Галина Миленина

Договориться с Тенью

Книга первая

1

Ольга Сидоровна положила трубку на телефонный аппарат, стоявший на тумбочке возле кровати, и откинулась на высокую подушку. После второго инсульта она не вставала, и память её частично утратилась. Интересно, что последнюю — недавнюю — часть жизни она помнила едва-едва, а события без малого семидесятилетней давности — совершенно отчётливо, как будто это было вчера. Через неделю ей восемьдесят пять. Да, жизнь пролетела. Слава богу, после неё остаются и дочь, и внучка на этой земле. Много чего произошло за длинную жизнь, но почему-то в последнее время она снова и снова мысленно возвращается туда, к товарному вагону…

Они втроём — мать и две дочери Катя и Оля вышли под Джанкоем, перестраховались. Когда их освободили, американский офицер, вальяжно устроившись в кресле чужого кабинета, с улыбкой спросил Ольгу;

— Куда собралась, красивая? В Сибири снег, морозы…

— А при чём тут Сибирь? — не поняла девушка. — Мы домой, в Севастополь возвращаемся. Там тепло. Раздался хохот. Словно они лучше знали, что ожидает невольниц, отработавших три года на фашистскую Германию. Семнадцатилетнюю Ольгу вместе с сестрой Катей, что на год моложе и матерью немцы вывезли из Севастополя в сорок втором. За неделю до этого при бомбёжке погибла их старшая сестра Надя…

Сначала появилась первая отметина от пули в углу их дома, построенного отцом из белого инкерманского камня. Потом взрывной волной вышибло стёкла в доме и осыпалась штукатурка. После Надиных похорон, с ажурной беседки в саду попадали гипсовые голуби, некогда украшавшие её крышу по периметру и захрустели серой грудой под ногами. И мать, окаменевшая от горя и не проронившая слезинки на похоронах, вдруг увидев через три дня то, что осталась от голубей, упала на колени, и прижимая к себе уцелевшее крыло, завыла: «А-а-ах, доченька, голубонька моя сизокрылая-я-я-я». Соседская кошка, дремавшая в тени, шарахнулась в сторону, вскарабкалась на яблоню, и долго наблюдала сверху, как раскачивалась внизу на коленях женщина, стеная и причитая…

Ожесточённые налёты на город почти разрушили его. День и ночь содрогалась земля, полыхали пожары, тысячи снарядов, авиабомб, мин разрывались на улицах и площадях города. Утром Ольга с Катей шли на завод «Молот», — родной с детства кинотеатр «Ударник» ярко полыхал, пламя билось, рвалось наружу, его не тушили, не хватало людей. Вечером, возвращаясь после смены, остановились рядом. Молча постояли, словно у могилы родного человека, серый дым поднимался тонкими струйками, тлело то место, где некогда был экран.

Была у них возможность покинуть осаждённый город, эвакуироваться вместе с другими, но вместо этого они с сестрой выехали в Камышовую бухту в госпиталь. Обмывали, кормили, подносили судна раненым бойцам, перевязывали раны, мыли полы, делали всё, что требовалось.

Третьего июля город был взят фашистами.

Всем горожанам от семнадцати до тридцати пяти лет приносили повестки на работы в Германию. Однажды, мать вернулась с ночной смены домой, на пороге ждала соседка — её девочки во время облавы были схвачены на рынке и находятся на железнодорожном вокзале, мать рванулась туда. На перроне был хаос. Крики и плач заглушала музыка — полицейские пригнали баяниста, приказав играть бодрые мелодии. Проталкиваясь сквозь толпу, спотыкаясь о груды битого кирпича, натыкаясь на телеги, полицейских, мешки, ящики, задыхаясь, осипшим голосом звала: «Оленька, Катюша!» Но её голос тонул в гуле других голосов и звуков. Добежала до открытого пространства перед вагонами, но это пространство отвоевали себе сторожевые псы, рвущие поводки в руках охраны… Спина взмокла, струйки пота стекали по лицу, пряди волос выбились из под косынки. Глазами отыскала своих плачущих девочек в чёрном проёме вагона с редкими зарешеченными окнами, рванулась к ним, но высокий полицейский, с квадратным подбородком и плохо выбритой ямочкой на нём грубо оттолкнул, не давая приблизиться к дочерям:

— Отойди, не положено!

— Я с ними. Я хочу уехать! — выдохнула, не раздумывая мать. А баянист, растягивая меха, надрывно, с хрипотцой выводил, виновато склонив голову, не глядя в лица земляков: «Эх, яблочко, куда ты котишься, попадёшь ко мне в рот, не воротишься!»

Полицай ухмыльнулся, волоски на ямочке затопорщились, подошёл вплотную, — ледяным холодом повеяло от его автомата на уровне её лица, подцепил стволом ворот блузки, дёрнул в сторону, с треском рванулась ткань и пуговицы покатились под ноги, обнажив материнскую грудь, вскормившую троих дочерей. Стоявшие рядом полицаи хмыкнули: дескать, не на что посмотреть.

— Пошла! — ткнул один грубо в спину, в сторону состава, и женщина шагнула, высоко задрав юбку, в товарный вагон для скота, уцепилась за поручни, а дочери бросились к ней последний раз обнять и вытолкнуть прочь, уберечь мать от неволи, понимая, ради них она решилась на отчаянный шаг. Но вцепилась до побелевших костяшек пальцев в проём вагона, удержалась, когда внезапно дёрнулся состав, и все откачнулись и попадали. Осталась со своими кровиночками плоть от плоти. Обняла крепко, прижала к груди, покатилась судьба под колёса…

Везли в вагонах для скота и обращались, как со скотом. В углу вагона вместо туалета стояло корыто и все — молодые мужчины и женщины вынуждены были ходить туда на глазах друг у друга. Когда небольшие запасы продуктов закончились, люди начали падать в обморок от голода, духоты и смрада. И только после этого, на стоянках им стали выдавать миску баланды и тонкий кусочек хлеба в день.

На одной из стоянок, мать нашла заскорузлую от грязи и коровьих лепёшек бечёвку, отмыла в дождевой луже, распустила на тонкие верёвки, продела в петли и дыры от пуговиц на блузке. Заплела с молитвой тугой косой под самое горло… Залатала израненную душу, спрятала от чужих глаз тело.

Месяц были в пути, голодали, ночами согревали друг друга, болели. Сначала их привезли в пересыльный лагерь, где они прошли санобработку, оставили отпечатки пальцев, получили рабочие удостоверения и прямоугольные нашивки: на синем фоне белые буквы «OST», которые должны были носить на груди. Скоро мать ожидало новое испытание — невольничий рынок. Хозяин мебельной фабрики сразу выбрал из толпы Ольгу, затем ещё десяток молодых и здоровых, и с ними Катю, отодвинув мать в сторону. Мать упала перед ним на колени, умоляя не разлучать с дочерями. Ползая в пыли, обнимала сапоги немца, целовала руки ненавистного врага, забыв про гордость, лишь бы остаться рядом с девочками, защитить, уберечь, заслонить собой. И трескалась, рвалась, расползалась натянутая суровой бечёвкой тонкая ткань на её груди… Упросила.

Их привезли в местечко между Котбусом и Франкфуртом на Одере. Поселили в наспех сколоченный барак, — умывальник, длинный ряд двуярусных нар с матрасами и подушками набитыми соломой, вместе, уже хорошо. Вставали затемно, работали на мебельной фабрике по двенадцать часов в сутки — сбивали ящики для снарядов, стелили в них стружку и солому, что бы мягко лежать было бомбам, которые потом полетят в их отцов и братьев. Что было тяжелее — физический труд от темна до темна или это знание, о котором старались не только не говорить, но даже и не думать?

Прошло почти семьдесят лет с той поры, но сегодня, к концу жизни Ольга каждую ночь встречала там, на чужбине, она не могла отделаться от навязчивых воспоминаний, не могла думать ни о чём другом. И могла найти покоя, не разрешив для себя очень важный вопрос: открыть свою тайну родным или унести с собой в могилу…

2

Герман сидел на скамье в парке своего родового поместья и лениво просматривал утренние газеты. Было чудесное сентябрьское воскресное утро. С озера дул лёгкий, порывистый ветерок. На балконе старинного особняка девятилетняя Грета заигрывала со своим красивым кузеном и маленьким зеркальцем пускала солнечных зайчиков в его «королевское» лицо. Герман обладал лицом, считающимся эстетическим идеалом — угловатым по своей структуре: области щёк, лба и подбородка были сильно выражены. Бледная кожа и голубые глаза резко контрастировали с черным цветом его длинных волос.

Сначала Герман улыбался и, прикрыв глаза, великодушно ждал, когда девочка наиграется, погладывая в колонку новостей. Одно из сообщений привело его в невероятное возбуждение. Герман раздраженно махнул кузине рукой, порывисто встал со скамьи и, отвернувшись, внимательно вчитался в текст: «Министерство иностранных дел Германии получило информацию от музея «Suermondt-Ludwig-Museum» в Аахане о том, что картины немецких художников, которые считались пропавшими после войны, обнаружены в художественном музее города Симферополя, в Крыму. Музей не собирается вести переговоры о реституции (возвращении) 87 картин, поскольку это не предусмотрено действующим законодательством. Куратор выставки «Галерея теней» «Suermondt-Ludwig-Museum» Филипп Беккер назвал неожиданную находку замечательным событием. По его словам, о возвращении речь не идёт. «Главное — знать, где картины, что они существуют и что с ними всё в порядке».

Замечательно! Столько времени посвятить поискам пропавших фамильных полотен, быть так близко к их обретению — и услышать резюме этого Беккера из Галереи теней! Нет уж, дудки! Не тебе распоряжаться судьбой чужих картин! Теперь они стоят в десятки раз дороже!

И надо же было им найтись именно в Симферополе! — с улыбкой подумал Герман. Он быстро и решительно зашагал в сторону дома. Нельзя терять ни минуты!

Самолёт задерживался, и София облегченно вздохнула: есть время успокоиться и продумать сцену встречи. Надо сказать что-то необычное и в то же время простое, не пафосное. По письмам Герман ей очень нравился. И так хотелось понравиться ему! С одной стороны, София была рада, что он, наконец, прилетает, однако, с другой, осознавала, что не только и не столько она была предметом его интереса. Они вели переписку несколько месяцев, но едва Герман узнал о картинах, как тут же примчался.

Девушка понимала, что она, вероятно, будет только приятным бонусом для него в этом путешествии и поисках утраченных фамильных полотен. А лучше бы наоборот — чтобы найденные картины стали приятным дополнением к их романтической истории, которая должна обязательно счастливо продолжиться. Надо же было этим картинам преспокойно полвека находиться в музее, где София так часто бывала с иностранными туристами! Уже год смотрела на эти полотна и не подозревала, что шесть из них принадлежат семье Германа! А он ни разу не намекнул, не рассказал о том, что ищет картины. Только на днях позвонил и попросил уточнить: есть ли в музее полотна за подписью «Кингсховер-Гютлайн»? Конечно, есть! Это самые, на её взгляд, достойные полотна, за которые стоило «рубиться» двум странам.

Уж она-то кое-что понимает в живописи — родилась в семье художников. Мама и отец — оба художники, которые и свою трёхкомнатную квартиру переоборудовали под мастерскую. Сколько София себя помнила, её всегда окружали картины. Она и первые шаги делала, держась за деревянные ножки мольбертов, и чуть ли не с пеленок путешествовала с родителями по выставкам. Никто не сомневался, что Сонечка пойдёт по стопам предков. А она возьми да поступи на факультет иностранных языков. Да ещё основным выбрала немецкий. Правда, София порисовывала, играючи. В одной ей известной манере, никому не подражая. Комментировала свои незатейливые эскизы, метко называемые музыкальным словечком «экзерсисы», просто: «Малюю — как дышу». Однако находились мастера, которые всерьёз хвалили её работы. Мол, на склоне лет, глядишь, и она свою выставку организует.

София наблюдала, как спустились по трапу немногочисленные в это время года пассажиры, как поднялись в автобус. Она узнала Германа сразу — уже издали. Нет, рассмотреть никого с такого расстояния невозможно, но с появлением на трапе высокого молодого человека в светлом пальто её сердце тотчас подпрыгнуло: «Это он!» — и гулко забилось в груди.

София достала из сумочки пудреницу и глянула в зеркальце. Её руки подрагивали от волнения, на щеках горел румянец. «Совсем как русская матрёшка», — иронично подумала о себе София и попыталась принять равнодушный вид. Но как-то не вышло.

Автобус с пассажирами приближался к воротам, и вместе с ним неумолимо приближалась Судьба Софии. Она абсолютно точно знала это. Сейчас ей даже показалось, что время замерло, остановилось и некто шепнул ей: «Запомни это мгновение».

Автобус остановился, и Герман — теперь София видела, что не ошиблась, — великолепный, с развевающимися на ветру черными длинными волосами Герман шагнул на крымскую землю. Ей хотелось подпрыгнуть и завизжать от восторга: он был так элегантен и красив! От невозможности смотреть ему в лицо София даже отвернулась в сторону. Герман подошёл и слегка обнял Софию, потом немного отстранился и, улыбаясь, посмотрел ей в глаза:

— Привет. Тебе пришлось долго ждать? Ты замерзла?

София отрицательно мотнула головой и судорожно сглотнула. Все слова — и пафосные, и простые — куда-то улетучились, исчезли, провалились. Только мысль: «Это он!» — кружила и кружила в её пустой голове. Да ещё звенели колокола. София не могла понять: откуда в аэропорту колокола?

— Куда идём? К такси? — прозвучал сквозь колокольный звон вопрос Германа.

— Да, к такси, — эхом отозвалась София.

И он взял её под руку:

— В жизни ты намного лучше, чем на фотографиях.

— Ты тоже.

Герман не захотел терять ни минуты. Отель, душ, обед? После, только после посещения музея! Он должен убедиться, что нашёл именно то, что искал.

Автомобиль подъехал к художественному музею, и Герман поспешил расплатиться с таксистом. Они вошли в двухэтажное здание начала прошлого века. София купила в кассе два билета. Пока девушка рассчитывалась, Герман огляделся. В холле слева от входа висело большое зеркало. Центральная лестница вела наверх и расходилась на втором этаже на обе стороны — к выставочным залам. Здание и выглядело на свои сто лет: высокие, потрескавшиеся в углах потолки давно не видели ремонта.

— Сюда, — показала направо София.

И они вошли в зал. Герман на мгновение остановился, внутренне весь подобрался. Его лицо стало серьёзным, а взгляд голубых глаз — пронзительно сосредоточенным.

Все шесть картин, принадлежащие кисти Кингсховера-Гютлайна, висели на одной стене. Герман подошёл сначала вплотную, внимательно рассмотрел таблички под каждой из них, затем отошёл от стены на несколько шагов и снова вернулся к картинам. Достав из кейса лупу, тщательно рассмотрел каждое полотно. Лицо его оставалось серьёзным, между бровями пролегла вертикальная морщина, которая его ничуть не портила и, на взгляд Софии, наоборот, делала ещё привлекательнее. Она стояла поодаль и наблюдала за Германом. Наконец он отошёл от своего наследства, посмотрел на Софию и улыбнулся, удовлетворённый осмотром.

— Взгляни на это «Озеро», — обратился он к девушке.

На картине было изображено вечернее озеро. Высокие тёмные деревья на первом плане служили обрамлением всего вида, направляя взгляд в залитую светом даль и уходящее вглубь пространство, наполненное серебристым воздухом. Длинные вечерние тени контрастировали с солнечной дымкой, ещё обволакивающей дали. Ощущение глубины картины автор усилил с помощью холодных голубых, все более блекнущих в отдалении тонов. От воды веяло свежестью и прохладой. Герману хорошо было знакомо это место. Зарисовки делались в окрестностях его родового поместья, которые сами по себе являлись замечательными произведениями искусства. Герман с трудом оторвался от созерцания картины и перевёл взгляд на свою спутницу.

— Картина очаровательна! Ты согласна?

— Да.

— Она словно живая. Я почувствовал дуновение свежего вечернего ветра и ощутил запахи летних трав.

— Да, это удивительно. Как музыка вызывает зрительные образы, так и картины способны звучать, — отозвалась София.

— Я думаю, эта вещь самая замечательная из всего наследия моего предка! А ты знаешь, это озеро — как часть нашей семьи, всего нашего рода.

— Автору лучше всего удаются его родные места. Ведь писать — это то же самое, что чувствовать.

— Согласен, и я бы с удовольствием выпил с тобой шампанского в честь такого события.

— Пожалуй, это стоит отметить. Вызываю такси?

И София, достав из сумочки телефон, набрала номер.

Шампанское было восхитительным. Странно, почему София раньше была к нему равнодушна? «Возможно, близость Германа чудесным образом улучшила вкус вина», — сообразила она.

Они пили, беззаботно смеялись и, казалось, знакомы были целую вечность — так легко и непринуждённо было им вместе. София не догадывалась о том, что Герман всегда и везде был душой компании, лидером. Он любил окружать себя теми, кто предпочитает говорить «да», так как, будучи диктатором по натуре, никогда не терпел возражений. Она видела перед собой беззаботного, притягательного молодого человека и он вызывал восхищение. София смотрела в его ясные голубые глаза и тонула в них. Подумалось, что прекраснее человека она не встречала в своей жизни. И была бы сильно удивлена, если бы узнала, что настоящая дружба для людей такого типа — мечта неисполнимая. Он никому не позволит пользоваться его успехом, трудно представить, что его любовная связь способна продержаться до брака. А если брак всё-таки состоится, это означает лишь одно — ему посчастливилось встретить женщину, которая готова боготворить его и отдать свою жизнь ему без остатка. Однако наивно полагать, что, будучи женатым, он когда-нибудь откажется от других представительниц прекрасного пола.

— Софи, ты почти не пьёшь. А я наслышан о пристрастии русских к алкоголю. Мне говорили, что в вашей стране женщины пьют наравне с мужчинами. Это правда?

У Софии моментально испортилось настроение, и она стала серьёзной. Ей всегда было неловко за неухоженные улицы и ободранные стены домов родного города, обидно за свой беззащитный народ, который, как она считала, конечно же, не был достоин такого правительства, какое имел. И всегда происходило одно и то же — София бросалась отчаянно защищать своих.

— Это не пристрастие, а беда, потому что в организме у нашего человека не вырабатывается специальный фермент — алкоголь дегидрогеназа. Ведь итальянцы и французы тысячи лет ежедневно пьют — и до сих пор не спились. У них есть этот фермент, призванный нейтрализовать алкоголь в организме, а у нас — нет. Поэтому европейцы пьют — и не пьянеют, а наши пьют — и спиваются. А ты знаешь, что русские веками придерживались трезвого образа жизни и только Пётр Первый указал о необходимости разводить виноград и делать вино? А ваша немка Екатерина Вторая открыла на Руси кабаков так много, что треть поступлений в государственную казну была за счёт прибыли от продажи алкоголя. И цинично заявляла при этом: «Пьяным народом легче управлять!» Это ведь был не её народ!

— Тихо, тихо, малышка! Я не хотел обидеть твой народ, — прервал её Герман. — Но зато я увидел, как ты хороша в гневе!

Он примирительно взял Софию за руку и погладил, как гладят кошку, глядя ей прямо в глаза. Софии показалось, что он просверлил ей взглядом лоб и увидел узор на стене за её спиной, — таков был взгляд у этого харизматика.

После ужина София оставила Германа устраиваться в гостинице, и они простились до утра.

3

Услыхав звук подъезжающего автомобиля, старик тяжело поднялся со скамьи, с трудом разгибая больную спину, шаркая распухшими ревматическими ногами, не спеша подошёл к калитке, негнущимися пальцами открыл металлическую задвижку.

— Входи, ночной гость, — бросил он крепко сложенному высокому молодому человеку и выглянул наружу.

Чёрный джип, доставивший пассажира, развернулся и, лихо газанув, рванул по направлению к ялтинской трассе.

— Чаёвничать будем или сразу спать? — обратился старик к гостю.

— Посплю пару часиков. Ты разбуди меня, дед. Хорошо?

— Тебя разбудишь! Спишь, как Илья Муромец. Хоть палкой по башке бей. Чего по ночам-то мотаться? Дня тебе не хватило, что ли?

— Дед, не бурчи. Ночной поезд надо встретить. Я же не виноват, что у них такое расписание.

— Значит, обязательно разбудить?

— Ну да. Я же сказал.

— Ладно, иди ложись. Постелено уже.

Дед тяжело поднялся на крыльцо, распахнул входную дверь, пропустил внука вперёд.

— Пашка, а поезд-то откуда?

— Тебе, дед, зачем? Много будешь знать — плохо будешь спать.

— Да я и так почти не сплю. Кто же в мои-то годы время на сон переводит? На том свете высплюсь.

— Не спеши, дед, на тот свет. Ты мне ещё здесь нужен.

— Да никому я тут не нужен. Все мои давно там, меня заждались. И мне пора.

— Ну, ты, дед, не прав. Как это — все мои? А я тебе кто, мальчик соседский?

— Ты, внук, мой. Да что с того? Мальцом был — всё возле меня крутился. То в мастерской, то охота, то рыбалка — всё вместе. Бывало, только и слышу: «Деда, расскажи, как ты партизаном был!» Готов был с утра до вечера слушать. А теперь пришёл, поспал, ушёл. Всё! Мне и словом перекинуться не с кем.

Дед махнул рукой и обиженно засопел.

— Слушай, деда, ты меня чего-то своими разговорами взбодрил, сон пропал, — Павел остановился на веранде в раздумьях. — Давай свой чай с травами и чего-нибудь пожевать. Отосплюсь, когда вернусь.

— А может, чего покрепче?

Дед хитро прищурился, и выцветшие, некогда голубые глаза его радостно сверкнули.

— Дедуль, ты можешь, а я тебе в этом деле сегодня не компания. Воздержусь.

— Эх, жалеть будешь! Я такой первачок выгнал, градусов шестьдесят, спичку поднесёшь — полыхает, мать его в душу, что твоя купина неопалимая!

— Ну, ты, дед, загнул — шестьдесят!

— Вот те крест! — дед истово перекрестился.

— Дедуль, чего-то я не замечал, что ты у меня верующий.

— Да я и сам не замечал. Даже в лихие годы не поворачивался к Богу, а тут, видно, время пришло о душе подумать. Кто знает, что ждёт нас на том берегу? Ведь раньше как было? Люби партию, вождя, свой народ, жизни своей не жалей за Советскую власть — и вечная память в сердцах потомков тебе обеспечена. И не жалели, и верили в светлое будущее и в благодарных потомков. А сейчас в кого верить? Природа, она ведь не терпит пустоты, вот и снова Бога вспомнили.

— Ну, дед, за вечную память от имени одного потомка я тебе отвечаю, а вот, что там — на том берегу, сказать затрудняюсь. Я думаю, нет там ни Бога, ни чёрта. Жить здесь надо и жить надо хорошо, дед! Давай, тащи свой первачок. А я себе чаю налью.

Дед вышел во двор и поковылял в сторону летней кухни, к своим секретным запасам. Старик вернулся на веранду с полной бутылкой, с важным видом поставил её в центр стола, накрытого выцветшей, местами до дыр затёртой клеёнкой, открыл холодильник, вынул бутыль с огурцами, тарелку с салом, не спеша нарезал чёрный хлеб, бережно выложил в плетёную хлебницу. Наполнил две рюмки спиртным и уселся за стол.

— Ну, будем живы! — дед плеснул в себя содержимое стопки и зажмурился. — Да, Павлуша, все шестьдесят точно есть!

Он утёрся рукавом и, занюхав кусочком черного хлеба, не спеша заскорузлыми пальцами выбрал из тарелки крепкий солёный огурец. Павел с интересом наблюдал за дедом.

— Дедуль, а почему ты свои сто граммов всегда хлебом занюхиваешь? Не лучше ли, например, огурчиком? Ведь он ароматнее, с чесночком, а?

— Да, ты, внук, я вижу, основ-то жизни и не знаешь. А тут всё просто. Русский человек, он никогда пьяницей не был, за исключением тех поганых овец, что всё стадо портили. Крестьянину пить некогда было, да и преступно. Оно, конечно, выпивали по праздникам, но меру знали. А мера была такая — как после очередной рюмки перестал ощущать запах хлебушка, то всё, баста, пить больше нельзя. Хмельной, значит, уже. Аромат-то хлебный — тонкий, не то что у огурца твоего.

И дед, похрустев огурчиком, мечтательно протянул:

— Вот бы тогда, в партизанском лесу, такие сто грамм…

Павел смеясь, продолжил за деда:

— Вы бы до сегодняшнего дня из леса не вышли. Оленей бы стреляли да поезда под откос пускали. Да, дед?

— Эх, что ты мелешь! — рассердился старик и даже встал из-за стола. — Не знаете вы ни черта. В такое время живёте — сами не понимаете, какие счастливые. Сравнить вам не с чем. А мы горя хлебнули сполна. Ты хоть понимаешь, что говоришь? Я с первых дней в партизанах был и до последних. Через все испытания прошёл, скольких друзей похоронил в лесу!

Дед дрожащими пальцами достал из старого серебряного портсигара папиросу, чиркнул спичкой о коробок, не замечая услужливо поднесённую внуком зажигалку, закурил.

— Прости дед, я неудачно пошутил. И правда, расскажи, как оно было на войне партизанской, я уж и забыл твои рассказы, — попросил Павел. Дед понимал, что внук явно в угоду, ради примирения, а не интереса, задал вопрос. Но повёлся, так как в последнее время разговаривал лишь с самим собой и продолжил:

— Когда Севастополь держался, нам хоть изредка помощь была. Севастопольцы сами в осаждённом городе бедствовали, а партизан не забывали. После взятия города немцами сразу же прекратилась переброска продуктов и боеприпасов самолётами. Нам стало ясно, что базы переведены вглубь страны и мы остались без поддержки. Авиация врага не давала возможности нашим лётчикам прилетать в Крым. Почти четыре месяца мы не видели над своими головами ни одного краснозвёздного самолёта! Голод был самым страшным нашим врагом. Фашисты блокировали леса, заняли гарнизонами прилесные деревни, зверски расправлялись со всеми, кого подозревали в связях с партизанами. Да, ты прав, до войны большая территория крымских лесов была заповедной, и гуляли здесь на воле олени, муфлоны, косули. Пока животных было достаточно, наши охотники возвращались с трофеями, но длилось это недолго. Бывали дни и недели, когда партизаны не получали никаких продуктов. Ни ложки муки, ни кусочка мяса — абсолютно ничего. Чем мы тогда питались? Легче сказать, чего мы не ели, потому что ели всё: молодые побеги, листья, траву, древесную кору, прошлогоднюю мёрзлую картошку, оставшуюся на полях, трупы павших животных, их шкуры. А когда ничего не оставалось, снимали с ног обувь — постолы, резали их на лапшу и варили. Всё, что можно было жевать, всё, что усваивал желудок, — всё шло в пищу. «Поезда под откос пускали!» — передразнил дед внука.

Тот сидел молча, опустив голову.

— Ты представь, каково это было в тылу врага, у него под носом проползти на брюхе километра два до железнодорожного полотна и остаться незамеченным. А тут рассвет, и ты знаешь, что придётся тебе лежать сутки, зарывшись в землю в придорожном лесу, ждать ноченьку-мать. Ведь немец — тут, рядышком, ходит с автоматом наперевес, ты почти слышишь, как он дышит. Потом, уже когда благополучно достиг железки и делаешь своё дело, снова не знаешь, кто вперёд — он вздёрнет свой автомат и прошьёт тебя насквозь или товарищи твои успеют его убрать в случае чего. Шуметь-то нельзя, всё тихо, под покровом ночи. Да взрывчатку надо заложить в трёх местах, чтобы путь был в трёх местах взорван. Ещё лучше обойтись без взрыва — незаметно подобраться, ослабить болты на стыках рельсов, вытащить костыли из шпал, и тогда из приближающегося поезда такая диверсия, в отличие от взрыва, замечена не будет. Он и пойдёт сам себе под откос.

Старик, ходил по веранде, взволнованно вспоминая былое, иногда останавливался, переводя дух, и укоризненно смотрел на внука:

— Про первачок я не случайно пожалел. Если бы тогда такое «лекарство» было под рукой, скольких людей спасли бы от тяжелых простуд. Партизаны не только от пуль умирали — от болезней тоже. Ты вообрази, жили-то в лесу, а костры не всегда и не везде зажечь можно было. Бывало, возвращаешься с задания, уходишь от немца, а он с овчаркой на поводке, вот и прыгнешь в ледяную реку посреди зимы, чтобы собака след потеряла. Пройдёшь по реке в обратном направлении, втиснешься в расщелину скалы и выжидаешь, пока враг подальше уйдёт. Одежонка на тебе колом стоит от мороза. А потом пробираешься к своим кружным путём, когда сутки, когда и больше, от холода, от голода еле ноги тянешь…

— Дед, прости ты меня, не хотел я тебя обидеть, — Павел встал, крепко обнял старика. — Знаешь, я слышал, что не всё так плохо в партизанах было. Были и женщины, и вино. Дед, ты только не обижайся, правду расскажи.

— Я тебе так скажу. Сейчас много «очевидцев» развелось, тех, что любят поговорить про войну. На самом деле они и пороха не нюхали. Дед твой начинал с первых дней войны, с горсткой необученных, необстрелянных партизан. Ничего у нас не было, на одном энтузиазме да на ненависти к лютому врагу держались. В октябре сорок второго, когда стало ясно, что немцы подошли к предгорьям Кавказа и надеяться на скорое освобождение Крыма нельзя, обком партии и штаб партизанского движения приняли решение эвакуировать на Большую землю всех больных, раненых и ослабевших. Командование Черноморского флота получило приказ эвакуировать партизан на кораблях, да не так просто было это сделать. Четыре раза отправлялись наши группы на посадку, и четыре раза их постигала неудача. То запоздают к прибытию корабля, а он не мог нас ждать часами у немцев под носом. Ведь люди шли истощённые и раненые, то с пути собьются, то нарвутся на немецкую заставу и после неравного боя с потерями вернутся назад. Нашей группе повезло. Мы таки вышли к месту посадки — к мысу Кекенеиз. Забрали нас морячки. Под непрерывным вражеским огнём грузились мы в шлюпки, а катера поджидали нас в море. Добрались благополучно до Сочи, разместили всех в лучшем госпитале города. Рай! Мы тогда почти неделю не выходили из госпиталя — отсыпались, отъедались. Подлечили нас, подкормили и начали серьёзно готовить к переброске в тыл врага. У нас ведь уже опыт партизанской войны имелся, а здесь ещё и подготовку прошли — и с парашютом прыгали, и подрывное дело изучили, приобрели навык в обращении с детонаторами, с бикфордовым шнуром, с колёсными замыкателями. Мы, Пашка, даже немецкий язык изучали и боевую технику врага. Когда же нас подготовили, то самолётами забросили снова в Крым, в Зуйские леса. И снова мы оказались среди своих товарищей — в логове врага. Обстановка была уже другой. Немцы страшно зверствовали, залили кровью весь наш цветущий Крым. На территории совхозов «Красный» и «Дубки» были зверски расстреляны тысячи ни в чем не повинных жителей. Тысячами вывозили в открытое море и, удушив в трюмах, топили людей. В аджимушкайских каменоломнях морили газами. Больных и старых умерщвляли всеми способами, а молодых и здоровых угоняли в Германию. Вот тогда, в сорок третьем, люди целыми деревнями уходили в лес. Со своим скарбом, домашним скотом, ничего не оставляли немцам. И партизаны приняли под свою защиту тысячи человек гражданского населения. Мы тогда отказались от получения продовольствия с Большой земли. Самолёты доставляли нам только оружие и боеприпасы. У нас в лесу свой тыл образовался — гражданский лагерь. Были свои коровы, козы, овцы. Молоко для госпиталя, мясо. Наши бабоньки-мастерицы из трофейных плащ-палаток шили гимнастёрки, брюки, а из шкур животных партизанскую обувь — постолы. Партизанская война в тылу врага тогда действительно стала всенародной. Может быть, ты об этом слышал? Были, конечно, и бабы, и дети малые. Как не быть? Только не забывай, что война-то продолжалась, и фашистские каратели не раз атаковали наши гражданские лагеря. Много раз наши партизанские отряды стояли насмерть, приковывая к себе силы противника, исполняя роль заслона на его пути. А как часто приходилось переселять людей на новые места, подальше в горы. Хоть и тяжело нам давались такие переходы со всем скарбом, с малыми детьми, с животными, но это было лучше, чем оказаться в концлагерях или на виселице.

— Да, дед, не повезло вашему поколению. В суровое время вы жили, ничего хорошего не видели. Я вот думаю, как люди могли так озвереть, что друг друга уничтожали, да ещё такими страшными методами?

— Забывать об этом нельзя. Ваше поколение уже почти ничего не знает о том времени. А надо бы знать, чтобы не повторилась история. Я вот Библию читаю сейчас. В одной главе говорится о том, как вавилонского царя Навуходоносора превратили в зверя, как жил он с дикими ослами и кормили его травою, как вола. За что же? А за то, что возвеличился и начал восхвалять себя, стоя на крыше своего дворца. Решил, что он самый великий и могущественный. Вот бы Гитлера вовремя превратили в осла, он бы и щипал травку, пасся бы на лугах. А видать некому было! Вот он своего зверя и выпустил из себя на волю, решил, что он всемогущий. А за ним и другие своих зверей из себя выпустили.

— Значит, дед, ты думаешь, что в любой момент в человеке может проснуться зверь?

— Да, может. Обнаружил своего зверя в себе — держи его в узде. Не дай ему управлять тобой, ты управляй им! Ты хозяин своего зверя, помни.

Дед с внуком помолчали.

— Понятно, — тихо сказал Павел. — Вопросов больше нет. — А давай, дед, мы с тобой завтра смотаемся на рыбалку. Я такое место клёвое знаю! Идёт?

Старик посопел, расчувствовавшись, вытер кулаком набежавшую слезу, сел, плеснул в рот содержимое второй рюмки.

— Опоздал ты маленько, внучок. Не рыбак я боле. Вот, если услужить хочешь деду напоследок, свози меня поклониться святым местам.

— Да не вопрос! А куда поедем?

— Поедем в деревню Лаки. Слыхал про неё?

— Нет, дед, не слышал.

— В Бахчисарайском районе была такая. Немцы её сожгли дотла, включая церковь, а всех жителей — шестнадцать женщин, стариков и детей, в том числе грудных — расстреляли. Трупы бросили в подвал, облили бензином и сожгли. Наш отряд только благодаря этим отважным людям продержался в ту суровую зиму и выжил. Когда партизаны стали пухнуть с голоду, когда в зимнюю стужу нам негде было обогреться и мы замерзали в нашей изношенной одежонке, жители Лак оказали нам неоценимую помощь. Деревень вблизи было немало, но в каждом селении находилось предатели, которые держали жителей в страхе. Стоило человеку приютить партизана хоть на минуту — сразу донос и расстрел. Мы не хотели подводить под смерть тех, кто нам помогал, и не ходили в эти деревни. В Лаках совсем другая была обстановка. В пору сильных холодов до половины нашего отряда приходили на ночь в село. И как нас принимали! Мы приходили ночью и расходились по 4–5 человек в каждый дом. Нас кормили, поили, обогревали, мы приводили себя в порядок, нас укладывали в хозяйские постели. Сами же хозяева не спали до утра. Мужчины всю ночь сторожили дома, охраняли наш покой. Женщины стирали наше белье, чинили одежду. Наутро, отдохнувшие, обогретые, сытые, мы снова уходили в лес, и каждый получал свёрток от радушных хозяев: чистую рубаху с мужниного плеча, сухие портянки, продукты. Вот какие люди жили в Лаках! За что и полегли мирные жители — все как один — от проклятого фашиста. Хочу поклониться земле, в которой они лежат. Для меня, внучек, эта земля святая.

— Странное название. А наше Пионерское как до войны называлось? — спросил Павел.

— Джалман.

— А ты, дед, все старые названия помнишь?

— Конечно, помню.

— Ты мне надиктуешь их завтра. Я новую карту хочу составить.

— Зачем же тебе новая карта со старыми названиями?

— Понимаешь, дед, у нас игра с пацанами на лаванду. Я делаю карту и отмечаю на ней, где находятся секретки. Прячу их в потаённых местах, в разных районах. Пацаны садятся в машины и едут искать мои тайники. Чей экипаж первым находит все — тот и победитель.

— Победителю что положено?

— Дед, я же сказал, играем на лавандос — на деньги, значит. Правда, деньги небольшие. Тут главное — интерес.

— Не пойму я, Павел… А деньги кто даёт?

— Да никто. Все участники сбрасываются. Кто победит — забирает всё. Вот я и хочу усложнить, в следующий раз дам им карты, а там все названия старые, пусть пацаны попотеют, пока сообразят, что к чему. А время-то для поиска ограничено. Если не найдут — все бабки мои. Но тут, дед, дело не в бабках, а в интересе. Понимаешь, кто — кого.

— Понял, будет сделано, если конечно, бабками с дедкой поделишься.

И дед с внуком примирительно рассмеялись.

В ночной тишине раздался резкий сигнал автомобиля.

— Ну, вот дед, я и не заметил, как время пролетело. Мне пора.

Павел встал, прошёл в кухню, отодвинул тканые половицы на полу, поднял крышку подвала и по короткой лестнице спустился вниз. Через мгновение вынырнул оттуда с саквояжем, в каких хранят инструмент. Проходя мимо деда, обнял его:

— Пожелай, партизан, удачи внуку.

— На доброе дело или на худое? — строго спросил дед.

— На правое дело, дед! — широко улыбнулся Павел и глаза его блеснули озорным огоньком.

— А на что тебе саквояж с инструментом? Поезд свой под откос пускать?

— Валерке обещал, он ремонт затеял. Ты ложись, дед, поспи. Вернусь — поедем в твои Лаки.

Павел забрался в огромный джип на переднее сиденье. Сзади сидели ещё два его товарища. Автомобиль тихо тронулся. Через десять минут они уже были в городе. Подъехав к одному из домов за высоким забором, водитель с пульта открыл ворота, и автомобиль бесшумно с горки скатился во двор. Здесь же весь экипаж пересел в старенькие «Жигули». Проехав несколько десятков метров, оказались на противоположной стороне участка. Их уже ждали. Человек открыл ворота, и таинственный двор за высоким забором выпустил в ночную тишину неприметный автомобиль. Недалеко от городской автостоянки машина снова остановилась. Из неё вышел пассажир, метнулся в темноту и исчез. Спустя несколько минут появился, в его руках белел автомобильный номер. Присев на корточки возле машины, парень мастерски скрутил родной номер и повесил новый. Автомобиль проехал через безлюдный центр и свернул на улицу Карла Либкнехта. Проехав мимо художественного музея, юркнул напротив — под арку, в дворик старого двухэтажного жилого дома № 36, первые этажи которого практически все переоборудованы под офисы. В ночное время здесь была тишь и благодать — ни одного свидетеля. Все пассажиры, одетые в балаклавы, бесшумно покинули автомобиль. Водитель остался ждать.

