакля. Слово взял адвокат и зачитал прекрасные характеристики подростков, которые им выдали в школе. Саша услышала, что мальчики вовсе не преступники, как тут некоторые думают, а юные дарования, спортсмены, энтузиасты и романтики, любящие свой край. А красть были вынуждены исключительно для того, чтобы купить туристическое снаряжение для похода, в который мечтали пойти во время весенних каникул. У них обнаружились пытливый ум и огромная страсть к знаниям, они вели здоровый образ жизни и хотели изучить историю родного края. Им просто не повезло с родителями. Мать должна ответить за все четыре преступления. Адвокат знал, что говорит. Накануне наше гуманное государство объявило об амнистии в честь очередной годовщины Дня Победы для матерей, имеющих несовершеннолетних детей. Саша не выдержала конца заседания и вышла из зала суда. Четыре семьи потерпевших не получили ни морального, ни материального удовлетворения. «Да здравствует советский суд, самый гуманный суд в мире!» — вспомнилась Саше реплика Георгия Вицина из знаменитой, классической уже гайдаевской кинокомедии.

Дома Славка успокаивал жену:

— Не переживай! Я поеду на Север и заработаю кучу денег. Всё у нас будет!

И он на самом деле вскоре уехал — на Север.

17

Саша не могла вспомнить, о чём этот фильм, но название фильма «Не оставляй меня одну» уже несколько дней не выходило из головы.

Александра влюбилась. И не знала, на радость или на беду. Конечно же, Он был необыкновенный! В обыкновенного она бы не влюбилась. Она думала об их встрече днём и ночью. В тот день шёл дождь. Они столкнулись при входе в магазин. Именно столкнулись, как будто кто-то невидимый подтолкнул их друг к другу. По крайней мере, так Саше нравилось думать впоследствии. В действительности же там всегда было столпотворение, особенно в вечернее время, когда люди возвращались с работы. При столкновении Саша выронила книжки, взятые из музейной библиотеки. Они одновременно наклонились поднимать их и стукнулись лбами. Саше было больно, ему, наверное, тоже, но они посмотрели друг на друга и улыбнулись.

— Простите, это я виноват, — сказал Он, протягивая книгу.

— Спасибо, — смутилась Саша от его взгляда.

Ей показалась, что эти голубые глаза заглянули ей прямо в душу. Она сунула книжки в сумку, полную продуктов. Они продолжали стоять в месте, крайне неудобном для знакомства, но просто так повернуться и уйти, потеряв друг друга навсегда, ни ему, ни ей не хотелось. Он, кажется, забыл, зачем сюда пришёл, а она, подумала: «Вот так бы и смотреть в его глаза всю жизнь». Саша уже не чувствовала усталости после рабочего дня, тяжёлых сумок в руках, не обращала внимания на толчки раздражённых прохожих. В её душу внезапно пришла большая, всеобъемлющая радость. Она видела его впервые в жизни, но подумала, что пошла бы за ним хоть в дождь, хоть в лютую стужу, — ничего не страшно, лишь бы видеть эти глаза.

А он, как будто услыхав её мысли, решительно подхватил из её рук сумки, сказав:

— Идёмте, я подвезу вас. На улице — дождь.

И они побежали под усиливающимся дождём к его «Жигулям».

— Меня зовут Романом, — запуская двигатель, представился Он. — А вас?

— Александрой.

— Странно! Мы нигде с вами раньше не встречались? — задумчиво спросил Роман.

— Не думаю. А почему странно?

— Странно, что ещё до того, как вы произнесли своё имя, я уже знал, как вас зовут. И ваши зелёные, как у русалки, глаза кажутся такими знакомыми, почти родными. Так бы и смотрел в них всю жизнь! — добавил он.

И Саша поразилась, что он слово в слово озвучил её мысль. Потрясенная, она сидела рядом с ним и неожиданно почувствовала, что эта встреча перевернёт всю её дальнейшую жизнь. Нет, она не имеет права даже думать ни о чём таком!

— Вы очень спешите? Может, заедем в кафе, выпьем чаю или вина за знакомство? — предложил Роман.

— Спасибо, я не пью. Да и дочка ждёт меня дома.

— Дочка?! У вас уже есть дочка? Скажите, что вы обманываете.

— Я говорю правду.

— Жаль! Я подумал, что встретил девушку своей мечты. А её какой-то счастливчик уже до меня встретил. Почему же муж позволяет вам носить такие тяжелые сумки? Я бы не позволил.

— Вот женитесь, тогда посмотрим, — обиделась за мужа Саша.

— Не женюсь, раз вы уже замужем. Так куда вас отвезти?

Она тихо вошла в дом, поставила сумки и долго сидела без движения и единой мысли, желая запомнить и продлить удивительные состояние и настроение, в которых пребывала с первой минуты встречи с Романом. Саша боялась, что сейчас примется за приготовление ужина, проверку уроков, сделанных дочерью, и всё исчезнет, растает безвозвратно. Но ничего не исчезало. Напротив, это странное и прекрасное чувство жило и росло в ней. Она сама своими мыслями и фантазиями питала это волшебное дерево любви.

Каждый день Саша с нетерпением ждала прихода ночи, чтобы никто не мешал ей мечтать о новой встрече с Ним.

Прошёл месяц, Александра продолжала пребывать в состоянии влюблённости. В её зелёных глазах появился новый блеск, даже голос звучал как-то иначе — мягче, что ли.

— Уж не влюбилась ли ты? — спросила однажды подруга.

Они с Людмилой сидели на открытой террасе кафе во время обеденного перерыва.

— Кажется, влюбилась, — призналась Александра. — И живу, как в бреду, сутки напролёт о нём думаю. Я такая счастливая и несчастная одновременно.

— Ужас какой-то все эти страдания! — отреагировала Людмила.

— Я так не думаю. Знаешь, я раньше жила, как во сне. Конечно, чем-то жила, к чему — то стремилась, но всё это было так скучно, как-то не по-настоящему. Не знаю, как передать тебе, что я чувствую. Будто крылья выросли, будто не хожу, а летаю. Понимаешь? И это такое счастье — просыпаться и знать, что он есть на свете. Где-то ходит, смеётся, говорит, и, возможно, мы когда-нибудь опять встретимся. Даже случайно и ненадолго — пусть так. И я снова буду жить до новой встречи. Помнишь, как Татьяна писала Онегину? Я только сейчас поняла, о чём она писала. Всё, как у меня, один в один. Я заново перечитываю и Пушкина, и Толстого и совершенно по-новому открываю для себя и Татьяну, и Анну Каренину.

— Да, дорогая, это клиника. Смотри, будь осторожней. Не нравится мне твоя эйфория. Как бы ты чего не вытворила в этом состоянии. Подожди, а как же твой Славик? Скоро приедет? Что делать будешь? Ляжешь под электричку, как Анна Каренина?

— Слушай, Людка, я тебе в жизни ничего больше не расскажу! Почему ты такая циничная? Мне так хотелось открыться и поговорить об этом, а ты… С тобой, что, никогда такого не было?

— Ну почему же не было? У меня и сейчас любовник есть. Мы с ним встречаемся два раза в неделю — по расписанию, как поезда. В обеденный перерыв — у него на даче. Какой любовник! Отвал мозгов! Но чтобы крылья из под лопаток пробивались — такого нет, не ощущаю. И каждый день, возвращаясь домой, думаю: «Муж, если узнает, сто процентов убьёт». Вот так каждый раз, спешу с очередного свидания и мучаюсь: «Уже знает или ещё нет?» Городок у нас маленький, доброжелателей — пруд пруди. Сдадут просто ради удовольствия и денег не возьмут. Так устала — ты не поверишь. Не могу дождаться, когда машину себе куплю, тогда полегче будет. Я уже и план набросала. Прикинь, я типа еду зубы лечить в поликлинику. Поликлиника у нас очень грамотно выстроена — проход сквозной на обе стороны. Так, ставлю машину на стоянку, захожу в подъезд и тут же сквозняком выхожу с другой стороны, а там мой красавец уже ждёт меня — и до свидания! Через пару часов возвращаюсь и выхожу вроде как из здания. Всё! А зубы можно лечить годами! Главное, когда из больнички возвращаешься — не до мужа. Я после любовных утех прихожу такая отжатая! А мой козёл вокруг скачет, внимания к себе требует. Ему, видите ли, тоже хочется любви и ласки! В этот момент убила бы его! Я ещё от прошлого сеанса не отошла, а тут он! Ненавижу! Знаешь, мне иногда даже хочется, чтобы узнал. Смотреть на его довольную рожу не могу!

— Люда, да как же ты живешь с ним в такой ненависти?! Почему не разойдёшься?

— Тебе легко говорить! Как только разведусь, он меня в момент с работы вышвырнет. А кто я без фотоателье? Ты знаешь, какая у нас выручка в сезон? Мы ж ни одну группу не пропустим, чтоб не отснять перед входом в дворец-музей. Пока эти лохи по дворцу шарахаются, мы уже снимки напечатали и при выходе всучили им на память дорогую. Ты, например, сколько групп водишь в день? А экскурсоводов сколько в музее работает? Вы же друг за другом идёте паровозиком, в спину друг другу дышите. Вот и прикинь, какие мы с мужем бабки здесь печатаем. И всё в строящийся дом вкладываем. Видела, какой классный дом получается? Нет уж, разводиться я не спешу. Вот дом достроим, машину себе куплю, а там посмотрим.

— И смотреть нечего. Никогда ты от своих бабок не уйдёшь и дом свой замечательный мужу не оставишь. Пока здесь дворец-музей стоит, и фотоателье ваше при нём стоять будет. Так тут и состаришься, Людмила, со своим нелюбимым мужем. Жалко мне тебя.

— Себя пожалей. Мой однажды умрёт после очередного перепоя. Нет человека — нет проблем. И всё мне останется.

— Тебя слушать страшно. Кровожадная ты, Людоедка.

— А ты белая и пушистая. Я тебе вот что скажу, иди ко мне кассиром. Что ты в своём музее копейки сшибаешь?

— Спасибо, подруга. Мне здесь интересно работать. А тупо считать чужие деньги — не привлекает.

— Так и свои появятся. Я тебе серьёзно говорю, мне человек нужен доверенный. А то в сезон торчу тут целый день, всё контролирую. Времени на личную жизнь не хватает.

— Благодарствую нижайше, барыня! Но не моё это дело.

— Ладно, проехали. Созреешь — сама попросишься. Расскажи лучше про своего любимого. Кто он, откуда взялся?

— В том то и дело, что ничего о нём не знаю, кроме имени. Зовут Романом. Мы с ним буквально столкнулись лбами месяц назад — и, кажется, у меня непроходящее сотрясение мозга. А он, наверное, уже и забыл об этом столкновении, — мечтательно произнесла Саша, опять вспомнив ту единственную встречу.

— Что значит — столкнулись? И куда этот подлец после подевался?

— Да не подлец! Может, он самый лучший на свете. Только я сразу сказала, что замужем, и он потерял ко мне интерес.

— Ну, это ты брось! Чтобы мужик потерял интерес только потому, что ты замужем? Тем более, муж твой сейчас где? В Караганде? Объелся груш!

— Люда, кончай! Ты знаешь, мы со Славкой — семья. Он добрый, меня и дочку любит. Какие письма пишет! В каждом письме признаётся в любви. Предлагает обвенчаться и поехать в круиз на теплоходе. У нас скоро десятилетие, а свадьбы не было. Для меня эти письма — как душ холодный. Мне стыдно, что влюбилась, хожу, как во сне. А письмо прочту — в себя прихожу.

— Да, барышня, серьёзно болеешь. Послушай, что скажу. Время всё лечит. Если ты с ним встречаться не будешь, скоро позабудешь. Но! Влюбишься в кого-нибудь снова, это я тебе точно говорю, поверь моему богатому опыту. Это ж ты раньше отмороженная была, а теперь ожила.

— Звучит, как угроза. Но я не боюсь. Постараюсь влюбиться в собственного мужа.

— Тоже вариант. Славка парень — хоть куда, на него бабы западают — будь здоров. Мне одна по секрету рассказывала, как он её обучал практическому вождению автомобиля. Она, кажется, два курса подряд в его автошколе прошла, так понравилось!

— Зачем же ты так, Люда?! Я не хочу слышать никаких сплетен.

— Ну, какие же это сплетни? Это жизнь, Санечка. И про жизнь эту, кажется, она половой называется, давно весь город знает. Кроме тебя, конечно. Это ты у нас ворона белая в розовых очках. Никогда бы тебе не сказала, но жаль тебя, дурочку. Мучаешься, словно грех смертный совершила, а твой что вытворяет, не знаешь. Тебя лечить надо шоковой терапией. Так что знай, Слава твой отнюдь не святой, а такой же кобель, как все мужики. Но тебя, конечно, любит. Есть такой чисто мужской афоризм: «Прежде чем клясться женщине никого не любить, кроме неё, следовало бы увидеть всех женщин или же видеть только её одну». Мой тебе совет напоследок: пока нет его рядом, позволь себе влюбиться полноценно, со всеми, как говорится, вытекающими обстоятельствами, чтобы не было мучительно больно и стыдно за бесцельно прожитые годы. Ну, ты в курсе, как классик сказал. Всё, подруга, пока! Мне пора к производственному станку, план выполнять. Коси коса — пока роса!

Людмила встала и с гордо поднятой головой устремилась к выходу уверенной походкой. Саша продолжала сидеть в той же позе, прибитая откровением подруги, как гвоздями.

18

С Людмилой они познакомились в музее, ещё до отъезда в Монголию. Когда Саша вернулась на родину, сразу отметила разительную перемену, произошедшую во взглядах подруги на жизнь и в её характере. И правда, не деньги влияют на человека, а их отсутствие или количество. Как Саша заметила, Люда, выйдя замуж за владельца фотоателье, стала циничной и смотрела на окружающих потребительски. Она легко и непринуждённо сходилась с людьми, но так же легко отказывалась от дружбы, если не видела возможности извлечь из этих отношений практическую пользу для себя. Саша же поддерживала старые отношения со школьными подругами и верила в искренность и верность этой дружбы. Был в этих отношениях тот цемент, который схватывал детскую дружбу, когда ещё светлые, неиспорченные души тянулись друг к другу, не просчитывая выгоду от общения. С Катей и Верой они дружили с пятого класса. Катя после замужества уехала в областной центр, а Вера жила здесь же, только в другом районе. Вот к ней сегодня и собралась Александра. Спонтанно, без предварительного звонка. После разговора с Людмилой она не находила себе места. Сначала взяла дочь и пошла навестить маму. Ей хотелось рассказать, поделиться с мамой, но не смогла. И правильно сделала: с мамой надо делиться радостью, а не бедой.

— Как здорово, что пришла, Санька! Проходи в зал! — встретила её подруга, распахнув двери.

Вера была одета в джинсы и спортивную футболку. Волосы, как всегда, стильно подстрижены и уложены. Она с детства обожала всё заграничное и внешне напоминала иностранку: высокая, с мальчишескими, узкими бёдрами и маленькой грудью. Когда они в юности стали впервые появляться втроём на дискотеках, Вера просила подруг называть её Кристиной. Она говорила мальчикам при знакомстве, что её отец настоящий немец и живут они не где-нибудь, а во Франкфурте-на-Майне. Однажды её папа узнал про эту байку и закатил, нет, не дочери, а матери грандиозный скандал, обвинив её в неверности. Такого исхода даже девчонки не ожидали. Ну как он мог? Взрослый, а таким глупостям верит! С дочерью он стал подчёркнуто холоден и ещё долго вынашивал обиду, хотя и внешне, и характером Вера была точной копией своего отца, такой же упрямой. Мать называла их «мои Козероги». Они оба родились в первой половине января.

— Зря не позвонила, я бы пиццу испекла. У меня новый рецепт из журнала.

— Спасибо, я не голодная, от мамы иду. Захотела тебя увидеть.

— У тебя что, неприятности, Сань? — заметив притаившуюся грусть в глазах подруги, спросила Вера.

— Ничего страшного. Просто никак не могу привыкнуть к предательству, — улыбнулась Саша.

Но улыбки не получилось. Губы дрогнули, и она отвернулась, сдерживая слёзы.

— А, понятно, — протянула подруга.

И было видно, что ей действительно понятно, о чём ведёт речь Саша.

— Ты тоже в курсе? — удивилась Саша. — И молчала?

— Садись, сейчас кофе сварю, — сказала Вера и закурила сигарету. — Слушай, ну не убивайся ты так! В твоих глазах вся скорбь еврейского народа — смотреть больно. Не знаю, может, я не права, но всегда считала, что лезть в чужие семейные дела — дело неблагодарное. Муж и жена — одна сатана. Вы помиритесь, а меня десятой дорогой обходить будете. Да и к чему приводят все эти разборки? Я не представляю, что бы я сделала на твоём месте.

