Бенджамин Дэниелс

Следующий! Откровения терапевта о больных и не очень пациентах

Предупреждение

В основе событий, описанных в этой книге, лежит опыт, который я приобрел за годы работы семейным врачом. По очевидным соображениям врачебной тайны и конфиденциальности я изменил ряд деталей и кое-что выдумал, тем не менее в книге достоверно отражены особенности жизни молодого британского врача. Вот так все и происходит на самом деле. И описанные случаи абсолютно реальны!

Кто я?

Каждый человек испытывает потребность в том, чтобы поделиться с другими историей своих страданий и боли, каждый нуждается в том, чтобы его выслушали. Я работаю семейным врачом, и одна из моих обязанностей заключается в том, чтобы выслушивать чужие истории. Иногда я прерываю их советами или вклиниваюсь с предложением лекарств, но чаще всего лишь пассивно слежу за событиями сериалов, каковыми являются человеческие жизни. На каждой консультации я наблюдаю, как раскрываются персонажи и разворачивается повествование. Некоторые пациенты склонны сильно преувеличивать мою роль в их жизни, однако на самом деле это роль третьего плана и к тому же без слов, которая совершенно не влияет ни на развитие сюжета, ни тем более на финал. И все же у меня есть уникальная возможность взглянуть на происходящее под особым, невероятно интересным углом. Работая врачом, я имею дело с очень личными, а порой и причудливыми аспектами человеческой жизни, и с учетом этого хотел бы поделиться с вами некоторыми случаями из своего опыта.

Вступление

Я люблю свою работу и ничуть не жалею, что решил стать сначала врачом, а затем – семейным врачом. Наоборот, я считаю, что мне повезло, ведь я решил, что хочу заняться медициной, уже в шестнадцать с небольшим – когда выбирал предметы для углубленного изучения в старших классах. Единственное, что удерживало меня от того, чтобы стать врачом, – необходимость прослушать курс химии повышенного уровня сложности. Других препятствий я не видел.

Что может быть лучше, чем расхаживать по больнице, в которой полно красивых медсестер, и «спасать жизни»? Люди сразу зауважали бы меня, и в конечном итоге это помогло бы мне обзавестись девушкой. Для меня – неуклюжего юнца с прыщавым лицом и жирными волосами – главным критерием при выборе профессии была возможность привлечь внимание противоположного пола. Нет, я понимал: в идеале, чтобы воплотить в жизнь мои плотские желания, нужно петь в рок-группе или играть за футбольную команду премьер-лиги, но, к сожалению, у меня не обнаружилось способностей ни к тому, ни к другому.

И в результате мой выбор закономерно пал на медицину. Я выбрал предметы для углубленного изучения в тот самый год, когда на экран вышла первая серия «Скорой помощи». В комнате каждой девушки висел постер с Джорджем Клуни в белом халате. Конечно же, я хотел стать врачом!

Мне хватило ума не написать в заявлении на поступление в университет, что я хочу стать врачом, чтобы спасать жизни и, как следствие, заниматься сексом с девушками. Я нацарапал что-то про желание «работать в команде», а также про «увлечение гуманитарными науками». Справедливости ради замечу, что эти фразы тоже соответствовали действительности, но в шестнадцать лет не так-то просто выбрать профессию на всю жизнь. Что представляет собой та или иная работа, остается загадкой до тех пор, пока в нее не погрузишься.

Когда мой приятель Том поступал на педагогический факультет, он написал в заявлении, что хочет «помогать молодым людям развиваться и раскрывать свой потенциал». Проработав пять лет учителем в неблагополучном районе, он (как, собственно, и мы, медики) хочет другого – дожить до выходных без побоев и судебных тяжб.

Сейчас я занимаюсь общей практикой, но до этого – в соответствии с программой подготовки семейных врачей – несколько лет проработал в больнице. Пять лет я учился на медицинском факультете университета, после чего работал в разных больничных отделениях, набираясь опыта, необходимого, чтобы стать терапевтом. Я стажировался в отделениях хирургии, психиатрии, неотложной помощи, педиатрии, гинекологии, гериатрии и терапии. Кроме того, я ненадолго прерывал стажировку в Англии, чтобы три месяца поработать в Мозамбике. В целом больничная специфика мне нравилась, но я не сожалею, что стал в итоге семейным врачом.

Первый диагноз

По сей день с нежностью вспоминаю о первом поставленном мной диагнозе. Как и многие другие, последовавшие за ним, он оказался в корне ошибочным, но это не мешает ему занимать особое место в моем сердце. В свою защиту могу сказать, что я был тогда совсем мальчишкой, у которого еще молоко на губах не обсохло, – успел отучиться на первом курсе всего пару недель.

Перекусывая в Kentucky Fried Chicken, я увидел мужчину, без сознания развалившегося в пластиковом кресле. На меня нахлынула волна возбуждения. Вот оно! Вот мое призвание!