4

Телефон зазвенел неожиданно громко в этот утренний час. Девушка с закрытыми глазами нащупала брошенную возле кровати трубку.

— Привет, Софи! — услышала она голос Германа.

София сладко потянулась и взглянула на противоположную стену, где висели часы. Было только начало восьмого. «Хорошо, что не в пять утра позвонил», — подумала она. София помнила, как несколько лет назад ей «повезло» попасть в австрийский госпиталь на операцию со связками, разорванными после неудачного катания в Альпах на горных лыжах. Санитары приходили в палату умывать и переодевать больных, когда они ещё спали сладким сном, а в окна ярко светили звёзды. Её тогда разрывало от противоречивых чувств: с одной стороны, она была несказанно благодарна за стерильную постель и ежеутренне свежую рубашку, однако ей хотелось от злости укусить санитара, который, тактично разбудив, принимался обмывать её, практически спящую.

— Привет, Герман! Как спалось на новом месте?

— Спалось отлично, как дома. Ты не обиделась за вчерашнее? Не бросишь меня одного в чужой стране?

— Я уже забыла. Какие у нас планы на сегодня? Что бы ты хотел увидеть?

— Тебя. И, конечно, картины. Я уже соскучился. Хочу встретиться сегодня с директором музея и кое-что обсудить. Ты поможешь мне?

— С удовольствием. Когда за тобой заехать?

— Можно сейчас, я готов. Вместе позавтракаем в отеле.

— Давай позже, мне нужно забрать свою машину после техобслуживания. Пока завтракай без меня, я подъеду.

София резво вскочила с кровати и вихрем понеслась в ванную, на бегу включив телевизор в холле почти на полную громкость. Матери не было дома, отец вставал рано и в это время уже работал в мастерской.

София вышла из-под душа, накинула махровый халат и, взяв в руки фен, замерла на месте. Утренняя программа заканчивалась экстренным выпуском, в котором сообщались криминальные новости. Этой ночью был ограблен художественный музей. Грабители вынесли из музея десять картин: четыре — неизвестного художника фламандской школы и шесть — немецкого художника Кингсховера-Гютлайна.

София села на диван и растерянно уставилась на экран. Диктор равнодушно сообщал подробности. Похитители проникли в музей через крышу. От облюбованных ими холстов остались в экспозиционном зале только рамы — преступники очень аккуратно освободились от них. На месте работает следственная группа, музей закрыт для посетителей.

На экране появилась следующая картинка: растерянный директор музея общается с представителями прессы.

Молоденькая журналистка бойко задаёт ему вопросы:

— Вы можете сказать, украдены лучшие картины? На какую сумму примерно нанесён ущерб вашему музею?

— Картины, которые мы относим к золотому фонду музея, к счастью, не тронуты. Когда мне сообщили, что похитители забрались в здание через крышу, я подумал, что они позарились на иконы, находящиеся на втором этаже. Но те, пройдя мимо икон, спустились на первый и в последнем зале, у самого выхода, сняли десять картин, что висели на одной стене. Четыре из них — живопись неизвестного художника и шесть — Кингсховера-Гютлайна. У нас есть поистине бесценные вещи, например икона «Рождество Христово» — работа учеников Рублёва, да и другие не менее ценные. Такая избирательность говорит о том, что у исполнителей имелся заказчик на конкретные вещи. К сожалению, украдены картины из немецкой коллекции, для реставрации которых Германия перечислила определенную сумму денег. Мы вдвойне несём ответственность за чужое наследие, волею судеб оказавшееся на нашей территории. Правда, во время Великой Отечественной войны немцами было разграблено и разорено только на территории Крыма пятнадцать музеев. Практически полностью был уничтожен и наш музей. Мы пообещали германской стороне, что их картины будут в целости и сохранности, но не смогли уберечь от похитителей. Преступление — резонансное, и международного скандала наверняка не избежать. Вот это меня тревожит сейчас больше всего. Вы ведь, не станете скрывать от общественности, что украдены именно эти картины? Даже если я вас очень попрошу об этом?

Энергичная журналистка сразу заскучала и переключилась на одного из работников следственной группы:

— Как вы думаете, чьих рук это дело? Это заказное похищение или преступники действовали спонтанно?

— Похоже, заказ. Если я ошибаюсь, картины обязательно всплывут. В противном случае картины осядут у заказчика, и мы больше никогда их не увидим. А самое неприятное то, о чём вам сказал директор музея — международного скандала не избежать…

— Да, и первый скандал мы будем иметь уже в течение часа, — грустно констатировала София, нажимая на кнопку пульта. — На сегодня новостей достаточно. Как бы эти переварить!

Отец стоял рядом и, пощипывая седую бороду, молча смотрел на погасший экран. Переведя взгляд на дочь, изрёк:

— Скажи, моя девонька, а твой гость, часом, не имеет к этому инциденту отношения?

— Папа, об этом даже думать глупо, а уж вслух произносить — глупо вдвойне. Меня заботит, как я скажу Герману эту дичь и останусь ли после этого живой и невредимой! Ты не представляешь, как счастлив он был, что его картины нашлись. И вот этому счастью подходит конец. Через полчаса он услышит от меня, что его картины похищены. Господи, ну почему именно я должна сообщить ему об этом?!

София в отчаянье остановилась посреди мастерской.

— Почему ты говоришь «его картины»? Эти картины принадлежат человечеству. А значит — никому! Он что, надеялся, что сегодня их снимут ему с гвоздика и упакуют в мягкую тару для транспортировки в его загородную виллу?

— Я не знаю, о чём он думал, но планировал сегодня встретиться с директором музея.

— Отлично, как раз и будет о чём поговорить. Я думаю, если ты туда подъедешь и представишь своего гостя, то больше его не увидишь. Там же сейчас работает следственная группа. Вот они о нём и позаботятся. Он ведь пока единственный подозреваемый, надо полагать. Кстати, дочь, может, его уже и нет в гостинице… Где ты его вчера оставила?

— Папа, сегодня твои шутки неуместны.

— Я и не шучу. Я не на шутку серьёзен и боюсь, как бы моей дочери не отвели роль соучастницы и наводчицы.

— Папа, ты неисправим! Я уехала.

София быстро оделась и выскочила из квартиры.

До встречи с Германом придумала отмазку, чтобы потянуть время, авось до завтра ситуация изменится.

— А у вас разве не бывает санитарных дней? — увозя всё дальше от музея своего гостя, спросила София.

— Не знаю, никогда не слышал о таких днях. Думаю, и у нас иногда закрывают музеи по каким-либо обстоятельствам. На реставрацию, например… Но об этом, как правило, объявляют заранее.

— Нет, реставрация — это другое. А санитарные дни — это когда всё тщательно чистят, моют, убирают. Кажется, Герман ей поверил. Софии даже пришлось привезти его к музею и продемонстрировать закрытые двери, объяснив их санитарным днём. Хорошо, что Герман не знал русского языка и не понял разговора между оперативными работниками следственной группы, осматривающими место происшествия снаружи. Сегодня её обман удался. Но что она скажет завтра? Если даже крышу починят за один день и музей откроют, всё равно картины волшебным образом на прежнем месте не окажутся.

— Софи, вижу, у нас неожиданно образовался свободный день, так давай проведём его вместе, — Герман, казалось, смирился с неизбежностью прожить этот день без своих картин.

— Давай. Если хочешь, можно поехать к морю и погулять в ботаническом саду.

5

Пока Герман и София прогуливались по аллее среди испанских и нумидийских пихт, гималайских кедров, наслаждались шедевром ландшафтного искусства — каменными горками парка, засаженными кактусами, агавами, юкками, любовались меланхоличной вавилонской ивой, сам начальник следствия главка лазал по крыше музея и изучал место проникновения преступников. Сначала он планировал отписать отказной материал: ну что может быть ценного в наше время в захолустном городском музее? Подумаешь, картины какого-то неизвестного художника да ещё одного, известного лишь очень малому кругу специалистов, и то в Германии! Вот если бы из нашего музея были украдены картины такого величайшего представителя немецкого Возрождения, как Дюрер! Да откуда им тут взяться? Тем более что живописное наследие Дюрера невелико, ибо работал он главным образом в графике.

Продвинутый сыщик интересовался искусством не ради любви к нему, а дабы лишний раз продемонстрировать ближним, что не все менты обходятся одной извилиной, и той от фуражки. Он с удовольствием блистал своими познаниями в кругу коллег, за что и был прозван ими презрительно Интеллектуалом. Впрочем, сам «интеллектуал» этого презрения не замечал и даже гордился своим прозвищем не менее, чем двумя рядами значков отличия на кителе, который, к сожалению, приходилось надевать не так часто, как хотелось бы.

Сегодня он прибыл сюда по собственной инициативе и ради любопытства. Дело вначале выглядело не настолько серьёзным, чтобы начальник следствия в звании полковника лично собирал вековую паутину на свой новый пиджак с чердака этого чёртова музея. Однако пронырливые телевизионные журналисты уже в утреннем выпуске показали сюжет с музеем, и скандальные новости теперь появятся и в Интернете, а значит, известно об этой краже будет практически во всём мире.

Теперь Интеллектуал радовался, что полностью владеет информацией с места событий, когда ему лично на мобильный неожиданно позвонил сам генерал — начальник главного управления МВД в Крыму:

— Олег Андреевич, жду вас у себя!

Только одну фразу сказал генерал, но каким тоном! А Олег Андреевич с первых минут догадался, что сегодняшнее преступление — это чистый «сухарь», и жди генерал, не жди, ничего тут не изменить. Но телефонный звонок всё-таки его взбодрил и придал энергии — и начальник следствия лично по второму кругу, после оперативников, пошёл опрашивать перепуганных смотрителей и несчастного охранника, дежурившего минувшей ночью. Охранник клялся и божился, что заснул только на минуточку, да и то потому, что явился на работу с высокой температурой и пришлось принять лекарство от гриппа, даже пустую упаковку от флюколда продемонстрировал.

— Что же вы на бюллетень не ушли, если болеете?

— Да некому подменить.

Олег Андреевич знал, что охранники на таких объектах обычно спокойно спят на дежурстве до своей пенсии, полагаясь на сигнализацию да на авось.

«Вот если бы хоть одного осудить или оштрафовать окладов на десять, это бы возымело действие. Да, лучше штрафовать. Олег Андреевич посмотрел на охранника в упор:

— Не для протокола спрашиваю. Пьяный спал?

Тот виновато отвёл глаза:

— Говорю же, загрипповал. Принял лекарство — уснул.

— Ага, очнулся — гипс. Знаём. Может ты, болезный, соучастник? Представить себе не могу, чтобы трезвый охранник мог спокойно спать в то время, когда мимо него, как мимо пустого места, прошли воры, сняли картины, аккуратно освободили полотна от рам и пронесли на выход. Причём предварительно разобрали часть крыши! Ведь сделать это незаметно для охраны могли либо гении, в чём я сильно сомневаюсь, либо сообщники. Что скажешь?

— Выпил немного, чтоб простуду, заразу, выгнать. Первый раз такое на дежурстве. Клянусь! И уснул замертво. Поверьте!

Олегу Андреевичу стало скучно общаться с этим типом. Он видел, что толстозадый бездельник никакого отношения к ограблению не имеет. Если бы даже преступники предложили ему сотрудничать, то наверняка бы он отказался. И, конечно, не по идейным соображениям, а из-за трусости. Хотя такому они и не предложили бы.

— Скажите, пожалуйста, может быть, вы замечали в последнее время каких-нибудь подозрительных посетителей в вашем зале? — переключился Олег Андреевич на служащую музея.

Грузная женщина пенсионного возраста шумно задышала от волнения.

— Нет, в последнее время у нас ни подозрительных, ни внушающих доверие — никаких посетителей нет. Бывает, неделями в пустом помещении находимся. Ну, кто сейчас ходит на картины любоваться? Разве что школьников приводят на экскурсии, и то на каникулах. Если один человек в день зайдёт — специально хожу за ним по пятам, свет для него включаю. А так чего зря электричество жечь? Люстры, видите, какие у нас мощные? Вот и ходим друг за дружкой следом — он на картины смотрит, я его со скуки разглядываю. Никаких подозрительных не было. Это точно.

— Ясно. Тогда расскажите о тех, кто был. Если их так мало, вы должны помнить всех. Хотя бы за последнюю неделю.

— Конечно, помню. Вчера, например, была наша девчушка переводчица с немцем. Она обычно приводит иностранцев, вот и вчера была. Но смотрела на него такими малахольными глазами! Думаю, он не просто турист, знакомы они хорошо. Здесь меня не проведёшь, я на людей тридцать лет смотрю. Сразу могу сказать, где супруги пришли, а где недавно или случайно знакомые.

— Отлично, продолжайте, — оживился Олег Андреевич. — И вы заметили, что девушка к нему неравнодушна? А он к ней?

— Он только картинами интересовался. Как раз теми, что сегодня украли. Даже лупу из своего чемоданчика достал и долго так рассматривал, каждую деталь. Он — на картины, девчушка — на него, а я на них любовалась. Пробыли они здесь не меньше часа. Обычно возле одной стены так долго люди не находятся. А эти больше никуда и не ходили. Кажется, девушка даже обиделась. Они-то на немецком изъяснялись, я догадалась. Когда вышли в холл, девушка жестом его пригласила наверх, вроде как предложила пройти осмотреть и остальные залы. Он глянул на часы, что то ей ответил. Видно, отказался. И они вышли.

— Что ж, за целый день только они и были?

— Да, только они. Вчера и позавчера — вообще ни души. А вот дня три назад она одна была. И тоже только в этом зале. На минуточку заскочила. Глянула на подписи под картинами, вроде как сверилась, — и назад.

— Спасибо большое вам за помощь. Как вас зовут?

— Галина Степановна.

— Галина Степановна, очень приятно. А вы случайно не слышали, как её называл немец?

— Слышала, конечно. Он называл её Софи. Вообще-то, она София — дочь наших крымских художников. У нас во втором здании часто проходят выставки современных художников, и недавно была выставка её матери. Так София на презентации тоже была. Кажется, картины по сей день там и висят. Вы зайдите, посмотрите. У меня память на фамилии плохая, а то бы я вам сказала. Когда немецкая делегация приезжала из Германии, месяца два назад, так у них был и свой переводчик. Но и София тоже помогала переводить. Их же много было, немцев-то. Приехали, три дня тут ходили, галдели. И телевидение было, даже из Киева — не только крымское.

— Как много интересного вы мне рассказали, Галина Степановна! Я вам очень благодарен. А можно мне ваш адресок? Если понадобится, наши сотрудники вечерком к вам заглянут? Вы позволите?

— Почему же не позволить? Приходите и вы, чайку попьём, я вам расскажу, как эти картины парочка из Баварии обнаружила.

— Обязательно, Галина Степановна, я с удовольствием послушаю.

Олег Андреевич черкнул адрес в свою книжку и уже повернулся к выходу, но словоохотливая женщина продолжала:

— Эти картины ведь, только подумать, полвека в запасниках лежали. А потом директор велел повесить для обозрения. Вот тут-то и наткнулись случайно супруги на «Аахенский собор»… Вон на противоположной стене висит. Видите? — смотрительница показала рукой на картину. — Ух, как они оживились тогда! Фотоаппаратом защёлкали, залопотали на своём. Я им говорю: «Нельзя картины фотографировать, запрещено. Краска портится от вспышки». А они делают вид, что не понимают и продолжают фотографировать. Хотя с виду люди культурные. Я тогда очень рассердилась на них.

Олег Андреевич понял, что посетитель в музее сегодня действительно редкий гость. Скучающая смотрительница с удовольствием бы общалась с ним до конца своего рабочего дня. Он вышел на улицу и, обойдя вокруг музея, зашёл в соседнее одноэтажное здание, где были расположены экспозиционные залы.

«Да, сегодня я молодость вспомнил по полной программе. А что, не только в кабинете начальнику следствия интересно доклады выслушивать, иногда полезно и размяться, проверить себя и других на профпригодность», — удовлетворённо думал полковник, возвращаясь в главк.

Спустя четверть часа он позвонил в дежурную часть милиции и назвал фамилию и предположительный год рождения Софии. Ему сообщили адрес переводчицы.

Дома девушки не оказалось. Оперативный работник — Игорь Леонидович — познакомился с её ироничным отцом, а заодно и с творчеством местных художников, выкурил с бородачом сигаретку и отправился на доклад к полковнику. Ещё до обеда Интеллектуал прибыл к генералу с отчётом о проделанной оперативной работе своей команды.

6

— Докладывай, полковник, свои соображения по музею, — генерал жестом пригласил Олега Андреевича сесть напротив и пододвинул к нему пепельницу.

— Товарищ генерал, по предварительным данным, предполагается, что в этом деле замешана переводчица София Кириенко, гражданка Украины. Смотрительница музея показала, что вчера она приводила именно к этим картинам немецкого гостя, прибывшего из Германии. Сейчас выясняем его личность и устанавливаем место нахождения их обоих. На работе девушка взяла отгул, дома отсутствует. Раньше в криминале замешана не была. Но здесь, как выяснилось, амурная история. Отец рассказал, что переписывалась она с немцем около полугода, вчера он прилетел. Похитили именно те картины, которыми он интересовался. Полотна пропали в Германии после войны. 87 картин из немецкого музея хранились у нас в запасниках и только два года, как экспонируются. Летом супруги из Баварии, отдыхавшие у нас в Крыму, посетили музей и, увидев знакомый Аахенский собор на картине, сообщили в Аахен о своей находке. Немцы приезжали сюда целой делегацией. Перечислили деньги на реставрацию, картины вернуть не требуют. А то ведь мы тоже можем потребовать… янтарную комнату, к примеру, или восполнение разграбленных музеев.

— Хорошо, давай по делу. Связи этой Софии установили? Чем занимается, с кем общается? Как вышел на неё этот немец? Или она на него? Думаешь, не случайно именно эти картины украдены?

— Пока не знаю. Девушка разведена, живёт с родителями, работает переводчицей в частной фирме. С немцем у неё вроде романтические отношения. Познакомила их подруга. Общались по Интернету. Отец позвонил ей при нашем сотруднике. Ответила, что находится на Южном берегу — гостю ботанический сад показывает. Обещала вечером быть дома. Как думаете, товарищ генерал, нам дождаться её дома или перехватить на Ангарском перевале? Они на её машине поехали.

— Хватать никого не надо, полковник. Не мальчик — знаешь: с иностранцами работать аккуратно надо. Пока у нас ничего нет на этого немца, трогать его вообще нельзя. Побеседуйте только с нею. Иностранца не волнуйте, но из виду не упускайте. Понятно? Установили, где немец ночевал?

— Да, товарищ генерал, установили — в гостинице.

— Так чего до сих пор его номер не досмотрели? Может, картины преспокойно лежат у него под кроватью, а ты тут руками машешь, перехват собираешься объявлять.

— Есть, товарищ генерал, досмотреть номер! Разрешите идти?

— Иди. Да деликатно действуйте. Пошли туда пожарников или слесаря. Без шума только, не наследите. Очень аккуратно, слышишь! А то с этими иностранцами горя не оберешься. Начнут визжать о правах человека, Евросоюз подключат… Дай до пенсии дожить спокойно!

— Слушаюсь, товарищ генерал.

Полковник повернулся, как на плацу, и вышел из кабинета.

«Зачем нам пожарники? У нас там свои люди работают», — подумал Олег Андреевич, выходя из кабинета. Когда-то он трудился в отделе по борьбе с торговлей людьми, случалось помогать бывшим проституткам — вызволять из рабства, устраивать на работу. Из такого контингента были у следственного отдела и профессиональные осведомители, и добровольные помощники.

С Татьяной майор Пархоменко давно не виделся, но был уверен, что работает девушка на прежнем месте, куда он ей помог устроиться. Позвонил бывшей подопечной и договорился о встрече. Девушка живо откликнулась на просьбу. Встретились они в «Макдоналдсе», рядом с гостиницей, как два случайных проголодавшихся посетителя. Игорь Леонидович пришёл раньше и взял себе картофель фри с гамбургером. С аппетитом уминая жареную картошку с кетчупом, он беззаботно разглядывал посетителей кафе, когда к его столику подошла девушка с подносом и спросила разрешения присесть. Он кивнул и пододвинул свой поднос к себе поближе.

Через десять минут майор, доев свой обед, вышел из кафе удовлетворённый разговором с сообразительной девушкой значительно больше, чем пресным гамбургером. Он сел в свой автомобиль и принялся изучать свежую газету. Девушка не заставила долго ждать. Скоро он услышал её бодрый рапорт по телефону: номер Германа Кингсховера-Гютлайна, единственного иностранца, остановившегося вчера в их гостинице, был чист. Несколько маленьких деталей — последних достижений техники, которые Татьяна «случайно» оставила в номере, должны были поспособствовать следствию в выяснении причастности или непричастности немца к преступлению.

К вечеру, Олегу Андреевичу доложили, что интересующая его автомашина благополучно въехала в город. На Ангарском перевале гаишники остановили автомобиль, проверили документы девушки, досмотрели машину. В багажнике и в салоне её «Шкоды» ничего похожего на десять упакованных холстов живописи не обнаружили. Девушка и её пассажир выглядели спокойными и беспечными.

— Эта парочка на преступников не похожа, — доложил полковнику оперативник, досматривающий автомобиль вместе с гаишниками.

— Разберёмся.

Возле гостиницы дежурила тонированная «Мазда», в которой находились два оперативных работника. Они убедились, что София, высадив гостя, направилась не к своему дому, а по объездной — в сторону Севастополя. Сотрудники уголовного розыска последовали за нею.

7

Сегодня Ольге Сидоровне приснился странный сон: она знала, что уже умерла и шла по длиной извилистой дороге, уводящей куда то за горизонт, а навстречу ей шли друзья и родные, которые умерли раньше её и среди них был Пауль. Он остановился напротив и долго, укоризненно смотрел на неё, ничего не говоря, но Ольга точно знала, за что он осуждает её и испытывала вину, но уже ничего не могла изменить. Ольга Сидоровна проснулась и вздохнула с облегчением, как хорошо, что это только сон! Она сразу повернулась к тумбочке с телефоном и с трудом набрала номер дочери. Она терпеливо слушала долгие гудки, наконец, ответил зять, услышав её голос:

— Нет вашей дочери. Любуйтесь на неё по телевизору…

— Саша, ты всё шутишь, а мне не до шуток сейчас, мне Маша срочно нужна!

— Да нет же, не шучу, Маша в Москву улетела.

— Почему в Москву? Каким образом?

— Обычным, — на метле, — ответил Александр. — Вы что, не знаете свою дочь?

— Саша, ты можешь говорить серьёзно?

— Ольга Сидоровна, серьёзно и говорю. Позавчера Маша пошла в магазин, долго не возвращалась. Я забеспокоился, собрался встречать. Открываю дверь, а перед порогом она с метлой в руках. Я спросил: «Ты собралась лететь или подметать?» А она объявляет: «Улетаю в Москву на передачу к доктору Малахову».

— Зачем ей художнику на передачу к доктору? — не могла понять Ольга Сидоровна.

— А Малахов заинтересовался, как она смогла договориться со своей астмой и остаться в профессии несмотря на запрет докторов!

— Понятно. Тогда позови мне Софию!

— А ваша внучка укатила Германа развлекать.

— Сумасшедший дом. Какого такого германца? — не расслышала тёща.

— Ольга Сидоровна, не германца, а Германа.

— Что ещё за Герман?

— Герман из Германии.

— Ну вот, я так и сказала — германец. Что же ты меня путаешь?

— Вы, как всегда, правы, Ольга Сидоровна. Извините.

— Откуда этот германец взялся? Зачем он ей? Своих русских мало?

— Ольга Сидоровна, приедет внучка, у неё всё и спросите. Мне некогда, работать надо. У Марии выставка через неделю, а у меня ещё рамы не готовы. Всего доброго!

Зять положил трубку, а Ольга Сидоровна долго ещё не могла успокоиться. Значит, сон ей был вещий, последнее предупреждение. И Она снова окунулась в своё прошлое, в длинный барак с серым утром за окном.

К началу войны, в тридцать девятом, хозяину фабрики Паулю было около сорока, когда при родах умерла его жена, оставив вместо себя рыжеволосую Еву. У Пауля уже имелся наследник и помощник — семнадцатилетний сын Алоис, болезненный, молчаливый юноша не от мира сего, с непременным томиком Гёте за пазухой. Пауль показался Ольге человеком хмурым, неразговорчивым, но не злобным. Кто знает, каким он был до войны, при жизни его любимой жены, когда с конвейера его фабрики сходили не ящики для снарядов, а добротная мебель для уютного быта?

Несмотря на полученные немцами инструкции: демонстрировать подневольным рабочим расовое превосходство и избегать личных контактов, хозяин относился с необъяснимой, но очевидной симпатией к Ольге. К сожалению, это заметила не только она — все работницы фабрики стали коситься в её сторону и перешёптываться. Оля была удивлена — особенной внешностью она не отличалась. Нельзя было сказать, что у неё было красивое лицо или ладная фигурка. Вот у Кати — да! Но мимо сестры Пауль проходил, как мимо пустого места, уже издали не сводя глаз с Ольги.

Когда все попривыкли друг к другу и наладились более или менее сносные отношения, какие могли быть при сложившихся обстоятельствах между немцами и остарбайтерами, маленькая Ева, не чувствуя преград, которые были между взрослыми, всё чаще стала забегать в барак к русским. Объектом своего общения Ева выбрала Ольгу, игнорируя остальных. Однажды Ольга сильно простыла, ни о каком лечении восточных рабов речи не могло быть, но ей, с высокой температурой разрешили остаться в бараке, не выходить на работу. В обед к ней пришла Ева с бумажным свёртком, в нём лежал кусочек штруделя и три яблока. Отказаться от такого подарка из рук ребёнка она была не в силах, хотя понимала, что сама Ева не могла знать о том, что Оля лежит здесь больная. Так или иначе, но со временем Ольга была отмечена вниманием всех членов этой маленькой семьи. Застенчивый Алоис, по необходимости разговаривал на фабрике только с Ольгой, хотя были девушки, которые хорошо владели немецким, в отличие от Оли, — ей чужой язык давался тяжело.

Как то в воскресный день в барак пришла Ева. Девочка была в нарядном платье, на шее большой овальный медальон с фотографией матери — подарок отца Еве ко дню рождения. Вот тогда-то и стало всё сразу понятно без слов. С фотографии на них смотрела женщина невероятно похожая на Ольгу. Высокий лоб; большие карие глаза с опущенными внешними уголками, указывающие на добродушие, доверчивость и готовность к помощи; широко поставленные густые брови; нос, чуть больше, чем следовало бы с едва заметной горбинкой, приподнятые уголки губ, излучающие радость и оптимизм; густые, слегка волнистые волосы — всё было Ольгино. Медальон прошёл по рукам изумлённых девушек. Они смотрели на фото, затем на Ольгу, ахали, качали головами, перешёптывались. Но с тех пор Ольга не замечала ни одного косого взгляда, не слышала унизительного шепотка в свой адрес.

Прошли почти три долгих года на чужбине. Женщины заметили, что перестали изготавливать большие ящики для авиа снарядов, заказ на маленькие для боеприпасов тоже сильно уменьшился. Отношение немцев на фабрике к невольницам изменилось. Некоторые не скрывали своей злобы, узнавая новости с фронта, другие резко подобрели или просто перестали изображать из себя сверхлюдей, высшую расу. Рабочий день сократился, появилось больше свободного времени, всё говорило о приближении конца войне, девушки сбивались группками, шептались, обменивались слухами, мечтали о возвращении домой, в воздухе запахло свободой.

Однажды утром они вышли из барака и не увидели охранника на вышке, в волнении подошли к дверям фабрики, но их не ждали, двери были заперты. В этот день Пауль пригласил Олю на прогулку к озеру, для важного разговора. Они долго шли молча по узкой тропинке через лес. Пауль нервничал и всё не решался начать разговор. Он шёл немного впереди, придерживая перед девушкой ветви деревьев, и молчал.

Когда пришли к озеру, Пауль, словно не зная с чего начать, спросил:

— Красиво здесь, правда? Ольга кивнула.

— Мой отец любил рисовать эти места. Он был художником. Тебе нравится живопись? Ты рисовала когда нибудь?

Оля молчала, ком стоял в её горле. Рассказать, что её отец — талантливый резчик по камню, мать могла вышить или вывязать любую затейливую вещь, а сёстры до войны часто проводили вечера за рисунком? Это как оправдаться в чём-то или стараться угодить хозяину, понравиться, нет, она не станет выворачивать свою душу перед ним.

Их дружная семья жила в доме, выстроенном отцом на одном из холмов Севастополя. В отделку небольшого домика он вложил часть души и люди приходили полюбоваться на работу искусного мастера. А Ольгиному двоюродному брату при бомбёжке оторвало руку, когда он, курсант части береговой обороны, спасал от пожара живописное полотно батальной панорамы «Оборона Севастополя». И из его раны, когда упал, билась кровь на холст, смешиваясь с алыми красками крови на картине. Разрезанная на части картина вместе с портретом Франца Рубо, автора панорамы, была спасена из горящего здания. Курсанты, безусые ещё мальчишки, упаковали её и подготовили к отправке в тыл. Никто даже не подумал поставить свою жизнь выше ценности картин и отказаться от выполнения работы. Да, они не дикари и не низшая раса, как считали фашисты, они способны ценить искусство порой больше собственной жизни. И это они сколачивали ящики у него на фабрике все эти годы. Нет, Ольга ничего ему не скажет.

Пауль взял её за руки:

— Знаю, тебе будет трудно обо всём забыть. Но пойми — я не воевал против твоего народа. Я вообще против войны и насилия.

— Нет, не трудно, а невозможно забыть, — поправила Пауля она.

— Но теперь войне конец. Мы живы и можем быть счастливы … Пауль с надеждой глядел ей в лицо. Ольга отрешённо смотрела на спокойную гладь озера. Пауль продолжил:

— Я хочу тебе сделать предложение. Знаю, я вдвое старше тебя, к тому же, у меня астма. Но я ещё не так стар, чтобы оставаться одному. Никогда не обижу тебя, и ты никогда не будешь чувствовать себя в доме работницей — только хозяйкой. Сама судьба привела тебя к нам. Тебе нельзя возвращаться на родину. Пауль разгорячился, волнуясь:

— Я точно знаю, вас всех отправят в тюрьму, потому что твоя мать поехала в Германию добровольно. Теперь вам лучше оставаться здесь. Я говорю с тобой как друг, поверь. Ни сегодня — завтра войне конец, я назову тебя своей женой, вы все останетесь в моём доме.

— Нет, я хочу вернуться на Родину. И боюсь, что я не смогу ни забыть, ни простить. Зря вы начали этот разговор, — ответила она сухо и решительно развернулась назад, намереваясь вернуться к бараку.

— Я желаю тебе добра. Тебе и твоей семье, поверь мне! — Пауль опустился перед Ольгой на колени и стал целовать её руки…

С этого места Ольге Сидоровне не хотелось оставаться в прошлых воспоминаниях, она предпочитала их обрывать именно здесь…

Иногда её спрашивали: сожалела ли она, что не осталась в Германии, а вернулась домой? Никогда, ни единого разу, как бы ни было трудно, Ольга не пожалела, что вернулась на Родину. Родина — мать, как можно оставить свою и любить другую, пусть даже красивее, по моде одетую и надушенную, но чужую мать?

Как-то после перестройки, когда рухнул «железный занавес», в Крым приехала Ольгина подруга Анна, которая осталась в Германии. Они дружили в детстве, ходили в одну школу. У Анны был брат-близнец Андрей. Всех их погрузили тем злополучным утром сорок второго в один вагон и повезли на чужбину. Но Андрей, улучив момент, сбежал на одной из стоянок. Скрываясь в лесах, вышел на партизан и до освобождения Крыма воевал в партизанском отряде. Через долгих пятьдесят лет близнецы встретились. Горько было смотреть на эту пару. Выглядели они как отец с дочерью. И Ольге, к сожалению, почти не о чем было поговорить с подругой детства.

А Ольга с матерью и сестрой, возвращаясь в сорок пятом, сошли с поезда где-то под Джанкоем, боясь оказаться за решёткой или на поселении. Севастополь для них был закрыт, родной дом разрушен, и нашли они приют на окраине Симферополя. Крайняя — так и называлась улица, на которой они поселились в ветхом домишке, почти сарае, с удобствами через дорогу. Рядом была цыганская слобода. Из этого дома и вышла замуж скоропалительно Ольга за мастерового человека, который шил обувь своим согражданам. У них родилась дочь Мария. Правда, прожили они не долго — всего два года, и после Ольга уже никогда замуж не выходила. Жила с матерью и дочкой. Девочку окрестили Марией, и после её рождения Ольга зачастила в церковь.

Машенька с детства любила рисовать, окончила художественное училище и с увлечением отдалась любимому делу — ткачеству по холсту иглой, так называемой теписерии. В восемнадцатом веке такие полотна в парижском квартале Гобеленов так и называли — гобеленами. Через несколько лет в Ялте открылась её первая персональная выставка. Потом были республиканские и всесоюзная в Москве. Ольга гордилась дочерью. Но со временем её астма и гобелены оказались несовместимыми. Ольга Сидоровна помнит, как вошла в больничную палату и увидела поникшую дочь с пустым безжизненным взглядом. Кризис в здоровье дочери совпал с кризисом в стране. Рушился «единый и нерушимый». Мария серьёзно занялась пастелью. Первые свои работы она — будучи членом Союза художников! — продавала в переходе. Тогда, в «лихие девяностые», художники говорили о себе: «Мы вышли на панель». Думала ли Ольга, что картины её дочери через десяток лет будут висеть рядом с полотнами Шагала, Малевича, Пиросмани, Шемякина в частных коллекциях Европы? Это будет позже, а в девяностых дочь замерзала в бетонных переходах, смущаясь, предлагала недорого свои пейзажи и натюрморты. А предприимчивые нувориши чемоданами вывозили в Германию на распродажу ордена и медали соотечественников, проливавших кровь за их мирную жизнь. Немцы с удовольствием покупали русские «сувениры».

София гнала машину в сторону Севастополя и вспоминала, как они познакомились с Леной в Австрии на горнолыжном курорте четыре года назад. Обе девушки впервые приехали в горы и оказались в одном номере отеля «Святой Георгий» в чудном маленьком городке Цель-ам-Зее, что у подножия Альп. Вообще-то, София собиралась в эту поездку с мужем и его друзьями, но в последний момент мужу отказали в шенгенской визе, и он настоял, чтобы София ехала без него. Было очень обидно: они прожили вместе всего год и так мечтали об отпуске вдвоём, готовились. Софии купили классные лыжи и модный комбинезон ослепительно белого цвета (именно он и сыграл роковую роль). Весь прошлый год по выходным они выезжали с друзьями на Ай-Петри, и София довольно уверенно научилась держаться на лыжах. Долго выбирали, куда поехать, решили — гулять так гулять и остановились на австрийских Альпах. В последний момент, когда уже были заказаны номера в пятизвёздочном отеле и спланирована программа отдыха, София узнала, что ей придётся ехать без мужа. Сначала она решительно отказалась от поездки, но муж убедил, что ничего страшного не случится, если они проведут эти две недели врозь. «Так даже лучше — для укрепления семьи, — пошутил он. — Ты научишься уверенно кататься, а в феврале поедем вдвоём в словацкие Татры». София согласилась, хотя не любила посторонних в своём хоть и временном жилище. Но цены перед Новым годом на отдельный номер были столь высоки, что она решила перетерпеть некоторые неудобства и поселиться в двухместном номере с подселением. Тем более что терпеть соседство постороннего человека приходилось только по ночам. Днём — катание на лыжах, по вечерам — сауна, бассейн, ужин, дискотека с друзьями.

Софии повезло с симпатичной соседкой: Лене было тогда двадцать, воспитанная девушка обладала лёгким характером и к тому же оказалась землячкой. Нет, она не осложнила чудесный отдых. Четыре дня они катались бок о бок, с каждым днём выбирая всё более сложные трассы — от зелёной до чёрной. На чёрной София и «улетела». Когда её прооперировали, Лена навещала землячку в госпитале и каждый раз приходила со своим другом из Германии. Кажется, всё свободное время они теперь проводили вместе.

— Расскажи ему, — требовала Лена, — как ты умудрилась так улететь с самой вершины. Я даже не поняла, что к чему. Мы только с подъёмника встали на лыжи, за нами — группа со сноубордами. Они меня сразу обогнали — в один прыжок. Я только успела увидеть, как ты обернулась и потом уже летела вниз, как звёздочка, крутилась по трассе, на ногах — лыжи. Ганс спрашивает: кто тебе крепления ставил, почему лыжи не отстегнулись? Ведь из-за этого ты связки порвала. А я объяснить ему ничего не могу, но продемонстрировать на горе твой полёт не решаюсь.

— И правильно. Не думаю, что это хорошая идея, — скривившись от боли, ответила София. — Как произошло? По глупости. Не нужно мне было покупать белый комбинезон. В тот день шёл снег, из-за плохой видимости меня в белом на снегу было практически не видно. Вот мы и не поделили дорожку с одним сноубордистом. Ведь было предчувствие ещё с вечера, что лучше сделать перерыв в катании, съездить в Зальцбург, купить сувениры, заглянуть в музей Моцарта. Но друзья меня не поддержали, а одной ехать не хотелось.

София не стала открываться посторонним людям: друзья не просто не поддержали — они поссорились за ужином. София не знала близко друзей мужа, их связывал общий бизнес, и встречались они не часто вместе. Игорь и Света жили в Севастополе с родителями Светы. У них был маленький сын, которого они оставили на родителей. Высокая, чрезмерно худая Светлана, с тонкой бледной кожей в крупных веснушках, казалась Софии беззащитной и хрупкой перед хамоватым Игорем. Большие серые глаза Светланы были всегда печальны. За последние четыре дня, что они провели вместе, София не раз становилась свидетельницей грубого обращения Игоря с женой. Игорь мог запросто ударить лыжной палкой жену по спине за неправильную стойку при катании. И за ужином София не сдержала своих эмоций, сделала Игорю замечание.

Тот отреагировал резко:

— Не вмешивайся в чужую семью. Ты рассуждаешь и ведёшь себя как феминистка. Я запрещаю своей жене общаться с тобой. Ты плохо влияешь на неё!

Грустные глаза Светланы наполнились слезами. Софию захлестнула волна жалости, и она наговорила Игорю лишнего. Светлана, окрылённая поддержкой, вдруг осмелела и, хлопнув рюмашку водки, стоявшую перед мужем, выдала:

— А что с него взять?! Ни воспитания, ни происхождения! Когда мы впервые поехали в гости к его родителям, так они на завтрак предложили мне борщ! Ты можешь такое представить? Люди на завтрак едят вчерашний борщ!

София почувствовала, что даже за соседним столом воцарилась тишина, и увидела, как покраснел и опустил глаза Игорь. Из крутого нового русского мужа он превратился вдруг в застенчивого деревенского парня. И Светлана уже не казалась такой беззащитной, как несколько минут назад. София извинилась и вышла из-за стола под предлогом, что ей срочно нужно позвонить.