— Вера, я не знаю, как мне жить дальше. А его мне даже немного жаль. Нормальный мужик, почти десять лет со мной мучается. Понимаешь, мне совсем не нужна эта интимная близость, и я никогда не пойму, почему люди придают такое значение соитию, от которого у меня уже заранее то понос, то золотуха, лишь бы в кровать с мужем не ложиться. Мы даже к сексопатологу ездили. Вспомнить гадко, до какого унижения я дошла. Я только одно знаю — все люди разные. Вот я, например, такая — и нисколечко не страдаю от этого. Мне замечательно живётся без этих радостей.

— И давно это с тобой?

— Не знаю. Наверное, с рождения. Я другой себя не знаю и не помню, чтобы хоть единожды у меня возник хоть намёк на желание.

— И когда целуешься?

— Я и целоваться терпеть не могу.

— Слушай, радость моя, а ты мужа любила, когда замуж выходила?

— Нет. Теперь знаю, что не любила.

— А влюбиться не пробовала?

— Я влюбилась.

Саша улыбнулась, и глаза её засияли тем же светом, что и до встречи с Людмилой, пока та не погасила их.

— Вот такая ты мне больше нравишься! — воскликнула Вера. — А теперь — дубль два. Представим, что ты только вошла. Забудь, что было до этого, и начинай рассказывать о своей романтической истории. Кто этот счастливчик, которому так повезло?

— Понятия не имею, — улыбнулась Саша. — Его зовут Романом. Представляешь?

— Да, имя говорящее. За это стоит выпить. Давай, моя дорогая, выпьем за твоего Ромку и твой роман!

Вера вернулась из кухни с бутылкой десертного вина и парой фужеров. Она налила вино в бокалы.

— Пусть у вас всё будет так, как вы хотите!

Они пригубили вино.

— Смешная ты, Вера. У нас ничего не будет. Мы даже не знаем друг друга, а виделись всего один раз.

— Это не беда. Колись, где виделись? Сейчас мы составим план, как нам его увидеть во второй раз. Счастье надо запланировать. Надо представить, что ты конкретно хочешь идти ему навстречу. Понимаешь?

— Отличная мысль! — засмеялась Саша. — Слава Дионису! Как проще смотреть на всё после выпитого вина, — сказала она.

— Да, это точно — проще, — поддержала подруга.

Они просидели весь вечер, вспоминая школьные годы и своих одноклассников. И тут Саша наконец решила поговорить с подругой о том, о чем все эти годы тщательно старалась забыть. Поняла, что невозможно столько лет держать вопрос открытым, невыясненным, таить обиду. Если не скажет сейчас, то не скажет уже никогда.

— Вера, я давно хочу спросить. Куда делся тот футболист, с которым ты дружила в десятом классе?

— С чего вдруг ты вспомнила о нём? — насторожилась Вера и отвела глаза.

Ей явно не понравился Сашин вопрос.

— Пришло время вспомнить. Хочу поговорить с тобой, о чём молчала десять лет.

— Сашка, я, кажется, догадываюсь, о чём ты хочешь поговорить.

Вера встала и нервно затянулась сигаретой. Выражение её лица резко изменилось, черты как будто заострились, стали жёстче.

— Значит, он и с тобой?.. — продолжила неуверенно Александра. — И тебя тоже пытался… Я только не понимаю, почему, за что я пострадала? Ты с ним дружила, Вера. Был Татьянин день, и вечером у нас была дискотека, а ты куда-то исчезла. Почему? Он пошёл провожать меня и всю дорогу говорил только о тебе. Как ты ему нравишься и всё такое. А потом вдруг решил меня поцеловать, просто так, ради спортивного интереса. Я возмутилась. Он сказал, что не отпустит меня домой, пока не поцелует. Я ответила: нет! И он озверел. Ты знаешь, что было?

— Да, сначала он тебя избил, а потом изнасиловал.

— Нет, Вера. Избил страшно! Я узнала, что означает выражение «искры из глаз». Бил долго и методично. Я падала, он ждал, когда поднимусь, и снова бил. А последний раз, когда я упала на спину, сел мне на грудь, расстегнул свои брюки перед моим лицом, и я впервые в жизни увидела, что у мужчин под брюками. Я только теперь поняла, что никакой доктор не поможет мне забыть, стереть из памяти тот вечер в парке. И секс для меня всю жизнь будет ассоциироваться с насилием, болью, ненавистью. Я не обвиняю тебя, Вера. Только хочу спросить: почему ты никому не рассказала о нём, не предупредила? Ты же знала! Почему молчала?

— А ты — рассказала?!

— Мне было стыдно. И потом — ему не удалось меня изнасиловать.

— Если бы изнасиловал, ты тем более не рассказала бы. Давай не будем обвинять друг друга. Мы обе оказались жертвами. Да и не только мы. Знаешь, сколько девочек от него пострадали! Помнишь, Светку Сорокину? Она училась в нашей школе, года на три младше нас. Она пыталась себе вены вскрыть и после долго лежала в психиатрической больнице. Мне рассказали, это тоже его рук дело. Мне повезло лишь в том, что до него я встречалась с Валерой и уже знала, что такое любить и быть любимой. Когда поссорились, подвернулся этот футболист. Я и стала с ним встречаться только Валерке назло. А заработала вот такое зло себе! Он проводил меня всего несколько раз, а потом всё случилось. Он запугал меня, сказал — убьёт, если я расскажу о нём. Я из дому не выходила месяц, боялась. А он исчез из города навсегда. Потом узнала, что его, перспективного футболиста, забрали в «Таврию». Я его фамилии даже не знала. А как с тобой было? Ему кто-то помешал?

— Помешал — поэт Асадов. Помнишь, я его стихами зачитывалась? Стихотворение «Трусиха» наизусть помнила. У меня с восьмого класса сердце начало болеть, я и велоспорт по этой причине оставила. Вот тогда у меня сердце тоже схватило, и я поняла, что лучше умру, но в этот момент ничего не боялась, такая сила вдруг появилась. Наверное, это и называется силой духа. Я смотрела ему в глаза и повторяла: «Умру — из-под земли тебя достану! Где б ты ни был, всё равно найду! Приходить к тебе каждую ночь буду, ты всю жизнь будешь меня бояться!» То ли он испугался, то ли у него желание пропало, только оставил меня и почти бегом припустил из этого сквера.

— Прости меня. Получается, я тебя подставила тогда, — сказала Вера.

Они помолчали.

— Знаешь, а я видела его два года назад. Нам визу открыли, и мы отмечали отъезд в Монголию в ресторане. Мы вшестером были. А в углу сидела компания парней. Они оживлённо беседовали, смеялись и смотрели на нас. Людмила мне говорит: «Смотри, с тебя глаз не спускает вон тот здоровый стриженый парень с квадратной головой. Он давно смотрит на тебя, даже стул развернул в твою сторону». Я посмотрела и сразу его узнала. Помню только, что у меня мгновенно возникло желание взять бутылку шампанского и ударить по этой квадратной башке. Видно, всё это у меня на лице было написано. Я поднялась. Тут Людмила схватила меня за руку и вывела на улицу, закрыла в машине. Мы с нею там просидели, пока Славка не пришёл. Людмила убедила нас уехать домой. Это же понятно, что случилась бы драка и неизвестно, как закончилась бы. Уж Монголия для нас точно бы закрылась. Но теперь думаю: а нужна нам та Монголия была? Лучше бы я с ним рассчиталась и за себя, и за всех девчонок, которых этот подонок изуродовал.

19

Саша подошла к автобусной остановке. Сеял мелкий унылый дождь. Автобус только что отошел, и не было ни единой души. Она открыла зонтик, приготовившись к долгому ожиданию: в вечернее время автобусы ходили редко. Неподалёку стоял автомобиль с включенными фарами и работающим двигателем, и она отступила подальше от проезжей части, вглубь остановки. Но машина не промчалась, как она предполагала, обдавая тротуар мутной водой из ближайшей лужи, а медленно подкатила и остановилась напротив Саши. Дверь открылась, и из машины вышел Роман. Саша сразу узнала его. Сердце больно ударило и застучало громко-громко. «О Боже, что мне делать?!» — подумала она. А Роман подошёл и спокойно сказал:

— Наконец я вас дождался! Как подруга поживает?

Как будто они расстались два часа назад.

— Откуда вы знаете о подруге! Вы за мной следите?

— Я про вас уже всё знаю. И про мужа, и про дочь. И где родились, и в какую школу ходили. Пойдёмте в машину, под дождём неуютно стоять.

И он открыл перед ней дверцу машины. Внутри было тепло, и в воздухе витал едва уловимый цветочный аромат. Роман протянул руку назад и взял с сиденья огромный влажный букет роз.

— Это вам. Кажется, они уже умирают. Подолгу же вы у подруг засиживаетесь!

— Спасибо. А вы в разведке работаете? — удивилась Саша.

— Когда вы сегодня к маме пошли, я думал, дождусь и заодно с дочкой познакомлюсь. Но вы вышли одна и направились в противоположную от своего дома сторону. Я решил, у вас свидание. Ну, думаю, порву соперника на куски! Оказалось, вы решили одноклассницу навестить.

— Вы меня пугаете. Откуда вам всё известно?

— Разве я не сказал? У меня работа такая и ещё друзей полно. Да не бойтесь, я работаю следователем в прокуратуре. Может, мы на «ты» перейдём? Знаешь, мысленно я уже давно с тобой на «ты». И часто разговариваю.

— Попробуем.

Они подъехали к кафе, в которое Саша обычно забегала в обеденный перерыв, и Роман предложил посидеть там. Сначала Саша согласилась, но потом спохватилась. Ей стало неловко. Что подумают знакомые официантки, увидев её с Ромой?

— Мы не делаем ничего противозаконного, Саша. Чего ты боишься?

— Я ничего не боюсь. Отвезите меня домой!

— Хорошо, не хочешь в это кафе — поедем в другое. А можем и в другой город. Завтра выходной, дочка — у мамы. Поехали!

— Не имеет смысла. Нет такого города, в котором бы я забыла, что замужем.

— Понятно. Я отвезу тебя домой. Но позволь мне кое-что сказать. Можно?

— Давайте подъедем к моему дому, а потом вы скажете.

Она лихорадочно искала соломинку, за которую можно было бы ухватиться и спастись. Пока ещё не поздно. Роман включил зажигание и медленно, на пониженной скорости, отдаляя момент расставания, поехал к её дому. Как только машина остановилась, Александра потянулась к дверной ручке, но Роман перехватил её руку.

— Ты боишься не меня, а себя, Александра. От себя не убежишь, — он заглянул ей в глаза. — Ты обещала меня выслушать.

— Хорошо, я слушаю.

— Можно, я закурю? Волнуюсь, как мальчишка.

— Можно. Сегодня все курят рядом со мной, — заметила Саша.

Роман опустил стекло, закурил сигарету, нервно затянулся несколько раз подряд, выпуская дым в окно, и после паузы начал осевшим то ли от дыма, то ли от волнения голосом:

— Месяц назад, когда мы случайно столкнулись с тобой, меня словно молния прошила. Может, ты и не поверишь, но ничего подобного в моей жизни не происходило. Я как будто услышал голос: «Вот она, твоя женщина!» И я с первой секунды знал, что нам суждено быть вместе. Не смейся, пожалуйста. Я говорю правду. Я, вообще, не могу красиво говорить. Видно, книжек мало читал. Я забыл тогда, за чем пришёл в этот магазин. Было ощущение, что всю жизнь искал и вот нашёл тебя. Я стоял и смотрел, как дурак, не зная, что делать. Потом опомнился и предложил тебя подвезти. Когда ты сказала, что у тебя есть ребёнок и муж, я не поверил. Обычно так говорят девушки, когда не хотят знакомиться. Подумал, что я не в твоём вкусе, и был разочарован. Не могу тебе передать, как разочарован. Ну, нет так нет, и старался забыть тебя. Но у меня не получалось. Просыпался по утрам, и первая мысль — о тебе. Днём я загружен работой, но по утрам не смог устоять перед искушением увидеть тебя. Работаю следователем в прокуратуре, поэтому не составляло труда узнать о тебе всё, что хотел. Каждое утро я приезжал к музею, стоял за тополями у реки и курил. Вот такой утренний моцион. Я смотрел, как ты идёшь летящей походкой на работу, и думал, что знаю тебя всю жизнь. То, что ты и правда замужем, меня сначала убило. А подумал: мало ли как в жизни бывает! Ранние браки, как правило, недолговечны. Я решил встретиться с тобой и узнать, насколько сильно ты замужем. Или не очень? Счастлива с мужем или это ошибка, совершённая по молодости? Не живёшь ли по инерции, по привычке, не испытывая особо тёплых чувств к мужу? Потом, счастливый, ехал на работу, зная, что новый день освещён тобой, как солнышком, и сложится хорошо. Вечерами редко удавалось тебя увидеть: твой рабочий день заканчивался раньше моего. Но в следующее утро я вновь был возле ворот музея. С каждым днём ты становилась мне всё ближе. Однажды я провожал вас с дочкой до дома, где живёт твоя мама. Дождался, когда вы пошли обратно, а мама стояла и долго смотрела вам вслед. Так долго, что, по-моему, заметила меня. Ты спросишь, почему я тайком преследовал тебя и не решался подойти? Наверное, не был готов. Утренняя спешка не очень подходит для романтических объяснений. Вот всё, что я хотел сказать, — выдохнул Роман, пристально глядя Саше в глаза, словно пытаясь заглянуть ей в душу.

Саша сидела, окаменев, боясь и не позволяя себе испытать радость от его признаний. Только одна мысль: «Почему я замужем, почему? Что же будет теперь со всеми нами?» — билась в висках. Александра уже знала: это не легкомысленное увлечение, у них всё будет, и всё будет серьёзно. И тяжело. И горько, и сладко. Будет жизнь.

— Пожалуйста, не молчи, ответь мне что-нибудь, — попросил Рома, осторожно взяв её за руку.

Неожиданно из её глаз брызнули слёзы. Она сама не готова была к такой реакции и спрятала лицо во влажном букете роз, понимая, что выглядит глупо. Но не могла остановить слёз. Словно кадры киноленты, возникли и пронеслись в памяти фрагменты её жизни: перекошенное злобой лицо и оскорбительные слова свекрови, стремительно отъезжающая от ворот машина с нелепо торчащими Славкиными ногами, ночь в Монголии, когда Саша наблюдала за двумя спутниками, которые рядышком и с одинаковой скоростью проплыли по огромному низкому небу и исчезли за горизонтом, где пустыня соединяется с этим небом. «Боже мой, он примет меня за истеричку!» — испуганно подумала Саша. И слёзы высохли.

Она подняла лицо от букета роз и, улыбнувшись Роме, вздохнула легко и радостно. Она не знала, что сказать, но точно знала, что любит его. Всем сердцем любит совершенно незнакомого человека.

Долгим взглядом они смотрели друг на друга, и Рома прочёл в её глазах ответ. Он рванулся к ней, прижал к себе крепко-крепко и прерывистым от волнения голосом прошептал: «Девочка моя, ничего не говори! Я тебя никому не отдам!» Букет роз оказался между ними, и шипы больно вонзились в Сашину грудь, легко преодолев тонкое полотно плаща. Она терпела, боясь пошевелиться и высвободиться из его объятий. Ей было мучительно больно и одновременно сладко. «С ним так будет всегда», — пронеслось в голове.

— Ещё что-нибудь расскажи, — попросил Роман. — Твой голос — как музыка. Тебя так интересно слушать!

Они сидели в машине уже несколько часов, и не было сил расстаться.

— Рома, скоро светает. Мы проболтали всю ночь. Я тебе уже всё о себе рассказала.

— Нет, не всё. Кое-что утаила. Я вижу, как изящно фильтруешь ты свой рассказ. Всё-то у тебя замечательно! Такая ты весёлая да счастливая! А глубоко-глубоко в глазах притаилась печаль. И я знаю, о чём она!

— О чём же?

— Знаю, но не скажу! Лучше поцелую.

И Роман притянул Александру к себе. Нежно, едва прикоснувшись, поцеловал сначала краешек губ, затем веки, снова нежно прикоснулся к губам и стал целовать их жадно, с возрастающей страстью. Саша никогда не переживала ничего подобного. Ей показалось, что она целуется впервые в жизни. Поцелуй этот был более выразителен, чем секс с мужем. По крайней мере, переживания её были гораздо богаче и ярче! Голова кружилась, и ни разу не испытанное прежде желание вдруг дало о себе знать. Сначала оно поселилось в мозгу, а потом опустилось и заныло внизу живота, требуя, отстаивая своё право на жизнь! «Я не айсберг, я живая, я хочу любить и родить от него сына!» — радостно думала Саша, узнав о своём открытии.

— Рома, пожалуйста, отпусти меня! Я сейчас потеряю сознание, — прошептала она.

— Потеряй! — засмеялся он. — Мы его найдём.

— Уже светло. Давай расставаться.

— Плохое слово! Никогда не говори так. Я не хочу расставаться. Ты сейчас пойдёшь домой и поспишь. А когда проснёшься, позвонишь мне, и я сразу приеду за тобой. Договорились? Сегодня уже воскресенье. У нас выходной, и мы поедем к морю. Хорошо?

— Хорошо, договорились.