Переполненный энтузиазмом, юный и неопытный, я склонился над ним, твердо веря, что полученный сегодня утром на лекции багаж медицинских знаний (нам рассказывали о спонтанном пневмотораксе – именно этот диагноз я сразу же поставил своему «пациенту») обязательно поможет спасти этому человеку жизнь.

С самодовольным видом я сообщил о поставленном диагнозе менеджеру KFC и поручил ему вызвать «Скорую помощь». Тот, очевидно не впечатленный, вышел из-за прилавка, грубо приподнял мужчину за шкирку и вышвырнул его на улицу.

Мой самый первый в жизни пациент чудесным образом пришел в сознание, пробормотал несколько ругательств, ни к кому конкретно не обращаясь, и поплелся прочь. Умудренный опытом менеджер поставил посетителю верный диагноз «пьяный и спящий» и прописал ему выдворение за пределы своих владений.

Понятно, почему тем утром преподаватель решил рассказать нам, невинным студентам-медикам, о спонтанном пневмотораксе. Это замечательный пример заболевания, которое позволяет врачу ощутить собственную значимость. В остальном внешне здоровый человек теряет сознание из-за сдувшихся легких[1], после чего сообразительный врач с помощью стетоскопа ставит диагноз и вводит иглу пациенту между ребер. С победоносным шипящим звуком легкие вновь наполняются воздухом, и пациенту тут же легчает. Преподаватель хотел объяснить, как работают легкие, и рассказать, какие проблемы с ними могут возникнуть. Кроме того, он хотел наглядно продемонстрировать, что врачи действительно способны исцелять людей.

В первые дни учебы я был убежден, что практически вся медицина будет столь же незамысловатой. Кому-то становится плохо, я выполняю эффектный трюк, и больному тут же становится лучше.

Забавно: как врач, я пока не сталкивался со спонтанным пневмотораксом, хотя это первое патологическое состояние, о котором я услышал в университете. Оглядываясь назад, я думаю, что гораздо полезней и актуальней было бы начать знакомство студентов с реалиями их будущей профессии с рассказа о том, как выдворить пьяного мужика из приемной.

«Давайте поприветствуем приглашенного лектора. У него многолетний опыт работы в круглосуточных ресторанах быстрого питания, и сегодня он прочитает вам лекцию о том, как подготовиться к карьере врача. Тщательно законспектируйте рассказ о том, как он мастерски вышвырнул пьянчугу из заведения, избежав при этом тумаков, а также попадания на одежду чужих физиологических жидкостей. Этот вопрос непременно будет на экзамене в конце года, так что слушайте внимательно».

Размышляя о том случае в KFC, я до сих пор помню, как шокировало меня ужасное (по крайней мере, так мне тогда показалось) обращение с бедным посетителем. Бессердечный поступок менеджера только укрепил мое желание стать великолепным врачом, чтобы исцелять таких вот несчастных людей, нуждающихся в помощи…

Очень быстро я сделал вывод, что у мужчины спонтанный пневмоторакс. Этот диагноз не был основан на клинических признаках и симптомах – просто с утра на лекции нам рассказывали именно о пневмотораксе, так что никакой другой вариант и не мог прийти мне в голову.

Прошло десять лет. Заканчивалась долгая смена в одном из беднейших районов города, и мой мозг был перегружен чужими мучениями, с которыми довелось столкнуться за день. Хронические боли, домашнее насилие, наркотическая зависимость, депрессия, причинение вреда самому себе и прочие несчастья были главной повесткой дня.

Много часов подряд я вникал в проблемы пациентов, вкладывая в работу всю душу. Но при этом я понимал, что о моем профессионализме будут судить не по тому, насколько хорошо я ставлю диагнозы или обращаюсь с больными, а по количеству достигнутых плановых показателей, которые недавно были введены очередной бессмысленной государственной директивой. Итак, под конец рабочего дня я читал газетную статью, где говорилось о том, что семейные врачи все как один охочие до денег лентяи, – и почти с радостью откликнулся на срочный звонок из регистратуры: администратор сообщила, что в приемной мужчина потерял сознание.

Вместо того чтобы помчаться на всех парах – ведь на кону человеческая жизнь! – я не спеша поднялся из удобнейшего кресла и поплелся в приемную. За последние десять лет от былого энтузиазма не осталось и следа – на смену ему пришло покорное смирение. И я не испытал ни малейшего удовлетворения от того, что на этот раз не ошибся с диагнозом.

В глубине души я надеялся обнаружить спонтанный пневмоторакс, чтобы героически вылечить попавшего в беду человека, но вместо этого наткнулся на пьяницу, вырубившегося прямо в детской игровой зоне. Используя опыт, накопленный за бесконечные пятничные и субботние дежурства в неотложке, я мастерски выпроводил подвергшегося интоксикации мужчину обратно на улицу[2].