А на другой день с Софией случилось несчастье. Её с разорванными связками санитары погрузили в автомобиль и привезли в госпиталь. Так как страховой полис она не брала с собой на гору и, конечно, не располагала десятью тысячами долларов на операцию, то оперировать не стали, а, упаковав ногу до бедра в гипс, отправили в отель. Такую её, одинокую и беспомощную, с температурой, в гипсе, и обнаружила парочка вечером. Лена же была уверена, что София в госпитале. Светлана принялась громко охать, а Игорь, как опытный горнолыжник со стажем, переживший не одну травму, трезво оценил ситуацию и принялся дозваниваться в страховую компанию. Ему ответили, что рабочий день закончился и придётся ждать до утра. У компании «Пан Юкрейн» не было желания оплачивать соотечественнице операцию, и они тянули с ответом двое суток, пока, наконец, не вынесли вердикт: «Руководство компании решило, что оперировать вас будут в Киеве. Такого уровня операции в Австрии стоят дорого».

— Да вы, что, сошли с ума? Какой Киев? Уже двое суток без помощи, такую дорогу — пять часов в автомобиле и затем два самолёта — она не выдержит! Вы бы видели её ногу! У неё может начаться гангрена!

Игорь сказал всё, что думал про них и про их компанию, и, бросив трубку, выскочил из комнаты.

Нога действительно распухла, температура поднималась и София, не выдержав боли от впивающегося гипса, разрезала его.

Друзья вернулись поздно. Игорь был слегка пьян, глаза его радостно сияли:

— Не боись, малышка! Я познакомился с хозяином отеля, мы с ним весь вечер выпивали. Вот такой мужик! Хоть и немец, — Игорь поднял кверху большой палец. — У него друг работает хирургом в госпитале в нескольких часах езды отсюда — в городе Шварцах. Завтра тебя сам хозяин на машине отвезёт, и тебя прооперируют.

— Как? Без денег? — не поверила София.

— Так — под моё честное слово! Мы с Пашкой всех знакомых обзвонили. Надо чтобы кто-то через американский банк быстро перевёл деньги на госпиталь. А пока я свои все до цента отдам.

Игорь принялся выворачивать карманы и считать свою наличность. Всегда бледное, личико Светланы пошло пунцовыми пятнами:

— Как отдашь? А как же мы? А сувениры? А новые лыжи?

Кажется, она даже не замечала лежащей перед ней Софии.

— Молчи, женщина, когда муж говорит!

Игорь взял под локоть жену и вывел из комнаты.

София лежала, крепко сжав веки. Из её закрытых глаз катились слёзы.

— Какая же я дура! Я совсем не разбираюсь в людях, — прошептала она потрескавшимися губами.

На другой день, ранним утром хозяин отеля с Игорем вынесли её на руках, уложили в автомобиль. Водитель вёл машину очень осторожно, стараясь не причинить ей лишней боли и время от времени участливо справлялся об её самочувствии, успев по дороге рассказать, как его дед, оказавшийся в числе военнопленных в одном из сибирских лагерей, испытал на себе великодушие русского народа. Непривычный к суровым морозам, он сильно простыл и тяжело заболел, решив уже, что будет похоронен в чужой земле. Но его выходила русская женщина, приносившая в барак домашнее горячее молоко. Теперь его очередь отдать долг русской за деда — подытожил хозяин отеля.

Через два часа они были на месте. Возле дверей госпиталя Софию уже ожидал санитар с каталкой. Её приняли в госпиталь без предоплаты, благодаря поручительству хозяина отеля. «Вот и верь расхожему штампу о «капитализме со звериным лицом», — думала София, «уплывая» под наркозом. Перед глазами промелькнули ослепительные вершины гор, синее небо и склонившиеся лапы елей под тяжестью снега.

София лежала в просторной палате. Кроме неё, здесь находились ещё три пациентки. То ли так было принято в Австрии, то ли не хватало мест, — горнолыжный сезон был в разгаре. Но в одной палате лежали и до, и послеоперационные больные. София оказалась в интернациональном коллективе. Напротив была кровать пожилой австрийки, которую готовили к операции, и ежедневно к ней приходил муж. Он часами оставался возле её постели. София с удовольствием наблюдала за этой парочкой. Всегда происходило одно и то же. Сначала они перебрасывались парой-тройкой фраз, а затем просто тихо сидели, прижавшись друг к другу, смотрели на окружающих и молчали. Они прожили вместе много лет и не нуждались в словах. У них было о чём молчать. Иногда они переглядывались и улыбались друг другу. Здесь же при входе стояла вешалка, и посетители приходили в верхней одежде, раздевались, садились рядом со своими родными и оставались надолго. Рядом с Софией находилась кровать молодой француженки. Она тихо лежала и ни с кем не разговаривала. Но когда её навещал муж с двумя маленькими дочурками, женщина начинала жаловаться и плакать. Постепенно её тихие слёзы переходили в истерику, дети смотрели испуганно и жались к отцу, тот нажимал на кнопку над кроватью, прибегал доктор с медсестрой, больной делали укол — и она затихала. Так повторялось каждый день.

«Уж лучше бы её не навещали!» — однажды подумала София.

Третью пострадавшую спортсменку София мысленно окрестила «дамой из Амстердама». Женщина действительно была из Амстердама. Ей часто звонили на мобильный, она громко разговаривала, не обращая внимания на спящих по соседству больных, задорно смеялась и постоянно что-нибудь жевала, а поскольку не была ходячей, то очень часто нуждалась в помощи санитара с уткой. Кажется, не одна София заподозрила даму в том, что барышня постоянно жуёт специально. Санитарами здесь работали молодые ребята, видимо, студенты мединститутов. По вызову дамы приходил симпатичный розовощёкий юноша в униформе бирюзового цвета, с серёжками в ушах. Он вкатывал в палату столик, уставленный многочисленными баночками и тюбиками. После всех процедур, ради которых он был вызван, юноша обтирал даму и умащивал кремами. При этом она фривольно беседовала с юношей, кокетничала и смеялась. Без малейшей тени смущения!

Если бы не эта история с госпиталем, София уехала бы из страны в твёрдой уверенности, что австрийская кухня — отвратительнейшая из всех кухонь мира. Она не могла объяснить парадокса: почему в обычном госпитале больных кормили отменно вкусными блюдами, в то время как в пятизвёздочном отеле?.. Вечерами, после ужина, София с друзьями ходила в ближайшую кофейню «догоняться» пирожными с чаем, ибо не могла уснуть на голодный желудок. Да, кормили в госпитале превосходно. Но что Софии не нравилось и чего она не могла понять — для чего ни свет ни заря будить больных, обмывать их, переодевать, чтобы те смогли снова спокойно засыпать? Её кровать стояла перед окном, и она видела сияющие звёзды, когда в палату приходили санитары. Они действовали втроём, под покровом ночи, как партизаны. Один приподнимал больного, обмывал махровой рукавицей, вытирал и надевал свежую сорочку. Затем двое держали на руках полуспящего пациента, пока третий менял постельное бельё и дезинфицировал металлическую кровать. «Бандитизм!» — думала София, разбуженная, как ей казалось, среди ночи.

При выписке Софии презентовали костыли.

— Шесть недель в шине — и снова на лыжи, — оптимистично пожелал доктор, делавший ей операцию, и вручил толстый конверт с описанием рекомендуемых процедур.

Путешествие Софии подходило к концу, когда в купе поезда Киев — Севастополь заглянули Игорь и Светлана. Они зашли попрощаться, — София выходила в Симферополе. Она открыла красивую плоскую фляжку — единственный сувенир, который успела приобрести в Австрии, и налила в гранёные стаканы коньяк.

— Хочу выпить за тебя и твоих родителей, — обратилась София к Игорю. — Правильным борщом они тебя кормили. Спасибо тебе за всё! Я никогда не забуду, что ты сделал для меня.

Правда, выздоровление проходило не так позитивно, как обещал доктор из Шварцаха, и Софии пришлось долго разрабатывать негнущееся колено и снова учиться ходить. Но это совсем другая и грустная история, вспоминать о которой Софии не хотелось. Ещё не хотелось вспоминать о том, как вернулась домой и столкнулась с равнодушием мужа. Он ужасно расстроился, увидев её на костылях и недееспособной. Расстроился и дистанцировался. София не могла этого понять. А как же «и в горе, и в радости»? Но муж был похож на страуса, прячущего голову в песок. Похоже, он решил: если не будет видеть жену в таком состоянии, значит, с нею всё в порядке. Он продолжал ездить по выходным с друзьями в горы, работал больше обычного, засыпал в гостиной на диване, оправдываясь, что боится задеть её больную ногу во сне. София страдала молча. Для неё это было большое испытание. Она, конечно, справилась, но обида осталась.

Вернувшись из Австрии, она продолжала общаться с Леной. Существует утверждение, что горы людей проверяют и сближают. София могла подписаться под этим утверждением.

Однажды Лена приехала в Симферополь по рабочим делам со своей коллегой Валерией. Девушки договорились встретиться в кафе. Валерия Софии сразу не понравилась. Она даже себе не могла объяснить эту неприязнь, возникшую в первое же мгновение.

— Кажется, ты не понравилась нашей Лерке, — улучив момент, шепнула Лена Софии.

— Я не стодолларовая купюра, чтобы всем нравиться, — ответила София, но не сказала, что это взаимно. — Как твой немецкий продвигается?

— Сегодня проверишь. В машине вместо музыки слушаю твои диалоги. Все смеются надо мной.

— Пусть смеются. Когда приедет твой Ганс, будете общаться без переводчика. Ты поймёшь, как это классно!

— Но по телефону плохо получается. Он звонит, а я сразу теряюсь, беру словарь, волнуюсь.

— Ничего, всё приходит со временем. Главное, не бойся говорить, даже если не правильно. Всё равно перешагни свой страх. Ты увидишь, человек, пытающийся тебя понять, всегда поймёт. Хочешь, я с тобой позанимаюсь? Оставайся на выходные у меня. Я одна дома — муж уехал на рыбалку с друзьями.

— Здорово! Я с удовольствием, — обрадовалась Лена и обратилась к Валерии: — Я остаюсь у Софии. Ты сможешь сама уехать домой на маршрутке? Не обидишься?

— Не проблема, меня отвезут, — заговорщицки улыбнулась девушка. — Мой бойфренд должен позвонить, у нас тут стрелка забита.

— Вот и отлично. А что за бойфренд? Спортсмен твой, что ли? Ты говорила, он на сборах? — поинтересовалась Лена.

— Нет, запасной вариант. С Витькой у нас любовь. А с Павлом — грубый секс.

— Ну, ты даёшь, подруга!

— Даю — и с удовольствием. Сама удивляюсь, как раньше жила без этого. Мы такие штуки вытворяем!

— Без подробностей, пожалуйста.

Лене стало неудобно перед Софией.

— Да, ладно, ханжа. Может, попробуешь с коллективом — и тебе понравится? Помнишь, я на работу с синяками на запястье пришла? Так это от наручников. Передать не могу, что за ощущения.

— За предложение спасибо, я подумаю, — пошутила Лена. — Ну, мать, не замечала, что ты у нас мазохистка!

— Я раньше тоже не замечала. Это Павел меня открыл, он мне сразу сказал, что только так или никак. А он мне понравился жуть, и я согласилась. Теперь мне самой это нравится. По-другому я уже не хочу — пресно.

«Странно, — подумала София, — значит, Борис Хигир ошибается. А я глупая, верила, что по имени можно определить характер человека. Моего мужа тоже Павлом зовут, но он — сама нежность в постели: боится лишний раз обнять покрепче, чтоб не сделать больно».

Валерия пошла в туалетную комнату. Её телефон остался лежать на столике, рядом с чашкой Софии, и неожиданно зазвонил. София невольно бросила взгляд на экран и увидела до боли знакомый номер. Точно такой же, как у неё, за исключением последней цифры. Это был номер её мужа.

София протянула дрожащую руку к чужой трубке:

— Привет, где тебя забрать? — услышала она голос мужа и нажала на отбой.

София положила трубку на место, перевела взгляд на Лену:

— Мне сейчас лучше уйти. Или я убью их обоих.

— Я с тобой.

Вернувшись, Валерия не поняла, что произошло и почему девушки ушли, не попрощавшись. «Ой, какие мы нежные! Подумаешь — интеллигенция вшивая, переводчица! Пусть слепых через дорогу переводит!»

Урок немецкого в этот вечер не состоялся. София молча собирала свои вещи в квартире, где они жили с Павлом. Лена не оставляла подругу. Поздно вечером они вдвоём приехали к родителям Софии.

На все вопросы родителей отвечала:

— Потом поговорим. Сегодня я не знаю, что сказать.

— Лена, хотя бы ты можешь что-нибудь объяснить? — допытывалась Мария.

— Тёть Маш, я такое видела только в тупых сериалах и всегда раздражалась: как этому можно верить? Сегодня сама убедилась: жизнь круче сериалов. Вы пока не спрашивайте её ни о чём, ладно? Пусть время пройдёт.

София молчала неделю. Родители общались шёпотом и ходили по квартире на цыпочках.

Разговорил её отец. Пришёл как-то на подпитье, сел рядом на диван и начал что-то вспоминать о детстве дочери, о её проделках, первых слезах, огорчениях, маленьких бедах.

Дочь молчала, потом неожиданно спросила:

— Папа, вот скажи, как можно было всю жизнь знать человека и не знать его совсем?

— Ты о Павлуше, что ли?

— Да, о нём. Мы же с детства вместе. Я верила ему больше, чем себе. Помнишь, в четвёртом классе он написал мне записку: «Я тебя люблю». И с тех пор никому из мальчишек не позволял приблизиться ко мне. Мне иногда казалось: мы — одно целое. И уже не надо было слов, общались на ментальном уровне. Я подумаю — он продолжит. А выходит, я не знаю его совсем. Как он мог оказаться таким животным? Объясни! Ты же мужчина, должен знать.

Отец задумался.

— Понимаешь, дочь, мы и себя-то до конца не знаем. И какие демоны в нас сидят. А ты просишь о других сказать. Я думаю, что рядом с животным и мужчина — животное, а рядом с богиней — он сам бог! Вообще же, вся жизнь — иллюзия.

— Ты, как всегда, философствуешь, а я не знаю, как жить дальше. Понимаешь? Он изменял мне с вульгарной девицей, занимался с нею грубым сексом, как она выразилась. Как жить после этого?

— А ты, дочь, просто живи. Любые раны затягиваются, время лечит. Только не озлобляйся. Посмотри на это иначе, попробуй выйти из той роли, которую тебе жизнь предложила, стань сама режиссёром в этом спектакле жизни. Взгляни на ситуацию с высоты режиссерского кресла. Павел твой не больше животное, чем остальные. Он столкнулся со своим бессознательным и не смог подавить своей Тени. Как заметил Юнг, «простое подавление своей тени спасает от грехов не меньше, чем гильотина от головной боли». Так что подавлять или убивать своего внутреннего зверя не стоит. Хотя и относиться к своим тёмным сторонам, как к безобидным мелочам, нельзя. А вытеснять бессмысленно.

— И где выход?

— О, если бы всё в жизни было просто — вот выход, идите все сюда! Помнишь, когда-то, я рассказывал тебе мифические истории? Одна из мифических личностей сумела не только побороть свои дикие порывы, но и трансформировать их в божественную силу. Это Дионис — бог хмеля, вина и оргиастических празднеств. Он даже путешествовал на зверях! А Пентей, добропорядочный царь города Фив, прогнавший из своего дворца Диониса и потом тайком пришедший посмотреть на его праздник, пал жертвой своего внутреннего зверя. Если бы он смог его выпустить и договориться с ним жить в определённых границах, то научился бы управлять им. Но он подавлял его и, уже думая, что подавил и победил его, сам пал жертвой своей похоти. Он не знал: чтобы двигаться по своему пути дальше, сознание должно найти общий язык с бессознательным и отказаться от алчных желаний своего «я». Иначе можно самому стать зверем. Читай сказки, дочь, их никогда не поздно читать. В них все ответы.

— Пап, так горько! Любовь ушла…

София заплакала.

— Никуда она не ушла, деточка моя. Она, знаешь, как цветок, на ночь закрывается — закрылась и в сердце твоём живёт. Потом неожиданно лепестки откроются и потянутся навстречу солнышку, вот увидишь. Я правду говорю. Любовь не уходит, она в нас пребывает постоянно. А уж мы сами выбираем, кому и когда наш цветок любви открыть. Хочешь, я поговорю с Павлом?

— Нет! Никогда! Я не разрешаю тебе говорить обо мне.

— Представь, что могла бы прожить с мужем долгую жизнь и никогда не узнать о его теневой стороне. Для тебя он мог быть самым идеальным мужчиной из всех смертных.

— Но узнала же. Значит, не просто так судьба свела меня с этой девицей и мне открылось всё.

— Судьба — судьбой, а решаем мы. Мы сами каждый день делаем свой выбор и каждый день рождаемся заново, а какая-то наша часть умирает. Не будь фаталисткой. Тебе решать свою судьбу.

— Вот я и решила. Пусть он без меня разбирается со своей Тенью.

— Жаль, дочь. Вы были хорошей парой.

10

Мимо гостиницы «Спортивная» по объездной, оставляя в стороне Бахчисарай, София гнала на Севастополь, выжимая из Шкоды всё, на что малышка была способна, но чёрная «Мазда» не отставала. За Бахчисараем, на железнодорожном переезде она могла бы проскочить перед опускающимся шлагбаумом, но не стала. Остановилась, поджидая Мазду, решила получше разглядеть лица пассажиров в зеркало заднего вида, но преследователи затормозили и съехали на обочину не доезжая до переезда. Сомнений быть не могло, — у неё не мания преследования, это точно вели её.

София решила встретиться с подругой, чтобы поговорить с глазу на глаз, а не по телефону. Девушка понимала, что сейчас она едва ли не главная подозреваемая в деле о похищенных картинах. За всю жизнь никогда и никто не досматривал её автомобиль. На перевале ещё издали она видела, как гаишник выбрал в колоне именно её машину и пошёл навстречу, приказывая жезлом остановиться. Потом целая группа окружила их — всё культурно, предупредительно, но она сразу поняла, в чём дело.

Так кому же эти картины были нужны, кроме Германа? Кто о них здесь знал? София говорила о них только с Леной. Три дня назад. И такая оперативность?! Ганс — друг Германа. А может быть, только называется другом? Что это за личность — Ганс? А что, если по его заказу были украдены картины, для того чтобы в дальнейшем быть предложенными Герману? Или они в сговоре? Нет, слишком спокойно ведёт себя Герман. А может, играет? Что она знает о немце? Вот с Павлом ведь всю жизнь прожила бок о бок, да так и не узнала.

Она решила приехать без предупреждения, хотела посмотреть на реакцию подруги. В последнее время они очень сблизились. София была и подругой, и учителем. Благодаря ей Лена уже неплохо знала немецкий и собиралась переезжать в Германию к Гансу. Кажется, она готова к переезду уже давно, но что-то не ладилось у немца. То ли с жильём то ли с работой. Чего-то он не договаривал. Но к Лене приезжал уже несколько раз.

София припарковалась во дворе высотки и зашагала к подъезду. Следом за ней въехала «Мазда». Уже перед подъездом София инстинктивно оглянулась на неё. Фары потухли, но из машины никто не выходил. «Всё ясно с вами, ребята, но работаете плохо!» — подумала София, заходя в подъезд. Поднявшись пешком на четвертый этаж, утопила кнопку звонка и держала, пока Лена не открыла.

— Ой, какие гости! Какими судьбами? Почему не позвонила? Я только вернулась. Проходи, — радостно приветствовала Лена.

И Софии стало стыдно за свои подозрения. Похоже, её бурное воображение работает не в том направлении.

— Молодец! Даже не спросила, кто. А вдруг это враги?

— Врагов не держим, только друзей. Ой, как хорошо, что ты приехала! Приятный сюрприз. Сейчас пировать будем!

— Я ненадолго. Дело есть, поговорить надо. Ты одна?

— Как это ненадолго? Ты что, ночью обратно поедешь? Даже слышать не хочу! Да, а где твой Герман? Он что, уже уехал? И со мной не познакомился, негодяй?

— Нет, пока не уехал. Но думаю, как узнает, что его картины украли, сразу уедет.

София в упор посмотрела на Лену. «Нет, она ничего не знает — не отвела глаза, не смутилась, только удивилась очень. А если подготовилась? Если замешана в этом деле или посвящена, давно продумала, как себя вести».

— Как — украдены?! Когда? Ты вчера мне говорила, что он их под лупой изучал… А потом вы поехали пить шампанское…

— Новости надо смотреть, подруга, и будешь в курсе всех событий. Ночью музей обокрали. И взяли, знаешь, только картины Гютлайна да ещё одного неизвестного художника. Как думаешь, кто? Может, у тебя есть свои соображения на этот счёт?

— Ничего себе новости! Какие у меня соображения? Даже не знаю, что сказать.

— Лен, давай начистоту. Я под подозрением у милиции. Если не ошибаюсь, за мной и сейчас ехала ментовская машина. На Ангарском перевале меня сегодня остановили, машину досматривали. Я, наверное, единственная, кто в этом музее именно этими картинами интересовался. Что скажешь?

— Что сказать? Лажа! Они ведь не дураки. Если это Герман организовал — найдут. А ты-то причём? Мало ли у тебя было туристов за все годы! За них всех тебе ответ не держать.

— Лен, скажи, ты с Гансом о картинах говорила?

— Конечно. Такое событие! Думаю, ему и твой о них рассказывал, но впервые эту новость Ганс, кажется, от меня услышал. По крайней мере, я так поняла. Чёрт их поймёт, этих иностранцев. Они всегда реагируют и такие вежливые… Может, уже пять раз обсудили с твоим…

— Лена, как думаешь, Ганс мог заказать кому-то эти картины? Были у него знакомства кроме тебя или какие-то контакты здесь в твоё отсутствие?

— Да ты что! Шутишь? Он вообще такой воспитанный и законопослушный. И не думай его подозревать! — Лена обиделась, отвернулась, вздёрнув свой курносый носик. — Мы на час не расставались, когда он приезжал. Даже в душ вместе. Нет, никаких знакомств, никаких контактов не было. Слушай, давай заниматься своими делами, а менты пусть своими занимаются. Что ты меня пытаешь?

— Хорошо, пошли со мной, — София развернулась к выходу.

— Куда?

— Пошли, увидишь.

Лена набросила куртку, надела кроссовки.

— Что за цирк? Ты можешь сказать, куда мы едем?

— Не едем — идём.

Они спустились на лифте, вышли из подъезда. София решительно направилась к «Мазде». Подошла к окошку водителя, постучала костяшками пальцев. Стекло опустилось.

— Чем могу быть полезен, барышни?

— А мы вам? Хотите — поговорим. Не надо нервировать! Притащились за мной из Симферополя, так давайте — не теряйте время, задавайте свои вопросы.

Двери открылась с обеих сторон автомобиля, и двое мужчин вышли наружу. Первый представился:

— Игорь Леонидович, будем знакомы. Мы действительно хотели бы задать вам несколько вопросов. Но вы так заняты — просто ни минутки свободной. Пришлось ожидать, когда освободитесь.

— Удостоверение покажите, Игорь Леонидович, — потребовала София.

Мужчина достал из внутреннего кармана пиджака удостоверение, открыл и сунул Софии под нос:

— Хорошо видно? Или фонариком посветить?

— Видно. У меня зрение — двести процентов. Ну, спрашивайте, что нужно.

— А это ваша подруга или родственница?

— Подруга. Лена.

— Давайте присядем в машину, поговорим, раз вам так не терпится. Вообще-то, мы планировали встретиться у вас дома, но, как видим, домой вы сегодня не спешите. Интересно, почему? Что вас заставило совершить ещё одно путешествие, несмотря на активно проведённый день и позднее время?

— Вы прекрасно знаете, что заставило. Похищены картины, и я не знаю, что думать.

— Давайте вместе будем думать. Вы расскажите всё, что знаете об этой истории.

Игорь Леонидович открыл заднюю дверь и пригласил девушку присесть в салон.

— Вы не будете против, если мой коллега побеседует с Леной в вашей машине?

— Я-то не буду. Вы у Лены спросите, хочет ли она беседовать с вашим коллегой где бы то ни было.

— Не надо грубить, София. Мы же не грубим. А если Лена против беседы сегодня, то завтра ей придётся потратить гораздо больше времени и официально в милиции давать показания свидетеля. Пока свидетеля.

— Да ладно. С чего я буду против? — доброжелательно отреагировала Лена. — Если хотите, можно ко мне домой подняться. Я вам на все вопросы отвечу, мне скрывать нечего.

— Хорошая идея, — отозвался Игорь Леонидович. — Спасибо, Лена, за понимание. Мой коллега с удовольствием воспользуется вашим приглашением. Познакомьтесь, это Юрий Максимович.

Лена кивнула и пошла к подъезду. Юрий Максимович последовал за ней. София села на заднее сиденье «Мазды».

— Задавайте свои вопросы. Я готова, если у меня есть на них ответы, конечно.

— Расскажите, с какой целью в нашу страну прибыл Герман Кингсховер-Гютлайн, ваш гость?

— Гость в гости и прибыл. Цель — увидеть картины своего прадеда. Ну, и со мной повидаться. Собирался давно, а тут узнал, что картины в нашем музее, вот и приехал. Вы его подозреваете?

— А вы?

— Скорее нет, чем да. Я не знаю, как ему сказать, что картин больше нет в музее.

— Вы познакомились в Австрии или в Украине?

— Вы прекрасно осведомлены. Я не только в Австрии была, но и в других странах тоже. Но познакомились мы в сети. О всемирной паутине слышали? Вот там и познакомились. Благодаря Лене, вернее — её другу. Просто переписывались. Он милый, у нас много общего, есть о чём поговорить. Это много в наше время. Не так ли? Или вы так не думаете?

— Пока я задаю вопросы. Хорошо?

— Валяйте. Только поскорей. Я так устала сегодня! Ещё домой возвращаться.

— А хотите, я сяду за руль вашей машины и поговорим по дороге. Мне ведь тоже домой поскорей хочется. И я устал.

— Я что — арестована?

— Да господь с вами, София! Что вы такое говорите? Я по-человечески предлагаю — двигаться в сторону дома и общаться. Завтра с утра вы придёте к нам, продолжим разговор. Если не сможете, мы придём к вам. У вас гость. Мы понимаем: сейчас ему надо время уделять. Я ключи от нашей машины коллеге оставлю — и поедем. Идёт?

— Поехали. Только я поведу. Я свой автомобиль никому не доверяю. Даже работникам милиции.

София вышла из машины и села за руль своей «Шкоды». «Ну и денёк! Целый день немца развлекала, а теперь мента развлекать», — подумала девушка.

Автомобиль вырулил со двора, и диалог Софии с работником уголовного розыска продолжился.

— Скажите, София, где вы находились в момент совершения кражи в музее — между тремя и пятью часами прошлой ночи?

— У музея на стрёме стояла. Где же я могла находиться в такое время? Дома, конечно.

— Кто это может подтвердить?

— Родители, канарейка и кошка. Она у меня в ногах спит.

— А где ваш друг находился?

— Думаю, там, где я его оставила, — в гостинице.

— Когда вы расстались?

— Около десяти часов вечера.

— Есть ли у него знакомые в нашей стране кроме вас?

— Не знаю. Вернее, насколько я знаю, — нет.

— Он посвящал вас в свои планы относительно картин? Было ли у него намерение вернуть их на родину каким-либо образом?

— Не посвящал. Собирался сегодня поговорить с директором музея. Думаю, об этом. Когда мы приехали, музей был закрыт. Я знала из новостей, что музей будет закрыт, и соврала ему про санитарный день. Он был искренне удивлён и расстроился, но быстро успокоился. Завтра придётся сказать правду.

— Расскажите, как вы провели сегодняшний день? Где были? О чём говорили?

— Гуляли по ботаническому саду в Никите. Потом поехали в Ялту — в музей Чехова, побродили у моря и в городском парке. На обратном пути остановились в придорожном ресторане. Пообедали и вернулись в Симферополь. Расстались у его гостиницы.

— Вы рассказали, где были. А о чём говорили? Вы ведь всё это время говорили о чём-то. Так о чём?

— Ну, о чём обычно говорят люди, когда приезжают в новое место? Об этом месте, о жизни, о знаменитых людях, имеющих отношение к этим местам. В саду говорили о растениях, об истории сада. В музее — о Чехове. Герман поделился впечатлениями от повести «Чёрный монах» Чехова. Мне было стыдно, что я эту вещь не читала. Кстати, вы читали? Ах, извините, здесь вопросы задаёте вы. Итак, о чём я? Да, попросила его пересказать «Чёрного монаха». Он рассказал. Потом спросила, слышал ли он фортепианную пьесу Мусоргского «Гурзуф у Аюдага». Он ответил, что не приходилось. Я пристыдила его. Мол, у нас каждый продвинутый молодой человек фанатеет от Мусоргского и особенно от этой вещи. Герман попросил меня напеть какую-нибудь мелодию. Я изобразила из репертуара битлов. Ему понравилось, сказал, что завтра же купит диск и прослушает. В общем, развлекались, как могли.

— Весёлые вы ребята. Расскажите мне о вашем друге. Какой он.

— Боюсь, что не смогу быть объективной.

— Что же так?

— А так. Попала под его нечеловеческое обаяние.

— Как это «нечеловеческое»?

— Дьявольски обаятельный мужчина.

— Хм, дьявольски. Значит, потенциально опасен и может совершить преступление?

— Как примитивно вы мыслите! Дьявольское обаяние — это такое обаяние, под которое, понимаешь, что не стоит подпадать, бесперспективно, но всё равно залипаешь и просто не в силах устоять. Выражение родилось с приходом христианства, изо всех сил принявшегося приучать нас подавлять наши дьявольские искушения. Хотя мой папа сказал, что бороться бессмысленно.

— С кем бороться, с дьяволом?

— В общем-то, да. Со своим — внутренним.

— И как же с ним справиться?

— Договориться.

— У, как у вас всё сложно, София! Сочувствую вам.

— А у вас просто? Завидую вам…

— Вот вы сказали, что подпадать под его обаяние бесперспективно. Почему? Вы — девушка симпатичная, образованная. Чем не пара Герману?

— К тому же не глупая. Поэтому и понимаю, что перспектива призрачна. Вы его видели? Красив, богат, умён, избалован хорошей жизнью, к тому же иностранец. Нет, здесь только один вариант — если его посадят и если только в нашу тюрьму. Где-то неподалёку, к примеру, в окрестностях Симферополя. Я бы, как жена декабриста, носила ему тогда сухари и похлёбку, носки вязала, ждала бы верно.

— Не получится. Если ваш друг окажется преступником, им займётся Интерпол, и его выдворят из нашей страны. Так что сухарики будете грызть в одиночку, уважаемая София.

— В одиночной камере?

— Это зависит от вашего поведения. Будете с нами сотрудничать — грызть вам сухарики дома с чаем у телевизора. А в противном случае я ничего не обещаю.

— Понятно, о противном случае говорить противно. Не будем. Я согласна сотрудничать с родной милицией. Не вопрос. Обязуюсь и — как там? — зуб даю, замётано! Вы можете уже выключить свой диктофончик — батарейка садится.

— Весёлая вы девушка, София. С вами интересно. Жаль, что уже приехали.

— Вас куда — в отделение милиции, гражданин начальник?

— Не ёрничайте, София. Остановитесь за светофором. Завтра с утра жду вас в следственном отделе. Вот по этому адресу.

Игорь Леонидович положил на торпеду свою визитку. София притормозила, открыла сумочку, достала свою визитку и протянула ему:

— А это вам наше алаверды. Непременно загляну к вам с утреца на кофеек. Правда, я люблю кофе в постель, но ради вас сделаю исключение. До завтра. Берегите себя. Кстати, конспиратор вы никакой. Я вас ещё у отеля за-ментила.

— Вот чертовка, — улыбнулся Игорь Леонидович и поспешил домой.

Ему понравилась девушка и совсем не хотелось, чтобы она оказалась сообщницей преступника.

11

После беспокойной ночи Павел решил остаться у друга — отдохнуть, принять душ. До обеда проспал, как Илья Муромец, и какое-то смутное, непривычное чувство тревоги выбросило его из царства Морфея резко, без перехода. Павел встал на ноги и даже сразу не понял, где находится. Посмотрел в окно. На лужайке Валера, Костя и Витёк, хозяин дома, у мангала жарят шашлыки. Рядом — красный пластиковый столик, на котором белеют тарелки с пучками редиса, лука, петрушки. На пожухлой зимней траве — ящик с пивом. Павел спустился с мансарды и, пройдя два лестничных пролёта, оказался в просторном, обитом дубом холле. Открыл шкаф, нашёл свою куртку, набросил на плечи и вышел во двор. От костра доносился аппетитный запах жареного мяса.

— Б-братуха, у т-тебя хороший нюх, вовремя п-проснулся! — широко улыбнулся друг детства Витёк, так и не справившийся со своим заиканием, после пережитой трагедии в детском возрасте.

Костя снимал с огня очередной шампур, раскладывал мясо по тарелкам.

— Мужики, я поеду, — засуетился, извиняясь, Павел. — Вы тут без меня. Завтра загляну.

— Д-да ты чего? Что з-за спешка? Давай по п-пивку, по шашлычку. Усп-п-еешь поехать.

— Нет, не могу. Дед ждёт. Обещал я ему.

— Д-да, ладно, т-ты гонишь. — Витька даже лицо обиженное сделал. — П-п-подождёт твой дед. Куда д-денется? Сядь, п-поешь нормально с нами. Т-ты чё?

Павел подошёл к нему вплотную, посмотрел в глаза.

— Куда денется, говоришь? Ему восемьдесят девять, умереть может в любую минуту. И я себе не прощу, если чужой закроет моему деду глаза. Понял, да? А шашлыков пожрать я всегда с вами успею. Не обижайтесь, пацаны.

— Правильно, пусть валит, нам больше достанется, — откупоривая бутылки с пивом, коротко произнёс Костя.

Павел по очереди пожал всем руки и зашагал к воротам. Валера пошёл за ним.

— Э, а т-ты то куда? — спросил Витька.

— Отвезу.

Валера сел в Витькин джип, догнал Павла за воротами:

— Такси на Дубровку заказывали?

Всю дорогу молчали. Только из динамиков рвался голос Расторгуева: «Комбат, батяня, батяня, комбат…»

— Спасибо, брат. Давай, до завтра.

Павел крепко пожал другу руку и, выпрыгнув из машины, поспешил к калитке. Сердце учащённо билось, предчувствуя беду. Бегом пересёк двор, взметнулся на крыльцо, рванул на себя входную дверь. И тут же выскочил на улицу. Протяжный, нечеловеческий звук, родившийся где-то внизу живота, поднялся стремительно и безудержно к горлу и вырвался наружу. Павел сжал кулаки и несколько раз с силой ударил ими о стену дома. И с этим животным криком, с ударами невыносимая боль вышла из него, стало возможным дышать и мыслить. Вернулся в дом.

Дед в неудобной позе, с неестественно подвёрнутой левой рукой лежал на полу веранды. Глаза были закрыты. Дышал он тяжело, с хрипом. Павел наклонился, бережно поднял деда, перенёс на кровать. Вызвал скорую помощь. Присел на корточки перед кроватью и взял старика за безвольную руку. Прикоснувшись к руке, закрыл глаза, крепко сжал веки, не в силах сдерживать слёзы.

— Деда, не умирай! Слышишь, дед?

Дед не реагировал. Он был далеко — в феврале сорок четвертого, под деревенькой Бешуй, там, где в Альму впадают две речки Мавля и Коса. Передовая застава, расположенная между Саблами и Бешуем встретилась с разведкой противника и вступила в бой. В Саблах сосредоточились два батальона гитлеровцев. Противник продвигался осторожно, под прикрытием артиллерийского огня, который интенсивно вёлся с горы Белой. Командир отряда приказал обойти противника и внезапно ударить. Друг деда Вася Кочкарёв дошёл до середины горы, огнём пулемёта заставил фашистов залечь. Неожиданно вражеский пулемёт ударил со стороны, и Василий упал замертво. Пуля навылет скосила второго товарища — партизана Гнатенко. Партизаны, прижатые огнём к земле, не могли поднять головы, но тут на помощь к ним подоспел справа второй отряд, и высота была взята. На открытое пространство между садом и берегом Мавли высыпало около трёхсот гитлеровцев. Вот они полезли, словно саранча, по открытому полю.

И командир отряда крикнул долгожданное:

— Огонь!

Над лесом взвились две красные ракеты. Раздалось:

— Партизаны! Вперёд! Ура-а-а!

Атака разворачивалась стремительно. Люди неистово кричали, свистели, палили изо всех видов оружия. Партизаны ворвались в сад и лицом к лицу столкнулись с врагом. Началась рукопашная. И двадцатичетырехлетний дед сцепился в мертвой схватке с фашистом. Дед хрипел, ему не хватало воздуха, на его шее стальным обручем сомкнулись руки врага. Небо потемнело, и деревья в саду закачались. Дед медленно оседал на землю. Вокруг него причудливо кружился сорвавшийся с яблони, чудом сохранившийся до февраля сухой лист. С горы Белой к деду спускался живой убитый друг Василий Кочкарёв и спокойно улыбался:

— Мы победили этого зверя.

— Да, — хотел ответить дед, но только прохрипел в ответ.

Дед вышел ненадолго из предсмертной агонии, открыл глаза и взглянул на Павла, склонившегося над ним. Павел с надеждой посмотрел ему в лицо:

— Деда, держись, сейчас скорая приедет, — попросил он. — Завтра я тебя в Лаки отвезу, как ты хотел.

— Сегодня… — одними губами прошептал дед.

— Что? Что ты сказал, деда?

Павел наклонился ближе и понял по губам старика:

— Сегодня иду к ним.

Он попытался улыбнуться внуку, чтобы подбодрить его, но парализованные губы не слушались. Только глаза потеплели на мгновенье. А затем взгляд устремился куда-то вдаль и застыл. Павел закрыл деду глаза.

12

Герман видел, что София не в себе, её что-то беспокоит и она хочет поделиться своими переживаниями, но был безучастен и вёл себя индифферентно. Он был воспитан в западном духе: если у тебя проблемы, иди к психоаналитику, а в обществе, будь добр, улыбайся и делай вид, что у тебя всё отлично. Они завтракали в боулинге, и София то бросала беглый взгляд на свои часики, то принималась пересматривать сообщения в телефоне, то нервно теребила салфетку. К своему любимому вишневому штруделю она почти не притронулась. От внимания Германа не ускользнуло ни одно её нервное движение, он отлично понимал: что-то Софию угнетает, но даже не догадывался, что имеет к этому прямое отношение, когда вдруг услышал:

— Герман, у меня есть очень плохая новость, которая тебе не понравится. Я даже не знаю, как сказать.

Он снисходительно улыбнулся:

— Сгорел музей? Украли картины?

Он шутил, и София видела, что это была шутка чистой воды. Но как же в точку он попал! София даже растерялась в первую минуту: может быть, он и является руководителем этого «проекта»?

— Да, украли. А откуда тебе это известно?