— Обещай, сразу, как проснёшься, — крикнул он вслед убегающей Саше.

Возбужденной и взволнованной, сразу уснуть ей не удалось. Разобрала постель и, задумавшись, долго сидела с блуждающей улыбкой на губах. «Что же будет дальше? Как рассказать всё Славе и объяснить дочери?» Ответа пока не знала. Но точно знала, что жить, как раньше, не сможет.

20

Роман уже не приезжал по утрам к музею украдкой, а звонил Саше при каждом удобном случае, забирая на обед и встречая после работы. Они выезжали за город, к морю, удивляясь, как быстро летит время, когда они вместе. Начинали тосковать друг о друге, едва успев расстаться. Саша летала на крыльях любви. Вскоре не только обе подруги, но даже шеф обратил внимание на произошедшие в ней перемены.

— Александра Андреевна, — спросил он однажды, — в вашей жизни что-то случилось?

— Что вы имеете в виду? — смутилась она.

— У вас изменились глаза, — ответил он.

— Может быть, в преддверии весны?

— Может быть. Ваши глаза сияют с такой силой, что мы можем экономить на электричестве, когда вы заходите в помещение, — пошутил он. — Поверьте мне на слово, я знаю, что означает такое сияние, — это любовь!

— Правда, так заметно? — доверительно спросила Саша.

— Безусловно, не всем. Хоть вам и трудно в это поверить, но я тоже был когда-то молод! И ещё помню это сияние, исходящее от влюблённой женщины.

Пришла весна, и Славка всё чаще писал, что не выдержит долгой разлуки и приедет хоть на недельку домой. Он предлагал купить путёвки на теплоход и отметить десятилетие совместной жизни в круизе. Александра была в панике. Она уже не могла представить себя вместе с мужем. Нельзя допустить его приезд сейчас. Она хотела, чтобы он заработал денег и купил себе машину. Тогда она подаст на развод. У него, взрослого мальчика, будет новая игрушка, и он не так болезненно перенесёт этот удар. Кто знает, будет ли это для него ударом? Какой женатый мужчина не мечтает хоть на минуточку снова стать холостым? Но Славка решил приехать раньше. И Саша вынуждена была разрубить этот узел одним махом. Она во всём призналась мужу в письме. Так и так — полюбила и просит развода. Он должен знать правду. Саша переписывала письмо раз десять, каждый раз пытаясь изменить его содержание, смягчить тон. Но, какие бы слова ни подбирала, смысл оставался тот же — она предала мужа. К полуночи, мучаясь раскаяньем и жалея Славку, написала: «Если ты приедешь сейчас, я не смогу быть с тобой. Мы разведёмся. Если же дашь мне время побыть одной, я постараюсь совладать со своими чувствами, и, если считаешь возможным, мы сохраним нашу семью. Я всегда буду помнить о своей вине и буду верна тебе всю оставшуюся жизнь».

Саша отправила письмо, позвонила Роману и сообщила, что они больше не увидятся. Он был потрясён её решением. Она избегала встреч и не подходила к телефону. Славка получил письмо, сначала напился, потом устроил перед товарищами представление с «утоплением» в быстрой северной реке. К счастью, его «успели» спасти. Он купил билет на самолёт и уже на другой день стоял на пороге перед Сашей.

— Я отпускаю тебя и хочу, чтобы ты была счастлива! — с пафосом произнёс он. — Познакомь меня со своим избранником. Я хочу знать, в какие руки передаю любимую женщину.

И слёзы заблестели на его глазах. Саше пришла мысль, что он репетировал эту сцену перед тем, как исполнить.

— Я не эстафетная палочка, чтобы меня передавать. Коль скоро ты здесь, значит, согласен на развод. Пойдём, напишем заявление, — ответила Саша.

Всё произошло очень быстро. Славка приготовился ждать каких-то разборок или судебных заседаний. Он был уверен, что им обязательно дадут время на размышление и примирение в интересах ребёнка. Но уже через неделю они держали в руках решение о разводе. Похоже, здесь не обошлось без участия Романа.

Роман подъехал к Сашиному дому в день рождения Яны. Он привёз к столу огромный торт, украшенный ёлочками и зверюшками, и большую флягу мороженого. Дети были в восторге, а девятилетняя Яна была страшно горда, когда мамин друг развёз на своей машине всех её гостей по домам. Через месяц Роман с Александрой поженились. А через год у них родилась дочь. Рома с первых дней принял на себя ответственность за семью и решил, что они нуждаются в большом доме. Он был честолюбив и горд. И дом был заложен с размахом. Строительство обещало быть долгим. Роман всё свободное от работы время пропадал на стройке, Саша занималась детьми. Спустя два года они въехали в новый дом. Это был не просто дом, а респектабельный загородный особняк — с новаторской пространственной композицией, с кондиционерами и отопительной системой под полом, со свободной планировкой, ядром которой являлся камин. А широкие лестницы, полированное вручную дерево и цветные витражи вообще делали его настоящим современным дворцом.

— В таком доме мы обязаны жить счастливо, — вдохновенно произнесла Александра, обойдя все уголки дома впервые после окончания отделочных работ. — Ты построил настоящий архитектурный шедевр.

Глаза её радостно сияли.

— Я рад, что дом тебе понравился, и хочу, чтобы он стал нашим родовым гнездом. Чтобы наши дети и внуки жили здесь. И внуки наших внуков. Этот дом построен на века, — добавил Роман.

21

Катя вошла в свой вагон и ужаснулась. Поезд «Симферополь — Ужгород» был таким старым, что она засомневалась, способен ли он доехать до станции назначения, не развалившись. Старые, полуистлевшие половики и матрасы издавали тяжёлый запах. Переодевшись, Катя попыталась было поднять перекошенную нижнюю полку, чтобы положить туда свои вещи, но полку заклинило. «Ладно, переживём, — оптимистично подумала Катя. — Ничего страшного. Всего одну ночь потерплю, не умру». Вошёл проводник забрать билеты.

— Скажите, пожалуйста, в котором часу будем завтра в Сваляве? — спросила она.

— В пять утра, но не завтра, а послезавтра.

— Как — послезавтра? — удивилась Катя.

— Так, пани, послезавтра. Дывысь, тут напысано: прыбуття — двадцать першого, а сёгодни дэвьятнадцятэ, — ткнул пальцем в билет проводник.

— Боже, дай мне силы! — взмолилась Катя. — Почему же так долго?

— Тому, що вин у Львови стоить одынадцать годын. Да ничого страшного, — на суржике продолжал проводник. — Завтра у Львови можэтэ зийты и пэрэсисты на швыдку электричку повыщенои комфортности. Та вже вечеряты будэтэ у Сваляви.

— Спасибо, я так и сделаю, — сказала расстроенно Катя.

— Та вы нэ хвылюйтесь, зараз поидымо, воздух будэ свижише. Вы у нас, пани, пока одна у вагони. Чайку чи шось трэба — ласкаво просымо!

— Дякую, — выдавив улыбку, произнесла Катя.

Поезд тронулся.

То и дело дверь в её купе открывалась, и разноголосый люд предлагал ей свой товар. Деревенского вида мужики своими узловатыми ручищами протягивали ей жёлтую прессу сомнительного содержания. Молодые парни, прохаживались по пустому вагону, зычно выкрикивая: «Меняю доллары, рубли! Самый выгодный курс!» Мнимые глухонемые старательно раскладывали свою печатную продукцию на столике перед Катей. Раскрасневшиеся тётки в сбившихся платках заходили в купе с тяжёлыми корзинами и наперебой предлагали свои кулинарные «изыски». «С пылу, с жару! Пирожки, чебуреки! Бери, красавица!» — уговаривали они. Но чаще всего в проёме дверей материализовались мужики и бабы с огромными связками рыбы наперевес. После них ещё долго витал в вагоне устойчивый запах костра и копчёностей. За окном стемнело. Приближалась ночь.

«Да, давненько я не пользовалась услугами нашей железной дороги», — думала ошалевшая от впечатлений Катя. Попыталась закрыть дверь на замок, но всякий раз непрошеные гости открывали её с первой попытки: сломанный замок не держал. Тогда Катя сняла с себя ремень и привязала дверь. Почти за полночь, убедившись, что попытки открыть её дверь безуспешны, она с облегчением вздохнула. Убрав подальше жуткий матрас, подложила под голову куртку и, вытянув ноги, приготовилась подремать. Но тут в дверь постучал проводник:

— Видчынить! — потребовал он. — К вам ще пассажир.

Катя открыла дверь и снова легла, успев разглядеть за спиной проводника смуглого, черноглазого молодого мужчину. Проводник вошёл в купе, постелил постель на нижней полке, чем несказанно удивил Катю. «Вот это сервис!» — подумала она, поворачиваясь лицом к стенке. Всю ночь она не смогла сомкнуть глаз из-за жары и тяжёлого, спёртого воздуха. Её попутчик лежал тихо как мышь и, кажется, даже не дышал.

Утром, выходя из купе, она поняла причину такого внимательного отношения проводника к отдельно взятому пассажиру. Напротив их двери стояла сложенная инвалидная коляска. Когда проводник принёс её попутчику стакан чая, Катя достала печенье и мёд и предложила молодому человеку. Парень засмущался и отказался. Говорил он по-русски, но с сильным акцентом:

— Я не бедный человек. У меня целая сумка продуктов.

— Я не хотела вас обидеть, — ответила Катя. — И совсем не думаю, что вы бедный человек. Просто решила угостить вас хорошим мёдом. Ну, не хотите — как хотите. Я и сама никогда не ем в поезде.

— Меня зовут Камеран, — представился юноша. — Я родом из Ирака. Как вы считаете, я уже хорошо говорю на русском языке?

— Отлично, — похвалила Катя. — А что вы делаете в Украине? — спросила она, чтобы поддержать разговор.

— Теперь живу в лагере для беженцев. А вообще-то, мимо проезжал. Но не думал, что так всё обернётся.

И Камеран рассказал ей свою историю.

— Десять лет назад мой брат эмигрировал в Германию. Заработал денег, купил дом, женился и навсегда обосновался в этой стране. Я, как младший из сыновей, остался с родителями. Таков обычай. Мне предстояло заботиться о них, пока они живы. После начала войны в Ираке родители хотели и меня отправить в Германию, но не успели. Призванный в армию, я должен был служить своей родине и, значит, убивать людей. Это было невыносимо. Мне до сих пор снятся кошмары. Я не смог выдержать такого испытания и через полгода дезертировал. Пробирался домой ночами, прятался в подвалах и голодал. Страшно вспомнить, чего натерпелся, но я дошёл домой. Родители обрадовались, они думали, что меня уже нет в живых. Прятали меня несколько недель и собирали деньги на фальшивый паспорт — с другой датой рождения, благодаря которому мне удалось выехать из страны. Сначала оказался в России, но оттуда не мог выехать в Германию, а план был добраться к брату. И тогда брат отправил за мной своего товарища. Мы должны были встретиться на территории Украины и нелегально пересечь границу. Есть отлаженный путь, и люди им пользуются. Стоит только заплатить кому нужно. Я благополучно перебрался в Украину, и в условленном месте состоялась наша встреча. Я сел за руль, так как до этого товарищ брата ехал всю ночь и очень устал. Проехав десять часов за рулём, я предложил остановиться в придорожном мотеле и выспаться. Но он был категорически против ночёвки на территории Украины. Потому что был здесь впервые и вообще негативно относился к этой стране. «Небезопасно останавливаться на ночь с деньгами и фальшивыми документами, — сказал он. — Через несколько часов мы будем на границе». И пересел за руль. Я улёгся на заднем сиденье и заснул в предвкушении радостной встречи с братом в счастливой стране, где нет войны. А проснулся через месяц в реанимации Ужгорода. Весь этот месяц я пробыл в коме и, когда пришёл в себя, долго не мог понять, где нахожусь и что произошло. Вокруг меня были чужие люди, их языка я не понимал. Мне предлагали пищу, которую мне нельзя есть: меня воспитывали в строгой мусульманской семье. Не смея пошевелиться от невыносимой боли, я с головой накрывался простынёй и, как ребёнок, плакал целыми днями, испытывая такие муки впервые в жизни. Я ведь рос физически развитым и сильным парнем, играл в футбол за сборную страны и никогда ничем не болел. Побывав на войне, не получил даже лёгкого ранения, а здесь, в нескольких часах от заветной мечты, моя судьба так круто изменилась. Я был раздавлен и физически, и морально. У меня похитили деньги, документы и мобильный телефон. Я плакал, молил Аллаха забрать мою жизнь и ждал конца. Не помню, сколько пробыл в таком состоянии. Однажды в мою палату вошла женщина в чёрной монашеской одежде и заговорила со мной. Со дня аварии я впервые слышал более-менее понятную мне речь: она говорила на английском. В футбольной команде, где играл до войны, мы должны были знать иностранный язык. Монашка спросила, почему отказываюсь от пищи. Я объяснил причину. Она предложила свою помощь, сказала, что будет готовить и приносить еду, которую я смогу есть. И приходила ко мне каждый день. Стала моей единственной надеждой, моей спасительницей, но тогда я ещё не мог этого оценить. Очень страдал от боли и не хотел жить. Монашка садилась рядом, кормила меня, и мы разговаривали. Она разыскала моего брата и сообщила ему обо мне. Эта женщина научила меня терпению, вселила надежду на выздоровление, и я перестал мучиться навязчивой идеей уйти из жизни. Первое время не мог смириться со своим положением и всё время повторял: «Ну почему я не сел в самолёт? Этого бы не произошло». Но однажды она сказала: «А ты не думаешь, что самолёт мог разбиться и тебя не спасли бы? Не гневи своего Аллаха, он посылает испытания только лучшим своим сыновьям. Значит, ты избранный. Он смотрит на тебя и верит, что ты с честью выйдешь из этого испытания». Мне стало стыдно за себя. Я родился заново, во второй раз благодаря этой женщине. Жил в ожидании её прихода и относился к ней, как к матери.

— Я так и называю мать Евдокию — «моя вторая мама», — закончил свой рассказ Камеран.

— А что случилось с другом твоего брата? Он погиб? — спросила Катя.

— Нет, жив-здоров и вышел из этой аварии, отделавшись лёгким испугом. Но когда увидел меня, всего переломанного и без сознания, решил, что я не выживу, и бросил меня. А брату сказал, что я отказался ехать и полетел самолётом. Вот такой друг.

— Когда всё это произошло?

— Полтора года назад.

— Теперь у тебя уже есть связь с родными? Как ты живёшь, чем занимаешься? — поинтересовалась Катя.

— Мать Евдокия разыскала моего брата, но от родителей решили всё скрыть, чтобы не волновать их: у мамы больное сердце. Они только сейчас узнали, когда я самостоятельно стал делать первые шаги и поверил, что поднимусь. Я выслал им свои фотографии.

Юноша вынул из пиджака небольшой пакет фотоснимков и протянул Кате.

— Посмотрите. Это мои родители.

Катя взяла фотографии. Пожилая супружеская чета была одета в традиционном арабском стиле. Мужчина — в белой широкой рубахе, туго стянутой в поясе ремнём, в белых, сужающихся книзу штанах; на голове — платок, охваченный сверху шерстяным чёрным жгутом. Женщина — в вишнёвом халате и цветных шароварах; на голове — цветной шёлковый платок. Снимок был сделан до войны, на фоне минарета, высившегося над старенькой мечетью, уже частично заслонённой плотно застроенными современными кварталами узких улочек Багдада.

— А это мы в прошлое Рождество возле ёлки с моими новыми друзьями и моей второй мамой Евдокией, — прокомментировал Камеран снимок, оказавшийся следующим в руке Катерины.

С фотографии на неё смотрела школьная подруга Саша.

— Сейчас мы живём в лагере для беженцев, — продолжал рассказывать юноша. — У меня статус беженца, и я получаю пособие, которое в основном, откладываю. Нас обеспечивают всем необходимым по линии ООН. Мы хорошо живём. Один раз в неделю к нам приезжает представитель организации и привозит по списку всё необходимое, что мы заказываем.

Санька, неужели это ты? — не слыша собеседника, прошептала Катя. — Так, а теперь подробно — с этого места и всё по порядку, — решительно произнесла она, держа Сашину фотографию.

Наверное, у неё был достаточно странный вид, потому что парень даже изменился в лице.

— Что с вами? С какого места? — испуганно спросил он и потянулся за снимком.

— Извини, не волнуйся, пожалуйста. Тебя мне тоже Аллах послал. Дело в том, что я разыскиваю свою школьную подругу, а ты, оказывается, знаешь, о ком идёт речь. Её зовут Александра, только ты называешь её мамой Евдокией. Мне сообщили, что она коротает век в свалявском монастыре, и я еду туда. Однако ты сказал, что живёшь в Ужгороде. Так где же она сейчас?

— Да, действительно, она в Сваляве, уже полгода. Это же прошлогодний снимок.

— А почему мама Евдокия решила туда перебраться, ты знаешь?