Охваченный приступом ностальгии, я задумался: а что бы я в свои восемнадцать лет сказал о том человеке, каким в итоге стал? Захотел бы я вообще изучать медицину, зная наперед, как мало останется от юношеских надежд и оптимизма? Мне еще нет и тридцати, а я уже подозреваю, что работа врача ничуть не напоминает ту карьеру, которую я себе навоображал. Выставив пьяницу за дверь, я предложил ему прийти на прием утром следующего дня, когда он протрезвеет, чтобы провести детоксикацию организма.

– Я приду, док, – заверил он меня, засовывая в карман направление на прием.

Мы оба прекрасно знали, что он не явится на прием, но так у нас обоих появился хотя бы слабый проблеск надежды на то, что все изменится к лучшему.

Только не думайте, что этой книгой я пытаюсь вызвать у читателя сочувствие по поводу моих рухнувших надежд, и не делайте преждевременный вывод, будто я потерял сострадание и уважение к людям, рассчитывающим на мою помощь или совет. Скорее дело в том, что реальная работа семейного врача в неблагополучном районе сильно отличается от моих юношеских представлений о ней. Я больше не мечтаю о чудесных исцелениях и волшебных таблетках и уж точно перестал надеяться на возможность театрально воткнуть кому-нибудь иголку между ребер, чтобы вновь расправить съежившиеся легкие. Я признаю, что моя роль главным образом состоит в том, чтобы слушать и разделять боль, переживания и страдания сидящих передо мной людей. Я раздаю рекомендации и оказываю некоторую поддержку тем, кто в ней нуждается. Пожалуй, иногда мне и впрямь удается чуточку изменить жизнь пациента к лучшему. В этой книге я хотел бы искренне и в то же время непринужденно рассказать о том, какие радости, невзгоды и несуразицы поджидают современного семейного врача, являющегося частью Национальной службы здравоохранения Великобритании[3]. Надеюсь, вам понравится.

Я стал семейным врачом всего три года назад и искренне люблю свою работу. Мне нравится разнообразие, и я охотно знакомлюсь с новыми пациентами. Это нелегкий, но очень благодарный труд. Порой я даже ставлю диагнозы и лечу больных! Пока я работаю временным заместителем, то есть в случае необходимости заменяю штатных терапевтов в разных амбулаториях по всей стране. Периодически я дежурю и в отделении неотложной помощи. Где-то я работаю всего день, а где-то задерживаюсь на целый год, благодаря чему мне довелось детально узнать хорошую, плохую и уродливую стороны общей врачебной практики, работы с людьми и Национальной службы здравоохранения. Я люблю свою работу и убежден, что на свете мало найдется более интересных занятий. Надеюсь, прочтя эту книгу, вы со мной согласитесь, – а если и нет, то хотя бы поймете, что лечением кашля и простуды мои обязанности не ограничиваются.

Черствые пирожные миссис Пикок

Как и у родителей, у врачей не должно быть любимчиков, но я должен признаться, что питаю особую симпатию к миссис Пикок. Ей уже хорошо за восемьдесят, и в последние годы память сильно ее подводит. Почти каждую неделю у нее возникают те или иные проблемы со здоровьем, и она вызывает меня на дом. Но к тому времени, как я приезжаю, проблема исчезает сама собой либо миссис Пикок о ней забывает, и все, чем я занимаюсь, – это замена предохранителя в стиральной машине или поиск записной книжки, которая неизменно оказывается в холодильнике. Запивая чаем с молоком черствое кокосовое пирожное-безе, я размышляю о том, что, пожалуй, применяю свои медицинские навыки не самым эффективным образом. Я представляю себе, как были бы недовольны ворчливые налогоплательщики, если бы узнали, что, после того как им пришлось раскошелиться на четверть миллиона фунтов, потраченных на мое образование, теперь они платят мне приличную зарплату лишь для того, чтобы я неумело ковырялся в старой розетке, пытаясь понять, где в ней провод заземления.

Миссис Пикок больше нуждается в социальной поддержке, чем в лечении, так что, вернувшись в свой кабинет, я около получаса пытаюсь дозвониться в службу социальной помощи населению. Наконец там все же берут трубку и сообщают, что, поскольку у миссис Пикок деменция, она должна первым делом пройти психиатрическое обследование, и только потом ей смогут предложить какую-нибудь помощь. Штатный психиатр на длительном больничном из-за депрессии, а очередь на прием к врачу, который временно его заменяет, расписана на три месяца вперед. Мне также напоминают, что миссис Пикок придется сдать кучу дорогостоящих анализов, чтобы исключить органические причины потери памяти. Результаты анализов оказываются нормальными, но три месяца спустя миссис Пикок забывает прийти на прием к психиатру, и ее перемещают в самый конец очереди.