Она впервые за сегодняшнее утро посмотрела ему прямо в глаза, и Герман понял, что это не розыгрыш. Улыбка сползла с его лица:

— Это правда?

— Правда. Украдены десять полотен, шесть из них — твои, — выпалила она на одном дыхании. — Вернее, твоего прадеда.

София опустила голову. Он резко оттолкнул стол, как будто отталкивал от себя неприемлемое известие. Из чашек на стол расплескался чай, небольшая вазочка с цветами перевернулась, из узкого горлышка струйкой потекла на пол вода. Герман, утратив самообладание, порывисто встал. Черты его красивого лица исказила ярость:

— Как это могло произойти?! Когда? Я хочу говорить с директором музея!

— Хорошо, поехали.

Она поднялась и, опустив голову, пошла к выходу. Уже садясь в машину на площадке за боулингом, увидев бегущего к ним официанта с блокнотом в руках, София сообразила, что они не оплатили счёт. Она извинилась и протянула в окно купюру, явно превышающую стоимость их завтрака. Герман сидел, не шелохнувшись, с непроницаемым лицом. София видела как он был зол и каково ему было сдерживать свои эмоции. Она запустила двигатель, и машина сорвалась с места.

Ещё пол-часа назад, этот обаятельный мужчина предупредительно открывающий перед ней двери в боулинг и отодвигающий для неё стул, очаровательно улыбавшийся, теперь враждебно смотрел в окно, сконцентрировавшись на собственных переживаниях, никого и ничего не замечал вокруг. София подавленно молчала. Подъехав к музею, одновременно вышли из автомобиля. Герман шёл немного впереди, София едва поспевала за ним. Музей был открыт для осмотра, за исключением ограбленного зала. Двери туда были плотно закрыты и опечатаны. Рядом — на своём обычном посту — сидел охранник.

— Это охрана? — спросил Герман, остановившись перед закрытыми дверями, и бесцеремонно ткнул пальцем в дежурного. — Что он делал во время ограбления?

— Думаю, на этот вопрос он уже ответил, кому положено, — сдержанно предположила София.

Хоть они и говорили на немецком, очевидно, охранник понял суть их диалога.

— Что вы хотите? — неприязненно обратился он к Софии.

— Нам нужен директор музея.

— Его сегодня не будет. И завтра тоже.

София перевела Герману. Он тихо выругался и, развернувшись, вышел из музея.

— Что будем делать?

— Если бы я был в Германии, я бы знал, что делать.

— Так в чём вопрос? Отвезти тебя в аэропорт?

Думая о своём, Герман некоторое время смотрел на Софию в упор (но ей показалось, что сквозь неё и совсем не видя её), потом отрывисто произнёс:

— Отвези.

13

София возвращалась домой. До чертиков не хотелось говорить с отцом о внезапном отъезде Германа, об их скомканном, почти враждебном прощании. Финал встречи так не вязался с её ожиданиями. Поэтому, когда отец позвонил и передал бабушкину просьбу приехать к ней, София обрадовалась. По дороге она заскочила в супермаркет, накупила продуктов для старушек. Сёстры под конец жизни съехались и жили под одной крышей. Вдвоём им было веселей. Да и вторая квартира на первом этаже в центре города, сданная адвокату под офис, приносила приличные для пенсионерок деньги. После инсульта Ольга Сидоровна не вставала и теперь полностью зависела от своих близких.

— Ну, конечно, я не забыла про бублики! Меня поражает ваша неизменная сила и свежесть желания этих скромных бубликов, в то время как в кондитерских отделах крышу срывает от невероятного выбора, — смеялась София, вынимая всевозможные сладости из пакетов. — Вы только полюбуйтесь, что я вам привезла! Только зелёного чая — семь сортов!

— Зачем же так много? — подала слабый голос Ольга Сидоровна из спальни.

— И совсем не много. Ты бы видела, сколько его там! У меня глаза разбежались, меньше взять просто нельзя было. Сейчас устроим чаепитие!

София зашла в ванную вымыть руки. Екатерина Сидоровна последовала за ней:

— Сонечка, может, останешься на ночь?

— Можно и на ночь. Надо только машину поставить на стоянку. А что случилось?

— Бабушка твоя совсем плохая стала, каждый день помирать собирается. Ночами плохо спит — часто плачет, заговариваться начала. Твердит, что должна с тобой о чём-то важном поговорить. Я пойду на улицу, посижу на скамеечке. Она просила вас наедине оставить, когда ты придёшь, — какие-то секреты. Господи, ну что она может тебе такое рассказать, чего я не знаю? — снисходительно заметила Екатерина Сидоровна и пожала сухонькими плечами.

София вымыла руки, прошла в спальню, села на кровать, обняла Ольгу Сидоровну.

— Бабуль, чего хандрим? Осенняя депрессия? Кто тут умирать собрался? Сейчас шоколадный торт слопаем и настроение поднимется. Никто мою бабушку шоколадом не кормит, да? Обижают мою бабулю?

— Сонечка, отец говорил, ты с германцем каким-то встречалась? Это правда или он пошутил? — не обращая на легкомысленный тон внучки, озабоченно спросила Ольга Сидоровна.

— Ну почему же пошутил, бабуль? Правда. Встречалась. А чего ты так волнуешься? Ну, это совсем не повод для плохого настроения. Немец мой благополучно отбыл восвояси, так что остаюсь я в родном отечестве, не изменив ему даже в мыслях!

— Волнуюсь, Сонечка. Есть причина.

Она помолчала, выжидая, когда захлопнется входная дверь за сестрой, и только потом продолжила:

— Не думала, что когда-нибудь откроюсь. Да, видно, время пришло. Надо, чтобы ты знала. Хочу тебе всё рассказать, хоть и трудно мне… Что-то голову сдавило. Подай-ка мне, дружок, капли, вон те.

Ольга Сидоровна показала дрожащей рукой на тумбочку.

— Что за трагическое вступление, бабуль? Ты меня волнуешь. Сколько накапать?

— Пятнадцать. Ох, как худо мне! Словно под водой плыву, сил нет. Послушай, девочка моя, ты должна знать…

Голос Ольги Сидоровны дрогнул, и она замолчала, отвернувшись. На глаза навернулись слёзы.

— Бабуль, да ты чего? Не надо так волноваться! Что за страсти?

Старушка улыбнулась через силу:

— Да, Сонечка, страсти давно минувших лет. Не могу в могилу унести свою тайну, мучает она меня. Каждую ночь думаю и думаю. С ума сойду, если не откроюсь. И никому бы не сказала, но ты сама, того не ведая, вынуждаешь меня на откровения. То на переводчицу удумала учиться… А теперь вот с немцем сдружилась…

София улыбнулась и попыталась разрядить обстановку:

— Если уж заинтриговала, колись.

— Дед твой — немец, а значит, и ты, хоть и на четверть, но всё ж таки немка, — без предисловий выдала Ольга Сидоровна и надолго замолчала, прикрыв глаза.

София замерла от неожиданности, забыв о каплях.

Когда Ольга Сидоровна снова открыла глаза, старческие, скудные слёзы покатились по её дряблым щекам.

— Всю жизнь таилась, никто не знал — ни мать, ни сестра, ни дочь. Теперь ты знаешь. Ну вот, сказала — и мне полегчало. Теперь и умирать можно.

— Бабушка, ты только не волнуйся! — испугалась София, увидев, как побледнело лицо Ольги Сидоровны. — Вот, выпей. Может, доктора вызвать?

— Не надо. Сядь рядом. Хочу тебе рассказать. Никогда не вспоминала об этом, гнала прочь мысли и вроде как совсем забыла, вычеркнула из своей памяти. Так нет, жизнь заставляет вспомнить. Ты вот выбрала себе профессию, чтобы к немцам быть ближе. А почему вдруг, не думала? Теперь ещё друга из Германии завела… Может, уедешь, выйдешь замуж. Кто знает? Пути Господни неисповедимы. Вот я и решила тебе открыться.

— Бабуль, спасибо за доверие, конечно. Но, может, хватит на сегодня? Мне не нравится, что ты так разволновалась. Бог с ним, с прошлым. Какое теперь это имеет значение?

— Для меня-то, понятно, не имеет, а для тебя может иметь. Расскажу тебе всё и сейчас же, чтобы потом не возвращаться к этому. Только не перебивай меня.

— Хорошо бабуль, рассказывай, только не волнуйся, пожалуйста. Ведь эта история уж канула в Лету, и ничего изменить нельзя.

— Так-то оно так.

Ольга Сидоровна снова прикрыла глаза, собираясь с духом.

— У меня в комоде, в верхнем ящике, лежат документы. Принеси.

София прошла к комоду, выдвинула ящик, достала пожелтевшую от времени папку со связанными тесёмками.

— Эти?

— Да, развяжи. Когда Германия решила выплатить нам компенсацию, пришлось вспомнить и адрес, и фамилию тех, на кого мы батрачили. Я бы никогда не позарилась на их деньги, да тут и сестра, и мать твоя такой подняли хай, что легче было повиноваться, нежели воевать с ними. Вот в этих бумагах найдёшь и фамилию своего деда, и адрес. Может, когда и захочешь увидеть родичей своих. Фамилия-то больно мудрёная, без ста граммов не выговоришь, — сквозь слёзы улыбнулась Ольга Сидоровна.

София не спешила открывать папку.

— Бабушка, а ты его любила?

— Да что ты, господь с тобой! Снасильничал он. Правда, сначала хотел в жёны взять, да я наотрез отказалась. Похожа была сильно на его жену покойную, вот он и привязался ко мне, как репей. Старше был лет на двадцать, у него уж и сын был мне под стать. Как снасильничал, до сих пор простить себе не могу. И что тогда со мной произошло? Сама не знаю. Испугалась и обмерла вся, пальцем пошевелить не могла. Вроде, как умерла. Потом думала: можно было и драться, и кусаться, убежать, кричать. Почему не смогла, сама не знаю. В нашем дворе, помню, случай был после войны. Один цыган со слободы напал на соседскую девчонку, так сам еле ноги унёс. Она его чуть без «инструмента» не оставила, так ему досталось! Он потом эту дивчину стороной обходил. А я не смогла себя защитить. Ведь и жизнь могла по-другому сложиться.

Ольга Сидоровна снова прикрыла глаза и тяжело вздохнула.

— Значит, не смогла, — сказала София. — И не вини себя. Все люди разные. И потом, девчонка соседская была у себя на Родине, и потому такая смелая. А ты была бесправная невольница на чужбине, это тоже повлияло. Хочешь, расскажу, что с тобой тогда произошло, и ты поймёшь, что действительно ничего не смогла бы изменить?

Ольга Сидоровна едва кивнула.

— Ты сильно испугалась. Нервные клетки в мозгу просигнализировали об опасности, и у тебя наступил рефлекс мнимой смерти — замирание. Я как-то видела фильм: хищник схватил за ногу косулю, она долго была без признаков жизни, лежала, как дерево. Он тащил её в зубах, тащил, а потом на минуточку разжал челюсти. Косуля вскочила на ноги и сиганула в лес, только её и видели. Так и с людьми бывает в моменты перевозбуждения. Человек может взлететь на макушку сосны под воздействием огромного количества гормона стресса, а может просто замереть, как будто нет его, умер. Это организм, химия, знаешь ли, и у всех она разная. Жаль, что это случилось с тобой. Что ж поделать, ничего вернуть нельзя. А мамин отец, ну, тот человек, за которого ты вышла потом замуж, он знал, что мама не его дочь?

— Нет, не знал. Может, и догадался, когда мама твоя «семимесячной» родилась.

— А его ты любила?

— Нет. Жалеть — жалела, но не любила.

— Бабуль, а ведь ты замуж после развода, насколько мне известно, больше не выходила. Получается, что ты так и прожила всю жизнь без любви? И никогда не знала этого чувства?

— Нет, внученька, я любила. Но не той любовью, что ты думаешь. Совсем не той. Не знаю, поймёшь ли? Я в церковь ходила по воскресеньям, слушала проповеди, пыталась простить насильника своего, очиститься от греха.

— Простила?

— Простила. И стёрлось всё из памяти, вроде ничего и не было. А полюбила тогда святого.

— Так уж и святого? — недоверчиво переспросила София.

— Святого. Сам Бог говорил через него. Но тогда не многие знали, что он святой. Теперь-то уж все знают.

— Ты про святителя Луку говоришь?

— Да, детка, про святого Луку.

— Профессор медицины Войно-Ясенецкий Валентин Феликсович, ставший священнослужителем?

— Да, наш Симферопольский архиепископ, святитель Лука.

— И ты его полюбила?

София изумлённо, во всё глаза смотрела на свою бабулю.

— Полюбила. Да не той плотской любовью, что ты думаешь, нет! Приходила в церковь, слушала его, и от любви слёзы радости и счастья наворачивались на глаза. Уходила домой, не чуя ног под собой. Словно на крыльях летела, с чистым сердцем. И появлялись силы жить дальше. Говорили, что ему достаточно было взять больного за руку — и тот исцелялся! Так оно и было. А любовь моя была не эгоистичной, не лицемерной, как бывает между супругами, когда один от другого чего-то ждёт или требует, ревнует или помыкает другим. Совсем другая была любовь. И я, возвращаясь домой и, глядя на своего мужа, понимала, что не смогу с ним жить, не смогу ложиться с ним в одну постель. Потому что любила другой любовью, чистой и безграничной. Слушая проповеди святителя Луки, душа моя очищалась от ненависти и обиды, я ощущала любовь ко всему, что окружает меня, ко всему миру. И физической, плотской любви желать не могла. У меня было с чем сравнить. Думала даже в монастырь уйти, а потом поняла, что праведно можно и в миру жить, здесь даже труднее, соблазнов больше. Ты понимаешь меня?

— Думаю, да.

— Замуж-то я выскочила скоропалительно. Поняла, что забеременела, хотела, чтобы у ребёнка формальный отец был. Помучилась так два года и разошлась. Думаю, и он был счастлив, когда нашёл другую женщину — себе под стать.

— Получается, я о тебе ничего не знала?

София посмотрела на свою бабушку с удивлением, как будто впервые на незнакомку.

Входная дверь стукнула. Ольга Сидоровна испуганно дёрнулась к папке, махнула рукой, жестом показывая спрятать документы обратно. София встала, поспешно убрала папку в комод и вернулась на прежнее место.

— Потом посмотришь, когда Кати не будет, — шепнула Ольга Сидоровна.

— Хорошо, бабуля. Я чай поставлю. Тебе как, лучше?

— Да, значительно. Сняла камень с души. Знаешь, когда похоронили святителя, на его могилу люди ходили исцеляться. А потом его мощи перенесли в храм и объявили святым…

— Конечно, знаю, бабушка.

— А помнишь, как это было?

— Да, очень хорошо помню. Я сбежала тогда с лекции, потому что пообещала своей любимой бабуле идти с нею в процессии, сопровождающей мощи святого Луки в кафедральный собор. Был хмурый, пасмурный день. Тёмные тучи, затянувшие накануне всё небо над городом, по пути следования процессии уносились ветром — и дорога перед святым освещалась яркими солнечными лучами! Ты об этом хотела сказать?

— Да, — довольно улыбнулась старушка.

София погладила её седую голову и нежно обняла за плечи.

Поздним вечером, вернувшись домой, она включила компьютер и нашла, что было в Интернете о святителе Луке:

«Профессор медицины, архиепископ Войно-Ясенецкий Валентин Феликсович, ставший священнослужителем, оперировал и читал лекции с крестом на груди. В 1923 году 46-летний священник был пострижен в монашество и посвящен в епископы с именем Лука. Но после первой же архиерейской службы к его дому подъехал «чёрный ворон». Так начался его одиннадцатилетний период скитания по тюрьмам и ссылкам. И там он продолжал лечить и оперировать подручными средствами — с помощью перочинного ножа, слесарных клещей, зашивая рану женским волосом…

Когда началась война, он отправил телеграмму председателю Президиума Верховного Совета Калинину: «Я, епископ Лука, профессор Войно-Ясенецкий, отбываю ссылку в посёлке Большая Мурта Красноярского края. Являясь специалистом по гнойной хирургии, могу оказать помощь воинам в условиях фронта или тыла, там, где будет мне доверено. Прошу ссылку мою прервать и направить в госпиталь. По окончании войны готов вернуться в ссылку. Епископ Лука».

Он был награждён бриллиантовым крестом на клобук от Патриарха всея Руси, Сталинской премией за научные труды, медалью «За доблестный труд в Великой Отечественной войне». Однако автора 55 научных трудов по анатомии и десяти томов проповедей продолжали травить и после войны. И он вынужден был вернуться в ссылку.

В юности Лука великолепно рисовал и, окончив сначала гимназию, а затем художественную школу, готов был поступить в Петербургскую академию художеств. Он мечтал стать художником, но во время вступительных экзаменов им овладело сомнение: вправе ли он заниматься тем, что ему нравится, когда вокруг столько страждущих, требующих помощи? И он поступил на медицинский факультет Киевского университета. Молодой врач по окончании университета получил диплом с отличием. Он был уникальным хирургом и учёным. Святитель Лука делал операции на глазах, на печени, желудке, гинекологические операции, трепанацию черепа. По его учебникам и в третьем тысячелетии учатся студенты мединститутов.

Когда он умер, три дня не иссякал поток людей к гробу владыки и врача, а в день похорон процессия растянулась на три километра. Затем стали поступать сообщения, что многие больные, приходившие к могиле святителя Луки, по молитвам получали исцеление…

Определением Архиерейского собора 2000 года святитель Лука причислен к лику святых. Его мощи установлены для поклонения в Свято-Троицком кафедральном соборе Симферополя».

София до утра крутилась в своей постели — бабушкина тайна теперь и её лишила сна. Она не могла ответить, которая из двух новостей произвела на неё большее впечатление — новоявленный немецкий дед или высшая форма божественной любви, заменившая земную, плотскую любовь, которую пронесла её скромная бабуля через всю свою жизнь. Сколько себя помнила София, столько и свою бабушку. Та всегда жила одна, но одинокой не выглядела. В том смысле, что от своего одиночества не страдала, не относилась к нему, как к несчастью, а даже наоборот. Взгляд её глаз всегда был добрым и тёплым. Рядом с нею было уютно, радостно и беззаботно. Возможно, благодаря святителю Луке достигла Ольга Сидоровна этого таинственного для всех состояния просветления, что называют «мокша», «фэя», «саттери» или «самадхи»? Можно с уверенностью сказать, что ни о кризисе среднего возраста, ни тем более о кризисе идентичности её бабушка точно ничего не знала, прожив всю свою жизнь, излучая в Пространство любовь и принимая её.

14

Утром следователь Игорь Леонидович позвонил Софии и попросил заехать для беседы. План следственно-розыскных мероприятий выполнялся, как положено: отрабатывали всех ранее судимых за аналогичные преступления, круг общения охранников, работников музея, разосланы ориентировки антикварам. Игорь Леонидович планировал беседу с гостем из Германии, но тот внезапно отбыл.

София оказалась девушкой смышленой и очень быстро и толково воспроизвела следователю вчерашний день и прощание с другом. Вслед за Германом было отправлено международное поручение в Германию. Годами отработанный механизм следственной машины набирал обороты. Была исписана гора бумаги, отрабатывались все версии, но Игорь Леонидович интуитивно предвидел, что в этот раз их кропотливая работа успехом не увенчается.

София пила кофе и листала последний номер модного глянцевого журнала. Вчера сотрудница на фирме протянула ей этот журнал и с улыбкой предложила: «Полистай на досуге». На глаза попалось интервью с директором преуспевающего дизайн-салона — Павлом Батуриным.

— О! Мы полюбили публичность! Не ожидала! — не удержалась София от комментария.

— Ты о ком? — заинтересовался отец.

— О твоём бывшем зяте.

— А почему бы и нет? Реклама — двигатель торговли. Что он там рекламирует? Новый вид кресел для офиса, от которых попа не болит?

— Скорее себя любимого. Вот послушай. И София не поленилась полностью зачитать отцу интервью:

«Корреспондент:

— Чем занимается ваша фирма?

— В разной степени всем, что относится к созданию интерьерных сред обитания.

— В чём залог вашего успеха?

— В вере.

— От кого больше зависит успех — от руководителя или от команды, которую вы создали?

— Успех всегда (если только это успех) зависит только от одного — единомыслия людей, занятых совместной деятельностью.

— Если в вашу фирму на вакантную должность придут на первый взгляд одинаково способные мужчина и женщина, кому отдадите предпочтение?

— Смотря какие это должности. По замыслу природы и Господа для некоторых видов труда лучше принять женщин, для других — мужчин.

— Что помогает удерживаться на плаву во время экономического кризиса?

— Я не понимаю, что такое «кризис». Если это подмена понятия «суд Божий», то вопрос не точен. Не что, а КТО? И тогда ответ — только ГОСПОДЬ.

— Гармонично ли сочетание духовного роста и бизнеса?

— Это невозможно по определению понятий.

— Существуют ли в вашей фирме неписаные правила? Нравственные каноны?

— Они всегда существуют, и не в нашем коллективе и не нами они придуманы. Руководствуюсь основным золотым правилом: «Не делай другому того, чего не пожелал бы для себя». К счастью, некоторые заповеди Всевышнего не получили распространения в христианских странах. Например, «Любите врагов ваших» и «Прощайте должникам вашим». Потому как юстиция цивилизованного общества строится на наказании, а экономика — на кредитовании и взыскании долгов. Если жить по этим заповедям, наступит беспредел.

— Как вы относитесь к служебному роману?

— Я это сочетание слов слышал, и мне всегда было трудно уловить смысл в этой несуразице. Как можно сочетать служение с романом? Не понимаю. Видимо, это опять попытка подмены понятий — с целью сокрытия мерзостных действий людей. Как человеку, мне претит в своём сознании совместить такие разные по смыслу деяния. Ведь состояние служения — это смиренность перед волей Господа. А роман — это совсем о другом.

— Какой должна быть идеальная жена?

— Если разобраться со словом «должна» и тогда уж — кому, то всё встанет на место с вопросом. Не бывает идеальных жен по определению КТО, есть идеал. Это опять подмена понятий».

София дочитала последнюю строчку и рассмеялась:

— Фарисей. Вот это актёр! Если бы не увидела его имени под интервью, ни за что бы не поверила, что это он говорил!

— Весь мир — театр. И что вы так бурно реагируете, девушка? — как бы вступился за бывшего зятя отец. — Это же «глянец», и Павел сыграл ещё одну новую роль, теперь для широкой публики. А скорее всего — для одного человека. Мы всё делаем, ориентируясь на одного, от силы — двух близких.

— Вот как? Не знала. Я думала, что человек в первую очередь всё делает для себя.

— Или я не так сказал? — улыбнулся отец. — Разве сам себе — не близкий?

— А как тебе местечко о «мерзостных действиях людей». И это — о служебном романе? Судьи-то кто? Па, ты посчитал, сколько он раз упомянул всуе Господа?

— Иногда — всуе, иногда — по делу. Ты придираешься, дочь.

— Да он никогда в бога не верил! Очередной прикол расшалившегося мальчика.

— А я отметил, как он эту барышню, что его интервьюировала, барашкой выставил. И всё-таки интервью опубликовали. Странно.

— Ничего странного. Кто платит, тот и «девушку танцует». Журнал — коммерческий. Одна страница знаешь, сколько стоит?

— Для нашего Павла деньги не большие.

— Для нашего? Па, ты что, заблудился?

— Дочь, выбирай выражения. Я всё-таки отец тебе, а не кто попало.

— Вот! А сказал сейчас, как Ктопопало.

— София, ты до сих пор его не простила. Это плохо. Пора повзрослеть. У тебя совсем нет полутонов — только чёрное или белое. В жизни много красок, множество оттенков. А ты взяла для себя только две и пользуешься. Не стоит себя ограничивать.

— Да? А мне помнится, ещё Ньютон объяснил — белый цвет заключает в себе все цвета радуги, — парировала София.

— Ты забываешь, дочь, что человек рождается и умирает каждое мгновение. С Павлом ты сколько уже не виделась? Может быть, он так изменился, что ты нового его не знаешь совсем. А судишь.

— Я его и старого не знала. И знать не хочу.

— Твоё упрямство мне говорит об одном — ты его не простила. А возможно, и любишь до сих пор. И он тебя, кстати.

— Совсем некстати. Ты что, видишься с ним?

— Да, вижусь иногда. Ты считаешь это предательством по отношению к тебе?

— Ты сам сказал.

— София, ты не права. Ваши отношения с Павлом и мои с ним — две большие разницы, как говорят в Одессе. Ведь он вырос у нас в мастерской. Мы очень давно дружим. Я поддерживал его напряженные поиски смысла жизни, когда Павел был ещё мальчишкой.

— Вот-вот, ты и сейчас его поддержи. А то, вижу, интенсивность духовных поисков начала сказываться на его психическом здоровье!

— И свой дизайнерский салон он открыл благодаря воспитанию в нашей творческой семье, — продолжал отец, игнорируя выпады дочери. — Рос с дедом, один. Теперь совсем один остался. Родители, как уехали на север за длинным рублём, так и застряли там навечно — в вечной мерзлоте. Вам скоро по тридцать. Может быть, вы пересмотрите свои отношения? Подумай. Жизнь проходит слишком быстро, а вы живёте, как на вокзале в зале ожидания.

— Не о чем думать. Он просил тебя поговорить со мной или это твоя идея?

— Он.

— Интересно, когда?

— С месяц назад. Павел спросил о тебе. Я ответил, что всё хорошо. Он хотел увидеться с тобой, заезжал к нам за день до приезда Германа.

— И ты сказал ему про Германа?

— Да. А что, не надо было?

— Ты сказал, что Герман ко мне приезжает или к картинам?

— Сказал, что твой новый друг узнал о наследии предков и живенько примчался к нам.

— И это ты говоришь, что у меня только две краски? Чья же я дочь? Где же ваши, папа, полутона? Что, нельзя было раскрасить в радужные цвета приезд Германа? Всё-таки это я твоя дочь, а не он сын! Хоть Павел и вырос у нас в мастерской, хоть ты и поддерживал всегда его ранние и напряженные поиски смысла жизни.

Отец наконец не выдержал и расхохотался:

— Ты хотела вызвать ревность Павла? Хорошо, в следующий раз, когда увижу его, скажу, что Герман очень сожалеет, что прервал свой визит и собирается вернуться. Или, знаешь, дочь, лучше напиши мне шпаргалку для Павла, а я озвучу.

София, не найдя, что ответить, встала, метнула гневный взгляд на отца, накинула пальто и выскочила из квартиры.

Отец повернулся к мольберту, посмотрел на своё творение и улыбнулся: «Любовь жива».

София ехала на работу и размышляла: «Значит, Павел всё знал о картинах, о приезде Германа. И папа ничего не сказал ни мне, ни следователю. А следователь упорно интересовался кругом моих друзей, знавших о визите Германа. Ну, вот, сначала я подозревала подругу, потом Германа, теперь бывшего мужа. А вдруг это и правда, Павел? Что-что, а рисковать он любил всегда. И ничего, что уже под тридцатник, в голове до сих пор ветер: все экстремальные виды спорта испробовал — от горных лыж до виндсерфинга. С парашютом и с тарзанкой прыгал — адреналин проживал, чтобы чувствовать себя живым, как он выражался. А прошлым летом попробовал скайт, и говорят, так «укололся» им, что серьёзно присел на свой новый «наркотик». Теперь всё свободное время проводит на Тарханкуте в свободном полёте. Но скайт и тарзанка — мальчишеские игры, а ограбить музей — преступление, за которое можно потерять всё — свободу, репутацию, бизнес. Нет, этого не может быть. Это же надо — какой бред лезет в голову! Размечталась, что мой рыцарь из любви ко мне решил ограбить музей, чтобы устранить с «поля боя» чужеземца. Вот идиотские мысли!»

София заметила, что впервые за последнее время подумала о бывшем муже если не с теплотой, то по крайней мере без раздражения.

Она припарковала «Шкоду» на площадке перед зданием бизнес-центра и поднялась на третий этаж. Дверь офиса была ещё заперта. Сегодня она явилась на работу слишком рано.

15

Павел подъехал к дедовскому дому на своём «Лексусе», открыл багажник и выгрузил на землю ящики с водкой, продукты, овощи, минералку, конфеты. К дому потихоньку подтягивался местный народ — отметить сороковой день кончины Михаила Ивановича Батурина. Родители Павла приехать не смогли, близких друзей у деда уже не осталось. Но Павел знал, что помянуть его придут односельчане и соседи, те, кто был на похоронах. Вслед за Павлом подъехали его друзья — Валерка, Витька и Костя. Витька по-хозяйски взял на себя роль устроителя мероприятия. Мужчины под его руководством вынесли во двор столы и табуретки, постелили между табуретками доски, чтобы разместить всех желающих, натянули высоко над столами тент, который Витька использовал летом для своего открытого кафе в центре города. Здесь, в небольшом сельском дворе, ярко-красный шатёр с надписью «Туборг» над головами стариков выглядел нелепо.

— З-зато, если внезапно п-пойдёт дождь, не испортит об-б-едню, — удовлетворённо изрёк Витёк.

И принялся откупоривать бутылки с водкой, расставляя их на столе между прозрачными пластиковыми коробками со всевозможными вкусностями из супермаркета.

Старики переговаривались между собой, но так, чтобы Павел непременно их услышал. Речь в основном шла о нём — заботливом внуке, каких теперь уж и днём с огнём не сыщешь. И чем больше они говорили, тем сильнее скребли кошки на душе у Павла. Уж лучше бы они помолчали. Павел знал, что ни пышными похоронами, ни обильным столом на поминках не компенсирует того внимания, что недодал деду при жизни. Особенно его терзала вина за то, что не исполнил последнее желание деда и не успел свозить его в греческую деревню Лаки.

Павел сам съездил туда после похорон. Узнав у друзей в горно-спасательной службе искомый маршрут, он нашёл в лесу старую, заброшенную дорогу. Оставив машину на обочине, пешком пошёл к бывшему греческому поселению. Пройдя километра четыре по извилистой горной дороге вверх, он остановился перекурить и оглянулся назад: ему открылся вид на одинокую конусовидную гору свыше шестисот метров. Гора напоминала по форме вулкан. Павел развернул карту и понял, что перед ним пещерный город Тепе-Кермен. Пройдя около восьми километров, он издали увидел полуразрушенный храм, печально возвышающийся на холме. Немного выше — деревянную беседку под черепичной крышей с крестом на макушке. При приближении под крышей ясно увиделись колокола. Постройка была современной — дерево не успело почернеть от дождей. Рядом стояло странное здание, похожее на ангар. Остановившись у беседки, Павел наблюдал, как колокола покачивались на ветру, и пытался представить деревню, её жителей, партизан, своего деда… Порывы ветра внезапно усилились и один, самый маленький колокол издал тихий, печальный, одиночный звук. Через мгновенье ему ответил второй, затем третий. Казалось, кто-то невидимый приветствовал Павла, давая знак, что видит его. Павел, замерев, слушал грустный колокольный перезвон, смотрел на обезглавленный храм, на его зиявшие пустотой арочные окна, на белый портал с сохранившейся датой постройки:1904 год. Павел подумал о том, что когда-то здесь жили люди, венчались в этой церкви, крестили новорожденных, справляли свои праздники, провожали стариков в последний путь. Была жизнь, и нет жизни. Павел услышал за спиной звук открывающихся дверей и повернулся: из ангара вышел монах в чёрном:

— Здравствуйте. Чем могу помочь?

— Здравствуйте. Меня Павел зовут.

— Никон, — ответил монах и показал рукой на ангар, — можете зайти поставить свечи, если есть желание, это наш мужской монастырь.

— Да, есть желание. Я деда похоронил недавно. Он воевал в партизанском отряде. Павел был не силён в религиозных обрядах, чувствовал себя скованно и не знал, как себя вести:

— Дед хотел приехать сюда, поклониться святым местам, как он их называл, но не успел… Вот я решил за него…

Они вошли в ангар с низким потолком. Кругом висели иконы, перед ними светильники.

— Напишите имя, мы помолимся за него, — показал монах на стопку листков и ручку в углу, на ящике. — Я уже пять лет живу здесь. И каждый год на День Победы сюда приезжают греки, поминают родных, вместе молимся. Они мечтают деревню восстановить, но всё как-то на уровне мечты пока и остаётся.

«А может не стоит? Может, пусть останется всё, как есть, будет напоминание потомкам, как Освенцим, к примеру. Монастырь здесь уместен, а деревню лучше бы отстроить в другом месте», — подумал Павел.

Сегодня Павлу хотелось, чтобы пришедшие на поминки люди вспомнили о причине застолья, поговорили о его деде, помянули добрым словом. Но гости после первой общались на свои темы, которые их больше волновали и были близки им. Разочарованный Павел начал быстро и методично напиваться. Вообще, он пил редко, но иногда напивался в стельку, в дрова, вусмерть, а потом долго и тяжело отходил. Сегодня был именно этот вариант, вернее — без вариантов. Ему просто необходимо было напиться. Гости разошлись. Костя с Витькой уехали. Валера не оставил друга в беде — одного среди огромного количества водки. Они сидели по разные концы длинного стола с обречённым видом и молча пили.

Стемнело. Валерка быстро «догнал» Павла и был уже в той кондиции, когда душа просит откровенного мужского разговора, типа: «Ты меня уважаешь?» Он аккуратно, как ему казалось, выуживал вилкой из салата грецкие орехи, клал в рот и тщательно пережёвывал, комментируя полезность продукта:

— Во где сила, братуха! Незаменимая вещь, я тебе скажу. Да к тому же и вкусная. Я теперь каждое утро их с мёдом трескаю. Доктор посоветовал.

— Помогает? — пьяно ухмыльнулся Павел.

— А чё смешного? — обиделся Валера. — Не всем же быть такими ги-пер-сек-су-альными, как ты.

С трудом справившись с заковыристым словом, он бросил очередной орешек в рот.

— Не завидуй. Не велика радость.

— А чё так?

— А так.

Павел помолчал, собираясь с умными мыслями.

— Са-ти-ри-азис, как утверждает уважаемая София Александровна, проявляется у ограниченных особей, свободных от творческой, ин-теллек-туальной и прочей деятельности, — пьяно выговорил Павел.

— То есть у таких животных, как я. Которые больше ни на что и не способны!

— Сука твоя София Александровна! Такое сказать про моего друга!

— Что? — зарычал Павел и встал, рывком отодвинув от себя стол. — Ты кого сукой назвал?

Он медленно надвигался на друга, устрашающе сжав кулаки. Валерка продолжал сидеть, как будто и не замечал надвигающейся грозы.

— А чё она оскорбляет? Это ж природа наша, мужицкая. Мы мужики или кто?

— Мы-то?

Павел, покачнувшись, остановился перед Валеркой. Простой вопрос застал его врасплох.

— Мы-то? Да, мы мужики, — и, подумав, добавил: — А они — бабы! Суки неверные!

— О! О чём я тебе и говорю! А ты обижаешься! Не надо, брат, обижаться. У тебя этих баб ещё будет сто штук, а друга, такого как я, — никогда. Запомни, Сатир дорогой, никогда! Давай выпьем, — и Валерка разлил по рюмкам оставшуюся в бутылке водку. — Давай, брат, за нашу дружбу! Я за тебя — и в огонь и в воду, если надо… Ну, ты, брат, знаешь.

С рюмкой в руке, покачиваясь, Валерка встал.

— Знаю, — согласился Павел.

Они выпили и крепко обнялись.

Следующее утро, как и следовало ожидать, было недобрым. Павел с удивлением обнаружил своё бренное тело в ужасно неудобном, тесном, тёмном месте. Над головой была крышка, похоже, деревянная и, похоже, гроба. Отчего он умер и когда его похоронили, Павел, как ни напрягался, вспомнить не мог. К тому же его сильно мутило. Развернуться в тесном гробу было невозможно, а писать и блевать хотелось одновременно и безотлагательно. Павел с учащённым сердцебиением поднапрягся изо всех сил и обеими руками упёрся в крышку. Она легко поддалась, и несчастный «заживо погребённый» обнаружил у крышки ещё и ножки. С невероятным облегчением Павел понял, что спал не в гробу, а под старым журнальным столом в кладовке. Как его туда занесло и зачем, осталось загадкой. Да и не суть важно, главное — он был по-прежнему жив и относительно (с большой натяжкой) здоров. Павлуша рванул в туалет. Два часа замечательного солнечного утра были потрачены на плотное общение в обнимку с унитазом. Павел не слышал, как открылась дверь, и не видел, как в её проёме материализовалась фигура верного друга. В одной руке Валерка держал ненавистную (а вчера ещё такую симпатичную) бутылку водки, в другой — трёхлитровый бидон спасительного огуречного рассола, коего поднесла сердобольная соседка баба Шура.

— Давай, брат, поправимся, — с улыбкой предложил он.

— Уйди, — с трудом разжав зубы, взмолился Павел.

И новая порция вчерашнего пития заодно с желчью вырвалась из недр мученика наружу.

— Что, так плохо?

— У-гу, — только и смог промычать Павел.

— Давно страдаешь?

— Вечность, — выдохнул Павел и покрасневшими глазами посмотрел на друга.

Взгляд выражал несказанную боль. Валерке стало не по себе. Его серьёзно обеспокоило состояние товарища. Хлебнув из банки рассолу, он безапелляционно скомандовал:

— Едем к моему доктору.

16

В Симферопольской клинической больнице, куда Валерка доставил синеватого друга, Павла поместили за определённую мзду в отдельную палату и измерив давление и тут же сделав кардиограмму, сразу подключили капельницу. Павлу казалось, что биение сердца достигло частоты трёхсот ударов в минуту, сосуды так сужались, что он чуть не терял сознание, а внутренности были выжжены калёным железом. Не то что глотать — думать было больно. Оживляли его с помощью раствора гемодеза да целого ряда аскорбинок, глюкоз и сердечных препаратов, названий которых ему до этого не приходилось слышать. Уже к полудню нездоровый, синюшный оттенок кожи исчез, давление понизилось и Павел уснул.

После обеда его навестил Валерка.

— Ну, как, старичок, по пятьдесят, за здоровье — и в школу не пойдём? — с довольной улыбкой пошутил он.

— На твоей свадьбе, — пообещал Павел. Друзья знали, что Валерка поклялся всю жизнь прогулять холостым.

— Значит, никогда?

— Ага, — подтвердил Павел.

— Поглядим, — пообещал Валерка.

Он не знал, что сегодня утром его друг, проснувшись «заживо погребённым» зарёкся: ежели выберется из своего гроба живым, спиртного больше в рот не возьмёт.

В палату вошёл доктор:

— Как самочувствие?

— Спасибо. Свеж, как майский лужок, — улыбнулся Павел.

— Я бы так не стал утверждать. Думаю, тебе полезно будет остаться у нас на ночь, утром сделаем повторно кардиограмму, а там посмотрим, может, придётся задержаться на пару недель в кардиологии. Пока не будем забегать вперёд с прогнозами. Согласен?

— Ну, если вы рекомендуете, — неуверенно протянул Павел.

— Настаиваю.