— Я не знаю причину, но она сказала, что хочет уединиться и уйти от всего мирского. Так как правила там очень строгие, навещать меня она больше не может. Выходить можно только один раз в году, и то по очень серьёзной причине. Я мечтаю сам к ней приехать, когда смогу ходить. Только не думаю, что это ваша подруга. Она сказала, что у неё никого нет, совсем никого. Может, вы ошиблись?

— Нет, миленький, не ошиблась! Уж Саньку-то я из тысячи монашек узнаю. Ты когда-нибудь видел такие же глаза, как у неё?

— Нет, — тепло улыбнулся Камеран.

— Ну вот! И я не видела. А говоришь — ошибаюсь.

— Слушай, а мобильными телефонами монашки пользуются? — с надеждой спросила Катя.

— Вы что, шутите? Нет, конечно.

— Понятно. Значит, говоришь, нет у неё никого? Ну, это мы ещё посмотрим!

Катя задумалась.

— Ты даже не представляешь, как я рада встрече с тобой! Но, кажется, мы уже подъезжаем ко Львову. Желаю тебе скорейшего выздоровления и воссоединения с братом. И ещё один вопрос, если можно. Ты говорил, что едешь из евпаторийского санатория. А вошёл в купе поздно ночью, когда мы уже были за пределами Крыма. Чтобы я не ломала над этим голову, проясни момент, пожалуйста.

— Я не ночью вошёл, а ехал в соседнем купе. У меня была верхняя полка, и я ждал, когда придёт ещё пассажир, чтобы поменяться с ним местами. Но вошла старушка, и тогда проводник привёл меня к вам.

— Спасибо, теперь всё понятно, — улыбнулась Катя.

22

Два часа спустя Катя тряслась в прокуренной грязной электричке «повышенной комфортности», как её назвал проводник поезда. Вечером она вышла на станции Свалява и пошла к стоянке такси: сначала нужно было найти себе место для ночлега. Таксист посоветовал один из множества санаториев — с бассейном и тренажерным залом. «Уж не знаю, воспользуюсь ли я услугами тренажерного зала, но поплавать после такого путешествия было бы недурно», — подумала Катя.

Женский монастырь стоял рядом с шоссе. От посторонних глаз его скрывал высокий каменный забор. Напротив монастыря на небольшом возвышении многозначительно расположилась скульптурная группа — святые Кирилл и Мефодий. Над массивными воротами монастыря красовались искусно расписанные фрески. Из-за высокого забора виднелся ярко-синий купол церкви, украшенный золотыми звёздами. Катя нажала на кнопку звонка в воротах и приготовилась к длительному ожиданию. К её удивлению, дверь очень скоро отворилась, и монашка, одетая во всё чёрное, приветливо сказала:

— Здравствуйте. Что вы хотели?

— Я приехала повидать свою подругу — Александру Ильину.

— Подождите, пожалуйста. Сейчас я узнаю у матушки, есть ли у нас такая. Мы здесь под другими именами, — ответила монашка и исчезла за тяжёлой дверью.

Катя прождала минут двадцать. Наконец дверь открылась, и в её проёме появилась высокая черноглазая женщина с правильными строгими чертами лица. Видимо, сама мать игуменья. На вид ей было лет сорок пять.

— Пройдёмте со мной, — предложила она сухо, не поздоровавшись, окинув Катю серьёзным взглядом. — Вообще-то, у нас неожиданные визиты не приветствуются. Но так как монастырь новый и ещё достраивается, мы разрешаем туристам посещение нашей церкви. Так что проходите.

Она открыла ключами двери церкви и, перекрестившись, вошла внутрь, приглашая жестом и гостью.

— Спасибо, — кротко ответила Катя и вошла вслед за нею.

Церковь была новая и очень красивая. Кое-где ещё не были закончены работы по росписи, но золотое сияние, исходящее из-под купола, и цветные витражи больших арочных окон освещали весь зал и создавали праздничное, радостное настроение.

— Сейчас придёт ваша подруга.

Мать игуменья удалилась, оставив её в одиночестве.

Катерина прошла вдоль иконостасов и подняла глаза наверх — туда, где под сводами храма сияли яркие росписи. Она не успела разглядеть всё убранство церкви, когда услыхала звук открывающейся двери и в то же мгновение увидела Александру. Кате показалось, что Саша не шла, а парила над землей, настолько спокойны, плавны и грациозны были её движения. Даже чёрный цвет одежды был ей к лицу. Правда, немного старил чёрный платок, повязанный низко над бровями, приглушая яркую зелень глаз и подчёркивая каждую морщинку. Саша как будто была прежней, но в то же время новой и чужой, не знакомой Кате. Они крепко обнялись, и Катя почувствовала под своими ладошками худенькую спину подруги, с выступающими, как у подростка, острыми лопатками. Ком подступил к горлу, и слёзы застелили глаза. Катя хлюпнула носом и ещё крепче прижала Сашу к себе, боясь оторваться и разрыдаться, несколько раз глубоко вздохнула и взяла себя в руки.

— Ну вот я тебя и нашла, — шмыгая носом, прошептала она.

— Как ты здесь оказалась? — спросила Саша.

— Приехала тебя повидать.

Они помолчали.

— Спасибо. Это так неожиданно. Мне приятно, что ты вспомнила обо мне и захотела увидеть. Одно плохо: у меня сейчас мало времени, и я не могу угостить тебя с дороги. Скоро время молитвы, а потом я буду занята.

— Ерунда! Мне не нужны монастырские угощенья. Я только хотела поговорить с тобой. Давай присядем.

Подруги уселись на длинную низкую скамью, стоявшую вдоль стены.

— Расскажи, как ты живешь, — попросила Саша.

— Нет, я не хочу тратить время на пустые разговоры о себе. Лучше ты расскажи.

— А мне — нечего. Все дни одинаковы — в трудах и молитвах. Подъём в четыре тридцать, молитва, завтрак, работа, молитва, снова работа и снова молитва. Видишь, какая красота! Мы помогаем художникам нашу церковь расписывать. А ты обратила внимание на нашу альпийскую горку во дворе? Я старалась. И газоны — тоже, мы всё сами делаем, своими руками. И кирпичи кладём, и раствор мешаем, и овощи выращиваем на приусадебном участке. И хозяйство ведём.

— Саша, а в свободное время вы как отдыхаете?

— В свободное время спим.

— Всё время спите? — удивилась Катя. — А кроме сна?

— У нас нет свободного времени кроме этого. Если есть — читаем нашу духовную литературу и молимся.

— Ясно, — задумалась Катя. — А я тебе привет привезла. Знаешь, от кого? Никогда не догадаешься! От Веры и от Камерана!

— Да уж, точно не догадалась бы. А его ты как нашла?

— Сам нашёлся. Мы ехали в одном купе, и он мне про тебя рассказал. Возвращался из санатория. Уже сам пытается ходить. Жалко парня, такая судьба ужасная! — посочувствовала Катя. — Тебя второй мамой называл. Говорит, благодаря тебе второй раз родился.

— Не меня, Господа надо благодарить. Не я, так другая послана была бы ему. А что жалко — то правда, настрадался бедняга. Но такое уж место на нашей земле, приходим для страдания.

— И только? А я думала для счастья и любви. Значит, ошибалась? Саша, тебе здесь очень тяжело?

— Ну что ты, Катюша! Трудиться в храме во имя Господа — в радость, это счастье. Вот ты мне сейчас принесла весточку от Камерана — тоже радость. Может, я своим трудом хоть толику грехов искуплю.

— Понятно. Знаешь, я ехала сюда, чтобы только один вопрос тебе задать. Можно?

— Задавай. Ты же доехала, имеешь право.

— Почему ты здесь?

— Это было лучшее, что я могла сделать в тот момент. Наша жизнь нам не принадлежит, и мы не можем заканчивать её по собственному желанию. Я выбрала служение Богу и счастлива, что сделала это. Об одном сожалею — что так поздно пришла к Богу.

— Санечка, что произошло? Ведь что-то же произошло, из-за чего ты оказалась здесь? У тебя семья. Дети, наконец…

— Катя, ты хотела задать один вопрос. Мне пора, — Саша поднялась со скамьи. — Не обижайся. Мне, правда, пора. Вечерняя молитва.

— Ты не хочешь меня видеть?

— Катя, если хочешь, приходи завтра. Ладно? Только пораньше, и мы поговорим. А сейчас пойдём, я провожу тебя до ворот.

И Саша крепко обняла подругу.

Катя вернулась в санаторий, в котором сняла номер. Корпуса стояли полупустыми. Говорят, в зимнее время заказать номер можно только заранее, как минимум, за месяц. Рядом с санаторием были гора и несколько подъёмников. Горнолыжный сезон ещё не начался. Катя вошла в свою комнату и, не раздеваясь, легла на кровать. Не было ни сил, ни желания переодеться или принять душ. Было скверно на душе, и ни о чём не хотелось думать. Впервые за двое суток она заснула как убитая.

Александра снова лежала без сна и смотрела в ночное звёздное небо. Что она сможет завтра рассказать подруге детства? Как объяснить, почему она здесь? Соврать? Катя чуткая — сразу почувствует ложь. И что можно придумать?

Она не могла рассказать правду и выдать своего мужа. Однажды она увидела, как Роман приехал домой с гостем и они сразу пошли в сауну, не заходя в дом. Александра вспомнила, что не успела положить в комнате отдыха свежие полотенца и халаты. Она взяла стопку полотенец и подошла к дверям сауны. Мужчины уже были в парилке. Из открытого окна вырывался пар, и были отчетливо слышны голоса Романа и его гостя. Александра застыла, как соляной столп, и не могла сделать ни шага. Голос, поразивший её, как гром небесный, она могла узнать и отличить среди тысячи голосов. Но даже не сам голос, а то, что обладатель этого голоса находился в их доме и говорил с Романом таким тоном, вот что поразило Александру. И разговор этот, и голос гостя, пришедшего, как призрак, из забытого прошлого, перевернули всю её жизнь. Она стояла, не находя сил двинуться с места, и не могла ни принять, ни осознать, что этих двоих людей — её мужа и этого мерзавца — могут связывать общие дела. А когда поняла, какого рода эти дела, то оставаться и продолжать жить, как прежде, она уже не могла. И сейчас не может и не имеет права никого судить или выдать. Роман — её муж, и он был прав, когда сказал, что она и её дети на протяжении долгих лет пользовались всеми благами вместе с ним и не задумывались, на какие деньги был построен дом, в котором они безбедно жили, в то время, как вся страна выживала.

23

На другой день подруги снова беседовали, сидя на той же церковной скамье.

— Саша, ты прости за вопросы, но это не праздное любопытство, — начала Катя.

— Понимаю, — ответила Саша. — Думаю, ты и сама пытаешься разобраться в своей жизни, поэтому здесь. Я права?

— Когда мы с Верой узнали, что ты в монастыре, решили, что ты нуждаешься в помощи. Поэтому я здесь.

— Спасибо вам, но мне не нужна помощь. Может, я тебя разочаровала и ты не это хотела услышать, но у меня всё хорошо, и я счастлива.

— Санька, прекрати! Ну, разве мы об этом мечтали? Признайся, ты хотела заканчивать свою жизнь вот так — в монастырских стенах, среди чужих людей, вдали от родных и близких?

— Зря ты так, Катя. Они мне не чужие, недаром сёстрами зовутся. А о чём мечтала, уже не помню. Впрочем, всё иллюзии. Не стоит строить воздушные замки, их содержание обходится дорого.

— А дети? Дети — тоже иллюзия?

— Наше представление о них — иллюзия. Наши ожидания, надежды. Мы думаем, что любовь, которую отдаём, они нам вернут. Нет, не вернут. Они вырастают и судят нас. Если повезёт — прощают, — ответила с горечью Александра, и слёзы заблестели на её глазах. — Любить прежде всех следует Бога. А если у нас на первом месте дети и мужья, а Бог на последнем, нам детей дают эгоистов, а в мужья предателей и преступников. Наверно, это жестоко. Но как иначе нам глаза открыть?

— Саш, я понимаю, ты пережила какую-то трагедию, или «кризис среднего возраста» тебя накрыл. Я знаю, ты всегда была с тонкой кожей, с низким порогом ранимости. Но прятаться от жизни в монастырь — это не выход. Жизнь дана, чтобы её прожить, вот в чём смысл — в проживании. А ты убежала от неё, спряталась за монастырскими стенами.

— Жизнь — трагедия для тех, кто живёт чувствами, а для тех, кто живёт разумом, — комедия. Кать, не суди людей. Ты не имеешь права.

— А спросить, чёрт возьми, что заставило тебя, неунывающую оптимистку, в расцвете лет влезть в эти чёрные тряпки и спрятаться здесь, я имею право?

— Не ругайся, да ещё и в храме, грешница! — поднялась Саша со скамьи.

— Нет уж, так просто я не уеду, пока не узнаю о причине твоего бегства!

Катя уселась поудобней, прикрыла глаза и для убедительности привалилась спиной к стене, всем своим видом демонстрируя, что будет сидеть здесь до второго пришествия, пока не услышит ответ на свой вопрос. «Ну и характер! — подумала Александра. — Придётся сказать. Если удосужилась меня разыскать, то устроить здесь сидячую забастовку ей будет только в радость».

— Отвечаю! Я ушла из дому по этическим соображениям. Не могла больше жить под одной крышей с преступником. Не могла жить на его грязные деньги. Я была женой прокурора, у меня не было другого выхода: или умереть — или в монастырь.

— Но, Саша, у нас в области этих прокуроров штук пятнадцать. И все их жёны по монастырям разбежались, что ли?

— Мы приходим в одиночку в эту жизнь и уходим в одиночку. Каждый отвечает за себя. После того, что я знала, я не могла жить так, как жила прежде. Всё! Больше ничего не могу тебе сказать.

— Ясно.

Катя немного подумала. Ей не хотелось сдаваться так просто.

— Скажи, а ты можешь взять отпуск, поехать куда-нибудь? Или это запрещено?

— Могу в крайних случаях, если необходимо. Но у меня такой необходимости не возникнет.

— А если твоим родным понадобится именно твоя помощь? — осторожно спросила Катя.

— Моя помощь — в моих ежедневных молитвах за них. Большего сделать я не могу. Монах или монахиня, уходя в монастырь и посвящая свою жизнь Господу, вымаливают прощения для семи поколений будущих потомков и семи поколений своих предков.

Саша принялась подробно просвещать подругу по этому вопросу. Но их содержательную беседу прервала подошедшая молоденькая монашка. Она приветливо поздоровалась с Катей и нашептала что-то на ушко сестре Евдокии. Катя поняла, что неотложные дела во имя Господа призывают подругу.

— Санька, надумаешь приехать — позвони, я тебя встречу. А может, — Катя с надеждой посмотрела на подругу, — рванём вместе к Вере в Италию? Давай на недельку, на Новый год, а? У меня деньги есть на билеты, а там подруга накормит. Соглашайся, Сань!

Катя умоляюще посмотрела на Александру. Та отвела глаза.

— Посмотрим, — уклончиво ответила она. — Не исключено, что я действительно выберусь перед Новым годом могилку мамину навестить. Тогда и позвоню. — Будем прощаться, — улыбнулась она.

Катя ей не поверила. «Пообещала, лишь бы от меня отделаться поскорей. Всё ясно — монашка. Пропал человек!» — с горечью подумала она.