Пускай и не по своей вине, миссис Пикок обходится Национальной службе здравоохранения в небольшое состояние. Рентген сердца, анализы крови, больничные обследования – все это стоит денег, да и услуги семейных врачей нельзя назвать дешевыми. У миссис Пикок действительно слабовыраженная деменция, но в первую очередь ей попросту одиноко. Ей нужно, чтобы время от времени кто-нибудь заглядывал к ней на чашечку чая и напоминал, что надо бы покормить ее многострадального кота. Очевидно, служба социальной помощи пока не оказывает подобных услуг, так что я продолжаю навещать миссис Пикок. И лишь когда кокосовые пирожные черствеют настолько, что даже голодный кот не стал бы их есть, я вновь задумываюсь о том, чтобы добиться от социальной службы хоть какой-то помощи для пациентки.

Том Джонс

Под термином «представленные жалобы» мы понимаем жалобы, с которыми к нам пришел пациент. То есть речь идет именно о словах пациента, а не о поставленном нами диагнозе.

Обычно терапевт имеет дело с такими представленными жалобами, как «боли в спине», «ушная боль» или «бессонница». Однако у Элейн Тиббс представленные жалобы были совсем другого рода. Когда я сказал: «Здравствуйте, миссис Тиббс. Чем я могу вам помочь?» – она ответила: «У меня порнографические сны с участием Тома Джонса». Это ее слова, не мои.

Для самых распространенных жалоб у большинства врачей заранее заготовлен список уточняющих вопросов, которые нужно обязательно задать пациенту. Например, если пациентка скажет: «У меня болит живот», то я спрошу: «Где именно и как долго?», а также: «Были ли у вас необычные выделения из влагалища?» Но услышав жалобу на порнографические сны с участием Тома Джонса, я оказался в полном замешательстве и не знал, что спросить.

В случае с сексуальными фантазиями пациентки я меньше всего на свете хотел знать, где именно, как долго и были ли у нее выделения из влагалища. К сожалению, я не успел сообщить об этом Элейн до того, как она описала мне свои сны в мельчайших подробностях.

Я редко теряю дар речи после первых же фраз пациента, но некоторым удается поставить меня в тупик буквально одним предложением. Вот список моих любимых высказываний.

• «Когда я съедаю слишком много рисовых крекеров, то моя моча начинает пахнуть рисовыми крекерами».

• «Я мастурбирую по десять-пятнадцать раз в день. Что мне делать?»

• «Сегодня утром я съел четыре шоколадных пасхальных яйца, и теперь мне плохо».

• «Мой муж не удовлетворяет меня в постели».

• «Сегодня утром в церкви я почувствовал на себе силу Господню».

• «Мне кажется, в мое влагалище вселился злой дух».

Элейн – классический представитель той категории пациентов, с которой терапевты сталкиваются с завидной регулярностью. Она была странной и эксцентричной, но уж точно не умалишенной; возможно, чуточку помешанной и склонной к бредовым фантазиям, но фактически она не причиняла вреда ни себе, ни другим. Судя по всему, она не работала, но вполне могла о себе позаботиться. И кстати, она даже не подозревала, что кажется окружающим слегка чокнутой. Более того, это всех остальных она считала людьми со странностями: только она да Томас Джонс и были нормальными в ее мире. Просматривая историю болезни Элейн, я обратил внимание, что несколько лет назад она побывала на приеме у психиатра. Тот пришел к заключению, что у пациентки отмечаются некоторые анормальные и навязчивые индивидуальные особенности личности при отсутствии выраженного психоза. В переводе с языка психиатров это означает «немного с прибабахом, но совершенно безобидная».

– Он на самом деле любит меня, доктор. Если бы мы встретились, он сразу бы это понял. Мы созданы друг для друга.

– Разве Том Джонс не состоит в счастливом браке и не живет в США?

– Нет-нет-нет! Он любит меня, доктор.

Элейн с радостью пересказывала бы мне свои фантазии до самого вечера, но я понимал, что это не дело и нужно что-то предпринять. Я использовал классическую фразу, к которой семейные врачи прибегают, когда чувствуют, что топчутся на месте.

– Итак, Элейн, каких именно действий вы ждете от меня сегодня?

– Доктор, я хочу, чтобы вы написали Тому письмо. Будет лучше, если он получит его от вас. Он ведь тоже врач. Конечно, не настоящий врач, но я уверена, что из него вышел бы отменный врач, реши он им стать. Он очень добрый и просто красавец. Я уверена, что если вы ему все объясните, то он поймет. Я знаю, что он поймет.

По сути, Элейн просила меня заняться преследованием Тома Джонса от ее имени. Я живо представил это письмо.