Доктор измерил ему давление, назначил инъекции. После очередного укола Павел заснул до утра богатырским сном. Снились по-весеннему бурлящий Салгир, набережная с ивами, ветви которых безвольно свисали к воде, и двадцать четвертая школа в парке рядом с рекой, в которую он пришёл в четвертом классе и где впервые увидел её — женщину всей своей жизни. Он сразу понял, что это ОНА. И никогда не сомневался в этом — ни единого мгновения в своей жизни. Даже сейчас, когда они были порознь, совсем не виделись и не общались, всё равно она оставалась его женщиной. Он знал, что случилось недоразумение, пройдёт определённое время — и они опять будут вместе. Просто должно пройти это время, и он не спешил, ждал.

Павел проснулся на рассвете, и шум вод переполненного Салгира продолжал звучать в его голове. На душе было тревожно. Ему вдруг показалось, что он может опоздать и тогда уже ничего не сможет исправить. Он подошёл к окну, закурил. Сердце сразу забилось учащённо. Затушил сигарету и вернулся в кровать. Лёг, прикрыл глаза. Спать не хотелось. Время расступилось, здесь и сейчас исчезло, и Павел оказался в своём прошлом.

Он стоял посреди класса и его — новенького ученика — учительница представляла одноклассникам. Павел вызывающе смотрел на перешёптывающихся пацанов на задней парте, всем своим видом показывая, что в любую секунду готов к отпору и не потерпит смешков в свой адрес — только потому, что они городские, а он теперь каждое утро будет приезжать сюда из села.

После отъезда родителей на Север дед задумал перевести его из сельской школы в Симферополь. Так он решил, а решения его не обсуждались, как приказ командира в армии. Только через много лет Павел понял, что дед сделал для внука. Они вместе просыпались по утрам, занимались во дворе зарядкой в любое время года и при любой погоде, стоя босиком на земле. Обливались холодной водой и после спартанского завтрака ехали вместе на троллейбусе в Симферополь. Дед — на свой завод, а Павел — в школу. После школы, до самого вечера у Павла были спортивная секция и кружки в Доме пионеров. Так что после рабочего дня они вместе с дедом возвращались домой. Павел готовил уроки, дед — ужин. Внук отчитывался деду о прошедшем дне, дед проверял его дневник. Уставшие за день, они рано ложились спать. Михаил Иванович, заменивший Павлу и отца, и мать, не оставлял шанса для глупостей, которые мальчик мог бы совершить в неограниченном количестве, останься в селе без присмотра в неподходящей компании. Дед точно знал, что гены генами, а бытие определяет сознание. Родись ты семи пядей во лбу, кандидатом в нобелевские лауреаты, а посади тебя в клетку к псам — и вырастешь ты на четвереньках, и будешь кусаться, и лаять, а не читать Пруста или Камю за утренним кофе с салфеткой на груди.

Павел внутренне сопротивлялся и утренней зарядке, и стоянию под холодным душем, но поделать ничего не мог. А потом привык, втянулся, принял распорядок деда, как солдат принимает устав в армии, как путник в поле внезапную грозу, понимая, что здесь он не в силах что-то изменить. Только злился на родителей и тайком иногда плакал по ночам. Почему мама оставила его так надолго? Ведь обещала только на год-два, а прошло уже три. За всё время родители только однажды летом приезжали в отпуск. Он так их ждал, считал каждый день до их приезда! Они приехали и забрали его с собой в скучный пансионат, к морю, где надо было обязательно ходить три раза в столовую, приближаясь к которой Пашке хотелось дышать через раз, ибо кислый, застарелый запах из кухни напрочь отбивал аппетит даже у такого растущего и вечно голодного организма, как у него. А вечерами прогуливаться по аллеям с дурацкими клумбами, на которых росли яркие, безвкусные, огромные цветы, чей вид действовал на Павла, как красная тряпка на быка. Он сразу затосковал и по деду, и по ненавистной утренней зарядке и через неделю, не выдержав, попросился домой. Не помогло даже море. Тем более что мать не давала возможности оставаться в воде столько, сколько хотелось ему, и в обед предстояло под палящим солнцем тащиться вверх к пансионату по бесконечно длинной и крутой лестнице. Нет, он не смог выдержать эту пытку больше недели. Мать даже обиделась тогда. Он злорадно подумал: «Ну и пусть! А как мне было просыпаться ночью и знать, что она так далеко и бросила меня! Пусть теперь обижается!»

И он вернулся к деду. Дед обрадовался, он тоже скучал без Павла. Они тогда завеялись, как выражался дед, на рыбалку на три дня с палаткой. Вот это было время! Дед у костра вечерами такое порассказал внуку о себе и своей партизанской жизни, что Пашка искренне пожалел, что опоздал на полвека родиться. Он бы показал этим фрицам, где раки зимуют!

Спустя три недели мать, уезжая, поплакала, прижимая его к груди, и высказалась вполне искренне, что если бы Павел родился девочкой, которую она так хотела, будучи беременной, то, конечно, её бы на деда не оставила. Павел разозлился ещё больше, запретив себе скучать и когда бы то ни было пролить хоть единую слезинку по матери. За отцом он вообще не скучал, а может быть, отца ему заменил дед? Так думал Павел в одиннадцать лет. Когда дед перевёл его в городскую школу, Павел, кажется, забыл всё, что было в прежней жизни.

А потом он увидел Софию. Она болела, когда Павел появился в классе, и пришла только после осенних каникул, когда он уже был знаком со всеми ребятами не только из своего, но даже из параллельных классов. Сначала ему пришлось не сладко: в первые дни кое-кто пытался подтрунивать над новичком и возвыситься за счёт его. Но длилось это недолго. Павел, как будто ждал серьёзной провокации, чтобы дать волю своей ярости и кулакам, и не заводился по ерунде. Он был из той породы русских, которые долго запрягают, да быстро едут.

Это случилось в день, когда в классе появилась ОНА. София вошла уже после звонка, слегка раскрасневшаяся, с блестящими синими глазами, в коричневой форме с тщательно отутюженным пионерским галстуком. На ногах у неё были красные туфельки на маленьких каблучках. Звонко простучав этими каблучками по полу и по сердечку Павла, она села на свободное место за партой, перед ним. От неё повеяло запахом лесного утра и нежным ароматом свежевымытых волос. Он чуть не задохнулся от возможности протянуть руку и потрогать русую косу и коротенькие пушистые завитки на её шее. Так весь урок литературы и просидел — одурманенный и слегка пришибленный её присутствием. Временами Павел «улетал» за окно, и его здесь не было вообще.

Внезапно он услышал свою фамилию. Валерка толкнул его в бок и что-то промямлил на ухо. Павел не расслышал — что. Он поднялся и непонимающе посмотрел на учительницу.

Она глядела на него с иронией и молчала. Потом без контекста продолжила:

— Итак, Батурин, я слушаю.

— Что? — удивлённо спросил Павел.

По классу прокатился дружный хохот. Русоволосая головка повернулась к нему, и синие глаза заинтересованно посмотрели на Павла. Павел покраснел как рак и смутился.

Рыжий Колька, сидящий перед Софией, прошипел:

— Придурок деревенский.

Прозвенел спасительный звонок. Учительница сказала Павлу подойти к ней с дневником. Он взял дневник и пошёл. Проходя мимо Кольки, он запнулся о внезапно выставленную тем ногу и чуть не упал. Класс опять покатился с хохоту. Он бросил дневник на стол и выскочил в коридор. Вслед за ним ребята высыпали на перемену.

В коридоре Павел схватил Кольку, который был на голову выше, за руку и, заломив её назад, вихрем проволок его к туалету. Нанеся несколько ударов подряд кулаками, в которые вложил всю ненависть и ярость, а последний — под дых, толкнул Кольку к раковине. Тот сложился вдвое и только хватал ртом воздух. Павел открыл кран с водой и начал неистово окунать обидчика лицом в раковину, при этом разбив ему нос. Белый фаянс окрасился в алый цвет. Учитель физики, зашедший в туалет по нужде, с трудом оттащил Павла от Кольки.

— Стоп, мужики! Нас учили драться до первой крови, — сказал он.

Павел, сопротивляясь, в горячке продолжал молотить кулаками, так что досталось и учителю. Возникни перед ним в тот момент Тайсон, одиннадцатилетний Павел продолжал бы неистово молотить и его. Какая-то петарда взорвалась тогда в его мозгу, и он был совершенно невменяем. Самое странное, что всё это сошло ему с рук. Физик не доложил директору школы о происшествии. Да и Колька, просидев весь следующий урок в туалете с мокрым полотенцем на лице, ушёл домой и никому не пожаловался. После этого случая уже ни у кого не возникало желания посмеяться над Павлом.

А перед новогодними каникулами он написал Софии записку: «Я тебя люблю». Это из-за неё он стал ходить во Дворец пионеров на кружок изобразительного искусства, хотя ему это искусство было абсолютно параллельно. Для неё он лазал по горам в окрестностях своего села Пионерского, собирая диковинный гербарий осенью, а весной положил перед нею на парту огромный букет подснежников, собранный в ущелье Кызыл-Кобы, на самом верху — у водопада перед Красной пещерой. И никто не рискнул прокомментировать его поступок или засмеяться.

Подружки завидовали Софии, а мальчишки делали вид, что ничего не замечают, но все знали, что она — девчонка Павла, и никто не посмел приблизиться к ней или обидеть её. Он участвовал во всех соревнованиях во имя своей возлюбленной и ради неё занялся восточными единоборствами. Он хотел быть не одним из лучших, а лучшим. Всё это было только для неё и ради неё. Павел был одержим ею. Он боготворил Софию. Ещё он всегда знал, что она тоньше его, умнее, возвышеннее, лучше. И ему не хотелось думать, что он не достоин её. Но он так думал с самого первого дня, когда увидел её.

Софии Павел нравился, она ходила на все соревнования с его участием и болела за него, позволяла провожать себя до дома. Скоро Павел познакомился с её родителями и стал своим в их студии, где они жили и работали. Ему нравился отец Софии, — он принял Павла, как равного. Александр Сергеевич обладал чувством юмора и хорошим вкусом, отлично разбирался в современной и классической музыке. От него Павел впервые услышал о Беллини и Доницетти, Пуччини и Верди. Он научил отличать утончённого Моцарта от торжественного Баха. Александр Сергеевич очень много дал Павлу, и тот был благодарен ему за всё, а больше всего за то, что ироничный отец Софии, любивший беззлобно посмеяться над окружающими, ни единожды не сделал объектом своих метких шуток Павла.

После выпускного София удивила всех своим выбором. Родители были уверены, что художественно одарённая дочь пойдёт по их стопам, но София вдруг заявила, что всю жизнь мечтала быть переводчицей. Чтобы быть рядом, Павел поступил в тот же университет — на факультет физического воспитания. Но рядом быть не довелось, так как он всегда был в разъездах — то на сборах, то на соревнованиях. Преподаватели видели его редко, только когда нужно было поставить в зачетке выдающегося спортсмена «отлично». Словом, с Софией Павел виделся не часто, и ветер разлуки раздувал пламя их любви всё сильней.

Однажды зимой, вернувшись победителем с очередных соревнований, он застал Софию одну — простуженную, в постели. Родители уехали на выставку в Москву. Павел позвонил в дверь. С высокой температурой, она с трудом встала и медленно прошлёпала к двери. Павел подхватил её на руки и бережно отнёс в постель. Достал из-под куртки букет крохотных, заморских роз — София видела такие впервые — и бутылку каберне.

— Будем лечиться, — сказал Павел.

Он был немного под хмельком и очень уверен в себе, наверное, благодаря спиртному. Павел пошёл в кухню, налил в кружку каберне, поставил на огонь, порезал мелко лимон и вместе с корицей и мёдом опустил в вино. Горячий напиток принёс Софии.

— Вот это ты должна выпить сразу. А я пойду приму душ, согреюсь.

И ушёл в ванную. Он вышел из-под душа, обернутый вокруг бедер полотенцем, зашёл на кухню и выпил полбутылки вина для храбрости. Он решил, что именно сегодня должно произойти то, что давным-давно произошло у всех его друзей. Только он оставался девственником. Правда, друзья об этом не догадывались. Павел подошёл к кровати, встал на колени перед Софией, взял её руку и начал медленно и нежно целовать её пальчики. Едва прикасаясь кончиком языка, прошёлся по ладошке, дошёл до запястья, внутренней стороны локтя. Он всё делал с закрытыми глазами, наслаждаясь каждой её клеточкой и всё больше возбуждаясь. Затем приподнял одеяло и лёг рядом. Он очень волновался и боялся сделать что-то не так. И ещё очень боялся причинить ей боль. А София уже не страшилась ожидаемой боли, вино и болезнь расслабили её, притупили страх. Это был неловкий и неудачный первый опыт. Всё произошло слишком быстро, и Павел испытал чувство стыда. Он боялся открыть глаза и посмотреть на Софию. А София стеснялась сказать ему, что хочет продолжения, но не осмелилась ни помочь, ни поощрить его к этому. Павел же, наслушавшись «опытных» друзей, знал, что теперь её нельзя трогать несколько дней, чтобы ранки зажили. Он не хотел причинить ей и малейшей боли. С Софией он был очень нежен.

Уже после свадьбы, когда прошло больше года, София сказала, что они «живут на разной частоте» и что кроме секса в жизни существуют и другие радости. Павел снова, как в детстве, почувствовал пропасть между ними. Утончённая, с едва осязаемой душевной организацией, София вдруг снова показалась ему той недосягаемой вершиной, к которой он стремился все эти годы. Она по-прежнему была его женой, и вроде бы ничего не изменилось, но после этого разговора Павел ощутил себя не достойным её.

А когда София вернулась из Австрии на костылях, с ним чуть не случилась истерика. Вот тогда ему впервые захотелось другого секса — безудержного, жестокого, до первой крови.

Или не ему самому этого захотелось, а Валерия поощрила его? Когда они встретились у Кости в «ночнике», он сразу разозлился на Валерию и захотел грубо овладеть ею. Именно с нею впервые захотелось быть грубым и жестоким. Он желал отомстить, но кому и за что, даже сам не понимал. Может, ей — за то, что она здесь и так легко танцует, сексуально двигаясь, вызывающе вращая бёдрами, завлекает и одновременно дразнит собравшихся в этом зале самцов. Он смотрел на её стройные красивые ноги и думал о Софии. Что она сейчас делает? Снова за тренажёром? После снятия шины жена не может согнуть ногу больше, чем на пятнадцать градусов, элементарно ходить или присесть на корточки из-за контрактуры, и её левая нога в два раза тоньше, чем правая.

А может, он подумал тогда о своей матери, которая оставила его, десятилетнего, променяв на длинный рубль Севера? Павел не помнил.

Он просто взял Валерию за руку и впихнул в свою машину. У Кости в сауне он содрал с неё обтягивающие джинсы, разорвал трусики и грубо вошёл в неё. Он делал с ней, что хотел. Лера только вызывающе смеялась, ей всё нравилось. И он сразу понял, что они встретились не в последний раз, и эта связь — такая гармонично опасная: она, по уши влюбленная в него мазохистка, и он, с открывшимися вдруг наклонностями садиста, — они будут стремиться друг к другу во что бы то ни стало.

Наутро он списал происшедшее на нервный срыв, — последние два месяца были для него испытанием не из лёгких. Сначала — травма Софии… И надо было этому произойти за границей, куда он не мог попасть из-за отсутствия у него этого дурацкого Шенгена! Она (одна, беспомощная!) лежала там без него, а он сходил здесь с ума. Потом, когда снял её со ступенек поезда, такую бледную и родную, привёз домой, — не мог простить себе, что настоял на этой поездке и во всём винил только себя. Постепенно успокоился, думая, что всё самое плохое позади.

Не тут-то было! Шесть недель он ждал, когда снимут шину, боялся лечь рядом, дотронуться, причинить боль. Через шесть недель он увидел её ногу и с трудом сдержал себя, чтобы не выдать отчаянья: нога выглядела безжизненной, деревянной и вдвое тоньше здоровой.

Он отвёз жену в санаторий — в лучший военный санаторий Крыма — и опять успокоил себя тем, что через месяц она выйдет абсолютно здоровой, его прежней девочкой. Он отдал кучу денег за лечение и отдал бы ещё больше, только бы они помогли. Не помогли. Спустя месяц главврач санатория, опытный хирург, здоровый детина, с ручищами, как у обезьяны, и странной фамилией Табич, сказал, что Софию нужно прооперировать заново. Рассказал, как это будет практически, как вставит в колено металлические спицы, что его жене придётся передвигаться в инвалидной коляске, находиться четыре месяца в санатории. И потом, возможно, всё будет хорошо. Павел по-настоящему испугался. А София категорически отказалась, даже слушать не захотела хирурга.

Табич при выписке бросил ей:

— Поторопитесь. Жду вас до августа. Приедете позже — не возьму.

— В августе я приеду показать вам здоровую ногу, — заявила София.

— Ну-ну, посмотрим. Мы и не таких героев видели. Я, знаешь, и Афган, и Чечню через свою операционную пропустил. Если сказал, что без операции не обойдёшься, значит так оно и есть. Жду!

Табич снисходительно улыбнулся на прощанье.

Из санатория она медленно шла к машине Павла, прихрамывая, и сидящие на скамейках люди провожали её жалостными взглядами. Вот это было мучительнее всего для Павла. Ему хотелось крикнуть: «Она не инвалид! Не нужно так смотреть!» Он был мрачнее тучи. София одарила его подбадривающей улыбкой — прорвёмся.

Дома она села за Павлов тренажёр и, закрепив пятикилограммовый груз, попыталась поднять его негнущейся ногой. Сначала ничего не получалось, но София упорно продолжала заниматься. Включала на всю катушку музыку, стонала от нестерпимой боли и заставляла гнуться своё колено. Слёзы катились по её лицу, она их не замечала, стиснув зубы. Павел никогда не заходил в комнату во время этих занятий. А занималась она практически целый день, с короткими передышками на отдых. Он стал приходить домой поздно: хотел быть уверенным, что не услышит этой музыки и стонов Софии.

Он спланировал свою жизнь так, чтобы не оставалось ни одной свободной минуты, разве только на сон. Лучше бы всё это произошло с ним! Он не мог этого переносить, избегал жену, боялся посмотреть ей в глаза. Почти не разговаривал. Чувство вины и неверие в её выздоровление сменялись надеждой, что всё будет хорошо. Он вымотался. Ни о каком сексе с ней тогда не думал, считал, что Софии сейчас не до секса. Всё своё время посвящал работе. Иногда друзья вытаскивали его покататься на лыжах и в сауну.

Только однажды Павел завалился с друзьями в Костин ночной клуб. Тогда и повстречал Валерию. Ничего серьёзного, ничего общего — только секс. Как занятия спортом — для разгрузки нервной системы. Не часто. Однако приходило время, и его тянуло «разгрузиться» таким образом. И каждый раз он говорил себе, что это последний раз.

Как София узнала об этом, для Павла до сих пор оставалось загадкой. Просто однажды она собрала вещи и ушла, когда его не было дома. На звонки не отвечала, а когда он приехал к родителям, заявила, что подаёт на развод и желает ему счастья с Валерией. Какого счастья? С этой чокнутой? Да он даже ни разу её не поцеловал!

Он никогда не любил и никогда не полюбит никого, кроме Софии! Ему никто не нужен, кроме неё! Как она этого не может понять? Он не изменял ей! А что это было, если не измена? Он не знал — что. Но точно знал, что ни на секунду не изменял своей Софии. Он любил, любит и будет любить всегда только её! Он хочет засыпать и просыпаться рядом с ней, пить чай по утрам только с нею, слушать её голос, чувствовать её запах, видеть, как на неё смотрят мужчины, и гордиться, что это его жена. Ещё он очень хочет сына и дочь.

София же поставила ему диагноз, вспоминать о котором ему не хотелось. Иногда он думал, что жена права. Между ними возникла стена во сто раз длиннее и прочнее китайской. Павел понял: должно пройти время! Возможно, много времени. Он знал, что может ждать хоть целую вечность.

А пока будет строить для них дом за городом, рядом с домом деда. Софии так нравилось бывать в деревне, ходить босиком по траве, собирать лесные ягоды, сидеть у мелководной речушки, слушать её журчание и подолгу смотреть на отшлифованные водой голыши. У неё было удивительное восприятие окружающего мира. София в камнях и скалах могла увидеть самые удивительные образы: то это были диковинные звери, то лесная фея, то чудовище. Как он раньше всего этого не замечал? Кажется, она улучшила не только его эстетический вкус, но и зрение.

Павел помнит, как однажды, поднимаясь к домику князя Юсупова, в Большом каньоне, перед водопадом Серебряные струи, София остановилась как вкопанная, быстро достала фотоаппарат и сделала несколько снимков. После показала — женская фигура, выточенная потоками воды из плоского валуна. Такие находки Софии встречались часто. Все эти чудеса природы она снимала на свою походную камеру, и зимними вечерами они просматривали на компьютере альбом и вспоминали свои путешествия.

Павел представлял, как она обрадуется, когда узнает, что у них будет свой дом, спешил со строительством, отгоняя дурные мысли подальше, и никогда не терял свою Софию из поля зрения. Он всегда и всё знал о ней. Всё было спокойно, ничего, компрометирующего его жену, не происходило, ни с кем из мужских особей она не встречалась. Занималась любимой работой, посещала спортзал и бассейн, абсолютно выздоровела, часто встречалась с подругами, ни в чём замечена не была.

И тут, как ком с горы, явился какой-то красавец фриц, который собрался за просто так взять да охмурить его жену! Павел не просто заволновался, он испугался не на шутку. Надо было что-то срочно делать. Припугнуть немчуру надо бы, объяснить, что это его, Павла, женщина. И пусть фриц валит в свою Германию. Однако немецкого языка Павел не знал, да и английского тоже. Набить немцу лицо — не вопрос, можно даже инвалидом сделать. Где гарантия, что это разрешит проблему? София ещё больше возненавидит Павла. Если сейчас она, по-видимому, только слегка влюблена в немца, то, искалечь он фрица, к влюбленности София прибавит пресловутую славянскую жалость, и тогда пиши пропало. Эти женщины порой не различают, где любовь, где жалость, изливая свою доброту душевную на объект, который чаще всего не достоин этой доброты.

Павел подошёл к вопросу прагматично. Он постарался влезть в шкуру немца, понять его и сразу сообразил, что нужно сделать. Если немец приехал в Крым к двум интересующим его объектам — картинам и Софии, то по крайней мере первый из них можно убрать со сцены. Значит, одним поводом для приезда будет меньше. Сюда добавится раздражение и разочарование в связи с утратой объекта, а возможно — и злость на граждан этой страны. На кого всё это излить? На ближнего, кто окажется рядом. А рядом — она. Таким образом, любовь, если это любовь, находящаяся в зачаточном периоде, быстро зачахнет. Нет картин — и нет проблем!

Павел срочно созвал своих ребят, и за день они разработали план. Этой же ночью из Одессы к ним на помощь выехали два специалиста. Павел, пребывавший пятнадцать лет в спортивной среде, имел не только пару десятков кубков, вымпелов и медалей за спортивные подвиги, но и верных друзей из этой среды, которые могли решить любые проблемы по жизни и исполнить за деньги любые желания. Ну, разве что кроме одного — в космос слетать.

Операция прошла, как говорится, «без пыли и шума». Перепуганный охранник был готов сам снимать картины с крючков, когда перед ним материализовались люди в балаклавах со стволами в руках, и повторил то, что ему велели: никого не видел, ничего не слышал и вообще — впал в летаргический сон. У охранника были любимые внуки, дачка за городом, где летом он выращивал помидоры, и больная печень, приступ которой не заставил себя долго ждать. Он ухватился за бок, со спокойной совестью улёгся прямо на пол и, выждав положенное время, сообщил о краже картин. Похитители были уже вне досягаемости.

Четыре картины неизвестного фламандского художника ушли в Одессу в качестве оплаты за услугу. Шесть — наследие красавца Германа — были надёжно спрятаны в котельной Витькиного дома. Павел пока не решил, что с ними сделает. В крайнем случае, если возникнет такая необходимость, картины будут сожжены.

После этого события прошло сорок дней. Немец отправился восвояси — в свою Германию. София на контакт с Павлом не шла, даже трубку не брала, когда он звонил.

Сегодня, встретив рассвет в больничной палате, Павел внезапно и очень остро осознал, что смертен и в любой момент может умереть, что все эти дни, месяцы, годы, проживаемые без Софии, могут так и не увенчаться их встречей и примирением. Что тогда? Всё, чего он достиг за это время, не имеет смысла без неё, потому что всё, что он делал, было для неё. Она должна увидеть и понять, что он не худший из мужчин. Он любит, и не важно, что они сейчас не вместе: она постоянно присутствует в его мыслях, в его душе. Но любит ли она? Павел всегда был уверен, что любит. А вдруг уже разлюбила? Как узнать — чтобы наверняка? Может, он заблуждается, думая, что со временем она забудет о случившемся и обязательно простит? А если уже забыла — и о том, что было, и о нём?

Павел занервничал, поднялся с кровати, открыл окно, закурил. Снова сердце молотом забухало в груди, голова закружилась. «Нет, так дело не пойдёт. Надо выяснить. Я не хочу больше ждать», — подумал он.

Дверь открылась. Вошла пожилая медсестра со шприцем в руках.

— Доброе утро. Ложитесь, я вам укол сделаю.

— Доброе. Скажите, а вы давно нам тут вкалываете? Жмуриков приходилось видеть? — попытался пошутить Павел.

Но его глаза были совсем не радостными.

— Вкалываю давно, а вот про жмуриков лучше не будем. Не стоит день начинать так «оптимистично».

Медсестра, словно играючи, хлопком сделала укол. На выходе повернулась к Павлу:

— Ох, и слабый вы народ, мужики! Раз под ребром кольнуло, а он уж и помирать собрался!

17

От хироманта Павел вышел потрясённый. Так задумался, что пошёл не к своей машине, а в противоположную сторону. Опомнился, вернулся. Сел за руль, закурил сигарету. Сидел, курил и просто смотрел на прохожих. Было ощущение, что бежал-бежал, куда-то очень спешил, боялся опоздать и вдруг увидел, что всё-таки опоздал. И бежать уже не надо, можно расслабиться и подумать, что делать с образовавшейся уймой времени.

Павел не предполагал, что его так прищемит, что он захочет встретиться с хиромантом и узнать о своей дальнейшей судьбе. Но вот захотел. После того, как провалялся три недели в больнице и был, если верить доктору, на полшага от инфаркта, вдруг пожелалось узнать, сколько ему ещё осталось. Никогда не занимался подобной хренью, а тут пробило.

Хиромант успокоил в этом смысле: жить Павел будет долго. Оказывается, зря волновался: короткая линия жизни, вовсе не означает, что рано умрёшь. Оказывается, о сроках говорит совсем другая линия — так называемая линия здоровья. Или её отсутствие. И здесь у Павла оказалось всё в порядке. Его бойцовский характер хиромант сразу определил по бугорку Марса. Сказал о потребности в активных действиях. Затем по каким-то там бугоркам, выемкам и одному ему ведомым признакам определил внутреннюю силу Павла, обнаружил знак спортсмена, свидетельствующий о ярко выраженной воле к победе. Когда хиромант ко всему разглядел на Павловой ладони жажду острых ощущений, упоение опасностью, потребность иметь всевозможные хобби, связанные с риском, рассказал о прошлых событиях в его жизни, Павел безоговорочно поверил и в предсказанное будущее.

— Ничего сверхъестественного. Всё объяснимо и просто, — убедительно сказал хиромант. — Линии на руке возникают вследствие интеллектуально-эмоциональных и физиологических процессов, происходящих внутри нас. А вот об этом знаке должен вас предупредить — редкий и очень серьёзный. Называется «знаком убийцы». Имейте в виду, что он проявляется в реальной жизни, когда присутствует на обеих ладонях. Если знак на одной руке, то это означает, что человек может подойти к крайней черте очень близко, но вряд ли переступит её.

Хиромант пристально посмотрел Павлу в глаза, определяя, насколько тот внимает ему, и продолжил:

— Должен вам сказать, что линии на наших руках имеют свойство исчезать и меняться. Повторюсь. Мы сами своим мышлением, своими поступками и выбором прочерчиваем рисунки на наших ладонях. Следовательно, сами влияем на свою судьбу. А предупреждён — значит вооружён. Не думайте, что наличие «знака убийцы» обязательно приведёт вас к трагедии, вы способны изменить ситуацию. Тем более что общий рисунок линий свидетельствует о вашей духовности. И в белом есть часть чёрного, и в чёрном есть часть белого. Научитесь хранить свою светлую часть. Вопрос в том, что мы выбираем. Знак обозначает скрытое, но не творит сущности обозначаемого.

Напустив тумана, хиромант ткнул пальцем в Павлову ладонь:

— А вот линия брака, разбившаяся на две линии, говорит мне о том, что вы со своей любимой женой сейчас находитесь в разлуке. И островок на линии брака указывает на временный, но очень серьёзный разлад в семейных отношениях. Правда, это ещё не конец. Вы способны изменить ситуацию. Похоже, вы однолюб… Кстати, случай в наше время очень редкий. Удивительно, но других привязанностей и влюблённостей я не наблюдаю на ваших ладонях. Что вы хотите ещё узнать?

— Больше ничего.

Павел встал. Хиромант протянул ему листок бумаги с откатанными отпечатками ладоней, по которым изучал его судьбу:

Возьмите на память. Если захотите прийти через несколько лет, захватите с собой — сравним.

Павел выкурил в машине две сигареты подряд, запустил двигатель и медленно вырулил с площадки. В потоке автомобилей не спеша двинулся к центру города — в ночной клуб, где в любое время суток можно было найти, как минимум, одного из друзей. Обладая характером циклоидного типа, Павел в период подавленности становился крайне замкнутым, настроение поднималось — и он превращался в «своего» парня, общительного, нуждающегося в компании. Но не в какой попало, а в узком круге избранных друзей, с кем давно установились хорошие отношения, кто понимал с полуслова. Его друг Костя почти всё свободное время проводил в своём заведении, постоянно контролируя и занимаясь воспитанием своих подчинённых, изводя их чрезмерными претензиями. Павлу нравились аккуратность и добросовестность друга, его серьёзность и надёжность в делах. Но иногда педантичный Костя слишком уж доставал окружающих допотопным занудством и бесконечным брюзжанием. Очевидно, из-за этого Костина жена легко переносила его постоянное отсутствие дома.

Павел оставил «Лексус» на стоянке и направился к клубу. Ночник был закрыт для посетителей в дневное время, и Павел настойчиво постучал в запертую дверь. Ему открыл охранник.

В углу затемнённого зала за большим столом обедали Костя и Валерка.

— Привет! Всё те же на манеже. А вот и я!

Павел пожал друзьям руки.

— А ты кого-то другого ожидал здесь увидеть? — спросил Костя.

— Костян, ты заметил, есть только две категории друзей: одни, когда заходят к тебе, говорят: «Кого я вижу, какие люди!», а другие, как наш Паша: «А вот и я!» — прокомментировал Валерка.

— Есть будешь? — спросил Костя друга, пропустив между ушей реплику.

— Конечно. Отчего бы я припёрся сюда с другого конца города? На халяву и уксус сладкий!

— Да ладно, не прибедняйся. Читали про твои успехи. Бабла на макулатуру не жалко? — съязвил Валерка.

— Я, чтоб ты знал, бартером рассчитался с журналом.

— А я думал натурой, — хохотнул тот. — Слышал, главный редактор — он же и учредитель журнала, мужик сморщенный, как изюм, с тяжёлой формой климакса. Кто с ним встретится — живым не уходит. Такой фанат своего дела, всех отредактировать норовит!

— Где слышал? Ты блин, как тёлка глупая болтаешь!

— За «тёлку» извинись. Лично мне его фотограф жаловался. Говорит, уже не рад и зарплате в две штуки баксов, и машине, и подаркам — заездил мужика.

— Не завидуй!

— Да кто завидует? Если бы я хотел, то давно бы всё имел таким путём. Сто раз дамы предлагали. Я не проститутка! — заявил Валерка и перевёл разговор на другую тему. — Я понял: друзья — это люди, которые всю жизнь помнят о твоих проколах и ржут над тобой. — Но и благодаря друзьям я не сдох до сих пор. Кто покормит, кто спать уложит? — улыбнулся он, не подумав обидеться.

Валера вообще был самым безобидным малым в их компании. Малый — и в прямом смысле слова: невысокого роста, гибкий и подвижный, переполненный жизненной энергией, очень контактный, словоохотливый, яркий в выражении жестов и мимики, симпатичный, влюбчивый, любитель поспорить, но никогда не доходивший до открытых конфликтов. Ему было двадцать девять, но выглядел юнцом. Он носил короткую стрижку и спортивную одежду для тинейджеров. И невозможно было представить, что Валерка когда-то станет стариком или хотя бы повзрослеет. Про таких говорят: «Маленькая собачка — до смерти щенок». Благодаря своему альтруизму и чувству сострадания он имел кучу друзей и знакомых — как среди женщин, так и среди мужчин. Женщины легко влюблялись в него, но так же легко остывали, хотя из него вышел бы, пожалуй, неплохой муж: он был очень добр, привязан и внимателен к близким. Но отсутствие воли, некий инфантилизм, боязнь ответственности и неумение делать деньги, всё вместе, как правило, быстро охлаждало пыл очередной влюблённой барышни.

Впрочем, близкие знали и о теневых чертах его характера — паникёрстве и склонности к легкомыслию и аморальным поступкам. Валерка был уместен и доброжелательно принимаем в любой компании, но никто не догадывался о его личной трагедии — неуместным в этом мире он считал себя самого. Не сумев заявить о себе в соответствии со своим предназначением, не найдя применения своим замечательным врождённым качествам и считая себя бездарной посредственностью, он не мог найти своего места в этой жизни. Работал юристом в небольшой фирме за очень скромную зарплату, которой едва хватало на обеды и оплату однокомнатной квартиры на окраине города, доставшейся ему от бабушки. Иногда он впадал в отчаянье и присаживался на алкоголь. Время от времени это было просто необходимо, чтобы выйти из определённых границ, выпустить на волю колоссальную, невостребованную энергию. В такие моменты он был безрассудно смел и бесшабашен. Обычно на другой день после таких безрассудств он с удивлением узнавал от других много нового о себе.

Возможно, в нём умер, так и не родившись, замечательный врач, — сам Бог велел с таким добрым сердцем быть врачом. А может, великолепный актёр или выдающийся режиссёр… Кто знает, что бы вышло из этого парня при более благоприятных обстоятельствах? Многие тысячи из тех, кого считают бездарями, таковыми не являются просто потому, что природа не могла бы себе позволить такой роскоши.

— Хороша окрошка, рекомендую. Я себе нового повара взял, — руки откуда надо растут, — похвастался Костя.

— Во, погляди, чьи булки-то надо растрясти, у кого бабла немерянно, — показал Павел на Костю. — Людям на портвейн не хватает, а этот харчами перебирает, поваров элитных, как перчатки, каждый квартал меняет, с других мест переманивает!

— Да ладно, скажешь тоже — каждый квартал. Последний у меня целый год отжарил. А этот народ баловать нельзя. Он через год решил, что стал великим и теперь будет мне права качать. Великий? Базара нет — покупай моё заведение и руководи. Я с удовольствием избавлюсь от головной боли.

— А чё, и правда бы отдал? — не поверил Валерка.

— Гоню, наивный! А мне что делать? В спортзале мускулы качать? Так я и так там через день по три часа торчу. Не-а, пацаны, дело моё, что ребёнок для мамки. Вот когда новое изобрету, тогда можно клуб продать. А пока — это мой крест.

— Не, ну ты посмотри! Суп из акульих плавников! — листая страницы меню, удивился Павел. — И что, народ заказывает?

— Ещё как! Кстати, разговаривают две акулы, — улыбнулся Костя, предвкушая реакцию на анекдот, — молодая и старая. Молодая спрашивает: «Старая, ты как на людей охотишься?» Та отвечает: «Очень просто. Делаю один большой круг, потом — средний, потом — маленький и проглатываю». Молодая ей: «А можно сразу маленький?» Старая: «Конечно, можно. Только тогда придётся с говном глотать».

— Приятного аппетита! — давясь от смеха, произнёс Валерка.

— Костян, у меня разговор есть, — разделавшись с окрошкой, пытливо посмотрел Павел на друга.

— В наш музей свежего Ренуара завезли? Будем брать? — сострил Костя.

— Да нет, скорее отдавать. Надо эти картины переправить за бугор.

— Ну, это смотря за какой бугор. Говори. Есть пацаны, порешают твои вопросы.

— В Германию.

— Ха! Вот это ход! Гуманитарная помощь их столу от нашего? Ну, ты, блин, даёшь! Я всегда знал, что ты пацан неординарный. Но чтоб такое завернуть!

— Понимаешь, надо довести всё до логического завершения.

— Ты — воще логичный, я понял. Сначала: давайте, мужики, поднапряжёмся, возьмём десяток экземпляров немецкой мазни из музея. Теперь, бля…, вернём их на родину — в Немеччину. Да не просто так, а ещё и рискуя башкой. Давай-ка, брат, легально их передадим. Я тебе и эфир организую, базара нет, пропиаришься заодно. Скажешь, нашёл в мусорном баке. Подаришь безвозмездно какому-нибудь немецкому детскому дому. Есть в Германии детдома? Не знаешь, Валерка?

Валерка пожал плечами:

— Детдома там тоже должны быть. Чем Германия хуже нас?

Друзья весело загоготали.

— Ладно, хватит ржать! — разозлился Павел. — Моя собралась в Германию. Тесть утром звонил. Говорит, молчала до последнего дня, а тут вдруг выдала, что едет в гости. Думаю, что к этому хмырю. Вот я и решил сделать ему предложение, от которого он не сможет отказаться, — предложить ему картины. С условием, что Софию оставит в покое. Усекли?

— А если немчура выберет Соню, что будешь делать? Потащишь картины назад? — спросил Валерка.

— Ага. Или сдаст тебя в полицию?

— Ну, сдаст — значит, идиот. На фига я их полиции? Меня домой торпедируют, а он без картин останется.

— Молодец, — обронил Костя, азартно ковыряясь в зубах деревянной палочкой. — В принципе, картина ясная. Нормальный обмен: бабу — на картины. Ха, романтик ты у нас, оказывается, Паша!

— Ладно. Скажи лучше, как их протащить туда? Ты же у нас голова.

— Да легко — как два пальца об асфальт. Делаешь себе шенгенскую визу, берёшь билет в Польшу, даёшь проводнику денег. Он не только картины, но и тебя спрячет в своём служебном купе под полом. У них там нычка есть, да и всё куплено. Они своё кино крутят с таможней. Знают, когда, что и почём. Короче, всё тебе нарисуют. Дальше ещё проще. Приезжаешь в Слубице, напиваешься в стельку, берёшь такси и катишь через мост во Франкурт-на-Одере. Это, в принципе, один город на две страны. У них и универ общий на немецкой стороне. Не успеешь испугаться — и ты уже в Германии. А там уж и вали, куда надо.

— Напиваться обязательно?