24

Комфортабельный лайнер авиакомпании КЛМ легко взмыл ввысь и солнечная Атланта осталась где то внизу, под крылом самолёта. Мощная «птица» круто накренилась набок и затем, выйдя из виража, стала стремительно набирать высоту. Шасси мягко вплыли в стальное брюхо. На экранах многочисленных мониторов появилась карта Соединённых Штатов Америки. И вся информация о полёте: температура воздуха за бортом по Гринвичу, высота, скорость и время прибытия в Париж. Стрелочками обозначалось направление самолёта, цифры на экранах всё время мелькали, изменялись, пока лайнер не набрал стабильную высоту одиннадцать тысяч метров и скорость восемьсот шестьдесят километров в час. Две симпатичные стюардессы, катившие перед собой столики с напитками, появились одновременно в двух проходах между креслами. Крепкий, коренастый мужчина, с коротко стриженой квадратной головой, цепким взглядом окинул фигуру стюардессы и на вопрос: «что вы желаете выпить?» ответил: «минеральную воду без газа и льда». Ему хотелось выпить совсем другой напиток, например, солёный томатный сок с кусочками льда, а ещё лучше «кровавую Мери». Но дурацкий комплекс опять сработал, и он повторил фразу, как попугай, точно с такой же интонацией за сидящим рядом с ним холёным американцем. Правда, повторил с сильным акцентом и даже вспотел от напряжения. Выпив тёплую, безвкусную воду, он опустил спинку кресла и прикрыл глаза. «Восемь часов полёта! Чёрт возьми! И ни одной русской морды», — раздражённо подумал он. Поговорить не с кем, выпить тоже». Большинство пассажиров надели наушники и принялись выбирать развлечения на свой вкус. В каждой спинке кресла был вмонтирован экран, и можно послушать любимую музыку или посмотреть фильм. Ивану ничего смотреть не хотелось. Его мутило после выпитого вчера огромного количества водки. Странно, его мутило только после выпитого, а воспоминания прошедшей ночи не вызывали никаких чувств. Не было ничего волнующего в этих картинках, которые он перебирал в своей памяти. Обычно, ему нравилось вспоминать и ещё долго приятное возбуждение не оставляло его, но видно, всё с годами притупляется. Зря конечно он так погорячился вчера с этой девкой, это ж не в не какой нибудь Мазанке Красноперекопского района, а в штате Джорджия, вот и пришлось в срочном порядке свалить от греха подальше. Девица очухается часов через пять, не раньше, проверено опытом. А его уже и след простынет. Но, теперь сюда ни ногой, дорога закрыта. И он стал мысленно планировать свои дальнейшие действия. «Первым делом нужно встретиться с Ромкой, — подумал он. Придётся ему ещё отвалить «капусты». Жаль, конечно, но по другому никак. Этот «макаронник» наверное, уже «прозрел» и заяву накатал. По-любому, моё настоящее имя в международном розыске и статья меня дома поджидает, сто девяносто первая: «присвоение чужого имущества путём злоупотребления служебным положением», здесь придётся пополам делиться, меньше не получится. Не смогу же я дома, где меня знают, жить под чужим именем. Так что, выход один: делиться. Зато гарантия, Ромка молодец, слово сдержит и меня отмажет. Правда, смотрит на меня, сволочь, свысока, вроде он такой чистенький. Последний раз упрекнул меня, что жить красиво хочу не по заслугам. И ещё лауреатов, каких то вспомнил, какой то Букеровской, и чёрт те ещё какой то Пулитцеровской премий. Надо, же, а запомнил! — У меня, видишь ли, запросы не по заслугам. А сам, жрёт икру паюсную ложками в собственной сауне, и живёт в особняке шикарном. Небось, тоже, не на зарплату выстроил, а при помощи таких друзей, как я. Ладно, пусть языком чешет, лишь бы не отворачивался от старых корешей. Последний раз с немцем порешали вопросы и все довольны, правда, кроме немца. Сам идиот, такие бабки выложил и поверил, что я смогу их из рук выпустить! Щас! Передам мэру города и он выделит для тебя фрица кусок землицы крымской под твой гипермаркет грёбаный! Размечтался! Тут своего, славянского народа хватает с кучей бабла и желанием куда нибудь поинтересней вложиться. Ромка умница, красиво отделался от незваного гостя, и чтобы больше к нам ни ногой! А я то, грешным делом уже решил его «убрать». Но Ромка молоток, псам своим скомандовал: «фас» и они в пять секунд «нашли» в его машине героин. Бабок с него срубили пацаны и пнули так, что до сих пор дрожит в своём Берлине. Значит, первым делом надо встретиться с Ромкой. А потом думать, что дальше».

25

Лена вернулась с работы и застала мать лежащей на полу без чувств. Дочь выбежала на улицу и закричала. У неё было чувство, что это она сама умирает. Лена вызвала скорую. Ещё сутки мать пролежала в агонии и умерла, не приходя в сознание. Всё это время дочь сидела рядом, держа мамину руку в своих руках, и говорила ей какие — то бесполезные слова, которые мать уже не слышала.

Светлана Сорокина умерла от инсульта, не дожив до счастливого нового года двадцать дней, оставив дочери «сталинку» в центре города и свои записи. «У нежеланного ребёнка судьба всегда трудная. Прости, что не хотела тебя и пыталась уйти из жизни, когда узнала, что беременна, — писала мать. — Ты должна знать имя своего биологического отца. Надеюсь, его уже нет в живых и ты никогда не встретишься с этим подонком. Надеюсь, ты сможешь меня простить, когда узнаешь, что твоё зачатие произошло в грязном подвале, в котором меня, шестнадцатилетнюю девочку, целую неделю держал этот урод, избивая и насилуя. Надеюсь на твоё прощение. Будь счастлива за меня и за себя».

«В одном абзаце три раза повторено слово «надеюсь». И правда, надежда умирает последней», — думала девушка, рыдая над записями матери. — Я найду его, обязательно найду, мама, и отомщу за тебя, клянусь тебе!»

26

Откуда-то в её памяти всплыло выражение: «На Руси Иванов — как грибов поганых». То ли из толкового словаря Даля, то ли из книги «Легенды и сказки». Она не могла вспомнить, откуда, и мучилась полночи. Так и не уснув ни на минуту, поднялась и включила компьютер. Сначала проверила свою почту. Пока пусто. Ничего, она дождётся: ответ продюсера будет благоприятным, она свято в это верила. Бесцельно побродив по бескрайним просторам всемирной «паутины», решилась наконец сделать то, ради чего и зашла в Интернет. Набрала в «поиске» имя и приготовилась к просмотру страниц с именем Иван Портко. «Да, прав был Даль, — как грибов поганых», — подумала Лена. «Может, пойти более лёгким путём? Найти человека, зная имя и фамилию, для моего друга из СБУ — не вопрос. Только друг уж слишком любознательный, обязательно поинтересуется, зачем мне этот человек. И при случае вспомнит о моём нездоровом интересе. Это уже свидетель. А свидетели мне ни к чему. Что же делать?» — размышляла девушка. С Николаем они познакомились два года назад в московском аэропорту, когда Лена ждала рейс на Сеул, а он задерживался. Они болтали о пустяках, чтобы скоротать время, и выяснилось, что оба из одного города. Из вежливости обменялись телефонами. И когда по возвращении на родину Лена услышала незнакомый голос в трубке, то не сразу поняла, кто её спрашивает.

Она с группой девушек-танцовщиц отработала в Японии шесть месяцев. Из Крыма — через Москву и Сеул — она летела тогда в Токио впервые и очень волновалась. Лена не знала японского языка и почти ничего не знала об этой загадочной «стране восходящего солнца». Сложно было привыкать к другой жизни. Всё было чужим: люди и вода, культура, воздух и пища. Почти все девушки переболели, пока акклиматизировались. Некоторые не выдерживали и уезжали. Лена понимала, что не заработает таких денег дома, и всё выдержала, осталась. Возможно, для некоторых это были не деньги вовсе — пятьсот долларов, которые она откладывала ежемесячно. Проживание и еда были за счёт дирекции. С шоу-программой она проехала всю страну — от Хоккайдо на севере до Кюсю на юге. Когда уже почти адаптировалась к этим «людям-роботам», как их мысленно окрестила, и стала понимать японский язык — пришла пора возвращаться домой. Контракт заключали строго на шесть месяцев и ни днём больше. За несколько дней до возвращения на родину Лена познакомилась с удивительным японцем по имени Хасигава. Это произошло случайно, как всё самое важное в жизни. Она выбирала для себя шампунь в супермаркете и пыталась объясниться с продавцом. Хасигава сразу узнал в ней русскую и вызвался помочь с переводом. Японец был русского происхождения. Его прародители после революции эмигрировали из Владивостока в соседнюю страну. Несмотря на японское имя и необычный разрез глаз — Хасигава был голубоглазым метисом, — его характер сразу выдавал в нём русские корни. Лена моментально заметила это: он был эмоциональным и открытым в отличие от коренного населения и сразу показался ей близким и родным. Эта встреча была удивительно приятным подарком судьбы после полугода общения с «роботами». Нет, ничего плохого она не могла сказать про японцев, — они были вежливы и воспитаны и даже часто улыбались. Но! Лена никогда не видела, чтобы они обнимались или целовались при встрече даже с близкими людьми. Они не выражали как позитивных, так и негативных эмоций. Жили по своим законам, очень расчётливо и прагматично. Впечатление было такое, что ты действительно находишься среди пластмассовых людей. Они не поддерживали родственных отношений и даже в кругу собственной семьи умудрялись держаться закрыто и обособленно. Была правда, официальная неделя «укрепления семейных уз», она называлась «golden week», когда родственники встречались и дарили друг другу презенты. Но, кажется, это их не спасало. Было много удивительного и парадоксального, непонятного для русского человека. Например, очень многие расчётливые японцы были подвержены болезни под названием «Починко». Это азартная игра с автоматом на деньги. Народ проигрывал здесь всё, оставаясь, что называется, «с голым задом», и, если не заканчивал суицидом, начинал всё с нуля. Лена не удивилась, когда узнала, что поразительно ответственный и трудолюбивый народ этой цивилизованной страны высочайшего технического прогресса стоит на первом месте в мире по суициду. Ей казалось, что она попала не просто в другую страну, а на другую планету.

Хасигава был не таким. Он приходил к ним на шоу-программу, где Лена танцевала на сцене с шести до двенадцати вечера три дня подряд, и не сводил с неё своих удивительно голубых, слегка раскосых, смеющихся глаз. А после программы они шли в ночной клуб. Лена сама удивлялась, откуда у неё брались силы. Ноги гудели и нещадно пекли «натоптыши» — профессиональные мозоли танцовщиц. Но рядом с этим жизнерадостным и заводным парнем она не чувствовала боли. Они танцевали и разговаривали ночь напролёт, утром вместе завтракали, и она ехала поспать несколько часов в своём номере, а вечером — снова работа. Если бы не конец контракта, кто знает, чем бы закончились эти танцы? Когда Хасигава узнал, что Лена уезжает, он не поверил.

— Так не бывает! Это несправедливо! — сказал он на чистейшем русском языке. — Я всю жизнь тебя ждал. Мы только встретились — и ты меня покидаешь!

Они прощались под дождём. Казалось, сама природа оплакивает их расставание.

— Если ждал всю жизнь, подождешь ещё немного, — улыбнулась Лена, с трудом сдерживая слёзы.

Она почувствовала, что такая встреча возможна только однажды. Если судьба, они встретятся вновь, — успокаивала себя Лена, улетая домой. Если их чувство настоящее, время, как ветер, — или задует этот еле трепещущий огонёк, или раздует его в пламя высокого костра. Она вернулась домой и долго находилась под впечатлением. Они переписывались, и в каждом письме Хасигава задавал один и тот же вопрос: когда? Лена не знала, что ответить. Нет, в душе она совершенно точно знала, что они обязательно встретятся, если Бог есть. Но когда?

Теперь она знала, что скоро. И, боясь спугнуть удачу, не сообщала Хасигаве о том, что ждёт открытия визы со дня на день. В предварительном договоре с продюсером она указала конкретный город, в котором бы хотела работать, — Ногата. Там жил её голубоглазый японец. Продюсер удивился и ответил, что можно было бы выбрать что-то поинтересней. Лена не стала объяснять причину. Что касается отношений с Николаем, то после первой, ничего не предвещающей встречи он надолго пропал. Потом неожиданно объявился вновь. Иногда после работы они ужинали вместе в недорогом итальянском баре, но, расставаясь, не договаривались о следующей встрече. Коля не выглядел влюблённым, и Лена была рада этому. Друг мог пропасть на месяц, а потом внезапно объявиться. Мог пригласить на дачу к товарищам в выходные на шашлыки, быть нежным и внимательным, но только в компании друзей, а после исчезнуть на пару недель и так же резко, без предупреждения материализоваться в ресторане или ночном клубе, где она танцевала. Однажды на её вопрос: «Где ты живёшь?» — ответил: «Где пригреют». Потом засмеялся и сказал, что пошутил. Но она подумала: «В каждой шутке есть доля шутки». У девушки создалось впечатление, что Николай, не торопясь и никого не обнадёживая, выбирает из нескольких кандидаток наиболее подходящий для себя вариант. Лена видела всю бесперспективность их отношений, и это её устраивало. Должны же у неё быть друзья. Невозможно жить только работой и домом. Ситуация с матерью была настолько нестабильной, что думать о перемене в личной жизни она не могла. Маму Лена любила и долго надеялась, что сможет помочь ей вылечиться. Иногда депрессия, затяжные мигрени и нежелание жить исчезали, и мама становилась относительно здоровой. В её глазах появлялся живой интерес к окружающим, она внимательнее относилась к своей внешности, начинала следить за собой — пользоваться косметикой и посещать парикмахерскую. Как-то Лена возвратилась с работы и увидела: всё содержимое шкафов вывернуто наружу. Мама растерянно перебирала старую одежду и удивлялась, как много лишних вещей скопилось в шкафах, но нет ничего свеженького и радостного, как она выразилась. Дочь подхватила мать и закружила по комнате: «Мамочка, завтра пойдём по магазинам и накупим тебе радостных вещей — всё, что захочешь». В такие минуты Лена верила в переломный момент в состоянии матери и готова была сделать всё, что в её силах. Но момент проходил, и Светлана снова закрывалась в себе, ходила на работу в библиотеку, как сомнамбула, возвращалась домой и ложилась лицом к стене, без сил и желания даже говорить. С годами «здоровые» периоды становились всё короче, а болезнь всё продолжительней и тяжелей. Лена то снова подавала свои документы на визу, то в последний момент отказывалась от поездки из-за маминой болезни. Но теперь, после её смерти, она позвонила своему продюсеру и сказала, что готова выехать в любое время. Он ценил Лену за её серьёзность, работоспособность, дисциплинированность, и у неё были все шансы уехать с первой же группой. Когда они разговаривали последний раз, он пообещал, что Новый год Лена встретит раньше всех своих соотечественников, Они должны были вылететь в Японию в последних числах декабря.

«В конце концов, надо или решиться или похоронить это имя в своей памяти раз и навсегда», — подумала Лена об Иване Портко. Несколько дней она мучилась и не находила ответа на свой сакраментальный вопрос: что делать? Но раз уж был вопрос, созрела и ситуация для ответа. И, как всегда, вовремя.

Поздним вечером они с другом ужинали в любимом итальянском баре. Коля был внимательным и нежным, как никогда. Лена расценила это по-своему: «Просто пытается поддержать в трудную минуту и согреть человеческим, тёплым отношением», — подумала она. Как ни старались оба обходить печальную тему, всё равно речь зашла о маме.

— Скоро девять дней. Ты будешь собирать людей? — поинтересовался Николай. — Может, тебе помощь нужна? Не стесняйся, мы не чужие, — положил он свою ладонь на дрогнувшую руку девушки.

И тут её словно осенило.

— Помощь? Нужна, — ответила она. — Мама перед смертью рассказала о моём отце, и я очень хочу его найти, познакомиться с ним. Это были её последние слова: «Найди своего отца и расскажи, что я всю жизнь прожила в одиночестве, храня ему верность». А я, представляешь, даже не знаю, как он выглядит. И жив ли вообще. Поможешь?

— Фамилия есть? — по-деловому осведомился Николай и вытащил блокнот.

— Конечно.

И девушка продиктовала своему другу не только фамилию, имя, но и предполагаемый возраст.

— Вопрос на десять минут, — оптимистично отозвался Николай. — Завтра с утра ты будешь знать даже автобиографию своего папаши и где он сейчас обитает. Или похоронен, что не исключено. Времена — бандитские, много братков уложили в сырую земельку. Не обижайся, ты же не знаешь, что за человек был твой отец, — видя, как нахмурилась девушка, сказал Николай. — А позади лихие девяностые. Не отсиделся же он на печи. Чем-то жил, чем-то занимался, если мужиком родился.

— Я, конечно, его совсем не знаю, но уже заранее люблю и надеюсь, что он достойный человек. Недаром, моя мама всю жизнь прожила одна, да так и не вышла ни за кого замуж!

— Извини, — сказал Николай. — Понимаешь, профессиональная деформация, как говорят психиатры. Я всех изначально вижу преступниками. Что поделать — работа такая.

— Коленька, ты такой молодой и уже такой диагноз заимел. Что же будет лет через десять? Как страшно жить! — улыбнулась девушка. — Ты мне-то хоть веришь?

— Иногда, — хмыкнул Коля.

— Ладно, спасибо за «иногда». И огромное тебе спасибо за внимание и заботу.

— Да ладно. Чего ты благодаришь меня, как чужая? Думаю, теперь жилищный вопрос решился, и мы можем скоро пожениться. Или у тебя есть ещё варианты?

Лена от неожиданности чуть не подавилась.

— Коль, я не готова говорить сейчас об этом. Давай не будем спешить. Ладно? — нахмурилась она. — Для меня такой вопрос вообще не стоял. А жилищный вопрос, если и решился, то какой ценой! Я бы не хотела жить ни с тобой, ни с кем бы то ни было в квартире, где умерла моя мама. Хочу обменять на другую. Поучаствуешь? Или у тебя есть варианты? — схитрила девушка.

— Поучаствовать я, конечно, не против. Правда, моё участие будет не очень существенным. Ты же знаешь, зарплата у меня невысокая. А «сталинка» твоя сама себя окупит. Ты в курсе сегодняшних цен? На твою квартиру в центре города можно купить новую в элитном доме в спальном районе, да ещё на машину останется.

«Ух, ты! — мысленно удивилась Лена. — Уже всё просчитал».

— А что, если твой папаша окажется богатым предпринимателем и поможет своей дочурке материально?

Глаза Николая сверкнули новым, алчным блеском. Ей стало не по себе. «Как это я до сих пор не замечала, Колюня, деформации твоего сознания? — снова удивилась она и с грустью подумала: — И жениться готов, как только освободилась квартирка в центре города. Раньше о женитьбе даже не намекал».