«Дорогой Том,

Пожалуйста, покиньте свою жену, семью и особняк в Лос-Анджелесе и переезжайте в небольшую квартирку к странноватой женщине с всклокоченными волосами и в байковом пальто, которое она носит с 1983 года. Это немного облегчит мне жизнь, так как она перестанет приходить на прием и в подробностях описывать вашу воображаемую половую жизнь.

С наилучшими пожеланиями,

доктор Дэниелс»

Преследование определяется как «совокупность действий, в ходе которых один человек вмешивается в жизнь другого человека и связывается с ним против его воли». Элейн, наверное, с удовольствием занялась бы преследованием Тома Джонса, но не думаю, что она на это способна. Она не умела взаимодействовать с людьми в повседневной жизни и поэтому всю энергию сосредоточила на воображаемых отношениях с человеком, которого никогда не встречала. Полагаю, это эффективный способ защитить себя от сложностей и возможных неудач в реальных отношениях. И все же, какой бы ни была психологическая подоплека ее фантазий, я больше никогда не смогу спокойно слушать песню It’s Not Unusual[4].

Плановые показатели

Люси, менеджер амбулатории, просунула голову в дверь.

– Вам нужно заехать к миссис Такер. Она почувствовала внезапное покалывание в ноге и упала. Может, удастся диагностировать у нее инсульт?

На дворе январь, а к апрелю мы должны отчитаться по плановым показателям так называемой системы качества и результатов (СКР).

Государство требует от нас направлять каждого пациента с инсультом к кардиологу, за что мы получаем пять баллов! Если же ни одного инсульта нет, мы упускаем баллы вместе с полагающимися за них деньгами. Чем больше баллов СКР заработает амбулатория, тем больше денег получат штатные врачи. А если удастся набрать максимальное количество баллов, менеджер также получит свою долю в виде пасхальной премии. В мире врачей общей практики баллы превращаются в настоящие призы.

Некоторые из моих старших коллег ненавидят нормативы по болезням. Им кажется, будто тем самым их лишили возможности самостоятельно принимать клинические решения и добросовестно выполнять врачебные обязанности. Я же не имею ничего против этих нормативов. В Англии инсульты лечатся из рук вон плохо, и ряд надежных исследований показал, что можно значительно снизить риск повторного инсульта у человека, ранее перенесшего инсульт или микроинсульт, если семейный врач возьмет у такого пациента анализ крови на холестерин, измерит давление и направит его к кардиологу.

За последние девять месяцев ни у одного из наших пациентов не было инсульта. Казалось бы, чем не повод порадоваться, но Люси недовольна. Если до апреля ни у кого так и не случится инсульта, мы не выполним плановый показатель по инсультам.

Миссис Такер девяносто шесть, и живет она в расположенном неподалеку доме престарелых. У нее ярко выраженная старческая деменция: она даже не помнит собственного имени. Совершенно дезориентированная, она бродит по дому, то и дело спотыкаясь. Сегодня она опять упала и, возможно, перенесла микроинсульт. Но с тем же успехом она могла случайно отпустить ходунки или поскользнуться на раздавленной карамельке. Когда я приехал, сознание уже вернулось к ней, и здравый смысл подсказывал мне, что этой даме не пойдут на пользу многочисленные анализы и лекарства, которые в долгосрочной перспективе, пожалуй, лишь усилят дезориентацию и повысят вероятность повторного падения.

Мне дозволено придерживаться свободных взглядов, потому что я не отношусь к числу врачей-партнеров и не получаю деньги за баллы СКР. Но может, и у меня появился бы соблазн диагностировать у миссис Такер инсульт, знай я, что это принесет мне дополнительные деньги в апреле? Поразительно, но большинство коллег, с которыми мне доводилось работать, на удивление честно подходят к выполнению плановых показателей. И все же, разве не будет лучше, если нас вообще лишат поводов к фальсификации данных? Определенно, врач должен иметь возможность принимать взвешенные решения исключительно с учетом интересов пациента, а не с расчетом на достижение нормативов и получение денежных поощрений.

Первый день

До сих пор отчетливо помню свою первую рабочую смену в должности врача. Я ждал этого восемь лет – с той самой минуты, когда выбрал предметы для углубленного изучения.

Но вот долгожданный день наконец настал, и я проклинал себя, не понимая, зачем вообще решил связаться с медициной. Большую часть первого дня занял инструктаж, который включал главным образом беседу по пожарной безопасности и рекомендации адвоката о том, как врачу уберечься от судебного иска. Все это не добавляло уверенности в себе.

Когда с вводным инструктажем было покончено, большинство новоиспеченных врачей отправились в паб. Но не я. Меня ожидало первое в жизни ночное дежурство – и это в первый же рабочий день! Кому-то может показаться, что мне не повезло, но я, несмотря на страх, ощущал восторг: мне не терпелось разделаться с первым дежурством. «Этой ночью я стану настоящим врачом», – думал я. Завтра к этому времени я превращусь в опытного профессионала, и в пабе буду потчевать восхищенных коллег героическими рассказами о спасенных мною жизнях. Это в чем-то сродни потере девственности! Моя новенькая рубашка была идеально выглажена, а халат – пусть и на пару размеров больше, чем надо, – был накрахмален и сиял белизной. Я был аккуратно подстрижен, а на моей шее висел стетоскоп. Я смотрел на себя в зеркало и не верил, что действительно стал врачом!