— Я бы напился. Во-первых, не будешь психовать при паспортной проверке, если остановят: пьяному море по колено. Во-вторых, меньше вопросов. Если заметут — опять же: ты, пьяный иностранец, что-то напутал и с географией, мол, с детства не дружишь. Кому охота с алкашом возиться? А таксисту надо денег побольше дать, знаешь, по-купечески, типа — русский мот, чтобы он на бабки позарился и сам был в интересе. Прочешешь ему, что интересуешься правами иностранцев и процедурой покупки немецкой недвижимости, намекнёшь, что подыскиваешь себе домик на старость. Помашешь ему толстым кошельком с кешью перед носом. Только денег надо давать уже на той стороне.

— Всё так просто?

— А жизнь, брат, вообще проста. Это люди сами ухитряются её усложнять. Вот ты, например, придумал такую ахинею с обменом картин на бабу и счастлив в ней сам поучаствовать. А проще было бы тебе встретить Соньку хоть, к примеру, сегодня вечерком и объяснить, что она заблудилась. Ну, интеллигентно, конечно. Купить шампусика, колготки, брюлик новый — что там она любит, тебе лучше знать — и поговорить душевно. Всё выяснить: да — да, нет — нет. Баба с возу — дилижансу легче. Чего зря свой мозг разрывать? И вообще, я не понял: она собралась к какому-то хмырю, а ты ей позволяешь? Вы же с горшка вместе.

— Королева имеет право на любой ход, — нервно постукивая пальцами по столу, произнёс Павел (ему неприятен был столь откровенный разговор). — Я понял, понял и подумаю над твоим советом.

— Ага, и сделаешь по-своему, гроссмейстер хренов. Тебе только дай повод поиграть в войнушку. Вот и придумал себе проблему. Давай, валяй.

Кажется, Костя не на шутку озадачился рискованным предприятием друга.

— Я сказал — я понял. Завязывай с проповедями! К кому подойти насчёт визы и проводников? У меня в прошлый раз с визой осечка вышла.

— А я что, знаю? У меня ночной клуб, а не посольство.

— Ты сказал, есть у тебя к кому обратиться.

Костя выдержал паузу, порылся в телефонной книге, нашёл нужный номер, протянул Павлу:

— Позвони этому комерцу. Скажешь, от меня. Встретишься — он тебе всё расскажет. А лучше сделай так, как я советую.

— Спасибо, Костян, — Павел крепко пожал другу руку. — Как комерца зовут?

— Шопенгауэр!

— Ты чё, прикалываешься?

— Нормальное имя — Эдька Шопенгауэр. Ты должен его помнить. Когда мы в универ пришли, он на последнем курсе был. Фарцой занимался, кроссовки модные возил и нас всех обувал — и в прямом, и переносном смысле. После отбоя водкой в общаге торговал, на бедных студентах наваривался.

— А-а-а… Ну, с этого и надо было начинать. Конечно, помню. Здоровенный такой бык, сейчас на Х-пятом гоняет.

— Не здоровенный, а толстый. Здоровьем там давно не пахнет.

— А Шопенгауэр — это что, его настоящая фамилия?

— Кликуха.

— Не вижу связи.

— Дык он любитель при случае афоризмом блеснуть. И сам, типа, бумагу в юности марал. Когда-то ему пацаны в шутку посоветовали: «Ты отправь свои труды в издательство. К тебе, Эдик, великая слава придёт, и мы в её лучах рядом с тобой погреемся». А он в ответ на полном серьёзе словами философа: «Разве может музыкант рассчитывать на аплодисменты, если его публика состоит из глухих?» Ну, и просветил пацанов: типа, Шопенгауэр в тридцать лет написал свой труд и только через тридцать пять лет — перед смертью — стал знаменитым. За столом Эдику равных нет — пожрать он не дурак, да и тут прикрывался Шопенгауэром, цитируя: «Я действительно ем втрое больше вас, но у меня и мозгов во столько же раз больше». И для пущей важности принимался рассуждать на тему «Четвероякий корень принципа достаточного основания». Так что связь, как видишь, существует. Шопенгауэр тоже вкусно пожрать любил и по молодости приударить за актрисульками. А Эдик наш чрезвычайно слаб на передок, его хлебом не корми — дай с известной девочкой зарисоваться в публичном месте. Ты на его страничку зайди на «Одноклассниках»: из четырёх сотен друзей — триста девяносто бл… с обложек глянцевых журналов, а остальные десять — известные киноактёры. Только не подумай, что это действительно его друзья. Просто чувак таким образом самоутверждается, поскольку реально соображает, что до личной славы не дожить. А так хочется!

— Забавный парень.

— Да я бы не сказал. Шопенгауэр действительно под пессимиста-философа косит. И вечно жалуется, что бабок нет. Постоянно в кредит гуляет. Жлоб — редкий. Чужие деньги берёт взаймы охотно, а свои отдавать — жаба давит. Имей в виду, если попросит. Что попросит — не сомневаюсь. Он умеет использовать свой шанс. Сначала начнёт плакаться на судьбу, придумает себе очередную болезнь — тяжёлую, неизлечимую, и, верю, не так далёк от истины: с его образом жизни он первый из нас претендент на престижное кладбище. Когда же поймёт, что пробил тебя на эмоцию, твой порыв великодушия и щедрости зря не пропадёт, поверь мне. Столько народу ловилось на его песни и до сих пор ловится. Но связи у чувака! Среди его четырёхсот липовых друзей пара-тройка реальных есть. И какие! Но в «Одноклассниках» их не найдёшь. Люди — публичные, из высшего эшелона власти. Они, типа, небожители: в школе не учились, не какают, живут на своём Олимпе, манной небесной питаются… А мы — бесной! Поэтому они сразу умными родились, им школа наша чужда и не известна.

— В чём же секрет их дружбы с Шопенгауэром?

— Секрет не поэтического свойства. Для мужиков взрослых, что в Крым из своих столиц погулять приезжают, Эдик незаменимый чел. Останавливаются в его отеле. Кому девочки, кому мальчики, сауна, массаж, групповуха — любой каприз Шопенгауэр исполнит. Встретит — проводит, всё организует по высшему разряду. В авто со шторками тихо привезёт, тихо отвезёт к трапу самолёта. Вся мусарня схвачена, все ксивы у него есть, под любой знак подъезжает, ему — насрать. Чайная церемония, китайские повара, модельки… Известный набор. Ко мне привозил своих гостей однажды. Морды, скажу тебе, довольно известные. Я их по ящику часто наблюдаю.

— Живут же люди! — мечтательно вставил Валерка.

— Единственный способ решения вопроса существования бедных — дать им всё, чего они желают. Это немедленно убедило бы их в тщете подобных вещей и в бренности жизни, — философски изрёк Костя, смерив презрительным взглядом Валерку.

— Ага, сытый голодного не разумеет. Ещё моя бабка говаривала, — ответил обиженно тот.

— А ты что, ещё не наелся? Рита! — громко позвал Костя официантку.

Девушка тотчас появилась в проёме двери, ведущей на кухню.

— Прими заказ, — Костя жестом показал на Валеру.

— Не гони! Я напёрся, как верблюд, — смутившись, тихо ответил тот.

— Тогда принеси нам чаю, — распорядился Костя.

— Ладно, мужики, я погнал, — поднялся Павел из-за стола и протянул по очереди руку друзьям. — Спасибо, Костян.

— Денег не надо. Второй раз свадьбу играешь у меня в клубе. Я тебе по дружбе по двойному тарифу посчитаю. Да, кстати. Как все жлобы, Эдик любит шару. Ты сделай ему при встрече босяцкий подгон — и он твой навеки. Или хотя бы на время решения твоих проблем.

— А что подогнать-то?

— Ну, я не знаю. Шампанское «Дом Периньон» или коньяк «Хенесси». Эдик, как сорока, любит всё блестящее, заграничное. Отечественное — не жалует.

Когда за Павлом закрылась дверь, Костя повернулся к Валерке:

— Ну, как тебе клинический случай? Чем дальше в лес, тем — ну его на фиг! Ненормальный. Вот, Валерий Иванович, с каким контингентом приходится работать. И на ваш вопрос, как обычно снимаем стресс, ещё раз с удовольствием отвечу: пьём-с! Наливай!

— Я — Викторович.

— А я чё сказал?

Валерка помолчал, а потом выдал:

— А я ему завидую! Может, он самый нормальный из всей нашей компании.

— Да кто б сомневался, — без эмоции ответил Константин, погружаясь в думы о своих коммерческих проблемах. — Да кризис, мать его! Людей каждый вечер полный зал, а жрут дома. На хрена я повару такие бабки плачу? У меня только пьют да кальян курят. Надо опять повышать цены на спиртное. Иначе — я банкрот.

18

Костя был прав. Шопенгауэр назначил встречу Павлу в самом крутом ресторане города и заказал для себя любимого самые изысканные, самые дорогие блюда. Он был уверен: сегодня платит Павел, и можно ни в чём себе не отказывать. Павлу не было жаль денег, однако жаль самого Эдика. Он действительно был рабом своего глупого безразмерного желудка. После обильного ужина с коньяком Эдик заказал кофе и десерт с авокадо и шоколадом.

— В своё время Казанова отдавал предпочтение именно шоколаду. В нём содержится фенилэтиламин, — просветил Эдик свежего слушателя. — Его связывают с дофамином и адреналином — веществами, усиливающими чувственные ощущения. С годами, старик, ощущения, к сожалению, притупляются. Авокадо употребляют как стимулирующее средство при любовных утехах. В Европу этот южный фрукт завезли испанцы, у которых и без того горячий темперамент. За это им отдельное спасибо. Кстати, могу поделиться ценными научными данными о гормонах, афродизиаках, сексуальных запахах и прочей атрибутике для успешной любви, если желаешь.

— Да? Интересно. А что у этого списка общего с любовью?

— Не понял, — Эдик посмотрел на часы. — О, после договорим. Мне пора в аэропорт. Ко мне такая куколка из Москвы прилетает — не поверишь! Ну, ты, конечно, видел её на экране! Актриса, бывшая любовница режиссёра N… Впрочем, не важно. Я отбил её у него. Заезжай, познакомлю.

— Спасибо, как-нибудь в другой раз, — ответил Павел.

— Что ж, рад был помочь, — на последнем слове Эдик сделал ударение и, с трудом поднявшись из-за стола, протянул руку для прощания. — Если что — звони, не стесняйся.

Павел сочувственно посмотрел на отяжелевшую фигуру бывшего спортсмена, на его живот, вздувшийся шаром, и подумал: «Да, тебя, Казанова, уже авокадо с шоколадом не спасёт».

Официантка подала счёт Павлу, хотя тот заказывал только минералку. «Видимо, они уже знают, с кем имеют дело», — отметил про себя Павел и с улыбкой оплатил счёт. Оставив крупные чаевые, он вслед за Эдиком направился к выходу.

Шопенгауэр обеспечил Павлу чешскую визу через туристическое агентство. «Голь на выдумки хитра: нашим часто отказывают в визах, агентства несут убытки, вот и вышли из положения, с одной чешской визой умудряются всю Европу объехать» — прокомментировал он. Павел выехал из Киева с группой туристов до Кракова. На польско-украинской границе с ним произошла неприятность. Когда на станции Мостиска вбежавший спаниель, натасканный на наркотики надолго задержался возле него и пару раз тявкнул, Павел развеселился и со словами: «Ну, что тебе, глупая псина?» наклонился, желая приласкать пса. В это время пограничник грозно предостерёг: «Зайдите в купе!» Павел вспомнил, что накануне отъезда довольно долго просидел в закрытом автомобиле с Витькой (дождь лил, как из ведра) а дружок курил траву и делился своими проблемами. Видимо и сам Павел и вся его одежда пропитались дурманом, и собака это почувствовала. «Только этого не хватало!» — подумал Павел и покорно уселся на своё место в купе. Слава богу, что поезд простоял на границе больше двух часов и после тщательного досмотра и беседы в специальном помещении, Павлу не пришлось догонять его на такси. Он бежал к поезду, чертыхаясь на друга: «Услужил товарищ, посидели на дорожку!» В Кракове он расплатился с проводником за услугу и пересел на поезд до Слубице.

Павел сидел в прокуренном помещении бара польского города Слубице, лениво потягивал водку, запивая томатным соком, и слушал лекцию старого поляка о сложной истории польско-немецких отношений. Некогда интеллигентный и хорошо образованный, Тадеуш обнажал основные болевые пункты в сознании обоих народов, искусно лавируя между двумя моделями «непримиримого конфликта» и «образцового партнёрства». Но с каждой выпитой порцией водки всё больше склонялся к первой.

— Они нас презирают, — говорил на отличном русском Тадеуш. — Они говорят, что мы вороваты и ленивы и хотим получить всё сразу, ничего не делая. Да-да, именно так и рассуждает немецкий бюргер. А я тебе скажу: немцы хотят за бесценок выкупить нашу землю, а нас превратить в наёмных рабов. И хоть Вилли Брандт в 1970-м стоял на коленях перед памятником героям варшавского гетто и просил прощения, я всё равно не простил и никогда не прощу. И дети мои не простят. И не станем мы братьями, как ни крути. Историю не забыть.

— Никогда не говори «никогда», — вяло спорил с ним Павел. — Дети твои народят новых детей. Пройдёт время — всё позабудется. Будут люди думать об экономических выгодах, о культуре, образовании. Есть же у вас уже общий университет, будут и другие.

— Эх, твоими устами да мёд пить! Войны были всегда и будут всегда! — не унимался Тадеуш. — Последняя забудется — новая начнётся. В течение веков агрессивный западный сосед угрожал нашему государству, а путём германизации смежных регионов — и нашей культуре и традициям! И никогда не забыть нам трагедии двух мировых войн — агрессии против только что восстановленного государства Речи Посполитой, кровавого подавления Варшавского восстания и тотального разрушения Варшавы, уничтожения национального культурного наследия. А заключение в концлагерях и убийство миллионов польских граждан? Это как забыть? Его грамотная складная речь резко контрастировала с его обликом: стоптанные сланцы на босу ногу, мятая несвежая футболка и такие же спортивные штаны, давно не стриженные волосы цвета соль с перцем и кустистая поросль на небритом лице, водянистые глаза непонятного цвета и большие тёмные мешки под ними. Павел не мог до конца принимать серьёзно своего случайного знакомого, его удивляло, каким образом в этой голове, пропитанной алкоголем, могли рождаться подобные мысли.

— Я понял. Стереотип рядового поляка — это образ немца-агрессора, который стремится уничтожить польскую независимость и поработить ваш народ.

— Молодец, правильно понял.

— А то, что на сегодня Германия — ваш главный партнёр, на долю которого приходится треть польского экспорта и четверть польского импорта? А немецкие инвестиции в вашу экономику десятками миллиардов долларов — это как, тоже хреново для поляка?

— Осведомлён, — отодвинувшись подальше от Павла, Тадеуш окинул его взглядом с ног до головы.

Отлично сложенный русский был тщательно выбрит, на нём был дорогой тёмно-серый костюм, из-под костюма виднелась синяя рубашка тончайшего полотна. Его солидный «Ролекс», зажигалка и запах одеколона не монтировались с этим скромным заведением. В его ногах под столиком небрежно валялась объёмная дорожная сумка. Тадеуш, в сланцах на босу ногу, выскочивший из дома на минуточку за сигаретами, пока его жена Беата готовила ужин, гармонично вписывался в интерьер бара, где частенько пропускал рюмочку перед ужином. И теперь Тадеуш знал: его жене придётся трапезничать одной, а возможно, и лечь спать, не дождавшись его. Ведь не каждый день удаётся встретить такого щедрого парня, как этот русский.

— Я тебе отвечу, но сначала скажи, кто ты такой и что здесь делаешь? — закурив, спросил Тадеуш.

— Я коммерсант. Занимаюсь в разной степени всем, что касается сред обитания. А здесь я пью водку с тобой.

К их столику подошёл высокий блондин неопределённого возраста с выцветшими, некогда голубыми, выпуклыми глазами. Его широкий лоб указывал на высокий интеллект. Если бы не низко расположенная линия роста волос, которая так всё портила! Одет он был в виды видавшую серую ветровку и джинсы. Блондин неуверенно присел на край свободного стула и только потом, обращаясь к Павлу, спросил на польском, не помешает ли беседе. Тадеуш недовольно поморщился, процедив что-то в ответ — сквозь зубы и не очень приветливо.

— Всё нормально, — великодушно отреагировал Павел. — Пусть сидит. Закажи всем, я угощаю.

Блондин оживился, услышав русскую речь, и протянул руку для знакомства:

— Альгирдас Гутаускас, — представился он.

— Опаньки! А мы, значит, литовцы, — широко улыбнулся Павел. — Да, встречал я на соревнованиях вашего брата, Гутаускаса. За него и выпьем.

Павел вальяжно откинулся на спинку стула и поднял бокал.

— Мне кажется, я тебя последний раз послал. Но ты опять сюда вернулся экономически невыгодным бумерангом, — недружелюбно покосился Тадеуш на литовца.

Тот сделал вид, что не услышал колкость.

— О, ребята, а вы смотрели наш фильм «Ирония судьбы»? — обратился Павел к обоим.

— Конечно, — одобрительно загудели товарищи.

— Ваш, но с нашей красавицей Барбарой Брыльской в главной роли, — отметил Тадеуш.

— Да-да-да, действительно. Так вот, я к тому, что из нас троих кто-то должен обязательно помнить, что мне сегодня ещё ехать во Франкфурт. Предупреждаю на случай, если вырублюсь — я ведь две ночи не спал, посадите меня в такси, кореша. Лады?

— Договорились. Не волнуйся, обязательно посадим, — заверил Тадеуш. — А давай ещё по одной.

— А давай, — с удовольствием согласился Павел.

— А куда тебе во Франкфурте? На случай, если вырубишься, что таксисту сказать?

— Линденштрассе, 12, отель «Сити Парк». У меня там номер заказан. Завтра ко мне девушка приезжает. Проведём недельку вместе.

— Красивая девушка? — оскалил в улыбке жёлтые неровные зубы Альгирдас.

— А ты думаешь! — мечтательно улыбнулся Павел, прикрыв глаза. — Один бок — на дух не переносит спиртное. Вот я сегодня накачаюсь как следует, а потом неделю — ни капли, только молочный коктейль.

— Это катастрофа! — посочувствовал Тадеуш. — Я бы на твоём месте девушку заменил.

— Я бы тоже, если бы не любил, — искренне ответил Павел.

— А я помню, — с сильным акцентом начал Альгирдас, — помню, лет двадцать назад захожу я со своей, скажем, не очень красивой пани в специализированный магазин, где все полки уставлены отличными спиртными напитками, и предлагаю, показывая на самую большую бутылку: «Дорогая, давай купим эту водку. Она сделает тебя неотразимой». Дорогая отвечает: «Так я же не пью». А я ей: «Это не важно, зато я выпью».

Мужчины рассмеялись.

— Я эту историю уже где-то слышал. И не раз, — отметил Тадеуш.

— Ну и что? Тебе опять было весело. Значит, это хорошая история, вовремя рассказанная. Вот ещё одна. Приходит мой друг домой — в очередной раз под хмельком. Жена ему говорит: «Выбирай, или я — или водка!» Он ей: «А сколько водки?»

Павел понял, что место и компания для реализации его плана выбраны правильно.

19

Проснулся Павел на другой день в номере отеля «Сити Парк» с головной болью и смутными воспоминаниями о том, как польские товарищи сажали его в такси. Альгирдас нёс Павлову сумку и, видимо, в последний момент его настиг приступ острой амнезии: он поспешно захлопнул за Павлом заднюю дверцу автомобиля, оставив при себе его ручную кладь. Автомобиль резко тронулся. В это время Тадеуш повернулся к товарищу, увидел сумку, рванул её из рук Альгирдаса и побежал за такси, свистя что есть мочи, пока водитель не остановился. Вслед Тадеушу неслись яростные ругательства литовца. Павел контролировал ситуацию и, конечно, не дал бы таксисту далеко уехать. Впрочем, всё закончилось благополучно и без его вмешательства.

Девушка, с которой Павел мечтал провести недельку в «Сити Парк», а в дальнейшем и всю оставшуюся жизнь, к сожалению, не знала о его планах и руководствовалась своими, отнюдь не матримониальными.

Позавтракав в ресторане отеля, Павел пешком отправился на железнодорожный вокзал. До него было не более полукилометра, если верить информации, предусмотрительно оставленной администрацией отеля для гостей.

Изучив расписание движения поездов и карту Германии, Павел купил в кассе билет первого класса до Мюнхена. Там же взял так называемый Fahrplan — электронную распечатку, в которой были все данные о маршруте: станции пересадки, номера платформ, периодичность маршрута, время в пути и т. п. Поезд шёл сначала на Берлин и потом уж через Байройт и Нюрнберг на Мюнхен.

Для удобства, будучи ещё дома, Павел зарезервировал номер в «Арабелла Шератон Грандотеле». Отель был не из дешёвых, но находился в районе Богенхаузен, именно в том районе Мюнхена, где по словам Софии, жил Герман. Павел прибыл в Мюнхен, поселился в «Арабелле», тщательно выбрился, принял душ, выпил чаю, благо, в номере было всё необходимое — и чайник, стоявший в строенном шкафу, и аккуратно разложенные пакетики с разными сортами чая и кофе, сахаром и его заменителем для диабетиков, и даже маленькие сухие пирожные в упаковках. Как и в предыдущем отеле, нашёл на столе книжку с информацией о городе и карту. Всё это было очень кстати. Потратив около получаса на изучение карты, Павел сложил её, сунул в карман брюк и отправился в город.

Он долго прогуливался по Мариенплацу, главной мюнхенской площади, увенчанной колонной Марии — заступницы Баварии, вдоволь налюбовался на новую Ратушу в духе неоготики с фигурами баварских правителей и легендарных персонажей. Как праздный турист, дождался двенадцати часов, когда начался глокеншпиль — перезвон колоколов. Фигурки на башне задвигались, закружились, напоминая зрителям о двух событиях в истории города: об эпидемии чумы и о свадьбе баварско-лотарингской герцогской пары — Вильгельма и Ренаты. Павел сделал несколько снимков и с чувством исполненного долга покинул площадь. Прошёлся вдоль открытого рынка, побродив у церкви Святого Петра и церкви Фрауэнкирхе, вернулся к Ховбройхаузу, знаменитой королевской пивной, и надолго застрял там — исключительно для того, чтобы убить время, оставшееся до вечера. Словом, с удовольствием окунулся в необычайно уютную для миллионного города атмосферу.

К вечеру Павел совершенно освоился в городе и благодаря прихваченной карте без труда отыскал дом Германа (отдельное спасибо — Александру Сергеевичу!), несколько раз профланировал мимо высокой живой изгороди из вечнозелёного кустарника, за которой Германова обитель почти полностью скрывалась, и весь вечер с газетой в руках просидел на скамье в парке по соседству, не сводя глаз с входной двери. Но — безрезультатно.

Павел позвонил тестю и уточнил адрес — всё совпадало. София уже сутки находилась в Германии и пару часов тому разговаривала с родителями по телефону. «У неё был весёлый голос и хорошее настроение», — «обрадовал» тесть.

На исходе вторых суток Павел почувствовал: где-то он просчитался. Слишком прост был его план, слишком легко в этот раз он шёл к своей победе, а в жизни ему легко никогда ничего не давалось. И тут до него дошло: они сейчас в загородном доме — не здесь, в Мюнхене, а где-то в его окрестностях. Как он раньше не догадался! Ведь все нормальные, состоятельные люди имеют загородные виллы и проводят выходные на природе. Он снова набрал номер тестя, попросил перезвонить Софии и уточнить, где она находится. Ну, конечно, ненавязчиво и не вызывая подозрений. Два часа он курсировал по улицам города в ожидании ответа. Наконец Александр Сергеевич дозвонился Софии, и она ответила, что находится в Мюнхене. Они как раз ужинают, и ей неудобно говорить. Нет, не за городом, а в ресторане. С Германом и его друзьями.

Павел прошёл мимо замершего, без признаков жизни дома и вернулся в отель. Опустошив содержимое мини-бара, он вышел на вечерние улицы города. Бесцельно побродив около часа по «пивному брюху Германии», как некоторые величают Мюнхен, не заметил, как ноги снова принесли его к заветному дому. Павел решил перейти на противоположную сторону улицы и в тени деревьев дождаться возвращения парочки из ресторана.

И вдруг издали увидел молодого человека, выгуливающего овчарку. Теперь Павел уже не мог изменить маршрут: хозяин овчарки решит, что он испугался. Приближаясь, собака занервничала, повела себя агрессивно, натянув поводок, рванулась в сторону Павла, зарычала. Мужчина властным голосом отдал команду и придержал собаку, когда они поравнялись, извинившись перед прохожим.

И тут Павел узнал Германа, остановился и окликнул его на русском:

— Ты — Герман?

Тот приостановился. Собака рванулась, захрипела, захлёбываясь в лае. Герман, с трудом удерживая овчарку, коротко ответил на немецком:

— Извините, моя собака плохо реагирует на запах алкоголя!

Прикрикнул на собаку и быстро пошёл к своему дому.

Павел последовал за ним:

— Нам нужно поговорить!

Герман скрылся за массивной дверью, не удостоив ответом пьяного иностранца.

Павел обрадовался и разозлился одновременно: упустить такой случай, когда Герман был один, без Софии и посторонних ненужных свидетелей! Он уже полез в карман за письмом для Германа, но тот, видимо, превратно расценил его жест. Всё произошло слишком быстро! Немец скрылся за массивной дверью и не думал возвращаться. Павел не мог просто бросить письмо в отверстие двери для почты — он должен быть уверен, что письмо попадёт в руки именно Герману, а не кому бы то ни было другому. Послание было на немецком. Павел сам его составил, используя старые словари Софии. Он принялся колотить в дверь. Сначала кулаком, потом ногами. Из домофона послышалась немецкая речь, суть которой сводилась к очевидной угрозе. При всём незнании чужого языка Павел сразу уловил обещание скорой встречи с полицией. В его планы это не входило. Выругавшись, он зашагал прочь.

Ночью ему снилась Дина — первая и единственная его собака, которая оставила след в сердце Павла. Вернее, даже не след, а шрам. Павлу было девять лет, когда ему подарили месячного щенка настоящей немецкой овчарки. Она вместе с пограничником «демобилизовалась», честно отслужив на охране государственной границы. Бывший прапорщик на работу не спешил, вёл холостяцкий образ жизни, постреливал в лесах дичь, случал свою кормилицу с солидными женихами, щенков продавал дорого, тем и жил. Однажды собака принесла чрезмерный приплод, щенков было много, а молока мало, и один слабый бракованный щенок совершенно даром достался Павлу. Это было настоящее мальчишеское счастье! Павел не отходил от пушистого чёрного комочка сутками. Дину поселили в коридоре, и Павел кормил её кашами, в которые тёр морковку и яблоки, мыл полы за нею по десять раз на дню, выгуливал её, играл с ней. Среди зимы, когда Дине исполнилось четыре месяца, отец выставил её во двор. Павел пришёл со школы и услышал, как Дина скулит и лает, посаженная на цепь у деревянной будки. Потрясённый, он смотрел на Дину несколько минут, а потом помчался в дом и, захлёбываясь слезами, стал просить отца вернуть собаку в дом. Отец смотрел на него и смеялся:

— Это животное! Посмотри, какой у неё мех. Она может спать прямо на снегу. Скажи спасибо, что я будку для неё смастерил!

— Дина — не животное! Она не будет сидеть в будке, она не может жить на цепи! — крикнул Павел и помчался освобождать свою подругу.

Вслед за ним вышел отец.

— Только попробуй! — угрожающе сказал он.

Но было поздно. Дина, с трудом дождавшись момента освобождения, радостно облизала Павлу руки и метнулась в сторону огорода. Павел побежал за ней. Собака скребла калитку и пыталась отодвинуть лапой задвижку, поскуливая от нетерпения. Павел выпустил Дину на волю, и оба — мальчик и собака, опьянённые внезапной свободой, устремились в лес, где обычно гуляли ежедневно. Сначала Дина вихрем пронеслась по ближайшей поляне, нарезая круги и с каждым разом увеличивая радиус, потом убежала далеко в лес и долго не возвращалась, — видимо, увлёкшись погоней за птицей или зайцем, что нередко с нею случалось по молодости, по глупости. Наконец вернулась. Не останавливаясь, на бегу хватая снег зубами, утолила жажду и закружила вокруг Павла. Радостно лая, глядя на Павла чёрными бусинками, встала на задние лапы, передними упёрлась в грудь мальчику и, пытаясь лизнуть его в лицо, призывала к обычной игре, не понимая, почему он сегодня такой тихий. Постепенно угомонилась, как будто поняла, что сейчас ему не до шуток, покорно позволила Павлу почистить шерсть снегом, и они направились в сторону дома. По дороге Дина постоянно отклонялась от маршрута, то и дело убегая далеко в сторону, и Павлу приходилось подолгу её звать. Собака, побывавшая на привязи, чувствовала, что её ожидает, и не спешила домой.

Дома разгневанный отец выпорол Павла ремнём и поставил в угол, а Дину таки посадил на цепь. Павел прощенья не просил, заснул в углу прямо на полу, пообещав уйти с собакой из дома.

Неизвестно, чем бы закончился этот конфликт отца и сына, если бы не вмешался мудрый дед. Он привёз сварочный аппарат, арматуру, сварил большой вольер для Дины, сбил из досок настил и сказал Павлу:

— Собака — твоя, ты и держи за неё ответ. Теперь от тебя зависит, какая жизнь у неё будет. Но жить в доме ей уже не позволят. Собака — не игрушка. Она растёт, от неё и запах, и проказы — то мебель от скуки погрызёт, то обувь зажуёт. Это не карликовый пудель, скоро ей и в вольере мало места будет. Так что управляйся с уроками и можешь заниматься с собакой на воле. А остальное время она будет проводить в отведённом для неё пространстве. На ночь будешь выпускать, пусть территорию дома обходит, охраняет.

Внук деду перечить не стал и каждый день спешил разделаться с уроками, чтобы поскорей заняться с Диной. Павел начал дрессировать собаку. Правда, Дина оказалась хитрой, с игривым, озорным характером, дисциплину не любила и всячески уклонялась от серьёзных упражнений. Всех друзей Павла принимала, как своих, стараясь при встрече продемонстрировать всю свою любовь, и слово «чужой» категорически отказывалась понимать. Павел сам водил её к ветеринару на собачьи прививки, купал в реке, вычёсывал ей шерсть после прогулок, освобождая от репейника, удалял клещей. В общем, жили они дружно и любили друг друга беззаветно. Пришло лето, родители решили отправить Павла в пионерский лагерь, всего на три недели. Он упирался, ехать не хотел, но пришлось подчиниться. Когда отец забрал его из лагеря, все вопросы были только о Дине.

Отец вёл себя подозрительно, от вопросов уклонялся, а потом даже рассердился, прикрикнув:

— Ты бы о матери лучше спросил! Всё Дина да Дина!

Только вошли во двор, Павел бегом понёсся к Дине. Вольер был пуст! Отец поспешил в дом. Павел бросился за ним, предчувствуя беду.

— Где Дина?!

Отец отвёл глаза. Мать вышла навстречу, обняла сына:

— Не горюй, сынок. Убежала твоя Дина.

— Как — убежала?! Когда? — не поверил Павел матери.

— Как ты уехал, она скулила, скулила. Отец выпустил её погулять. Она убежала в лес и не вернулась. Мы ходили искать, звали, калитку на ночь оставляли открытой. Думали, придёт сама. Нет, не пришла. Может, кто поймал да присвоил твою Дину?

Мать была не очень убедительна. Павел сразу догадался, что случилось, но всё равно не мог поверить своей страшной догадке и пошёл искать собаку, надеясь на чудо. Он действительно нашёл свою Дину, погибшую Дину. Она случайно попала в одну из петель, оставшихся с зимы. Обычно деревенские мужики ставили такие петли на зайцев. Павел, обливаясь слезами, руками вырыл в лесу яму и похоронил свою любимицу, как человека, даже крест соорудил на её могиле. А себе так и не смог простить её смерти. Он знал, что Дина тосковала за ним. И эта случайная гибель была расценена им тогда, как суицид. Больше Павел не хотел заводить собаку, хотя родители предлагали купить ему любого щенка. Павел наотрез отказался. В его представлении это было равносильно предательству по отношению к Дине.

20

Нерешённая проблема, алкоголь из бара плюс знаменитое мюнхенское пиво сделали своё дело. Утром Павел стоял под контрастным душем, меняя горячую струю воды на ледяную, пока не полегчало. Созвонился с Александром Сергеевичем. Тот, предвосхищая просьбу Павла, уже позвонил Софии и доложил, что до вечера у Павла свободное время: парочка уехала на весь день на экскурсии и вернётся поздно вечером. Тесть предложил с пользой провести время — посетить знаменитые мюнхенские музеи (их там под добрую сотню, уверил он) и осмотреть сокровищницу Виттельсбахов — увеселительный дворец Нимфенбург.

— Будешь иметь представление, какие подарки дарили курфюрсты жёнам в честь получения наследника! — хохотнул тесть в трубку. — Знаешь, Мюнхен славен не только своим пивным фестивалем, это и центр культурного отдыха. Так что проведи свой вояж с пользой для души! Я тебе искренне завидую! — добавил он.

Александр Сергеевич не был посвящен в планы Павла и, конечно, мог только догадываться, для чего бывший зять предпринял путешествие вслед за его дочерью. Захочет — поделится, не захочет — выспрашивать бесполезно. Лучше помочь, и он помогал.

Павел с трудом заставил себя отвлечься на дворцовые красоты и шедевры мирового искусства, с трудом дождался вечера и уже около шести дежурил неподалёку от дома Германа. Тот приехал неожиданно рано и один. Павел мог поклясться, что в машине никого не было, когда автомобиль проехал рядом с ним и остановился напротив ворот. Ворота автоматически поднялись и «БМВ» въехал внутрь. Павел подошёл к двери, нажал на кнопку домофона. Ответа не было, он нажал ещё и ещё. Его начало трясти от нетерпения и злобы: «Чёрт возьми! Что происходит? Где София?» Наконец ему ответили. Павел не понял вопроса и только теперь сообразил, что для общения ему, как минимум, нужен Герман, а не переговорное устройство. Герману можно хоть на языке жестов задать вопрос, хотя изначально в его планы не входило общаться с немцем. Только передать письмо и картины: пришёл — увидел — победил. И пусть этот фриц только не выполнит его условий — Павел не отвечает за себя! Но как-то всё пошло неправильно. Теперь Павел действовал по обстоятельствам, на ходу делая массу лишних, незапланированных движений, и всё больше злился на себя. Он чувствовал себя маленьким, глупым и беспомощным мальчиком, стоя здесь, перед закрытой дверью немца. На ум пришёл скудный английский, сохранившийся с времён, когда Павел ездил на международные соревнования и заучивал самые простые короткие фразы.

— German! I need to speak with you! (Герман! Мне необходимо поговорить с тобой!)

— What about? (О чём?)

Павел чертыхнулся и перешёл на русский:

— Выйди сюда. Что ты прячешься, как крыса? Я тебе картины привёз, чмо! Картины твоих предков из музея… Понимаешь? Из музея!

Кажется, это простое слово, которое почти одинаково звучит на различных языках, возымело действие. Дверь внезапно отворилась, и перед Павлом возник Герман:

— Who are you? (Кто ты?)

Немец пристально посмотрел на Павла. Тот с вызовом выдержал его взгляд и, не говоря ни слова, полез в карман за письмом, так же молча протянул его Герману. Тот нехотя взял и повернулся, чтобы уйти, но Павел властно взял его за локоть и коротко приказал:

— Open! (Открой)

Немец криво усмехнулся, но подчинился и медленно распечатал конверт, продолжая бросать ироничные короткие взгляды на Павла. После прочтения первых же фраз выражение его лица резко изменилось. Павел повернулся и медленно пошёл прочь, не попрощавшись, не удостоив Германа взглядом, не ответив ни на один его вопрос. Вся информация была в письме. Не было смысла демонстрировать перед Германом свою необразованность в языках, выставлять себя на посмешище перед этим красавчиком, да и не о чем говорить. Павел сделал ему королевский подарок в обмен на обещание, что уже с завтрашнего дня Герман больше никогда не встретится с Софией, прекратит с нею любое общение. Сегодня около одиннадцати вечера Павел лично доставит ему картины на дом, как доставляют пиццу. Герман же должен привезти Софию в отель и оставить там, попрощавшись с нею навсегда. Он может озвучить ей любую причину расставания, кроме истинной. Дальше дело за Павлом. Он уже оплатил номер для Софии в том же отеле, в котором остановился сам. Всё свершилось! Он сделал это! Павел шёл и улыбался, вспоминая, как изменилось лицо этого Германа, когда он врубился, что к чему. Да, он, конечно, обрадовался. Нет сомнений, он исполнит всё, как решил Павел. Уже завтра они уедут с Софией хоть в Вену, хоть в Париж, куда только пожелает София, лишь бы вместе! Это будет самое счастливое путешествие в их жизни. Он был в предвкушении встречи с Софией. «Только почему за эти двое суток я так ни разу и не увидел её рядом с немцем?» — подумал Павел. И тревога закралась в его сердце.

Без четверти одиннадцать он вышел из отеля с сумкой в руках и подошёл к одному из такси, дежуривших на стоянке. Назвав адрес, небрежно бросил сумку на заднее сиденье, сам сел рядом с водителем. Тот с первого взгляда вычислил в Павле русского.

— В гости к нам? Или по бизнесу? — осведомился водитель на чистом русском, без малейшего акцента.

— И то, и другое, — уклончиво ответил Павел.

Ему не понравился фамильярный тон, да и сам водила. Наверное, из-за этого «к нам».

— Сам-то давно тут своим стал? Небось, лет пять, как родину поменял? Внучка Изи вывезла из-под Житомира в экологическое место? — неожиданно для себя разозлился Павел.

— Из Киева, — уточнил водитель. — Что ты психуешь? Сиди, отдыхай! Ты же не на Украине. Наслаждайся! Красота кругом, зелень, чистота…

— Чистоту соблюдать и красоту создавать можно и дома. Гордитесь чужой красотой, как своей собственной, а отношения к ней никакого не имеете. Бедный ваш Изя в гробу бы перевернулся, если бы узнал, как вы его память предали, за его мученическую смерть с благодарностью, кланяясь, приняли чужое гражданство. А думаешь, немцы рады тебе? Что, я не прав?

— Не прав! Я никому не кланялся. Меня действительно, как ты угадал, жена уговорила сюда переехать ради детей. Вот и приехал. И, кстати, не жалею. Новому поколению дела нет до прошлого, люди хотят жить со вкусом здесь и сейчас. А не ждать, когда наша оголтелая банда украинских правителей нажрётся и соизволит бросить кость своему народу.

— А то, что предки твоих детей были сожжены в топках концлагерей, расстреляны и брошены тысячами в ямы, это ты тоже забыл?

— Ты что, учить меня жизни приехал? Кто ты такой? Кто старое помянет, тому глаз вон, — процедил сквозь зубы водитель.