— Коля, ты найди сначала моего отца, а там видно будет. Может, он бедный и больной, и ему как раз моя помощь нужна.

— Ну, ты даешь! Ты что, мать Тереза? Не успела от одной лежачей отойти и уже готова другого обслуживать? Нет, я тебя люблю и этого тебе не позволю! — решительно вступил на «защиту» своей любимой Николай.

— Коля, мне пора. Я сегодня устала, — отводя взгляд, Лена поднялась из-за стола.

«Если бы не эта просьба, я бы тебе сейчас ответила! Защитник нашёлся! Ну ничего, потерплю немного, — подумала она. — Ты мне только папочку дорогого найди поскорей».

27

— Вот это сюрприз! — вслух удивился Николай. — Не простой у нас папаша, оказывается! — и схватился за телефонную трубку: — Заеду в обеденный перерыв — покормишь? — спросил он любимую.

— А ты заслужил мой обед? — игриво спросила Лена.

— Не только обед, но и поцелуй, как минимум, — ответил Николай в тон девушке.

— Тогда жду.

Она положила трубку, и сердце её учащённо забилось: «Значит, нашёл! Быстро — как обещал. Голос у Кольки довольный и радостный. Итак, «гриб» наш поганый жив и здоров. Такие рано не умирают. Это добрых людей Бог почему-то быстренько забирает к себе. Да и понятно, почему. Чтобы не мучились на этой земле. На небе полегче, говорят».

Она с трудом дождалась обеда, успев приготовить любимое блюдо Николая — овощное рагу с бараниной. Лена хотела продемонстрировать, что действительно несказанно благодарна ему за помощь в поисках родного человека — своего отца. И как важно это для неё. Но уже сейчас нужно продумать, как отговорить его от встречи втроём. Она уже почувствовала Колюнину хватку и предполагала, что тот непременно захочет познакомиться с её отцом. Она должна показать, что очень волнуется, ведь дело весьма деликатное, можно сказать, интимное. Поэтому она убедит Николая, что познакомит их попозже, когда сама освоится и привыкнет к отцу. Колька должен её понять и пусть даже не пытается склонить её к их преждевременному знакомству. А то его профессиональная интуиция, несмотря на деформацию, вмиг вычислит истинные чувства дочери к отцу.

— Привет! Проходи. Давай я поухаживаю за тобой, — приветливо встретила девушка своего друга на пороге, принимая его пальто и черную вязаную шапочку. — Вымой руки, и — прошу к столу, пока блюдо горячее.

— Молодец! А я думал, с порога закидаешь меня вопросами, — довольно улыбнулся Николай.

Он прошёл в ванную, тщательно вымыл руки, окинул всё вокруг хозяйским взглядом. Коля впервые был в квартире. На потолке — жёлтые разводы, плитка — совдеповская, простенькая, голубенького цвета, кое-где отошла и дышит, на полу — дешёвый линолеум. Такая же, видимо, история и в двух комнатах: выцветшие обои, видавший виды паркет. «Да, ремонт нужно бы сделать. С каждой вложенной штуки десятку можно взять», — подумал Коля. Он тщательно вытирал руки махровым полотенцем, прикидывая про себя, когда лучше расписаться, чтобы все финансовые движения происходили в браке. Зашёл в кухню, бросил на девушку пытливый взгляд. Она продолжала молчать, раскладывая на салфетках приборы и наливая ананасовый сок в высокие тонкие бокалы.

— Умница! Выдержка — железная, — снова похвалил её Николай.

— Я мудрая, как Баба Яга, — похвасталась девушка. — Сначала выкупаю, накормлю, а уж потом всё выспрошу. И не надо переделывать сценарий, он веками отработан. Оправдал себя.

— А я тебя недооценивал!

— Теперь, что же, оценил?

— Да, девушка ты разумная и готовить умеешь. А что ещё мужику надо?

— Ты забыл добавить, что у меня и квартирка имеется. И во сколько ж ты меня оценил? Боюсь продешевить, — съязвила Лена.

Но Николай не заметил или сделал вид, что не заметил колкости.

— Вкуснятина! Почти как дома у мамы, — сделал комплимент Николай после второй ложки рагу.

— Знаешь, Коля, если бы ты пропустил слово «почти», мне было бы гораздо приятней. Честно говоря, я не думаю, что готовлю хуже твоей мамы. Может, даже и лучше.

— У тебя будет возможность блеснуть перед ней своими кулинарными способностями, — сказал Николай. — Я решил, на Новый год поедем к моим, представлю родителям свою избранницу, — самоуверенно произнёс он.

Лена внимательно взглянула на «жениха». Да, не таким себе представляла она будущего мужа. Нет, к внешности претензий никаких. Грех Бога гневить, здесь всё в порядке: и цвет глаз голубой, как ей нравится, и здоровая, идеальная кожа и чёрные густые волосы, даже родинка на щёчке и полумесяцем бровь. Только где же она — «в глазах любовь»? Девушка смотрела на молодого человека и думала, почему она раньше не замечала этого расчётливого взгляда, этого неприкрытого поиска выгоды.

— Лен, ты слышишь, что я только что сказал? — вернул её в действительность Николай, прожёвывая очередной кусок мяса.

— Да, слышу.

— Так вот, поедем к моим, я решил. Только сразу предупреждаю: не говори, кем работаешь.

У девушки от возмущения перехватило дыхание. «А ты у избранницы спросил, согласна ли она? — мысленно усмехнулась «невеста». — Тоже мне, решительный нашёлся».

— Я, Коля, до сорока дней в компании ходить не собираюсь. Если помнишь, я маму похоронила на днях, — ответила Лена.

— Так это ж не компания, а родители. Дискотеки там не будет. Посидим, пообщаемся, я благословения спрошу родительского.

— Ты, кушай, Коленька, а то баранина остывает быстро, потом на зубах вязнет. Я тебе сейчас горячего чаю с малиновым вареньем приготовлю, — мягко произнесла девушка.

«Я бы неплохой актрисой была. Могу, когда хочу! — подумала она. — Даже не подозревала, что у меня такая выдержка. Вот гадёныш липкий! Как я раньше не замечала, что он такой? А я его другом считала! Смолки бы тебе раскалённой, а не чаю! Работа моя его приличным родителям не подходит! Я же не проституткой стою на объездной, а танцую в престижных местах. Не продаюсь, между прочим, а дарю людям эстетическое наслаждение, получаю за это деньги и не вишу бессовестно на шее у женатого «спонсора», как некоторые».

Она поставила перед Николаем чашку и села напротив.

— Ну как, вкусное малиновое варенье? Сама готовила, «пятиминутка» — море витаминов.

— Всё! Женюсь, — вальяжно раскинувшись на угловом диванчике, произнёс Николай.

«Аж два раза! Вас тут не стояло! Вот сейчас выложишь мне всё про биологического папашу — и привет, ищи себе «клюшку» с загородным особняком и чтобы маме понравилась», — подумала Лена и вслух сказала:

— И-и-и-итак, Баба Яга готова выслушать вас «вынимательно».

— Пойдём, дорогуша, приляжем. Я тебя сейчас удивлю, — произнёс Николай, вытирая салфеткой жирные губы.

— Докладываю, — удобно улёгшись на диване, начал он. — Нашёл я твоего папочку героического. Жив он и здоров, а прописан вот по этому адресу, в нашем городе. Кстати, недалеко от тебя. — Николай порылся в кармане и протянул сложенный вдвое блокнотный листок. — Самое интересное, что не простой, оказывается, у нас папочка. Есть у меня информация, от которой у тебя головка сейчас закружится.

— Правда, интересно. Продолжай, — произнесла девушка, задумчиво глядя на листок и запоминая адрес.

— Ты даже не представляешь, как интересно! — Коля сел на диване, глаза его возбуждённо загорелись. — Наш Иван живёт один. Ни жены, ни детей у него, как я выяснил, нет. Значит, ты единственная у него наследница, насколько нам известно. И у нас с тобой, моя деточка, есть все основания получить неплохой подарок от твоего папаши на свадьбу.

— Ты о чём? — удивилась девушка.

— Известно мне кое-что про Ивана. Числилось за ним дельце одно серьёзное, да подвисло, как у нас принято выражаться. А подвисло оно с лёгкой руки одного влиятельного человечка. Фамилию называть не буду. Стопудово, папочка наш поделился с ним. Пока этот человечек на посту, всё у Ивана будет в шоколаде. Но стоит тому отойти от дел… А при наших нестабильных временах — то голубые у власти, то оранжевые — неизвестно, что завтра случится. Так что наш папа будет рад знакомству с таким профессионалом, как я, хорошо информированным о его прошлом.

— А что за дельце? Ты о чём говоришь? — спросила девушка.

— Вот это тебе знать не обязательно! — ответил Николай. — Иди-ка лучше ко мне, обнимемся!

— Ах так!? Ну, и не нужен мне такой мутный папочка! Я с ним и знакомиться не хочу.

Лена встала с кресла и в возбуждении прошлась по комнате.

— Да ты что, сдурела?! — возмутился Коля и тоже поднялся с дивана. — Народ мечтает, чтобы его усыновил такой папаша, а ты родственниками разбрасываешься. Нет, это ты брось!

— Сказала, не буду, значит, не буду! Дожила до сегодняшнего дня без отца и дальше проживу. Подумаешь, важная птица! Я уже давно совершеннолетняя! Не нуждаюсь в его подачках и не собираюсь с ним знакомиться, — упрямо ответила девушка. — И забери свой листок с адресом, не пригодится!

— Ладно! — выхватил листок из рук девушки Николай. — Ну и дура!

— А полчаса назад умницей называл, — спокойно ответила она. — Вас, деформированных, не поймёшь.

— Ошибался, значит! — крикнул на ходу Николай, срывая пальто с вешалки.

«Замечательно, — устало подумала девушка, закрывая за другом дверь. — Надеюсь, наши пути больше не пересекутся».

28

Она узнала его сразу. Не сомневалась даже доли секунды: увидела — и узнала. Может, голос крови, а может, мать с неба невидимый знак подала. Но когда Лена в третий раз за день прошла мимо подъезда, в котором жил этот «гриб-поганка», как она мысленно окрестила своего биологического отца, и к подъезду подкатил, тихо шурша мягкой зимней резиной БМВ, её как в спину толкнули: оглянись! И Лена оглянулась. Из автомобиля вышел коренастый мужчина с удивительно квадратной головой и направился в подъезд. «Да, редкой красоты башка! Такого ни с кем не спутаешь», — подумала Лена.

Тогда у неё ещё не было плана. Она хотела его просто увидеть. «Ну, увидела. И что дальше?» — размышляла Лена, уходя от подъезда. Больше мелькать здесь она не будет. Вышла со двора и свернула на тротуар, рядом с шоссе. В нерешительности постояла немного у светофора, раздумывая, куда дальше пойти. На работу — рано, домой — не хотелось. И обратила внимание, что светофор в этом оживлённом месте очень часто переключается, чтобы дать потоку пешеходов возможность беспрепятственно пересекать дорогу: рядом находились железнодорожный вокзал и троллейбусная станция. Она отметила, как в свободное такси успел сесть пассажир, пока автомобиль ожидал зелёный свет.

Лена вернулась домой и уставилась в телевизионный экран, чтобы хоть как-то отвлечься от навязчивых мыслей. Оставалось два часа до начала рабочего вечера. С голубого экрана, неся культуру в массы, ведущая Ксения Собчак, вещая из дома-2, крыла матом, и её речь то и дело глушилась противным пиканьем. Лена выключила телевизор и взяла томик Александра Грина. «Интересно, тебя ещё читают?» — подумала девушка, всматриваясь в фотографию автора на титульном листе. «Дорога никуда», роман. Включила настольную лампу и погрузилась в чтение.

Лена всю неделю танцевала в двух клубах и ресторане. Работа без выходных выматывала, но она сама так решила. После смерти мамы ей было тяжело оставаться в квартире, а зимой не особенно и разгуляешься на холоде. Сначала после похорон хотела взять отпуск, — не представляла, как сможет танцевать, но потом передумала. Можно легко сойти с ума в это время года, сидя в пустой квартире и думая об одном и том же. И потом, танцы для неё — это работа, причём не такая уж лёгкая, как некоторым кажется.

Иногда одолевали сомнения. Права ли была, поклявшись у гроба матери отомстить за неё? Впрочем, порой уверенность в правоте была столь непоколебимой, что, встреть она отца в эту минуту, рука не дрогнула бы.

Два дня после встречи прошли, как в бреду. Лена нарисовала себе тридцать три варианта, как отомстит за мать, но во всех вариантах не хватало основных деталей, от которых-то и зависел исход предприятия. Снова сомнения приходили в её юную душу. Она горела желанием отомстить и понимала, как трудно будет это сделать. Оставался один — самый чудовищный и рискованный — вариант. Если отец не изменил ориентацию и не вылечился, то клюнет на её план. Главное — понравиться. А понравиться шансы есть, она как две капли воды была похожа на мать в юности. Только цвет волос у них был разный. Лена вытащила толстый старый альбом и внимательно вгляделась в фотографию Светланы, когда ей было шестнадцать. Со снимка улыбалась ей хрупкая девушка с короткой мальчишеской стрижкой, с правильными чертами лица, с большими карими озорными глазами и удивлёнными бровями вразлёт, одетая в спортивную куртку и джинсы. «Вероятно, такой она была до встречи с ним и уже никогда после», — подумала Лена. У неё в эту минуту созрел вполне конкретный план: она увидела первую сцену спектакля, который должен был завершить по её сценарию жизнь человека, приговорённого ею к смерти. И все разрозненные фрагменты плана сразу встали на свои места. Она знала, что делать.

Наутро она поехала на рынок и купила новые недорогие вещи: серую, неброскую куртку с капюшоном, перчатки, кроссовки и джинсы. Зайдя в первую попавшуюся парикмахерскую, села в свободное кресло и попросила коротко постричь и выкрасить в каштановый цвет. Толстая пожилая парикмахерша, сложив на груди руки, критически уставилась на неё в зеркало.

— Девушка, вы хорошо подумали? Вы ж рыдать потом будете! Посмотрите, какие у вас роскошные волосы пшеничного оттенка, которого так трудно добиться с первой покраски.

— Это мои, некрашеные, — ответила Лена.

«Наследство от бабушки», — подумала она.

— Тем более! Тань, иди сюда. Смотри, чё народ творит? — громко позвала парикмахерша напарницу.

— Пожалуйста, не устраивайте шоу. Вам сказали, что требуется, — работайте! — приказала девушка.

Хорошо воспитанная, Лена не помнит, чтобы когда-нибудь разговаривала таким тоном. Однако это подействовало. Парикмахерша без единого слова взяла ножницы, с остервенением побрызгала на её волосы холодной водой из пульверизатора и принялась стричь, шумно и недовольно сопя.

Через полтора часа Лена встала с кресла. «Потрясающее сходство!» — удовлетворённо подумала она, разглядывая отражение незнакомки в зеркале, надела очки и вышла из дверей парикмахерской. «Теперь, пока меня никто не видел, нужно действовать», — подумала она решительно. Лена приехала домой на такси и быстро поднялась на седьмой этаж пешком, чтобы избежать встречи с соседями в лифте. Переодевшись в купленные вещи, критически оглядела себя ещё раз: то — что надо. Чрезмерно затянутая в джинсы фигурка смотрелась сексуально, а капюшон и очки на пол-лица скрывали внешность девушки полностью. Она быстро сбросила с себя всю одежду, села перед трюмо и, пользуясь профессиональным гримом, «сделала» себе новое лицо. С помощью теней и пудры увеличила скулы, сильно подвела глаза и нарисовала большие губы. «Деревенская Клава вырвалась в город», — дала оценку своему новому образу Лена.

В прошлый раз она видела его возле дома днём. Значит, есть шанс увидеть его там же и в то же время. Девушка задумала дежурить возле светофора хоть целые сутки, но сесть к нему в машину. Уже выходя из квартиры и закрывая дверь на ключ, вдруг решила вернуться. «Зачем я так размалевалась? Под таким слоем грима потерялась чистая и юная «Светлана», а я ведь изначально рассчитывала именно на этот образ». Она вернулась в ванную комнату и торопливо смыла с лица грим. Высушив феном намокшие пряди коротких волос, накинула капюшон, надела очки и быстро выбежала на лестничную площадку. Она опаздывала.

Подойдя к светофору, сняла очки и, скинув капюшон, остановилась в нерешительности. Бросила взгляд на наручные часики и стала неторопливо прохаживаться вдоль дороги, как будто ожидала условленной встречи. Через полчаса ноги и руки занемели от холода, но нужный автомобиль всё не появлялся. Лена принялась развлекать себя приятными воспоминаниями, пытаясь унять внутреннюю дрожь, возникшую как от холода, так и от ожидания предстоящей встречи. Вспомнилось приключение трёхгодичной давности.