В пять вечера мне выдали пейджер, и я принялся робко его разглядывать. За годы работы в больнице я успею возненавидеть эту черную коробочку. Она станет прерывать мой сон и мешать мне толком поесть. В самые напряженные часы, когда чувствуешь, что еще хоть немного работы – и ты не выдержишь, эта маленькая незаметная коробочка непременно запищит, извещая о том, что появилось еще пять неотложных дел. Разумеется, ни о чем таком я не догадывался в тот первый, беззаботный вечер. Меня переполнял трепет, ведь я стал достаточно важной персоной для того, чтобы получить личный пейджер, который может запищать в любой миг. Я потренировался отвечать на звонки: «Здравствуйте, это доктор Дэниелс из отделения сосудистой хирургии».

Именно так: отныне мне предстояло работать младшим врачом в бригаде сосудистой хирургии. Я плохо знал, что представляет собой сосудистая хирургия, но мне нравилось это словосочетание. Может, имеет смысл вообще представляться хирургом: «Здравствуйте. Доктор Дэниелс, сосудистый хирург»? Определенно, звучит гораздо лучше. Я вообразил, как мои слова заставляют замереть от восторга симпатичную медсестру на другом конце провода.

К моему изумлению, уже в десять минут шестого пейджер запищал. Я сделал глубокий вдох и ответил на звонок:

– Здравствуйте. Доктор Дэниелс, сосудистый хирург.

В трубке хмыкнули. Это был старший врач – мой новый начальник.

– Никакой ты не сосудистый хирург, ты бесполезный мальчик на побегушках. У одного бедняги лопнула аорта, и мы с ординатором будем весь вечер в операционной пытаться его починить. Закажи нам куриное рагу с лапшой, свинину в кисло-сладком соусе и две порции жареного риса с яйцом. Пусть их доставят в регистратуру операционного блока.

После этого трубку повесили. Вот и все. Я столько лет отучился – а первым моим заданием в должности врача стал заказ еды в китайском ресторанчике. Старшие хирурги определенно умеют ставить на место зазнавшихся молодых врачей.

В течение следующего часа пейджер пищал все чаще и чаще, пока не загудел, как мне показалось, постоянно. На задачи, с которыми сегодня мне удалось бы справиться за несколько минут, я тратил по часу, потому что был совсем еще зеленым. Я сообразил, что маска самонадеянного профи мне не идет, и решил опробовать роль ранимого молодого врача. Этот подход оказался эффективным, и вскоре медсестры начали меня жалеть. Они предложили мне чаю, рассказали о секретном шкафчике с печеньем – в общем, помогли чуточку освоиться. Едва я начал обретать уверенность в себе, как мой пейджер зловеще заверещал. Вместо обычных плавных гудков раздался поток коротких отрывистых сигналов со словами «Остановка сердца в послеоперационной палате… Остановка сердца в послеоперационной палате». К своему ужасу, я понял, что за эту палату отвечает мой начальник, а значит, я обязан туда явиться. Я побежал. Адреналин зашкаливал, полы моего белого халата развевались, словно паруса, когда я проносился мимо людей по коридору. Я чувствовал себя таким важным! Осознавать это было приятно. Внезапно, когда я уже приблизился к послеоперационной палате, меня осенила пугающая мысль: «Черт. А что, если я приду туда первым из врачей?! Раньше я реанимировал только резиновый манекен и никогда не делал этого по-настоящему». Слева я увидел дверь в мужской туалет. Сомнения охватили мой разум: «Может, я просто прошмыгну сюда и спрячусь ненадолго? Я могу появиться в палате через несколько минут, после того как прибудет кавалерия». Соблазн был велик, но я отважно продолжил бежать навстречу тому, что уготовила мне судьба.

На кровати лежала хрупкая старушка в разорванной пижаме, обнажавшей торс. Пациентка была вся серая, и я помню, как выпирали ее ребра. Две медсестры бегали вокруг, лихорадочно разыскивая кислородную маску и историю болезни, в то время как третья делала непрямой массаж сердца. К огромному облегчению, у изголовья кровати я обнаружил ординатора, с крайне расслабленным видом раздававшего указания. По волнистым линиям на подключенном кардиомониторе даже мне было понятно, что нужна дефибрилляция. Появилось еще несколько врачей, и все, что мне осталось, – это наблюдать за тем, как они профессионально проводят СЛР (сердечно-легочная реанимация), то и дело применяя электрошок. Зрелище было захватывающим, но пациентка по-прежнему не подавала признаков жизни.