— А кто забудет — тому оба. Ладно, приехали. Подождёшь меня, обратно отвезёшь.

Автомобиль остановился перед домом Германа и Павел вышел, прихватив сумку. Едва нажал на кнопку, как дверь отворилась. Он вошёл во дворик и огляделся, поставив сумку на каменную дорожку. Уютный дворик утопал в зелени, вдоль дорожки стояли круглые фонари на коротких металлических столбиках. Из дома вышел Герман. Незваный гость, не дожидаясь благодарностей и убедившись, что картины попадут в нужные руки, вышел на улицу, плотно затворив за собой тяжёлую дверь.

Полночи простоял Павел возле окна, из которого просматривался вход в отель. София не появилась. Вне себя от ярости, Павел так и не смог уснуть в эту ночь. Его воспалённый мозг рисовал картины одну чудовищнее другой: то он видел Германа с Софией в постели, словно немец и не думал расставаться с нею, скрыв от неё всё происшедшее; то мерещилось, что они пьют шампанское, празднуя обретение картин, и потешаются над ним, над его простотой и наивностью. И то, и другое было невыносимо для Павла. Ему уже было наплевать на конспирацию, он беспрерывно набирал номер телефона Софии, чтобы сказать всё, что думает о ней. Телефон был отключён.

С трудом дождавшись утра, он набрал номер Александра Сергеевича и услышал слегка встревоженный голос тестя:

— Это не похоже на Софию. Она обычно никогда не выключает телефон. Даже когда ей необходимо выспаться, ставит беззвучный режим. А со вчерашнего утра с нею нет связи. Может, она его потеряла? Но тогда бы с любого телефона сообщила нам об этом. Мы с матерью уже волнуемся.

— Я тоже. Сбросьте ей сообщение, что в отеле «Арабелла Шератон» её ждёт оплаченный номер. Когда появится связь, она получит сообщение и сама решит, нужен ей этот номер или ей в другом месте лучше.

Павел нажал на отбой, не попрощавшись. В третий раз он забыл про данное себе слово не пить и снова простил себя за слабость: ну, не таблетки же глотать, а выспаться надо. Он проспал весь день, а к вечеру снова был в окрестностях до боли знакомого дома. И на этот раз ждать пришлось недолго. «БМВ» Германа подъехал к дому, жалюзи медленно поползли вверх, впуская автомобиль внутрь. Машина въехала, и так же медленно жалюзи стали опускаться. Павел кинулся к сужающемуся пространству, одним рывком бросил своё натренированное тело в тонкую щель и оказался на частной территории своего врага. Жалюзи позади него опустились. Машина, тихо шурша колёсами по мелкому гравию, проехала вглубь двора и остановилась. Павел прижался к стволу ближайшего дерева и слился с ним, замерев.

Ему вдруг стало весело. Он опять почувствовал драйв, ощутил себя живым. Ему хотелось рассмеяться в голос и выйти навстречу Герману, и плевать, что не знает ни английского, ни немецкого. Он знает, что родился мужчиной, что в нём проснулся его дремлющий зверь, что пришёл момент дать ему волю. Сейчас он посмотрит в глаза своему врагу и… Павлу даже показалось, что взгляд его стал действительно звериным.

Он шагнул из-за укрытия и в этот момент увидел, как на него бежит овчарка, покрывая расстояние огромными стремительными прыжками, оскалив клыки и угрожающе рыча. В доли секунды Павел сгруппировался и пожалел, что под рукой не было ничего, чем можно было бы защититься. Их разделяли последние метры. Овчарка, словно почуяв долгожданную добычу, мощно кинулась на Павла. Он уклонился резко влево и тыльной стороной кулака, вложив в него всю свою силу, наотмашь ударил собаку по морде. Удар, как Павел и рассчитывал, пришёлся по кончику носа. Собака взвизгнула и упала на задние лапы в болевом шоке. Боковым зрением Павел увидел, что Герман спускает с поводка второго пса и отдаёт ему команду. У Павла было несколько секунд, чтобы метнуться к ближайшему металлическому столбику, на котором горел фонарь. Обхватив обеими руками, он вырвал столбик из земли и в последний момент с размаху ударил им по голове кинувшейся на него овчарки. Собака рухнула на дорожку и, дёрнув лапами, издохла. Первая, придя в себя и жалобно скуля, пятилась на полусогнутых лапах от Павла вглубь двора, к ногам хозяина.

Всё произошло так неожиданно и быстро, что Павел только теперь осознал, что сделал. Он стоял со столбиком в руках и смотрел на убитую им овчарку. Мгновенно в его памяти всплыла другая картинка: его Дина, как две капли воды похожая на эту собаку, лежит на боку, и петля намертво затянута на её шее. Он отшвырнул столбик (орудие убийства!) и посмотрел на свои ладони. Ему нестерпимо захотелось вымыть руки, как будто они были по локоть в крови. И тут вспомнил хироманта и его пророчество: «На ваших ладонях знак убийцы».

«Что же, пусть так. Всё же лучше, чем человека», — прошептал он, глядя на издохшего пса.

Павел поднял голову и посмотрел на стоявшего вдали Германа. Даже издали было заметно, как исказила красивые черты его лица гримаса испуга. Он пытался набрать на телефонной трубке номер полиции — 110, но дрожащие пальцы не слушались и не попадали на нужные цифры.

Павел повернулся и пошёл по направлению к выходу. Его тошнило. Он чувствовал невероятную усталость и опустошение. Ему ничего не хотелось: ни ненавидеть, ни мстить, ни любить. Его зверь сделал своё дело и исчез. Может, уснул, а может, покинул его навсегда. Кто знает?

Павел долго гулял вдоль реки Изар, иногда останавливаясь, вглядываясь в мутную после продолжительных ливней воду. Уже неделю Европу заливали дожди. Потом увидел одиноко кружившую на волнах между листьями и ветками, испуганную, маленькую черную уточку и почувствовал себя таким же одиноким, как она, плывущим непонятно куда и зачем по волнам непутёвой своей жизни.

21

Герман брезгливо оттолкнул ногой скулящую овчарку и вошёл в дом.

«Чёрт возьми, где я возьму ему Софию? Почему этот сумасшедший решил, что она здесь, в моём доме? И эта чёртова кукла не отвечает на звонки! Последний e-mail я получил от неё неделю назад».

Герман вошёл в ванную комнату, ополоснул лицо холодной водой, налил в стакан воду из крана, выпил жадными глотками и задумался, глядя на своё отражение в зеркале.

Он был недоволен собой. Хорошо, что не было свидетелей его фиаско и незваный гость не рассмеялся ему в лицо, увидев его испуг. Обычно так делал он сам с юного возраста. Его экзальтированная, слишком нежная мать с детства отмечала радость сына, вызванную чужим несчастьем. Она очень расстраивалась и пыталась объяснить своему мальчику, что неприлично смеяться над другом, упавшим с велосипеда и разбившим колени до крови. Позже начитанный Герман отвечал ей: «Смех — это древний рык превосходства над соперником. Так утверждал Платон». Мама, родившая единственного, долгожданного, позднего ребёнка, была искренне убеждена, что её сын гений и с младых ногтей внушила ему это. Она читала ему сказки уже с первых дней его появления на свет.

Когда ему было четыре года и Герман, заинтересовавшись чёрно-белыми рядами блестящих клавиш фортепиано, случайно извлёк какой-то звук, похожий на мелодию, мать вдруг решила, что родила второго Моцарта! Она фанатично верила: в сыне дремлет талант композитора — и настойчиво пыталась этот талант разбудить. Мать регулярно таскала юное дарование на концерты в Мюнхенскую филармонию и в Marionettentheater — малую сцену для больших опер вечером. Всё было тщетно. Его талант, если он и был, надолго впал в летаргический сон и просыпаться не собирался.

Тогда мать начала водить его в Старую Пинакотеку — знаменитую на весь мир картинную галерею Мюнхена, где были собраны коллекции герцогов, курфюрстов и королей. Мать с сыном посещали художественные выставки, коих было не счесть в городе. И со временем её гениальный малыш стал-таки малевать! Его акварели были развешаны по всем стенам дома и загородной виллы. Мама решила, что доминантные гены его деда перешли к внуку. Он будет великим художником! Их домашняя библиотека была завалена альбомами шедевров мирового искусства, а по воскресеньям мама вывозила сына то на выставку, то в очередной художественный музей, то в Нюрнберг в дом-музей Дюрера — напитаться атмосферой и энергией великого художника.

Сначала Герман и сам верил в свою гениальность, в свой талант художника. Когда в четвертом классе реальной школы предстояло традиционное разделение учеников на перспективных — тех, кто пойдёт учиться в гимназию, и бесперспективных — кто останется учиться в школе, Герман даже не сомневался: он не один из лучших — он лучший! Но к моменту окончания гимназии он открыл о себе правду и возненавидел свою мать. Она продолжала рассказывать всем, что её сын будет великим художником, а Герман уже решил про себя, что никогда в своей жизни не возьмёт в руки кисть. У него так же, как и Адольфа Гитлера в своё время, получались вполне сносные акварельные пейзажи, но ему совершенно не давался портрет. Он не хотел повторять ошибку Адольфа, который дважды пытался поступить в Венскую художественную академию и дважды проваливался. Впрочем, это сходство с Гитлером несколько успокоило Германа и дало ему возможность думать о себе, как об избранном.

Не слишком долго выбирал он свою будущую профессию. После окончания гимназии Герман без труда поступил на юридический факультет одного из старейших Баварских университетов — имени Людвига Богатого и Короля Максимилиана. Герман никому и никогда не говорил, почему остановился именно на этом университете, однако проблему выбора он решил для себя тотчас, как узнал, что среди учёных, работавших в этом университете, насчитывается добрая дюжина лауреатов Нобелевской премии. Признано, что именно этот университет готовит лучших юристов в стране. А его педагоги и научные школы ценимы во всём мире.

Герман окончил университет и получил право частной практики. Ему было тридцать три года, и у него была адвокатская контора, приносящая приличный доход. Городской родительский дом перешёл ему, мать и отец переехали за город. Изредка он навещал их. Свободное время Герман любил проводить в Химзе на озере с друзьями. Летом к его услугам были и виндсёрфинг, и дайвинг, и конные прогулки вдоль живописных берегов, зимой — горные лыжи. После активно проведённого дня Герман любил отужинать здесь же, в одном из ресторанчиков, а напоследок постоять у водной глади, проникнуться спокойствием зеркального озера и величием альпийских хребтов.

Свой отпуск Герман проводил, путешествуя по Европе, считая своим долгом посетить международный фестиваль в Зальцбурге и фестиваль Герберта фон Караяна в Баден-Бадене. Лишь самому себе он мог признаться, что оперная музыка не очень-то затрагивала его душу. Тем не менее, ради имиджа потомственного аристократа Герман регулярно посещал «Арену ди Верона» во Франкфурте, Королевскую оперу Бельгии, «Опера де Бастиль» в Париже и, конечно же, Венскую оперу.

Жениться Герман не собирался. Он в принципе не понимал, для чего вообще люди женятся. Ему было хорошо одному. Разве только для продолжения рода, чтобы наплодить себе подобных? Но что он может сказать своему сыну? Что передать? Чему научить? Что ответить на его вопросы? У Германа самого было вопросов больше, чем ответов. Его отец не научил ничему. И он не хотел брать ответственность за кого бы то ни было, ему хватало самого себя. Он наслаждался жизнью, был доволен ею и собой. Герман любил заводить новые знакомства, у него было много женщин, и он не позволял себе длительных отношений. Если очередная влюбленная женщина становилась настойчивой, начинала беспокоить его частыми звонками и просьбами о свидании, Герман мгновенно прощался с нею навсегда. Стабильные отношения напрягали и тревожили его. Стабильность он предпочитал в карьере, но не в любви. Любовь для того и дана, чтобы поднимать его на своих крыльях до вершин Цугшпице. Но вечно находиться на вершине невозможно.

София заинтриговала его. Эта девушка могла бы долго оставаться рядом с ним и не наскучить. Кроме того, она приносила удачу Герману. Сначала он нашёл картины, и не где-нибудь, а в её стране, в городе, где она жила. Правда, потом они исчезли при таинственных обстоятельствах. Теперь-то он понял, что это были за обстоятельства. И спасибо ей за это, иначе неизвестно, удалось ли бы ему когда-нибудь вызволить своё наследство из этого провинциального музея. Да! Она определённо несёт ему удачу, но на этом пора ставить точку. Цель достигнута. Ни одна женщина не стоит этих картин! «Да, ведь она же писала, что собирается в Германию, — вдруг вспомнил Герман, — и говорила, что мы можем увидеться, если я захочу! Вот в чём дело. Этот тип уверен, что она здесь, и притащил мне картины в обмен на неё. Ну, и кто против?» Он взял телефон и снова набрал номер Софии.

22

К своему семидесятилетию Ева получила оригинальный и неожиданный подарок — племянницу славянского происхождения. Сначала она приняла это известие без оптимизма, если не сказать враждебно. Но потом, когда поняла, что внезапно объявившаяся родственница интересуется исключительно своими корнями, своим происхождением и не посягает на её, Евино, наследство, Ева успокоилась и даже нашла, что это лучший из всех подарков судьбы, полученных ею за последнее время. Такое развлекательное событие случилось для пожилой фрау весьма кстати.

Ева прожила прекрасно устроенную безбедную жизнь. Она была дважды замужем и оба раза удачно. Неудачно заканчивались браки лишь для её супругов: первый умер от инфаркта в расцвете лет, ему не было и сорока; второй — по той же причине, но после пятидесяти. Детей, в отличие от породистых собак, Ева как-то не успела завести. Поначалу думала, будет вечно молода, а когда поняла, что это не так, каждые пять лет пыталась стереть следы жизни на своём лице с помощью пластических операций. Тут уж не до детей. У Евы некогда была интересная работа, любимые увлечения и ограниченный круг близких знакомых.

Она и не заметила, как подошла к семидесятилетнему рубежу — прекрасно сохранившаяся, абсолютно без маразма, в отличие от некоторых своих сверстниц, с внушительным счётом в банке, который заметно увеличился после ухода в мир иной её отца, американского дяди и двух мужей. Но была совершенно одинока. Видимо, это семейное. Вот и отец Евы — Пауль дожил до девяноста лет в одиночестве. Насколько было известно Еве, после смерти жены он даже не пытался найти себе пару да, кажется, не очень и тяготился положением вдовца. Своего брата Алоиса Ева почти не помнила, он умер от болезни крови в юном возрасте, сразу после окончания войны.

В свои семьдесят лет Ева превосходно выглядела, была относительно здорова. Её не преследовал панический страх при мысли, что она будет умирать в одиночестве на холодных шелковых простынях в своей роскошной постели. Однако в последнее время она всё чаще размышляла о своём будущем и даже всерьёз подумывала о компаньонке, с которой ей было бы веселее при жизни. Они могли бы вместе путешествовать: в мире ещё столько чудесных мест, где она не успела побывать! А долгими зимними вечерами, сидя у камина с бокалом любимого каберне «Анри Мезон», она могла бы слушать великого Верди не только в обществе любимой гончей. И самое главное: у них были бы общие воспоминания, и они с удовольствием бы просматривали домашнее видео, вспоминали удивительно синие ледники и водопады Норвегии или снова мысленно возвращались на тропические острова Атлантики… Но в таком тандеме Ева всегда находила как положительные, так и отрицательные стороны и откладывала идею поиска компаньонки в долгий ящик.

И вдруг жизнь преподнесла ей неожиданный занятный сюрприз. «Папин подарок» (так окрестила Ева новоявленную племянницу) должен был вот-вот прибыть. Ева, находясь в Берлинском аэропорту, волновалась и мысленно готовилась к встрече. Вспоминая, как в недавнем прошлом восприняла это удивительное известие, Ева улыбнулась. Поначалу она была настроена враждебно по отношению к «самозванке». Но со временем, читая письма племянницы, с интересом разглядывая её семейные фотографии, разговаривая с ней по телефону, «оттаяла», и теперь уже подумывала, что неплохо было бы на память о встрече выбрать для девочки что-нибудь из фамильной шкатулки. Ещё Ева отметила: ей совсем не безразлично, понравится старая рыжая фрау своей племяннице или нет.

Когда до посадки самолёта осталось минут пять, Ева решила вдруг, как замечательно было бы, если бы девочка переехала в Германию навсегда, конечно, при условии, что она не окажется глупой гусыней. Нет, это исключено! Она может оказаться не очень красивой, не такой красивой, как на фото, которое прислала Ева знала: с помощью фотошопа сегодня любую деревенскую дурнушку можно превратить в королеву красоты, но глупой быть София просто не имела права. Глупых и бесталанных женщин, равно как и мужчин, в их семье голландского происхождения не было никогда. Или эта София не Ван-Дер-Билт!

Самолёт пошёл на снижение, и София, следуя требованию стюардессы, пристегнула ремень безопасности. Она не часто летала самолётами и всегда волновалась при взлёте и посадке, припоминая в такие моменты «Отче наш» от начала и до конца. А в этот раз она просто впала в ступор, когда при оформлении билета оператор в Киеве задала не очень корректный вопрос о номере телефона, по которому они позвонят в случае чего.

— В случае чего? — не сразу сообразила София.

— Ну, всякое бывает. И самолёты не долетают до назначенного пункта, и…

Губы девушки-оператора слегка растянулись в милой невинной улыбке.

— Вы сегодня в юморе! — натянуто улыбнулась в ответ София и назвала берлинский номер новоявленной тётушки Евы.

Живо представив весёлую сотрудницу, сообщающую маме с папой о том, что её самолёт не долетел до Берлина, София решила, что такую новость «в случае чего» старушка Ева перенесёт полегче, чем её родители, а у них будет время подготовиться и разобраться, каким образом их дочь перепутала рейсы. Ведь они были уверены, что София отправилась к Герману в Мюнхен. Бывало, конечно, что Софии приходилось лгать родителям, но чтобы вот так, по-крупному, — впервые, и она чувствовала себя не очень комфортно. Но по-другому поступить не могла.

София поклялась бабушке, что, пока та жива, София будет нема, как рыба, и мать не узнает о своём вражеском происхождении. София понимала, как тяжелы для бабули все эти воспоминания и разговоры. А заикнись она об этом матери — разговоров не избежать. И, кто знает, не сократят ли они Ольге Сидоровне уже и без того не долгий остаток жизни?

Лично её эта история зацепила не сразу. Но с каждым днём она всё чаще задумывалась и вскоре уже ни о чём другом мыслить не могла. Её обуяла идея составить генеалогическое древо, пока ещё живы те, кто сможет помочь ей в этом. Её заинтересовал немецкий дед с голландской фамилией Ван-Дер-Билт, и она разыскала-таки его дочь — рыжую Еву, о которой тепло отзывалась бабуля, и вот теперь летит к ней в гости. Ева поначалу встретила известие о племяннице холодно, но София иного и не ожидала. А как бы она сама отреагировала на такую новость? Правда, последнее время Ева общалась с ней без обычного напряжения, и София смогла оценить чувство юмора старушки. А та, в свою очередь, сделала комплимент её немецкому: мгновенно понять завуалированную шутку в иностранном языке не всем по силам. Некоторым и родной юмор не всегда понятен.

София сразу узнала Еву, хотя даже на фотографии не видела её ни разу, — не так уж много было в зале ожидания рыжеволосых дам преклонного возраста. Они встретились взглядами ещё издали и улыбнулись друг другу. У Софии отлегло от сердца: искренняя улыбка Евы и тёплый взгляд сказали о многом. Теперь уже не важно, какой тон выберет фрау для общения с иностранной племянницей. Главное она увидела — ей здесь рады. Расстояние между ними сократилось — они обнялись.

23

— Неужели это Франс Хальс? Не может быть! — удивлённо воскликнула София, остановившись перед портретом молодой женщины, написанным в тёплых тонах характерными тяжёлыми плотными мазками.

Она стояла в просторном каминном зале Евиного дома, который находился в самом сердце Берлина, неподалеку от Парижской площади и знаменитой триумфальной арки — Бранденбургских ворот, и с изумлением оглядывала полотна на стенах.

— Ты думаешь, не может быть? — улыбнулась Ева.

Она даже не пыталась скрыть удовольствия от реакции Софии.

— Нет, я думаю, это Хальс. Но это же невероятно — увидеть его работу здесь, в вашем доме, а не в каком-нибудь музее с мировым именем.

Ева удовлетворённо улыбнулась:

— Я рада, что ты можешь оценить великое искусство, дорогая. Да, действительно, это Хальс, один из наиболее известных голландских живописцев так называемого Золотого века. Его творчество оказало влияние на его многочисленных учеников и прочих голландских мастеров. Но, увы, в старости он перестал получать заказы, впал в нищету и умер в хармской богадельне. И он, как ты знаешь, не был одинок в своей участи. Великий Рембрандт, оставивший после себя восемьсот картин, триста офортов, более двух тысяч рисунков, в конце жизни был объявлен несостоятельным должником! Когда я думаю об этом, мне становится грустно. Но не будем сегодня о грустном!

Она резво повернулась на каблучках лаковых «лодочек» к бару. Дверца, повинуясь велению серебряного ключика, мелодично открылась. Ева взяла два бокала и наполнила их красным вином из початой бутылки. София с удовольствием разглядывала тетушку. «Так выглядеть в семьдесят лет у нас могут только звёзды шоу-бизнеса!» — подумала она. Ева была одета в зелёный элегантный костюм, который удивительно шёл к её рыжим волосам; вокруг шеи был затейливо повязан светло-зелёный шифоновый шарф, и один его конец пристёгнут к плечу коралловой брошью. Такой же браслет украшал её тонкое запястье и был в тон лака на ухоженных, длинных ногтях.

Ева протянула Софии бокал вина:

— Сегодня у нас замечательный день! Признаться, я волновалась перед встречей с тобой. Предлагаю выпить за нашу встречу. И поедем в мой любимый ресторан. А после ужина мы будем долго и обстоятельно говорить. Не думай, что только у тебя есть ко мне вопросы, у меня их тоже предостаточно.

На следующее утро за завтраком Ева заявила:

— София, сегодня я хочу пригласить тебя в замок Шарлоттенбург, под сводами которого покоится история прусских королей. Ты обязательно должна его увидеть! Замок был построен в семнадцатом веке для Софии Шарлотты — супруги Фридриха Третьего. Это яркий изысканный образец немецкой архитектуры, у нас его называют «немецким Версалем». Ты будешь поражена его грандиозностью и великолепием. Главный вход в замок венчает сорокавосьмиметровый купол с позолоченной статуей Фортуны. На территории дворца в элегантном домике итальянского стиля открыт художественный музей, где ты сможешь полюбоваться полной коллекцией немецких художников романтиков. Иногда я люблю погулять по живописнейшему парку, разбитому вокруг замка, под сводами тенистых деревьев насладиться звуками природы, пеньем птиц и вообразить себя обладательницей всего этого великолепия. А в конце западного крыла замка, находится знаменитый Фарфоровый зал, где хранится прекрасное собрание японского и китайского фарфора.

— Не думаю, Ева, что ваш фарфор уступает дворцовому, — София сделала тётушке комплимент, рассматривая на свет чашку, из которой только что выпила чай.

— Спасибо, дорогая, с тобой чрезвычайно приятно общаться, — улыбнулась Ева. — Боюсь к тебе привыкнуть и плакать при расставании, — с грустью промолвила она, и София поверила, что в этом признании есть немалая доля правды.

— Ева, а мы сможем отправиться на экскурсию по Рейхстагу? — поинтересовалась София.

— Конечно, всё, что ты хочешь. Мы можем подняться на Рейхстаг вечером. Ты будешь под впечатлением от вида звёздного неба и ночного города, усыпанного разноцветными огнями! А завтра погуляем на площади бывшего «советского» Берлина — Александерплатце. Кстати, ты знаешь, в честь кого так названа площадь?

Ева хитро прищурилась, внимательно разглядывая Софию в утреннем свете.

— В честь русского царя Александра Первого, посетившего Берлин в 1805 году для заключения союза с Фридрихом Вильгельмом Третьим против Наполеона, — не задумываясь ответила девушка.

— Да, ошибки быть не может: я уверена, ты внучка моего отца! — удовлетворённо произнесла Ева.

24

Уже три дня София гостила у Евы. Они побывали и в замке Шарлоттенбург, и в Рейхстаге, у знаменитого «Чекпойнт Чарли» — на границе советской и американской зон, напоминавшей о Берлинской стене. Погуляли у Фонтана дружбы народов на Александерплатце, сверили свои часы с Мировыми часами, шкала которых показывает время в различных столицах мира. И, конечно, очень много общались. Ева действительно задавала вопросов больше, чем София. Её интересовала страна, в которой родилась племянница, её семья, политика, культура и обычаи украинского и русского народов.

Они ужинали в ресторане и беседовали.

— Ева, а у вас есть ещё родственники? — спросила София.

— Да, три кузена в Америке. Но я никогда их не видела. У моего отца был младший брат, значительно младше его, кажется, лет на пятнадцать. Некоторые немецкие женщины до сих пор, следуя примеру королевы Марии-Терезии, у которой в своё время было шестнадцать детей, рожают много и далеко не в юном возрасте. Такова была и моя бабушка. Правда, дети в то время выживали не все. Таким образом, из семи детей осталось только два мальчика — мой отец Пауль и его брат, дядя Зепп. Дядя во время войны служил в танковых войсках СС. К концу войны он был в высоком чине. Я плохо в этом разбираюсь, но отец рассказывал, что в двадцать четыре года он уже получил из рук Гитлера высокую награду — рыцарский крест. А когда война так постыдно для немцев закончилась, дядя мгновенно сориентировался — не дожидаясь Нюрнбергского процесса, бежал в Америку. Там он женился на американской вдове, взял её фамилию и получил в приданное сеть прачечных. Думаю, это было закономерное явление: желание отмывать грязь, в которую дядя влип по молодости, преследовало его всю жизнь. Незадолго до своей кончины он приезжал в Германию. Мы много беседовали. Он уже не помнил, что гордился своими наградами, и этот факт трактовал по-новому. Например, он рассказал мне, что когда получил рыцарский крест и услышал речь Гитлера, то сразу понял: девятьсот девяносто девять лет «тысячелетнего» рейха уже прошли. Он пожалел, что оказался втянутым в эту историю. Очень критиковал Гитлера за его непрофессионализм и недальновидные решения. Дядя Зепп вспоминал, как однажды высказался в кругу военных, что готов сложить все свои награды в ночной горшок и отправить фюреру. Хорошо, что никто не донёс на него, рассказывал, что очень рисковал, отказавшись расстреливать евреев, когда немецкие войска вошли в Киев. Он заявил, что намерен воевать с достойным противником, а не с беззащитными стариками и женщинами. Не знаю, как там было на самом деле, однако в какой-то момент мне показалось, что дядя Зепп выдаёт желаемое за действительное и ему стыдно за свои прошлые подвиги. Не только ему — многим немцам. Теперь нас вынудили пригласить в страну евреев, во искупление грехов. Не всем немцам это по нраву…

Тут Ева спохватилась и резко поменяла тему разговора: она вовремя вспомнила, что отец Софии тоже еврей.

— Дорогая, расскажи мне о Германе. Мы можем пригласить его к нам, если хочешь. Ты писала, что он живёт в Мюнхене.

София сидела, как молотом, прибитая информацией, что брат её деда был эсэсовцем да ещё отмечен высокой наградой из рук самого Гитлера! «Наверное, было за что. Такие награды так просто не давали. Это, кажется, равносильно нашему Герою. Вот так веточку откопала я в моём гнилом генеалогическом древе!» Она с трудом переварила эту новость и решила, что подумает об этом завтра. Как её любимая героиня Скарлетт из романа «Унесённые ветром». А сейчас надо поддерживать беседу и не терять самообладания.

— Да. Но не думаю, что это удобно. Я сообщала, что скоро буду в Германии. Если захочет, позвонит сам.

— Но что-то я сегодня не слышу твоего телефона, — улыбнулась Ева.

Кажется, она начинала ревновать племянницу к её окружению и к тому, что та часто разговаривала на родном языке со своими родителями. В такие минуты Ева чувствовала себя покинутой, а её грандиозные планы по устройству судьбы Софии казались несостоятельными.

— Дело в том, что мои что-то заподозрили. Отец задаёт вопросы… А мне не хотелось бы продолжать им врать. С каждым днём это нагромождение лжи растёт, как снежный ком. Я решила на время отключить телефон. Вечером включу. Опять придётся солгать, что батарейку вовремя не зарядила.

— Скажи им правду. Тогда ты не будешь в плену у собственной лжи. Это всегда выгоднее, — посоветовала Ева.

— Я обещала бабушке молчать. Теперь не знаю, как быть. Ведь мне так хочется рассказать им о тебе!

— А мне бы хотелось пригласить в гости твою маму, а мою сестру. Как думаешь, она захочет приехать?

— Даже не знаю. Всё так не просто. Нужно время. Понимаешь?

Ева улыбнулась:

— Конечно. Не волнуйся, всё будет хорошо. Ты вернёшься домой, передашь привет своей бабушке от меня, покажешь ей снимки. Она сама захочет, чтобы ты всё рассказала Марии.

— Да, я так и сделаю. Надеюсь, всё будет хорошо.

Дома у Евы, улёгшись в постель, София включила телефон. Ей тут же пришло сообщение от отца, которому она очень удивилась, и несколько сообщений о пропущенных звонках Павла. Но не успела поразмыслить, что бы это значило, как раздался звонок. Это был Герман.

— Привет. Ты где? — не дожидаясь ответа на приветствие, спросил он не без волнения.

— В Берлине. Как твои дела?

— Мои отлично. А вот у твоего друга большие проблемы. Если ты срочно не прилетишь в Мюнхен, боюсь, что большую часть жизни он проведёт в тюрьме. У него есть двенадцать часов, чтобы убраться из Германии. Больше я ничего не могу для него сделать. Ты понимаешь, о ком я говорю?

— Павел?!

Сердце Софии ухнуло вниз и покатилось. Она резко вскочила с кровати, в ночной сорочке выбежала из спальни.

— Ева, я уезжаю! Мне срочно нужно быть в Мюнхене!

Встревоженная Ева вышла из своей спальни в холл, запахивая на ходу вышитый шелком халат.

— Кто звонил? Герман? Что случилось?

— Да, Ева. Пожалуйста, мне нужно срочно заказать билет на Мюнхен и такси. Есть ночные поезда?

— Не паникуй, — спокойно произнесла Ева. — Давай всё обсудим. У нас срочно не принято. Поезда, конечно, есть, но билеты очень дорогие. До Мюнхена, кажется, двести евро. Но если ты будешь брать за сутки, тебе гарантирована скидка десять процентов. А за неделю — очень существенная. Подумай, так уж срочно тебе нужно ехать?

Обычный немецкий практицизм, а вовсе не жадность говорили сейчас в Еве. Но в душе она ликовала: у её предприятия значительно больше шансов, чем предполагалось! Такой порыв чувств! Столько эмоций! Конечно, это любовь. Девочка практически уже здесь, остались небольшие формальности. Всё будет так, как она, Ева, планировала: у неё будет настоящая семья и внуки, а не какая-то жалкая, старая компаньонка!

Герман всё ещё оставался на связи. София встревоженно спросила:

— Только ответь мне, что он натворил?

— Он незаконно пробрался на приватную территорию и убил охранника.

— Боже! Как убил? — София покачнулась, как от удара, присела на кровать.

Выдержав паузу и вздохнув, Герман продолжил:

— Не волнуйся. Частная территория оказалась моей, а охранник — мой старый верный пёс. Я думаю, твой друг искал тебя. Почему-то он уверен, что ты находишься в моём доме. Может быть, собирался убить меня, но верные овчарки защитили меня. И вот одна из них погибла от его рук. Мне придётся сообщить об инциденте в полицию. Исключительно из хорошего отношения к тебе я сделаю это завтра после полудня. Надеюсь, вам хватит времени, чтобы уехать. Иначе… Сама понимаешь, что ему можно инкриминировать.

— Да Герман, я всё поняла. Прости, что из-за меня у тебя произошли неприятности!

София метнулась в спальню и через несколько минут выскочила одетая, с дорожной сумкой в руках.

— Ты забираешь все вещи? — нахмурилась Ева.

— Я не знаю, что мне понадобится, — уклончиво ответила София.

— Такси ждёт. Не волнуйся, Интер Сити Экспрессом ты уже на рассвете будешь в Мюнхене. Правда, придётся заплатить полную стоимость.

Ева протянула деньги.

— Спасибо, у меня есть, — отказалась София.

— А вдруг не хватит? Возьми, мне будет приятно. Не лишай меня удовольствия и скорее возвращайтесь с Германом.

София отвела взгляд и в отчаянье подумала: «Боже, как всё запущено! Одна ложь тут же порождает следующую! Но я ведь сейчас не врала, а только ответила, что звонил Герман. И это действительно, правда!»

Павел не помнил, как оказался на аллее Томаса Манна, а затем в центре города, на ратушной площади. Уже рассвело. Мимо проходила загулявшая русская парочка.

Девушка предложила своему спутнику:

— Сегодня вечером джаз в Фонтанном дворе Резиденции. Давай сходим?

— Давай, — ответил парень.

Они обнялись и начали целоваться посреди площади. Павел отвёл взгляд и зашагал в сторону отеля. Ему захотелось прямо сейчас сбежать из этого сытого и благополучного города-парка к себе домой, в родное село Пионерское. Войти в старый, пахнущий сыростью дедов дом, рухнуть на его дряхлый пропыленный скрипучий диван, не думая ни о чём, не желая ничего, не сожалея ни о чём, долго-долго лежать, а может — и плакать. И набираться новых сил для жизни.

Он уже входил в отель, когда его внимание привлёк громкий визг тормозов подъезжавшего автомобиля. Павел оглянулся на звук и увидел, что автомобиль ещё не остановился, а задняя дверь уже открылась, и нетерпеливая пассажирка, не дожидаясь полной остановки, выскочила наружу и побежала к дверям отеля. Всё до боли родное и знакомое было в этой порывистой гибкой фигурке. Водитель, выйдя из машины, достал из багажника дорожную сумку и пошёл вслед за своей заполошной пассажиркой.

Они спали, тесно прижавшись друг к другу, и даже во сне не позволяли себе ослабить объятия. Ноги их переплелись. Её голова покоилась на его плече, когда громкий телефонный звонок прервал их сладкий сон.

— Дочь, когда возвращаешься домой? — услышала сонная София бодрый голос отца.

— А ты что звонишь в такую рань? Что-то случилось?

— Ну, вообще-то, уже полдень. И ничего плохого не случилось. Просто интересуюсь, покупать на тебя билет или нет? У нас двенадцатого июля в театре — бенефис Владимира Гришко. Не знаю, как для тебя, а для нас, провинциалов, это большое событие. Великолепный тенор, делил одну гримёрную с Лучано Паваротти в Метрополитен-опера… И вот наконец первый его концерт в нашем городе!

Павел окончательно проснулся от восторженного голоса тестя и прошептал Софии:

— Скажи, что мы сегодня едем в Венскую оперу.

София рассмеялась и прикрыла рукой трубку:

— Эх ты, темнота! Венская опера в июле — августе отдыхает, — и продолжила в телефон: — Папуль, бери два билета — на меня и на Павлушу. Мы сегодня вечером возвращаемся.

— Вот это хорошая новость! — обрадовался отец.

Самолёт пошёл на снижение, и стюардесса прошла по салону, строгим, учительским взглядом проверяя, пристегнулись ли пассажиры ремнями безопасности.

София наклонилась к Павлу и спросила, давясь от смеха:

— Скажи честно, ты Герману отдал подлинники? Или ребята с Малой Арнаутской за ночь изобразили для тебя копии?

— Обижаешь, девочка моя. Я бы и тридцатипятикаратный бриллиант «Виттельсбах» за тебя отдал!

— Ты — мой алмаз не огранённый, — нежно прошептала София и положила ему голову на грудь.

— Скажи, что снова любишь, — тихо попросил он.

— Никогда не переставала, даже когда ненавидела, — шепнула София ему на ушко, свою большую тайну.

— Я знаю, ненависть — это та же любовь, теневая её сторона, — улыбнулся Павел. — Пообещай, что договоришься с ней, чтобы она реже тебя посещала. Жизнь так коротка и так прекрасна. Давай не будем тратить её на тёмное!

— Обещаю, — ответила София, глядя любимому в глаза.

На бенефис Владимира Гришко ехали на машине Павла всей семьёй. София с матерью устроились сзади. Рядом с Павлом сидел довольный Александр Сергеевич и, говорил много, возбуждённо, радостно. Обычно задумчив и немногословен, сегодня он фонтанировал, не скрывая своего настроения. Александр Сергеевич хорошо разбирался как в живописи, так и в классической музыке.

— Настоящее произведение искусств, — музыка, должна быть гармонична, — читал он своим наконец, воссоединившимся детям, как он их называл, лекцию. Сегодня, современные «шедевры» этим не отличаются. Послушав такую музыку, человек раздражается, становится агрессивным, нервным. А ведь призвание божественной музыки должно наоборот делать человека чище, здоровей, поднимать его в высшие сферы. Знаете, мои дорогие, что в Японии додумались выпекать хлеб под Шестую симфонию Бетховена? Он получается с уникальным, неповторимым вкусом!

— Правда? А что нам мешает? Давай завтра опробуем новую хлеба-печь с Бетховеном, — предложила мужу Мария.

— Кроме твоей печи необходим ещё и симфонический оркестр! — заметил Александр Сергеевич и без паузы продолжил:

— Наш мозг, слушая классическую музыку, генерирует тета-волны, а они приводят к улучшению памяти и концентрации внимания. Попробуйте при бессоннице послушать перед сном Равеля или Дебюсси, вы убедитесь, это работает лучше любой таблетки снотворного. А помните, эксперименты с замораживанием воды японским учёным? Какие изящные, прекрасные формы приобретали кристаллы «слушая» классическую музыку! А вы представляете, что вода составляет большую часть нашего тела, и что происходит с нами, в момент прослушивания музыки?

— Даже представить страшно, — усмехнулся Павел. — Очень интересно, а что вы сказали про память? И её можно улучшить, как хлеб?

— Можно конечно, — с готовностью ответил тесть, — Моцарт! Амадей Моцарт. Его даже советуют студентам слушать перед экзаменом, проверено, если уж ты не блестяще пройдёшь свои тесты, то наверняка лучше, чем обычно.

— Папуль, а чтобы перестать тревожиться, что слушать надо?

— Дочь, вот сейчас запомни своё состояние, и сравни с тем, что будет после концерта и, сама убедишься, как все твои тревоги растворятся в музыке. Ну а дома под такое настроение я слушаю Генделя и Вивальди. Разве ты не замечала, как эта музыка давала тебе ощущение безопасности и гармонии?

— А я думала, что это рядом с тобой всегда чувствую безопасность и гармонию.

— Вот так, всё дело в Генделе, — приехали, сказал Павел. — Лекция о пользе музыки продолжится на обратном пути. Он припарковал свой джип на стоянке рядом с музыкальным театром, в котором должен был состояться концерт, вышел из машины и, открыв дверцу Софии, принял её в свои объятия.