Это было в предновогодние дни. Лена уговорила маму поехать в Улу-Даг покататься на лыжах. «Ты сразу забудешь обо всём, когда у тебя возникнет только одна проблема — как устоять на ногах! — смеясь, убеждала она маму. — Ну, а если ты не решишься на это опасное мероприятие, то будешь кататься сидя в кресле на подъёмнике, дышать свежим, чистым воздухом и любоваться с высоты горными склонами». Ей удалось уговорить маму. Решающий аргумент она извлекла из своей сумочки — две оплаченные путёвки на горнолыжный курорт. Мама сдалась, и Лена поехала в предварительные кассы за билетами до Киева.

За несколько минут до конца рабочего дня в кассах не было ни души, и зевающие кассирши вяло обменивались информацией. Лена достала паспорта и заказала два билета до столицы. Женщина в окошечке спросила, в какое время им удобно лететь.

— Часов в одиннадцать, — ответила Лена. — У нас из Киева рейс вечером.

— А хотите полететь на добавочном? Он ровно в одиннадцать. Но его нет в расписании.

— Конечно, хочу, лишь бы был в наличии, — ответила Лена. — Сколько с меня?

— Один билет стоит тридцать пять гривен, — ответила кассирша.

— Это шутка? — изумилась Лена.

— Нет, это правда! — ответила кассирша. — Так выписывать билеты?

Лена задумалась: «Что бы это значило? Если она принимает участие в новогоднем розыгрыше, то где-то должны быть установлены камеры». Она незаметно огляделась: ничего похожего на скрытую камеру не обнаружила.

— Девушка, вы долго будете думать? Скоро закрываемся! — поторопила кассирша.

— Объясните, пожалуйста, в чём подвох? Я не могу поверить, что кто-то стал работать себе в убыток. Одна солярка денег стоит, не говоря уже о всех прочих расходах. Почему такая смешная цена билета?

— Не знаем! Нам пришла телеграмма с рейсом и ценами — мы продаём. Этого самолёта нет в нашем расписании. Хотите — летите, не хотите — выпишу вам на восьмичасовый. Мы уже всех друзей и родственников обзвонили, предлагали нахаляву за киевским тортом слетать. Никто не верит или боятся. Я бы сама полетела, если бы выходной выпал, — сокрушалась кассирша. — Но не могу.

— Нет, на восьмичасовый рано — я поздно работаю. Надо бы выспаться перед дорогой. Ладно, была ни была, давайте на ваш добавочный.

И Лена принесла домой два билета на киевский самолёт по цене тридцать пять гривен.

Когда они приехали в аэропорт в условленный день, на табло, как обычно, не светились надписи с информацией об их рейсе. Ближе к одиннадцати Лена заволновалась. «А вдруг его вообще не будет? Как я могла так рисковать? На следующий рейс уже, наверное, нет билетов. Через два дня — Новый год! И пропадут наши путёвки. Вот я барашка!» — кляла она себя. Без десяти одиннадцать подошла в справочную и показала свои билеты.

— Ой, это вам в международный вокзал нужно! Бегите скорей, а то улетит! — ответила девушка.

И они помчались в другое здание. Там не было ни души. У Лены сердце ёкнуло. «Всё, опоздали!» — подумала она. Но стеклянные двери перед ними раскрылись, и служащий, дежурно улыбаясь, пригласил пассажиров, улетающих рейсом № 3141, на регистрацию и посадку. Они вдвоём робко вошли в зал, подошли к стойке. Лена открыла сумочку и протянула билеты. При этом она не смогла сдержать нервной улыбки: в международном зале аэропорта милиционер с собакой и пятеро служащих оформляли двух пассажиров на самолёт, который по времени уже должен был быть в воздухе. В эту минуту Лена ещё думала, что сейчас обнаружится какая-то ошибка и им предложат доплатить. Или же подойдёт ведущий популярной развлекательной программы с микрофоном и скажет: «Улыбнитесь! Вас снимали скрытой камерой!» Ничего такого не произошло. Взвесив чемоданы и отдав посадочные талоны, им предложили пройти к выходу. В огромном, застывшем на морозе автобусе они ехали к трапу самолёта вдвоём, не считая стюардессы. Их «добавочный» сиротливо стоял у взлётной полосы, и мужички в ярких комбинезонах втаскивали по трапу в его чрево широкий шланг.

— Сейчас задуют тёплый воздух, — пояснила стюардесса. — А то вы околеете, пока долетите.

— А он ещё летает? — робко спросила Лена.

— Говорят, до сегодняшнего дня летал, — оптимистично ответила стюардесса. — Да вы не волнуйтесь, всё будет в порядке!

И, помахав им на прощанье, укатила на автобусе обратно, оставив их перед трапом. Минут через десять шланг вытянули, и появившийся в проёме двери стюард призывно поманил их рукой: поднимайтесь! Они поднялись. Лена, скрывая тревогу, пыталась шутить и делала вид, что ищет свои места, указанные в посадочном талоне. Стюард шутки не понял:

— Девочки, садитесь на любые, только подальше от кабины.

— Чтобы не мешать пилотам катапультироваться в случае чего? — спросила Светлана.

— Нет, там мотор громко работает — оглохнете.

Он встал рядом с ними, взял в руки микрофон и очень серьёзно произнёс:

— Уважаемые пассажиры! Мы намерены приземлиться в аэропорту города Киева ровно через полтора часа.

— Вы не шутите?

В это время самолёт робко, как бы пробуя свои силы и не очень веря в них, выруливал на взлётную полосу. Вырулив, не прибавляя скорости, поехал по широкой полосе. Он ехал необычайно долго, пока не доехал до конца этой самой полосы. И тут у Светланы начался приступ действительно истерического смеха. Она силилась что-то сказать дочери, но каждый раз, начиная озвучивать свою мысль, не могла сдержаться и смеялась уже до слёз. Самолёт, доехав до конца полосы, развернулся и остановился, набирая обороты и содрогаясь всем своим старым, изрядно изношенным стальным телом.

Светлана, отсмеявшись, спросила у дочери:

— Знаешь, что сейчас будет? Они скажут: «Девчонки, это всё, что мы могли сделать для вас за ваши деньги! Покатались — выходите!»

И они расхохотались уже вместе.

Но самолёт взревел что есть силы и помчался по взлётной полосе.

— Ну, если сейчас не рассыплется, есть надежда, что может даже и взлететь! — смеясь, прокричала Светлана сквозь рёв мотора Лене на ухо.

Они не помнят, когда ещё так веселились вдвоём. К ним подошёл стюард и протянул на маленьком подносе два пластиковых стакана с коньяком и конфеты.

— Командир приглашает вас в кабину. Поскольку рейс у нас необычный и на борту только два отчаянно храбрых пассажира, которые рискнули с нами полететь, он хочет провести для них экскурсию.

Женщины поднялись и зашагали к кабине. Они действительно были впервые в кабине, и штурман предложил Светлане посидеть на своём месте. Она отказалась в пользу дочери, сама тихо встала за спиной у пилота. Было и страшно, и радостно одновременно. Душа Лены ликовала. Девушка села за штурвал, и ей даже позволили управлять самолётом. Это был незабываемый полёт. Лётчики шутили, что самолёт транспортируют на металлолом и сами, собственно говоря, не знают, как обращаться с этой штуковиной. Они по очереди показывали на приборы и пытались продемонстрировать, что все эти ручки и кнопки давно не работают.

Приближались к столице. Пилот решил напугать бесстрашных пассажирок и, закрыв шторкой стекло кабины, произнёс очень важно и сурово:

— Будем садиться по приборам. Отрабатываем аварийную посадку в тумане.

Лена, не теряя самообладания, спросила:

— Можно задать последний вопрос? Потом уже резвитесь, мальчики, а мы пойдём на свои места согласно купленным билетам.

— Задавайте, — ответил пилот.

— Откройте тайну, почему такая цена билета?

— О! Спасибо за вопрос! Считайте это новогодним подарком от нашей авиакомпании.

— Ну, а если серьёзно?

— Если серьёзно, это просто ошибка одной из наших работниц, которая, отбивая телеграмму, потеряла один нолик. Билет должен был стоить не тридцать пять, а триста пятьдесят гривен. Смутив такой ценой потенциальных пассажиров, мы ничего не заработали. Правда, и надежды было мало. Вообще-то, наш самолёт заказала на месяц одна киевская туристическая фирма. Будем летать на Тунис. Перегоняя самолёт в столицу, мы решили по ходу заработать денег, но, как видите, не судьба! Одна радость — хорошим людям новогодний подарок!

— Какая проза! А мы думали, что это новогодний розыгрыш. Ну что ж, спасибо за подарок, и передайте от нас привет вашей рассеянной работнице, — сказала Лена.

Женщины вернулись на свои места, а самолёт пошёл на посадку.

Сегодня, стоя на промозглом перекрёстке и непрерывно поглядывая на свои изящные часики, Лена вспомнила ту поездку — всю, начиная от покупки билетов и до мельчайших подробностей. И слёзы снова застелили глаза. Она вновь посмотрела на часы. Уже половина третьего, а пришла в двенадцать! Она решила стоять до последнего, во что бы то ни стало, пока совсем не окоченеет на этом декабрьском ветру. Вернее, пока не выполнит то, что задумала.

Она старалась не представлять, что и как произойдёт. «Война план подскажет, — решила девушка. — Главное — познакомиться с ним и попасть в его квартиру. Конечно, в квартиру, а не в грязный подвал». Она вознамерилась сразу «взять быка за рога». Но для этого, как минимум, необходимо сесть в его машину. Она расскажет ему слезоточивую историю, в которой предстанет перед ним круглой сиротой, после смерти матери приехавшей в город в надежде найти работу и жильё. Он непременно должен ею заинтересоваться. Такая прекрасная возможность безнаказанно использовать девушку, которую никто не знает и никто не станет искать в чужом городе!

29

Он заехал в автомагазин и приобрёл новую зимнюю резину для своего БМВ, — прежняя износилась. Оставил автомобиль с ключами в придорожной шиномонтажной мастерской, — там была огромная очередь, и возвращался домой на такси. У светофора возле своего дома увидел знакомое лицо. Пока горел красный свет сигнала, успел разглядеть сногсшибательную фигурку девушки и её мордашку до мельчайших подробностей и был абсолютно уверен, что они уже встречались. Но где? И когда? Этого он не мог вспомнить, и девушка засела в его голове. Кто она? Загадок он не любил.

Зашёл в подъезд и нажал кнопку вызова лифта, хотя жил на втором этаже. Бывший спортсмен три раза в неделю посещал спортивный зал, где грузил себя по полной программе, однако избегал физических нагрузок в повседневной жизни и предпочитал пользоваться всеми достижениями технократического мира. Ему казалось, что именно так должны поступать богатые люди. Пообедав яичницей с ветчиной и выпив большую кружку крепкого английского чая со сливками, он прилёг на огромный кожаный диван в гостиной, ожидая звонка из шиномонтажной. «Все встречи придётся перенести, пока не заберу машину», — подумал он, прикрыв глаза. И снова перед внутренним взором всплыло лицо загадочной незнакомки. Нет, он абсолютно уверен, что знает её и обязательно вспомнит. Надо только не напрягаться, а наоборот — расслабиться и постараться выкинуть её из головы, и тут воспоминание придёт само. У него так всегда бывает. Постепенно его обволокла мирная дремота, отодвинувшая в сторону все загадки и заботы сегодняшнего дня. Он с удовольствием провалился в царство Морфея.

Он не знал, сколько проспал: может, час, а может, десять минут. Но ему успел присниться сон, такой явный и жуткий, что он открыл глаза весь в поту, с учащённым сердцебиением и мгновенно вскочил на ноги, схватившись за грудь: под рёбрами было действительно больно. Кажется, впервые в жизни у него заболело сердце. До сих пор он и не знал, с какой стороны оно находится.

— Чёрт! Что это было? Я никогда не видел сны! — в панике произнёс он вслух.

Взглянул на окно, вспомнив, как мать ему говорила: «Сны снятся всем, но ты их не помнишь, потому что, когда просыпаешься, смотришь в окно, и сон сразу забывается». О! Как бы он хотел забыть этот сон! Снова сел на диван, закрыл глаза и, обхватив голову руками, застонал. Его сон был настолько явным, что ему казалось, будто он всё ещё находится там, на пустыре, в тёмном подвале заброшенного дома, и эта девчонка с улицы у светофора, с окровавленным, разбитым лицом и горящими ненавистью глазами, вонзает ему в сердце ржавый металлический прут, выхваченный из кучи брошенной рядом арматуры. Потом возникает совсем другое — юное — лицо, но с такими же горящими ненавистью глазами. И какие — то стихи, как заклятье, до сих пор звучат в его ушах последней строкой: «Где б ты ни был, я тебя найду!»

«Я вспомнил, откуда знаю тебя!» — сказал он ещё там, во сне, но уже было поздно: он понял, что умирает. Из его груди торчал кусок ржавой арматуры.

— Чёрт, чёрт, чёрт! — вскочив на ноги, чертыхался он. — Что за жуть?! Откуда взялась эта сучка? Что делает возле моего дома? Меня выслеживает? И как звали ту, в подвале? Почему у них одно лицо?

Внезапно раздавшийся звонок мобильного телефона вернул его к действительности.

— Алло, — произнес он хриплым голосом.

— Можете забрать свою машину, — сказал мастер.

— А, хорошо. Постой! Ты можешь сам пригнать её ко мне домой? Давай, запиши адрес.

— Нет. Боюсь, что не получится. У нас работы много. Вы видели, какая толпа собралась.

— Слышишь, я тебе заплачу. Давай, блин, не ломайся! Я жду важного звонка. Выйти не могу, и машина срочно нужна. Записывай адрес.

— Ну, ладно, — нехотя отозвался мастер, — диктуйте.

Он не отходил от окна и, когда во двор медленно въехал его БМВ, бегом выскочил из квартиры, забыв надеть пальто. Парень только-только заглушил двигатель. Дверь с его стороны открылась, и хозяин машины скомандовал:

— Быстро пересаживайся назад! Я тебя подвезу.

Автомобиль выехал со двора, с трудом втиснувшись в плотную вереницу машин. Медленно двигаясь по правому крайнему ряду, БМВ подкатился к перекрёстку и остановился на красный сигнал светофора.

Он не сразу увидел её из-за толпы, пересекающей улицу, а только когда она внезапно возникла напротив, за стеклом. Её миловидное юное лицо светилось приветливой улыбкой, но напряжённые глаза жили отдельно от лица. И от них исходила опасность, он сразу это увидел. Девушка протянула руку к дверце машины, жестом спрашивая разрешения сесть. Он дёрнулся одновременно с её рукой к кнопке, блокирующей двери, и нажал на газ. Чудом не сбив прохожего, вылетел на перекрёсток и помчался вперёд, не помня, куда и зачем едет. Изумлённый парень из мастерской, сидящий сзади, осторожно напомнил о себе:

— Вы хотели меня подвезти. Так нам надо было сейчас повернуть направо!

— Да, да, сейчас, — растерянно пробормотал он и стал высматривать удобное для маневра место.

Руки его вспотели, и сердце опять забилось учащённо. «Да что это творится со мной?! Что это за девка, как две капли воды похожая на ту, из подвала двадцать лет назад? Может, привид? Мужики рассказывали, такое бывает. Надо срочно вспомнить, как, мать твою, той девки фамилия была. Надо срочно к Ромке. Он всё может, всё знает». Развернувшись на следующем светофоре, он поехал было назад, но внезапно резко притормозил. Полез в карман, достал смятую купюру и протянул парню:

— Вот, возьми. На такси доедешь. Я в одно место опаздываю. Давай, шевелись! — прикрикнул он на замешкавшегося пассажира.

Парень взял деньги, нехотя вылез из машины, плюнул и, чертыхнувшись, поднял руку мчавшимся мимо автомобилям.

Как назло, Романа на месте не оказалось. В приёмной дородная, с внушительным бюстом и пышной гривой рыжих волос секретарша любезно предложила ему кофе с коньяком. Он уселся в кресло и решил от кофе не отказываться. Не потому, что хотел сейчас именно этот напиток, а потому, что почувствовал себя здесь комфортно и в безопасности. Вот! Он только что осознал опасность, исходящую от перекрёстка, расположенного вблизи его дома, с той минуты, как он увидел ту девицу. Он физически почувствовал эту опасность каждой клеточкой своего организма. И понял: пока она жива, ему не видать покоя. «Я должен найти и убрать эту девку, кем бы она ни была — привидением или живой тёлкой из плоти и крови!» — зло подумал он, прихлёбывая горячий кофе. Через мгновенье почувствовал, как по жилам растекается тепло, и постепенно стал успокаиваться. Спокойствие обволакивало его и снисходило на него от каждого предмета этой коричневой в золоте приёмной. Начиная с удобного, глубокого кресла, в котором не сидел, а утопал, и заканчивая мягким светом, лившимся с тяжёлой золочёной люстры на стол и кремовую чашку, из которой он пил кофе с коньяком. «Всё в моих руках, — уверенно подумал он. — Что же я так дёргаюсь? Не такие вопросы решали. Подумаешь, мокрица из подвала! Прихлопну одним движением — и следа не останется». Он поднялся и, бросив секретарше: «Спасибо за кофе. Позже заеду», — взялся за ручку двери.