Размышляя над тем, до чего же мне повезло пережить первую остановку сердца в качестве зрителя, я уже хотел улизнуть под шумок, чтобы заняться своими многочисленными и гораздо более обыденными обязанностями. К несчастью, ординатор заметил меня и подозвал к себе.

– Эту пациентку уже не вернуть. Не позволить ли нашему интерну потренироваться с дефибриллятором?

Я совсем недавно изучал СЛР и хорошо все помнил.

Вот он – шанс проявить себя. Почему-то я решил, что мне удастся вернуть женщину к жизни. «Здорово будет потом об этом рассказывать», – думал я, подходя к кровати.

Во время обучения инструктор не раз подчеркивал, насколько важно соблюдать технику безопасности. Перед тем как воспользоваться дефибриллятором, я удостоверился, что врачи, медсестры и кислородные маски не касаются кровати. Я взял в руки электроды дефибриллятора. Я аккуратно разместил их на груди пациентки. Оглянувшись по сторонам, я принялся за дело.

– Кислород убрали, голова – чисто, ноги – чисто, заряжаю на 360, разряд 360.

Ба-бах. Адреналин, конечно, мощная штука, но такого я не ожидал. На ногах я устоял, но меня с силой отбросило назад. С манекенами ничего подобного не бывало. Должно быть, я выглядел озадаченным, что изрядно позабавило ординатора.

– Ты ударил себя током, тупица.

Увы, он был прав. Я тщательно проверил, чтобы никто не касался кровати, прежде чем дать разряд, но совсем забыл, что в спешке засунул стетоскоп в карман своего белого халата, и, когда я склонился над пациенткой, металлические трубки, хорошо проводящие ток, легли прямо на ее левую руку.

Словно этого было мало, мои жалкие попытки реанимировать женщину привели к тому, что на экране кардиомонитора появилась сплошная прямая линия, после чего ординатор сказал, что уже хватит. По правилам он должен был сообщить о моей оплошности и устроить мне проверку, однако вместо этого ординатор просто вышел из палаты, посмеиваясь себе под нос. Я не на шутку его насмешил, и все шесть месяцев, пока я стажировался в той больнице, он называл меня электриком. Я продолжил выполнять скучные задания, а на следующее утро все были в курсе моего провального дежурства. Пожалуй, это был первый звоночек, предупреждавший о том, что спокойный мир общей врачебной практики подходит мне куда больше.

Жаргон

В средней школе меня прозвали Бенни Большой Нос. Не слишком приятное прозвище, однако нельзя не признать, что оно прекрасно сочетало в себе мое имя и самую заметную часть моего лица. Как же мне хочется порой, чтобы и медицина была столь же прямолинейной. Зачем мы используем неудобоваримый медицинский жаргон для описания банальных вещей?

Гнойные выделения из носа – сопли; вирусная инфекция верхних дыхательных путей – простуда; инфекционный гастроэнтерит – понос; резкий мочевой запах – воняет мочой.

Одна из причин, по которым врачи используют медицинский жаргон, заключается в том, чтобы застраховать себя от возможных обид и жалоб со стороны пациентов, прочитавших что-то малоприятное в своей истории болезни. Раньше пациенты вообще не имели права читать медицинскую документацию.

Поначалу, конечно, я обожал медицинский жаргон. Мне казалось, что благодаря ему врачи со стороны выглядят очень важными и умными, и я был в восторге от возможности поболтать с кем-нибудь из коллег в поезде. Тем не менее достаточно встретиться с человеком, использующим непонятный тебе жаргон, чтобы понять, как сильно это раздражает. Письма от менеджера ТПЗ (Траст первичного здравоохранения) производят на меня именно такой эффект. Что вообще значат фразы вроде «целенаправленная стратегия, обусловленная особенностями практической деятельности» или «распределение обязанностей в соответствии с уровнем квалификации»? Они уж точно не имеют ни малейшего отношения к моим рабочим будням, состоящим из выслушивания чужих рассказов о жалобах на здоровье и попыток хотя бы немного помочь больным.

Недавно я просматривал старую карту одного бывшего фермера, и единственной записью за 1973 год было: «Пациент пахнет свиным дерьмом». До чего прекрасно обходиться без жаргона!

Пациенты всегда только рады, когда врач отказывается от жаргона и говорит им все напрямую. Мой опыт свидетельствует, что вместо «нарушение функций почек четвертой стадии» они предпочитают услышать «изнуренные почки», а вместо «новообразование» – «рак». Каждому хочется, чтобы с ним разговаривали на понятном языке, и мне остается лишь мечтать о том, чтобы менеджеры из Национальной службы здравоохранения использовали в письмах понятные мне слова.