До начала оставалось минут десять, но в фойе была подозрительная тишина. Пройдя в зал, все недоумённо переглянулись. В зале на восемьсот мест, согласно купленным билетам сидели человек тридцать, не больше.

— Ну как же так? Где люди? — удивилась София.

— Могут отменить концерт, — помрачнел Александр Сергеевич, — обращаясь к Павлу.

— Тогда поедем в клуб к моему другу, поужинаем, он, кстати, предлагал снова нам с Софией свадьбу сыграть. Вы как, благословите?

— Я думаю, одного моего благословения достаточно. Или вы каждые три года будете жениться-расходиться, и ко мне за благословением идти? А когда меня не будет, к кому? — Александру Сергеевичу не нравилась перспектива ночного клуба с его «дьявольской» музыкой. Она разрушала ожидание встречи с прекрасным, и думать не хотелось о таком прозаическом исходе вечера. Они уселись на свои места и к всеобщему удовольствию, постепенно стали гаснуть фонари в зале и, только сцена осталась освещена. Павел взял за руку Софию, откинулся в кресле и прикрыл глаза, приготовившись подремать эти полтора часа. Он не был фанатом классической музыки, как его тесть, но согласен был потерпеть этот вечер, лишь бы рядом с любимой.

Но уже через пять минут звучания приятного и сильного тенора певца, сон пропал и Павел подумал: «Да, недооценил я этого господина». Наряду с ариями из опер, артист исполнял и современные, популярные песни, удивив из репертуара Майкла Джексона «I just can’t stop loving you». Когда же закончил «Адажио» и «Памяти Карузо», Павел ощутил необычное волнение и мурашки по коже! София, наклонившись к нему, шепнула лукаво: жаль, тебе поспать не удалось, как ты планировал, да?

— Да, живой голос с его энергией это сила, — ответил восхищённо Павел.

После концерта вышли в приятном возбуждении, глаза у всех сияли. Уселись в машину, но теперь уже София — рядом с Павлом, он отпустил её руку только на три секунды, пока садились в машину, держа постоянно с того момента, как в зале погас свет. Говорить никому не хотелось, дабы не разрушить очарование момента. Хотелось пребывать и пребывать в этом чудесном состоянии, сердце источало любовь, а в голове ещё звучала музыка. И Павлу не пришла мысль продолжить вечер в ночном клубе. Ему, как и Софии, хотелось поскорее домой, в их гнёздышко. Как же долго они жили друг без друга! И как могли?

Александр Сергеевич внезапно передумал ехать и предложил жене прогуляться домой пешком, оставив молодых наедине.

Прошло девять месяцев. Стоял солнечный апрельский день, воскресенье. Павел с утра осмотрел новую площадку для мангала, беседку под стеклянной крышей, проверил тягу в русской печи, сложенной на прошлой неделе одним умельцем, установил на лужайке шезлонг. Ему нравилась его усадьба в старом стиле с новыми технологиями. Довольный жизнью, в прекрасном расположении духа, он поднимался по террасированному участку к своему дому, любуясь юкками и голубыми елями, посаженными прошлой осенью, с радостью отмечая, что все, до единого деревца прижились в их раю. Подходя к дому, Павел услышал стоны жены, под ложечкой предательски ёкнуло. Он бегом взметнулся по ступенькам на крыльцо и чуть не столкнулся с Софией при входе. София стояла, держась за скобу двери, пережидая очередную схватку, готовая к выходу, сумка собранная для роддома, была рядом. Павел растерялся, как будто не было девятимесячного ожидания. Он готовился к этому дню, и ждал его с нетерпением. Мало того, он дал согласие участвовать в сомнительном для него эксперименте под названием «партнёрские роды». Правда, тогда он думал, что это нормально, но не теперь! Теперь ему реально было страшно. Самое страшное, что от него сейчас ничего не зависело, и он ничем не мог помочь испытывающей боль Софии. Он физически не выносил её боли и, София знала уже об этом. Она терпела, закусив губы и закрыв глаза, стараясь не издавать слишком громких звуков, когда муж бережно усадил её в машину. Они выехали из Пионерского, и казалось, не быстро ехали, а низко летели и уже через четыре минуты въезжали в город. Павел, тревожно поглядывая на Софию, мчался, грубо нарушая правила: обгонял по двойным сплошным линиям ехал по городу, превышая скорость, никого не пропускал, включая пешеходов и, конечно, при такой езде, скоро за собой увидел в зеркале заднего вида машину гаишников. На требования прижаться к обочине и остановиться, буркнул себе под нос: ага, щаз, прибавил скорость. На территорию роддома влетели с кортежем сопровождения. Павел выскочил из машины, сунул подбежавшему гаишнику несколько зелёных банкнот с изображением президента чужой страны, и подхватив Софию на руки, понёс к крыльцу роддома.

Через несколько минут их определили в отдельную палату.

Уже лёжа на кровати, София посмотрела на мужа и поняла, что идея с партнёрскими родами была ошибкой. Она знала, что Павел нежный и чуткий, будет таким же любящим и включённым в воспитание отцом, но роды, это не спектакль и не стоит испытывать судьбу. Неизвестно, как сработает подсознание Павла в этом случае, они уже проходили историю с её травмой, София не хотела наступать дважды на эти грабли, и передумала рисковать. Пусть лучше сакральное действо, дело двоих — матери и ребёнка, останется между ними двумя, профессионалы не в счёт. Веками женщины рожали в отсутствии мужчин, не все такие герои, как Григорий Мелехов, способные перекусить пуповину. Она знала, что Павел тысячу раз будет благодарен ей за то, что почувствовала его состояние, поняла его и деликатно освободила от этого испытания. Пусть у мужчин будут свои мужские подвиги, а у женщин свои, природа всё мудро распределила и не стоит вносить свои коррективы.

Дверь в палату распахнулась и в неё стремительно вошёл врач, — молодой мужчина. Рожениц сегодня было много, как будто договорились в этот солнечный выходной день задать ему жару. Доктор повернулся с вопросом к Павлу:

— Когда начались схватки? Павел растерянно взглянул на Софию. Врач достал из кармана перчатку, надел и, склонившись над Софией, проверил раскрытие шейки. Вытянув окровавленную руку, повернулся к побледневшему Павлу:

— Не передумали, рожать вместе будем? — спросил, смерив его взглядом, как будто прикинул, если в самый неподходящий момент, этот экземпляр мужчины под два метра, потеряет здесь сознание, не усложнит ли им всем жизнь?

— Я передумала, — поспешила ответить София. Муж будет ждать в коридоре, если что-то пойдёт не так, и понадобится общее решение, мы его позовём. Павел удивлённо вскинул брови.

— Да, я так хочу. И буду чувствовать себя спокойнее, если ты уйдёшь. Правда, я стесняюсь, не обижайся, пожалуйста! Она протянула к нему свои руки, Павел наклонился и они обнялись, как в последний раз.

«Не обижайся» — повторил он про себя. Ничего себе подарок! Да он не представлял, какая умница его жена, как прочувствовала его и главное, как преподнесла! Они одно целое, она слышала его и понимала, после всех испытаний, соединившись снова, они жили в безмерной синхронности, дыша вместе, как одна душа на два тела. Он сам не смог бы попросить освободить его от присутствия на родах, проявить свою слабость. А она умница. Он никуда не уйдёт, будет здесь, за стеной, рядом, будет слышать её, заходить вытирать ей пот, держать за руку, гладить по головке, рассказывать ей смешные байки, подносить воду, но в момент родов он хочет только закрыть глаза, молить Бога о том, чтобы всё было хорошо и ждать.

Он не помнит, сколько раз заходил в палату и держал её за руку, не помнит, что говорил и как часто выскакивал на улицу, затянуться сигаретой до головокружения и затем вдохнуть свежего воздуха. Помнит звёздное небо и свои молитвы-заклятья: пусть всё будет хорошо, Господи, пусть всё будет хорошо! Я прошу тебя, Господи! Накажи меня, как хочешь, за все мои плохие поступки, только пусть всё будет хорошо с женой и ребёнком!

Павел шёл, как робот, по коридору, прислушиваясь к звукам ночного роддома, — десять шагов в одну сторону от палаты Софии и столько же обратно, когда навстречу ему из манипуляционной поспешно вышла медицинская сестра с капельницей на штативе. Павел отошёл в сторону на своём девятом шаге от родной палаты, освободив дорогу и, повернулся посмотреть, куда она войдёт. Он даже зажмурился, пытаясь себя обмануть, — вот сейчас он откроет глаза, а её уже не увидит, так как та скроется за соседней дверью. Но нет, медсестра вошла к Софии. Павел направился следом и перед дверью столкнулся с доктором. У него было строгое, озабоченное лицо.

Павел вошёл в палату, встал перед женой на колени и, взяв её руку в ладони, прижал к своим глазам. Ничего не успев сказать, увидел, что в палату вошли двое санитаров переложить Софию на каталку, встали поодаль, ожидая: над той склонилась медсестра: ввела в вену иглу и закрепила, по прозрачным трубкам из флакона сверху быстрыми каплями потекла какая то жидкость. Павел смотрел на эти капли и убеждал себя: сейчас всё наладится, вот они капают и помогают Соне, всё будет хорошо. Да! Кому же звонит врач? Почему бегом? — подумал тревожно Павел. Каталку развернули головой к двери и повезли, медсестра шла рядом, держа в руках штатив с капельницей. Павел смотрел на жену, её бледное лицо и алые, сухие губы, и ему хотелось, чтобы это был сон. У дверей операционной их догнал врач-гинеколог и остановил Павла: сюда нельзя!

— Мне можно, у нас партнёрские роды!

— Это не роды, а операция! Вернитесь в палату жены и ждите, — строго приказал доктор. София вымученно улыбнулась мужу и, разлепив губы, едва слышно шепнула: позвони папе, пусть приедет.

Шесть месяцев назад

Ольга Сидоровна умерла ночью во сне. София исполнила её просьбу не говорить никому об её тайне, пока та жива. Это было сложно. Особенно, когда вернулись из Мюнхена. Родители находились в иллюзии, думая, что дочь уезжала к Герману, а вернулась с Павлом. Отец, частично посвящённый в планы Павла, удовлетворённо молчал, — главное цель достигнута, а все средства хороши для достижения цели! И что там его любимый зять предпринял, он мог только догадываться. Мария несколько раз пыталась выяснить подробности путешествия дочери, но та отшучивалась: меньше знаешь, лучше спишь! — говорила матери София и была близка к истине. Она не представляла, как мать отнесётся к этой новости. Говорить ей про дядю генерала, София не решилась бы ни при каких обстоятельствах. Хватит того, что она знала о позорной ветке в своём генеалогическом древе и часто возвращалась мыслями к двоюродному деду. Иногда она думала: если все родственники с их характерами запечатлены в её генах, не стрельнет ли в следующем поколении какой нибудь из них в их с Павлом сыне? Мужу она рассказала, от Павла у неё не было тайн. Он ровно отнёсся к новости, и успокоил её: не заморачивайся, говорят, когда то мы дойдём до понимания, что все мы есть одно целое и все связаны друг с другом! Помнишь, как мы ходили в лес и пытались выкопать можжевельник? Его корни так тесно переплелись с другими растениями, что невозможно было отличить, где какое. А с виду это был просто лес с отдельно стоящими деревьями и кустами. Загляни глубже под землю, и ты увидишь, что ошибалась. Так и с людьми, мы все тесно связаны, только наше эго нас разделяет. А если его отбросить… Свет и тьма — две части одного целого, помнишь, твой мудрый отец нам с тобой об этом говорил, когда нам с тобой лет по тринадцать было? Так что, выбрось из головы этого генерала. Думай о моём героическом дедуле и наш сын родится похожим на него. Кого там папа советовал слушать для уверенности в себе?

— Кажется, Шумана, Шопена, Шуберта, я точно не помню.

Дождливый ноябрь проронил свои слёзы на могилу Ольги Сергеевны, а на сороковины декабрь укрыл тонким покрывалом горку поблёкших венков и свежий букет её любимых белых хризантем сравнял с первым снегом. Родственники постояли у могилы, помолчали. Вернулись домой к накрытому столу, помянули, вспомнили и тяжёлые и смешные моменты из долгой жизни Ольги Сидоровны. Только София сидела напряжённая и понимала, что должна именно сейчас рассказать всё матери. Мама должна знать правду о своём происхождении. Но тут, за столом при всех, так и не решилась. После обеда помогла ей перемыть посуду, собралась с духом и пригласила прогуляться на свежем воздухе. Мария удивилась: почему не с мужем? — А хочу посекретничать с тобой — ответила дочь. Они оделись и вышли в сквер возле дома, бродили в молчании некоторое время, оставляя цепочку следов за собой, снег усиливался, а София всё не знала, как начать свой не простой разговор.

— Не томи, что случилось, что-то серьёзное? С твоим здоровьем или с Павлом? не выдержала Мария.

— Мам, не волнуйся! Правда, ничего не случилось. Вернее, случилось, но не со мной, а с тобой и очень давно. Постарайся спокойно отнестись к этому сегодня. Мария остановилась и удивлённо посмотрела на дочь:

— О чём ты?

— О твоём отце. Ты знаешь, кто он?

— В каком смысле, кто он? Ты узнала что то новое? Он бывший агент КГБ?

— Нет, мама, я не об этом.

— Знаю, что умер лет десять назад, нормально пожил, умом не блистал, шил людям обувь на заказ, руки, откуда надо, из плеч росли. Оставил домик жене. Мы с ним не общались, сама знаешь, жена его сразу против наших встреч была, он ко мне и до развода с мамой не испытывал кровных чувств. А уж когда расстались и вовсе позабыл. Ну и я его, соответственно.

— Мам, и не мог испытывать. Не твой он отец. Твоим биологическим отцом, был хозяин мебельной фабрики, немец Пауль, у которого наши бабушки в Германии работали.

Мария остановилась, посмотрела удивлённым и не доверчивым взглядом на дочь:

— Не может быть! Кто тебе это сказал?

— Бабушка. Она сама мне призналась. И взяла с меня обещание никому не говорить до её смерти.

— Но почему не мне? Почему тебе сказала?

— Думаю, что мне сказать ей было легче. Я спровоцировала её, когда выбрала немецкий для работы, когда с Германом начала общаться. Она и решила, что надо сказать, если бы не это, возможно никто и никогда не узнал бы её тайну. Она сама старалась всё забыть и у неё почти получилось. Ты меня всё пытала, что у меня с Германом было, и зачем я к нему в Мюнхен улетала. А не было ничего с Германом. И не в Мюнхен я летала, а в Берлин с сестрой твоей старшей, Евой познакомиться. Мы и встретились. А вы думали, что я в Мюнхене и Павел туда примчался за мной. Ну и я потом к нему подъехала. Всё, пошли домой, чайку попьём, согреемся, я тебе фотки Евы покажу, расскажу всё, — тормошила одеревеневшую мать София. Та стояла и невидящими глазами смотрела сквозь дочь.

— Мама, застудимся, пошли! — потянула за рукав. Давай, пошли, дома вместе поплачем, — видя, как покатились слёзы по щекам матери, сказала София.

Вошли в квартиру, но дома уже не плакалось. Мужчины играли в шахматы, Екатерина Сидоровна, устроившись в низком глубоком старом кресле, вязала пинетки для будущего новорожденного, — теперь, после ухода сестры, она жила в семье племянницы. Сначала сопротивлялась, не хотела стеснять, говорила, что ей одной спокойнее. Но ясно, что это были отговорки, и как можно было оставить в одиночестве родного человека? Прожив всю жизнь рядом с сестрой и, похоронив её, сухонькая старушка выглядела маленьким беспомощным ребёнком-сиротой. София в первый же день предложила её забрать к себе с Павлом в загородный дом, на природу. Но Мария убедила, что у них в городе ей будет лучше. В доме Софии и Павла, безусловно, комфортно и много места, но одиноко, какой смысл заменять её одиночество в родных стенах на одиночество в чужих? Ребята до вечера на работе, а здесь, в квартире, служившей и рабочей студией, они с мужем находились постоянно. Под стенкой стояли в три ряда картины, зал надвое разделяли полки с книгами, в углу музыкальный центр и компьютер, посреди зала — мольберт. А кроме хозяев ещё одна живая душа — канарейка в клетке поёт, заливается! Хочешь её слушай, хочешь — музыку. И гарантия, что всегда не одна. Это было главное. И Екатерина Сидоровна согласилась на переезд. Положа руку на сердце, она уж и сама собралась вслед за сестрой с горя и тоски, а теперь появилась надежда пожить, правнуков увидеть.

Мать с дочерью вошли в зал, занеся с улицы свежесть мороза, первого снега и, ясно уловимую перемену в настроении. Мужчины вопросительно посмотрели на них, оторвавшись на мгновение от шахмат. Екатерина Сидоровна подхватилась и засеменила на кухню ставить чайник, вынесла на блюде пирожки, блины, конфеты. Когда уселись все за круглым столом, София посмотрела на мать: может, ты сама скажешь? — Нет, — отрицательно махнула головой Мария и взялась разливать чай.

— Я должна вам сообщить кое-что, — начала София. — Бабушка, незадолго до своего ухода открыла мне секрет и я дала слово, что не расскажу о нём, пока она жива. Сегодня сорок дней, согласно поверью, последний день её душа здесь, рядом с нами и всё слышит. Со всеми прощается. Я хочу, чтобы душа моей бабушки успокоилась и поднялась как можно выше, ничем не омрачённая, в том числе и этой тайной, которую она всю жизнь хранила. София немного помолчала, собравшись с мыслями. Все взгляды были устремлены на неё, никто не притронулся к чаю.

— Да что же за секреты могли быть у Оленьки? Она всю жизнь у нас на виду, жила праведно, никому зла не принесла, худого слова не сказала! — не выдержала Екатерина Сидоровна.

— Правильно, бабушка! Так и было, она не принесла. Но ей… Вы вместе батрачили в Германии, помнишь, вашего хозяина фабрики Пауля?

— Хорошо помню, деточка, и хотелось бы забыть, да как же забыть такое?

— Однажды Пауль изнасиловал её. От него родилась моя мама. Это я хотела сегодня сказать. И ещё. Я тогда, в июле, летала в Берлин, а не в Мюнхен, на встречу с дочерью Пауля, Евой. И сегодня хочу показать вам фотографии, и рассказать всё, что знаю о маминой семье по линии отца. Или почти всё, — поспешила поправиться она. Мне стало интересно, ну это же важно, знать о своих корнях, — как бы оправдывалась София. Но об одном человеке, она точно не хотела рассказывать ни сегодня, ни в будущем!

— Вот это новость! — озадаченно почесал бороду Александр Сергеевич. — Ну-с, Марья Паулевна, так вас теперь называть? — Как всегда в своём амплуа, с ёрничал он, — что скажете в своё оправдание? И какой сюрприз ещё вы мне преподнесёте под занавес жизни?

— Здесь, как бы вопрос вообще не ко мне, — медленно, с паузами и без улыбки, и давая понять, что не поддерживает его шутливого настроения, ответила Мария. — Скажу, что мне неприятно и горько узнать такое о себе. И для меня сейчас не важно, кто он был — русский, немец, монгол, татарин. Узнать, что ты родилась не от любви, а появилась нежеланной у изнасилованной матери, вот это для меня главная печаль.

— Вот, поди ж ты, какой малюсенький сперматозоид, а сколько может натворить! — хохотнул Александр Сергеевич, снова пытаясь сгладить, перевести в другое русло не простую для жены новость.

— Ага, — подал голос Павел, — из такого малюсенького и Наполеон появился.

— Ну, скажем, сегодня для нас актуальнее, Гитлер.

— Да, что ж такое? — вспыхнула Мария. Забросай теперь меня каменьями! — и встала из-за стола, с гордо поднятой головой, прошествовала в свою комнату.

— Заметили, какая у нашей мамы осанка? Сразу видно, арийская кровь! Как я раньше не догадался! — снова не удержался от остроты Александр Сергеевич. И не хотели, но все улыбнулись, сбросив копившееся напряжение. София укоризненно посмотрела на отца, как на расшалившегося малыша и пошла в комнату вслед за матерью.

Смех смехом, но Александра Сергеевича, — еврея, поцарапал вдруг открывшийся факт происхождения жены. Неприятная мысль, тенью скользнула и оставила свой шлейф надолго: «Да, гены, гены! Пальцем не сотрёшь».

Вволю наплакавшись, Мария вышла из своей комнаты с подпухшими веками и тенями под глазами. Александр Сергеевич поднялся навстречу, обнял жену:

— Не грусти, Машенька! Какая теперь разница, в любви ли, в ненависти тебя зачали, главное, что всё — таки, ты родилась и живёшь! Жизнь хоть и без упаковки с бантом, но всё равно огромный подарок! Подумай, тебя вообще не было бы, если бы не дерзкий Пауль! Вот оказывается в кого ты такая смелая и сильная! А мы понять не могли, — Ольга Сидоровна была тихий ангел, тот, кого мы считали отцом, вообще, как отшельник жил, молчун и тихушник, просидел в своей будке наедине с кучей обуви.

— Давай-ка дочка, — обратился к Софии, — расскажи, про родственничков мамы, как тебя встретили и вообще всё выкладывай, нам не терпится узнать.

— Тогда папа, неси сюда свой ноутбук, я вам сначала переписку нашу с Евой покажу, — первые наши письма. И фотографии, конечно. Это уже история и скажу откровенно, интересная.

— Отлично! Я считаю, это хорошая новость, Мария! — просмотрев все письма и снимки, выслушав дочь, сделал вывод Александр Сергеевич. У нас давно всё идёт хорошо, но кое-что мимо. А теперь у тебя есть старшая сестра, разбирающаяся и ценящая искусство! Это же, отличный подарок для тебя, Маша. Мы пригласим её в гости, покажем Крым, провезём по южному берегу, выйдем на яхте в море, накормим, напоим, а на десерт — твои картины. Затем она пригласит в гости тебя. И наверняка не откажется помочь организовать твою выставку в Берлине. Ваня Кривошеин делал выставку в Париже, а ты не слабее его. Почему твои мечты должны сбываться у других? Как думаешь? И потом мы сказочно разбогатеем, набьём наши карманы евриками, станем, наконец, капиталистами.

— Да, не плохая мысль, — согласилась Мария. Я тоже об этом сразу подумала. Действительно, почему нет? Я же не претендую на наследство так называемого отца, которое он оставил Еве, а хочу получить адекватную цену за свой труд, своё мастерство. Идея сделать выставку в Берлине мне нравится! Пусть не скоро, через два-три года, я подготовлюсь, язык подучу, Соня поможет. Ладно, Паулевна так Паулевна, — подвела черту Мария. Она уже была там, в Берлине, на своей персональной выставке, глаза лучились радостью, морщинки разгладились, на щеках появился румянец. Нежданно — негаданно перед ней замаячили новые возможности и это давало второе дыхание и желание жить и творить с удвоенной энергией.

— А мы тебя не Паулевна, мы на русский лад называть тебя будем, — Павловна! — заявил муж. Видишь, дорогая, нет худа без добра. И печаль и радость нам жизнь даёт в одном флаконе! И тёмное и светлое. Главное, не зацикливаться на своём тёмном. Принять его, как родную часть своего и снова стремиться к светлой своей части.

Уже через несколько дней Мария сидела рядышком с дочерью и была представлена по скайпу Еве. София переводила, сёстры, обретшие друг друга в конце жизни, волнуясь, внимательно слушали её. Мария шепнула дочери: «Ощущаю себя на международной конференции». Фрау Ева была приветлива и мила, благосклонно приняла приглашение в Крым, но перед своим летним визитом пригласила сестру в Берлин.

Первую, ознакомительную поездку Марии в Германию, семейный совет решил не откладывать в долгий ящик. Сошлись на том, что апрель, самое приятное время для путешествий. Во-первых, ещё не жарко и не много туристов, а главное, в Берлине в это время проходит Фрулингсфест — весёлый праздник весны с его карнавалами, выставками, фейерверками. Две недели можно гулять по паркам и общаться на свежем воздухе, днём наслаждаться национальной кухней, вечерами смотреть шоу и слушать концерты, с наступлением темноты любоваться фейерверками. И конечно же, по выходным, бродить по рядам блошиного рынка в Тиргартене, который в это время наиболее многолюден. Вот для этого места и можно прихватить пару-тройку своих картин на продажу.

Мощный стимул — знакомство с Евой сыграл свою роль в изучении немецкого языка. Мария, как самая прилежная ученица не расставалась часами с наушниками, и старательно заучивала немецкие фразы. Она боялась ударить в грязь лицом перед своей немецкой родственницей и готовилась к этой встрече, как к самому главному экзамену в жизни. Ей приходилось бывать и раньше за границей, но то были совсем другие поездки, где рядом был переводчик. Специально для Берлина Мария написала триптих: «Весна», «Лето», «Осень». Времена года были изображены девушкой, женщиной и пожилой женщиной. Конечно же, художник имел в виду себя. Но глядя на картину, никто не смог бы догадаться об этом. Полная, с тяжёлой походкой, шестидесятичетырёхлетняя Мария, никогда не была худенькой красавицей глядевшей с полотна, даже в юные годы. Для Евы у неё был припасён крымский пейзаж — слабые солнечные лучи, едва просвечивающие сквозь деревья, живой, бегущий с гор ручей, серые, с покатыми боками камни, выступающие из воды и много осенних жёлто-багряных листьев.

В чемодане Марии, между коробками с восточными сладостями и эфирными маслами, — презентами из Крыма, были спрятаны детские фотографии. А вдруг сестре станет интересно, какой была маленькая Маша? И можно сравнить со снимками маленькой Евы. Мария была единственной дочерью у матери, и для неё было большим событием заиметь в конце жизни сестру, хоть и наполовину, но всё — таки родную.

Ночь в поезде Симферополь — Киев Мария провела без сна. Александр Сергеевич хотел проводить жену до Киева, но она отказалась. Марии хотелось предпринять это путешествие в одиночестве, — побыть наедине со своими мыслями, абстрагироваться от всего ненужного, сконцентрировать внимание на важном. Ей казалось, она не достаточно подготовлена к встрече, но понять в чём этот недостаток не могла. А уж если муж будет рядом, она станет отвлекаться на него, да так и прибудет в аэропорт не подготовленной. Она очень волновалась перед встречей с сестрой, представляла, как они увидят друг друга впервые в жизни, скайп не в счёт, как будут общаться.

В аэропорт Борисполя она приехала задолго до начала регистрации рейса, нашла укромное место вдали от толпы в зале ожидания, и снова и снова прослушивала уроки немецкого, которые София записала для неё, учитывая специфику и темы их возможных разговоров. Рассказ — презентацию о себе, Мария уже знала назубок и могла выдать легко, без запинки.

Самолёт авиакомпании Lufthansa прибыл в Берлин по расписанию. Мария посмотрела на себя в зеркало и нашла, что выглядит после бессонной ночи в поезде и после перелёта не лучшим образом. Поднялась тяжело с кресла, достала из багажа наверху свёрнутые в двух тубусах картины и сказав себе мысленно: «С Богом, Маша Паулевна», — пошла к выходу из самолёта.

От волнения и перелёта у Марии слегка плыло перед глазами, и она не сразу заметила в первых рядах встречающих Еву с табличкой в руках. Наверное, из-за того, что искала глазами рыжеволосую фрау, но Ева была в очках и широкополой шляпе и Мария, скользнув взглядом, прошла мимо. Ева же, сдержанно улыбалась и призывно приветствовала рукой, узнав гостью. Молодой человек, идущий рядом, посмотрел на встречающую, потом на близоруко щурящуюся попутчицу, которая сидела впереди и весь полёт не снимала свои наушники. А сейчас шла не замечая, что её зовут, и тронул её за локоть: это не вас? Мария повернулась и, встретившись взглядом с Евой, шагнула в её сторону. Смутилась, растерялась, остановилась перед ней в нерешительности и заговорила по-русски, показывая на табличку со своим именем: да-да, это я! Ева неторопливо раскрыла свою сумочку Louis Vuitton, положила туда табличку и протянула руку: здравствуй, дорогая!

Мария, как в тумане ехала с Евой в такси и слушала её спокойную, размеренную речь. Фрау показывала достопримечательности, мимо которых они проезжали, обещая потом, позже вернуться к ним подробно. А сейчас домой, к уютной беседе вдвоём у горящего камина. Они должны много рассказать друг другу, ведь позади пол — жизни, правда?

— Правда, — кивнула в ответ Мария и подумала: «пол — жизни, это ты погорячилась, сколько нам осталось? жменька в кулаке!»

Показав Марии свой старинный добротный дом, похожий, скорее на картинную галерею, чем на жилой дом, Ева пригласила её в столовую, где ждал празднично накрытый стол. Сияющей посуды и приборов было больше, чем еды. Огромные тарелки и две зелёные маленькие горки на них, размером с чайную ложку, по краям — узоры из соуса и ароматные листья и веточки, были похожи на весенние полянки. Горки оказались сложным вегетарианским паштетом, из чего он был приготовлен, гостья так и не поняла. Вторым блюдом повар принёс из недр кухни фуа гра. Ева отметила, что Карл сутки колдовал над блюдом, — мариновал гусиную печень в коньяке, растёртую с чёрными трюфелями и готовил на водяной бане. Блюдо было подано с тёплыми бриошами. Тарелка с небольшими кусочками печени была украшена зелёными листьями и ягодами — красной малиной и чёрной ежевикой, скорее не для вкуса, а для эстетического наслаждения. Мария попробовала, предварительно полюбовавшись на блюдо и сделав комплимент повару. Непривычная еда показалась слишком жирной для неё и, боясь за собственную печень, почти всё оставила на тарелке, чем сильно удивила Еву.

— Ешь без опасений, — французские доктора провели исследования, — в районах, с высокой продолжительностью и низкой смертностью — фуа-гра самое популярное блюдо! Не иди на поводу у вегетарианцев, они не знают вкуса жизни. Меня удивляют их протесты. Сегодня они требуют запретить откармливание птиц в тесных клетках без прогулок. А как можно другим способом вырастить гуся с печенью нужной величины? Для них лужайка равнозначна нашему спортзалу, придётся не найдя печень, смаковать их накачанные мышцы! — пошутила Ева и рассмеялась.

Живо представив беззащитного гусёнка запертого в клетке, с трубкой в клюве, насильственно закармливаемого орехами и кукурузой, с тем, чтобы как можно скорее убить несчастную птицу и вынуть гигантскую, по отношению к нему самому, печень, Мария навсегда разлюбила это блюдо, не успев полюбить. — «Да, а про вегетарианство надо бы серьёзно поразмыслить, потом», — в этот момент подумала она.

После обеда дамы перешли в каминный зал пить кофе, где Ева показала сестре семейные фотографии. Удивительное сходство их матерей в молодости поразило Марию. Но Ева с Марией были абсолютно не похожи. Разве только характерами? Но чтобы это понять, должно пройти время. Мария уродилась в мать, а высокая поджарая, как и её две гончие, Ева, была копией своего отца. Пристально вглядываясь в фотографии биологического отца, разглядывая каждую чёрточку его лица, расспрашивая о нём сестру, Мария прислушивалась к себе и ничего не ощущала. Её нисколько не торкнуло, как бы выразилась София, когда она слушала историю его вдовства, его удач, побед и поражений, историю его длинной и не простой жизни. Она только молча кивала, показывая, что понимает всё из рассказа Евы.

Гостеприимная хозяйка поведала об их планах на время пребывания гостьи. Завтра с утра Ева покажет ей город, а после обеда они пойдут на открытие фестиваля.

Мария с удовольствием окунулась в свой неожиданный, подаренный ей судьбой, праздник. Она с интересом слушала все молодёжные группы, которые дома бы ни за что и ни при каких обстоятельствах слушать не стала. Брейк-данс и «Танец вампиров» принимались ею здесь мило и безобидно, без всякой критики и даже, с материнской нежностью. Она сама не понимала, что с ней происходило на немецкой земле, но действительно, на второй день пребывания, чувствовала себя уже не на половину немкой, а на все сто процентов. Ей нравилось всё, она принимала всё без своей обычной критики, и от всего была в восторге. На праздник весны съехались толпы артистов. Она улыбалась, с удовольствием слушала и щедро награждала всех аплодисментами. Мария чувствовала себя именинницей, и ей казалось, что ежегодный праздник весны, который проходит здесь уже полвека, этим апрелем пел, звенел, искрился и сверкал в честь её приезда. Сытая и холёная страна приветствовала свою маленькую дочь, прожившую по ошибке свою жизнь на чужой стороне. Мария с завистью смотрела на свою сестру и видела, что Ева, выглядела значительно лучше и моложе её, хотя была старше на восемь лет. Изысканно одетая, укутанная в шлейф от Шанель, Ева с аппетитом юной прачки, ела в уличном кафе полуметровые сосиски, запивая пивом. Мария попробовала и жареные каштаны, и выпечку и засахаренные фрукты. Ей здесь нравилось всё. Она всё принимала безоговорочно.

— На следующий год приезжайте с Софией и малышом, — предложила Ева, — у нас правило, если день рождения выпал на период фестиваля, для ребёнка и друзей бесплатно карусели и угощения. Дети от этого в восторге.

— На следующий, он будет ещё слишком мал, чтобы это оценить, а вот через год, можно подумать, — ответила Мария.

Когда женщины возвратились поздним вечером в дом Евы, Мария оставшись одна в ванной комнате, неожиданно для себя разрыдалась. Она плакала долго, горько и безутешно. Зависть чёрной змеёй вползла в её сердце и поселилась там. Мария рисовала себе картины несбывшегося прошлого. Представляла, как бы сложилась её судьба, останься её мать, Ольга здесь, рядом с Паулем. И как бы она выглядела сейчас и какой известности добилась в этой стране, а возможно и в мире, со своим талантом и возможностями законной дочери Пауля.

Сегодня они были на самом популярном блошином рынке в красивейшем Тиргантерском парке, где она планировала продать свой триптих. Они с Евой бродили там часа два, проталкиваясь сквозь тесные ряды продавцов фотоаппаратов, пластинок, довоенных открыток, редких монет, значков ГДР, статуэток и прочих безделушек. Были и картины, старых и новых, неизвестных миру художников. В стороне от этого богатства разместились развалы с одеждой — начиная со шляпок, цилиндров, фраков и бабочек прошлого века и заканчивая ручными работами современных дизайнеров, здесь можно было приобрести уникальный наряд в единственном экземпляре.

Наутро Мария встала с головной болью и, ей уже не хотелось, стыдно было идти на «блошку» продавать свои картины. Ей, заслуженному художнику Украины не место среди торговцев довоенными открытками и пластинками. Не место рядом с людьми странного вида с их раритетами. Стоять сегодня там со своими полотнами было унизительнее, чем стоять в девяностые в переходах Симферополя. Тогда она была среди равных, одинаково несчастных и голодных художников, которые «вышли на панель» потому, что страна переживала тяжелейший кризис. Сегодня стоять на «блошке» в Берлине, всё равно, что стоять с протянутой рукой, словно нищенка. Приехать к сестре и пойти на базар торговать картинами, — лишний раз подчеркнуть роль бедной родственницы она не хотела ни за какие деньги.

На завтрак Карл подал фрукты, обжаренные тосты с кусочками бекона, и яйца пашот под голландским соусом.

Допивая кофе, Мария сообщила о своём решении не продавать картины. Ева не удивилась или просто не подала виду. Она была не слишком эмоциональна, понимающе покивала и предложила купить триптих. Мария разволновалась, покраснела:

— Нет-нет, зачем ты меня обижаешь, я не могу тебе продать!

— Ты повезёшь их обратно? — удивилась Ева.

— Конечно нет. Оставлю у тебя. Если они действительно тебе понравились, забирай, если нет, то пусть полежат до лучших времён, возможно, мне удастся договориться с галереей о своей выставке и тогда они пригодятся.

— В какой галерее ты планируешь свою выставку? — спросила Ева, как будто это от Марии зависело — где захочет, там и спланирует! Она растерялась:

— Пока не знаю.

Вот это и было основным отличием в их мышлении, — поняла позже она. «Для меня нет ничего невозможного» — знала Ева. «Это для меня невозможно или это не для меня» — привыкла думать Мария.

— Давай поразмыслим вместе, какая галерея тебе лучше подходит, — предложила Ева. — У нас большой выбор. А хочешь, сегодня сходим в Мауерпарк, туда, где раньше была Берлинская стена. Теперь там тоже по выходным блошиный рынок и место встречи творческих людей. Тебе будет интересно.

Оперировали Софию под общим наркозом. Сделали надрез внизу живота, на второй минуте с начала операции, хирург вынул здорового, красивого крепкого мальчика. Обрезав пуповину, врач передал малыша неонатологу. Детский доктор осмотрел его и завернув в пелёнку, отправил санитарку за Павлом. Операция продолжалась. Неонатолог произвёл все необходимые манипуляции с новорожденным и вышел с ним в соседнюю комнату.

Женщина вошла в палату, где обхватив голову, сидел в отчаянной позе Павел:

— Ой, а что же вы тут папаша горюете? Быстренько пойдёмте со мной, сыночка встречать! — услышал он над своей головой непривычные и странные слова. Папаша? Это ему? Всё хорошо?

— Ну конечно всё хорошо, пойдёмте скорей, да расстегните свою рубашку, сейчас вы сыну свои микробы дарить будете! — толи шутила, толи всерьёз говорила женщина, Павел не пытался понять. Бегом рванулся впереди женщины, вошёл в комнату примыкающую к операционной. Увидел крохотное тельце ребёнка на столе и сердце молотом бухнуло. Подошёл ближе, всматриваясь в его личико, — первая встреча, это удивительное, трогательное и мощное ощущение! Врач бережно взял ребёнка и передал отцу. Павел прижал его к груди, вдохнул запах родного человечка и не смог сдержать слёз. Мужчины не плачут? Кто сказал? Хотят и плачут! Ему не было стыдно своих слёз. У него родился сын, Михаил. Так звали деда Павла, который вырастил его. И он сейчас видит их сверху, и радуется за них, Павел это чувствовал. Дед всегда присутствовал в важных моментах его жизни. А это был самый важный. Нет ничего важнее рождения твоего ребёнка.

— Сын! Мой Мишка! — шептал Павел, нежно прикасаясь к влажной макушке младенца губами и счастливые слёзы скатывались с его скул и капали на спинку ребёнка. — Мама у нас богиня, правда, мой богатырь? Он нежно прижимал к сердцу сына и старался навсегда запомнить этот момент, с его эмоцией, запахом, картинкой, чтобы потом возвращаться в него всю оставшуюся жизнь. «Волшебной невидимой нитью соединены те, кому предназначено встретиться. А нить эта и есть Истинная Любовь», — кто это сказал? Павел не помнил, но было ясное ощущение, что с этой душой он уже встречался много раз, такое же чувство он испытал при первом взгляде на Софию.

Теперь у него есть всё, о чём он мечтал, — любимая жена, сын, дом, — их крепость, сад, — маленький рай на троих и дело, его дело, которое ему нравится. Господи, благодарю!

Content

Галина Миленина
Договориться с Тенью

Книга первая