— А сегодня Романа Игоревича уже не будет, — сообщила секретарша.

— Что так? Ещё не вечер, — удивился он.

— Сегодня же праздник. Все после торжественной части разбежались и готовятся к банкету. Я тоже сейчас факс отправлю и ухожу.

Секретарша наигранно выпучила круглые, как у куклы, глаза:

— А вы, что, не знали? Сегодня же День милиции!

— Фу ты чёрт, забыл! — хлопнул себя по лбу Иван. — В каком ресторане собираетесь? Как обычно?

— Ну да, вы же знаете. Мы там десятый год все юбилеи и праздники отмечаем. К семи подходите. Роман Игоревич всегда рад вас видеть, — вежливо пригласила секретарша на прощанье.

— Обязательно приду. До встречи!

И он вышел из приёмной.

30

«Он узнал меня, — поняла Лена. — Узнал и испугался. Плохо! Что же теперь делать? Я всё испортила!»

Лена шла домой продрогшая до костей, её трясло, как в лихорадке. Зайдя в квартиру, сразу направилась в ванную комнату и, открутив до отказа кран с горячей водой, стала стаскивать с себя одежду. Высыпав розовую ароматную смесь в ванну, забралась в воду и, продолжая дрожать, направила горячую струю душа на грудь.

«Что же теперь делать? — лихорадочно мелькали разрозненные мысли. — Конечно, он меня узнал! Только б не заболеть, тогда я ничего не смогу. И в поездку с температурой не возьмут».

Согревшись, выбралась из ванны и, закутавшись в большой махровый халат, поставила чайник на газовую плиту. Одна мысль не покидала её: «Что дальше?» Выпив чаю с малиной, легла в постель и, накрывшись с головой тёплым одеялом, мгновенно уснула.

Она проснулась со свежей головой и ясными мыслями. «Ну что же, ничего страшного не произошло! А то, что он испугался, это даже хорошо. Испуганный человек плохо соображает и принимает неправильные решения. Ничего ещё не потеряно, я всё смогу!»

Лена ещё больше укрепилась в своих намерениях и как будто стала сильней. Она уже знала, что не отступит. Порывшись в шкафу, нашла свой парик, который носила исключительно вместо шапки зимой. Как-то по случаю купила его именно потому, что он один в один повторял её причёску и цвет волос. Тщательно вымыв и высушив парик, оделась и густо наложила грим на лицо. Её ждал рабочий вечер в ресторане. Сегодня будет полный аншлаг: весь зал закуплен, — День милиции. Она уже была готова и не хотела больше оставаться в пустой квартире. Лена слишком рано подъехала на такси к ресторану и, расплатившись, зашла внутрь. Сразу увидела широкую спину и квадратную голову прямо перед собой.

Мужчина протягивал в гардеробную своё пальто, но в последний момент вспомнил, что оставил в кармане мобильный телефон, и начал рыться в карманах. Кивнув швейцару, Лена медленно прошла мимо и с учащённо бьющимся сердцем поднялась по лестнице на второй этаж. Она пришла первой из группы девушек, работающих с ней сегодня. Коллектив часто обновлялся, и тех задушевных подруг, с которыми Лена начинала танцевать, уже давно рядом не было. Она вышла на небольшой балкончик, с которого открывался вид на огромный зал, и отыскала взглядом нужную фигуру. Мужчина энергично пожимал руку своему приятелю за крайним столиком в глубине зала, где уже были заняты все места. Они коротко переговорили, и второй, призывно махнув администратору, что-то ему приказал. Администратор, услужливо прогнувшись, поспешил исполнять. Лена видела, как гостю тут же принесли дополнительный стул, и вся компания, теснее сдвинув тяжелые стулья на кованых ножках, радушно приняла своего припоздавшего товарища. Девушка взглянула на свои часики: да, она пришла слишком рано. Но это и лучше, у неё будет время освоиться с мыслью, что сегодня она весь вечер будет мелькать у него перед глазами. Конечно, узнать её не реально: парик, количество сценического яркого грима, приклеенные ресницы и необычный наряд сделают её абсолютно другой. Но она-то будет помнить каждую минуту о том, что он рядом и, возможно, смотрит на неё!

Уже час, прикрывшись шторкой, Лена оставалась на балконе незамеченной и наблюдала, как быстро нагружался спиртным её знакомый. Он чаще других подливал себе из небольшого запотевшего графина, который только и успевали менять на полный. Она видела, как молоденькая официантка то и дело останавливалась перед ним навытяжку, и у неё был очень взволнованный вид. Видимо, гостю что-то не нравилось. Девушка пару раз уносила тарелку капризного гостя и возвращалась с новым блюдом.

«Любит он себя, ох как любит! — подумала Лена. — Или выпендривается перед высокопоставленными друзьями, желая показать, какой он крутой. Пьёт много, а закусывать не успевает, — отметила девушка, — как с цепи сорвался. Ну да, когда рванул от светофора, наверно, думал, что я за ним на метле погонюсь. Видно, до сих пор вибрирует, вот и заливает страх водкой. Это хорошо!» — удовлетворённо подумала Лена.

Оттого что он находился так близко, Лену снова начал бить озноб. Она почувствовала, как холод от страшных мыслей снова проник в её тело и душу. Она зашла в комнату и накинула пальто. Девушки понемногу подтягивались. Пришла заводная новенькая — шатенка Таня. И с ходу начала рассказывать про свои приключения с дружком. Вчера они здорово «оттянулись» в ночном клубе. Так здорово, что она не помнит, как добралась до дома. Лена изобразила на лице заинтересованность, но ничего не слышала и не понимала из того, что ей рассказывали. Её как магнитом тянуло на балкон. Она должна была видеть его каждую минуту, не пропустить что-то очень важное. Нервы её были как натянутые струны. Она физически ощущала: ещё немного — и эти струны начнут лопаться, издавая звонкий пронзительный звук. Ей нужно срочно что-то сделать.

Она не могла сидеть без движения и спустилась в туалетную комнату. Зайдя в первое отделение, где стоял умывальник, и основательно согрев под струёй горячей воды заледеневшие руки, долго стояла под сушкой, подставив горячему воздуху сначала ладони, а потом и лицо. Внимательно разглядев своё отражение в зеркале, нашла, что очень бледна, несмотря на толстый слой грима.

Уже повернувшись к выходу, увидела стоявшую в углу новую напольную вазу. Прежде её здесь не было. Ваза была изготовлена из цельного куска дерева, замысловатый узор украшал её с двух сторон. Выжженные иероглифы модного ныне фэн-шуя, видимо, несли какую-то смысловую нагрузку. Какую, Лена не могла знать. К сожалению, она плохо разбиралась в этих восточных премудростях.

У неё возникла своя мысль, далёкая от фэн-шуя, когда она попробовала оторвать вазу от пола. Та оказалась не слишком тяжёлой.

— Кто ж тебя тут для меня поставил, дорогая ты моя? — в возбуждении прошептала девушка.

И даже погладила вазу.

Она подняла голову к источнику света на стене, видимо, обдумывая новую мысль, которая только что пришла в голову. Выключила свет и, приподнявшись на цыпочках, сняла плафон. Затем, предварительно обмотав руку бумажным полотенцем, чтоб не обжечься, выкрутила лампочку. Нащупав на стене выключатель, нажала на широкую клавишу, и вторая комната туалета наполнилась сиянием. Она протянула руку и открыла туда дверь. «Вот так будет лучше!» — подумала она и, положив лампочку в мусорную корзину с использованными бумажными полотенцами, вышла в холл. Здесь приглушённо горели бронзовые светильники, развешенные по боковым стенам, и было сильно накурено. Швейцар стоял лицом к входной двери, заинтересованно разглядывая новые подъехавшие автомобили с запоздавшими гостями. Лена спокойно поднялась по лестнице, прошла через комнату на балкон и села за шторкой.

Почти вся группа девушек уже собралась и принялась репетировать новый, последний танец. Лена присоединилась к ним, стараясь унять внутреннюю дрожь. Внешне она была спокойна. Скажи она сейчас девчонкам о том, что замышляет, никто бы не усомнился, что Лена стала так мрачно шутить вследствие пережитого горя. Когда она вышла на балкон в очередной раз, то сразу увидела пустое место своего «клиента». Лихорадочно поискав глазами и уже испугавшись, что прозевала самый главный момент, она увидела его танцующим с пышной дамой. Он крепко прижимал женщину к себе, стоя спиной к балкону, так что лица его не было видно. Зато очень хорошо было видно лицо женщины. Она улыбалась натянутой, вежливой улыбкой, иногда подкатывая удивительно круглые, сильно подведённые глаза к потолку, давая понять окружающим, что танец этот — только дань вежливости, что глубокой симпатии к случайному партнёру она не испытывает.

Танец подходил к концу, и выражение лица партнёрши Ивана постепенно теплело. Видимо, её согревала мысль, что сейчас они расстанутся. Подведя женщину к столику, он слегка покачнулся, отодвигая ей стул, и сам опёрся на него, чтобы не упасть. Недолго постояв и найдя равновесие, понял, что пора бы освежиться, для чего направился в туалетную комнату. Лена спокойно вышла с балкона. Не привлекая внимания, со скучающим видом медленно пересекла комнату и вышла на лестницу. Молниеносно пробежав два пролёта, вихрем влетела в туалетную комнату, включила свет во второй комнате и, не до конца прикрыв дверь, втиснулась в тёмный угол. Всем телом приникнув к стене, слилась с ней, стараясь даже не дышать. Время остановилось. Кажется, она простояла там целую вечность. Но вот дверь открылась, и в неё, покачиваясь и шумно дыша, вошёл человек. Лена зажмурилась. Ей показалось, что если она его не будет видеть, то и он не заметит её. Он прошёл неровными шагами до второй двери, протянул руку и открыл её. Не потрудившись закрыть за собой дверь, а просто небрежно прикрыв её, он стал расстёгивать брюки.

Лена, сделав два шага вдоль стены, приблизилась к входной двери и тихо закрыла её на задвижку. Набрав полную грудь воздуха и предварительно перекрестившись, со словами: «Господи, прости!» — она легко подняла тяжёлую вазу над своей головой и носком туфли подцепила полуоткрытую дверь во вторую комнату. Ничего не видя перед собой, кроме огненно-красных мерцающих вспышек и квадратной головы, она решительно опустила вазу на эту голову. В последний момент вдруг что-то произошло, и она смягчила, придержала свой удар. И он получился не таким мощным, каким должен был быть. Мужчина охнул и обмяк, повалившись на бок. Лена трясущимися руками закрыла дверь и, вытянув широкую ленту бумажных полотенец, намочила её под краном. Протерев вазу, поставила её так, что она подпёрла дверь, не давая ей открыться. Сразу оказавшись во тьме, девушка на цыпочках подошла ко второй двери и прислушалась. Убедившись, что за нею никого нет, вышла и незамеченной быстро свернула на лестницу. Руки и ноги предательски дрожали.

Лена поднялась на второй этаж и смешалась с группой танцовщиц. Покружив по комнате, в изнеможении села в кресло у входа. Прикрыв глаза, она усилием воли расслабила мышцы лица и постаралась унять бешеное биение сердца. Кровь в висках больно пульсировала, и огненные всполохи продолжали возникать перед глазами. «Всё, я сделала это, мама!» — подумала она, и ей захотелось отчаянно зарыдать, но не могла. Она поднялась из кресла и подошла к электрическому самовару, стоявшему на столе. Её сильно тошнило. Налила себе чашку горячего чаю. Дрожащей рукой, помешивая ложечкой кусочек рафинада в чашке, она вышла на балкон и, уже не прячась за шторку, бросила сверху взгляд на танцующую и жующую толпу.

«Если бы мне кто-то сказал девять дней назад, что я убью своего отца при скоплении двухсот работников милиции, что бы я ответила этому человеку? Наверное, что он сумасшедший. Но я сделала это и ничего не чувствую, ничего. Только очень хочется плакать, уткнуться в мамин подол, как в детстве, и в голос рыдать».

Девушка наклонилась над чашкой, и две крупные слезы, сорвавшись с ресниц, упали в чай.

31

Алексей Дмитриевич получил от начальства на сегодняшнем совещании по полной программе. «Сухарь» в конце года навис конкретно, и даже не думал «размокать», несмотря на все старания оперов. Администратора, который так красиво попал, пришлось отпускать под подписку о невыезде. А Фёдор Петрович действительно, как догадывался оперативник, кое-что знал. Но это знание было шагом назад, а не вперёд, как хотелось бы Мазуркину. Они неделю топтались на месте и не продвинулись в деле бывшего футболиста ни на шаг. Отработка телефонных номеров дала мало. Удалось установить один неапольский номер. К изумлению Мазуркина, после его приветствия на том конце ответили на русском языке. Новая информация ничего не прояснила, а только ещё больше запутала и без того безнадёжное дело. Оказалось, что Иван Портко, банально ограбив итальянского партнёра по бизнесу, в октябре исчез из Украины. У итальянцев к нему были серьёзные претензии. Как призналась жена итальянца, они пытались его разыскать и даже приезжали в Крым. С тех пор они ничего о нём не знали. Портко оставался в больничной палате повышенной комфортности, но совершенно обездвиженным и полностью утратившим память. Он даже не мог вспомнить своего имени. Итальянцы, узнав об этом факте, посочувствовали и пожелали скорейшего выздоровления потерпевшему. Было проверено, что с октября никто из итальянских друзей не посещал Крым. Алексей Дмитриевич понимал, что потомственный неапольский банкир не стал бы навещать нашего героя с миссией опустить ему на голову увесистую вазочку. Деньги таким методом не вернёшь. Хотя, конечно, остаётся моральное удовлетворение. Ну, это тоже не про европейскую интеллигенцию. Скорее наш, отечественный, подельник мог так обойтись с другом, вернувшись из мест лишения свободы и получив отказ в ответ на вымогание своей доли. Но ни о каких подельниках Ивана Портко известно не было. Следствие зашло в тупик.

Она вошла в палату, и медицинская сестра поставила для неё рядом с кроватью стул.

— Как хорошо, что вы нашлись! Можете поговорить с вашим отцом. Он слышит и всё понимает. Правда, ничего не помнит. Совсем ничего. Даже собственное имя. Это ужасно! Может быть, сейчас увидит вас и что-нибудь вспомнит? — сказала она и вышла, корректно оставив дочь наедине с отцом.

«Это вряд ли» — подумала Лена. Она вошла в палату и продолжала стоять, не замечая предложенного стула. Зачем она здесь? Она посмотрела ему в глаза и не увидела в них ничего, кроме напряженного любопытства и надежды. «Да, надежда умирает последней», — подумала она. И вместо приветствия задумчиво произнесла:

— Память для человека, как существа мыслящего, после восприятия является самым необходимым даром. И там, где она отсутствует, все остальные наши способности можно считать бесполезными. Я пришла тебе сказать правду о тебе, потому что ты даже не знаешь, кто ты. Я твоя единственная дочь, которую родила Светлана Сорокина. Быть может, только я знаю, каков ты на самом деле. Так вот, слушай о себе. Ты тупое и бесполезное звероподобное существо. Ты будешь лежать здесь, как бревно, ещё какое-то время. Надеюсь, недолго. Потому что даже обычное бревно приносит пользу: сгорая, оно даёт энергию. Ты же только оскверняешь землю своим присутствием. Всем сердцем я желаю тебе скорей попасть в ад. Сначала я сожалела, что не смогла убить тебя сразу. Теперь я думаю: всё к лучшему. Ты не должен был так легко умереть, ты не заслужил лёгкой смерти. Живи и мучайся, знай, что на всей земле нет человека, который тебя любит. Но я уверена, очень много тех, кто ненавидит тебя, тех, кому ты причинил страдания. Я твоё дурное семя и твоя кровь, которая восстала против тебя.

Лена гневно, как будто желая испепелить взглядом, посмотрела ему в глаза в последний раз и, развернувшись, вышла из палаты.

В коридоре её остановила медсестра:

— Ну как? Он узнал вас?

— Меня? Не думаю. Но полезную информацию получил, — ответила она и зашагала к выходу.

На улице её ожидало такси.

— В аэропорт, — сказала Лена.

Посмотрев последний раз на свои маленькие наручные часики, расстегнула браслет и бросила их в окно. Долги отданы! Начинается другой отсчёт времени, начинаются другие времена! Лена улетала в далёкую загадочную «страну восходящего солнца», чтобы остаться там навсегда.

Только сидя в кресле самолёта, она смогла спокойно дышать. Прикрыв глаза, представила, как выйдет на ярко освещённую сцену в своём сверкающем костюме, с диадемой на голове и, расправив белые, воздушные «крылья», воспарит в волшебном, волнующем танце. А в это время из затемнённого зала на неё с любовью будут смотреть удивительно родные, раскосые, голубые глаза.

Content

Галина Миленина
Плохой фэн-шуй