Первым, кто назвал меня Бенни Большой Нос, был Даррен Миллз. Насколько я слышал, он отбывает заслуженный срок в английской тюрьме. У него всегда возникали проблемы с учителями из-за его прямоты – что ж, теперь у него появились проблемы и с полицией. Тем не менее, Даррен, если ты вдруг читаешь эти строки, мне хотелось бы поблагодарить тебя за то, что ты научил меня называть вещи своими именами. Это обижает гораздо меньше, чем можно подумать, а большинство людей ценят честность и прямоту.

Горжусь работой в НСЗ[5]

На прошлых выходных я подменял врача в отделении неотложной помощи и встретил там немецкую пару средних лет, попавшую в аварию. Супруги решили провести отпуск, колеся по Великобритании, но им не повезло: их машина упала в канаву.

К счастью, оба практически не пострадали, но «Скорая помощь» примчалась к месту аварии за десять минут, фельдшеры оказали первую помощь, а затем привезли их в больницу.

После этого пациенты попали на прием ко мне, и я отправил их на рентген, чтобы удостовериться, что мужчина не повредил шейный отдел позвоночника, и подтвердить подозрение на вывих пальца у женщины. С шеей оказалось все в порядке, и я, введя местный анестетик, вправил смещенный сустав пальца на место. Одна из медсестер приготовила пациентам чай и по сэндвичу, а другая обработала и забинтовала незначительные ссадины и порезы. Наконец, девушка из регистратуры разрешила им воспользоваться телефоном, чтобы позвонить в страховую компанию и вызвать такси до гостиницы.

Когда я сказал, что они могут идти, немец достал кошелек и попытался всучить мне карточку «Виза». Я объяснил, что ничего платить не нужно, после чего он стал диктовать домашний адрес, чтобы ему могли выслать счет. Я потратил десять минут, прежде чем до него дошло, что оказанные им с женой медицинские услуги были бесплатными.

– Но ведь все были с нами такими милыми, – не сдавался он. – Даже дома, в Германии, мы бы не получили лучшего обслуживания. И почему вы, британцы, так часто жалуетесь на свою систему здравоохранения?

В тот момент меня захлестнула гордость за то, что я часть этой системы. Разумеется, бывают дни, когда я вынужден тратить уйму времени, извиняясь за неадекватность НСЗ, но, в целом, я убежден, что на планете не так много мест, где больному или попавшему в аварию человеку предоставят более качественные медицинские услуги.

Недавно мне довелось пообщаться с несколькими коллегами-терапевтами, и, к моему удивлению, многие из них заявили, что следовало бы брать с людей деньги за посещение терапевта или отделения неотложной помощи. В конечном итоге все пришли к выводу, что пяти фунтов было бы достаточно для того, чтобы отвадить тех, кто любит потратить наше время впустую, и для того, чтобы остальные подумали дважды, прежде чем к нам приходить.

Я с ними в корне не согласен. Понятно, что медицина у нас в стране не бесплатная, потому что мы финансируем ее своими налогами, но пациенту не нужно платить за прием, и это самое главное: именно это позволяет нам сохранять идеалы Ная Бивена[6] и других основателей Национальной службы здравоохранения Великобритании. Если сделать наши услуги платными, то бедняки оказались бы в затруднительном положении, а ведь они зачастую больше всего нуждаются в помощи. Кроме того, изменилось бы и умонастроение прочих пациентов, которым пришлось бы платить за медицинские услуги напрямую.

Медицинские представители

Шестнадцать таблеток обычного ибупрофена в супермаркете стоят тридцать пять центов, в то время как шестнадцать таблеток «Нурофена» продаются за два фунта. Странно, ведь по сути это одно и то же лекарство. Фармацевтическая компания, производящая «Нурофен», с помощью грамотного маркетинга и красивой упаковки убеждает нас платить в пять раз больше, чем нужно.

Фармацевтические компании прекрасно справляются с задачей брать за лекарства дополнительную плату. Что же касается лекарств, выдаваемых по рецепту врача, то НСЗ выбрасывает миллионы фунтов, выписывая дорогие препараты, хотя можно было бы обойтись гораздо более дешевыми аналогами.

Как фармацевтическим компаниям удается дурачить нас подобным образом? Все дело опять-таки в грамотном маркетинге. Приходят молодые привлекательные медпредставители[7] и рекламируют свою продукцию, при этом они покупают нам обед или даже приглашают нас на ужин в первоклассный ресторан.

Они скармливают нам необъективную информацию, чтобы убедить, что их дорогие лекарства эффективнее остальных, и дарят ручки или кружки с символикой компании. (По сравнению с былыми временами сегодня действуют более строгие правила относительно суммы, которую медпредставители могут потратить на врачей. Так, преподносимые ими подарки не должны стоить дороже пяти фунтов, а если они ведут нас в ресторан, то у этого мероприятия должна быть «образовательная» составляющая – не просто поглощение вкусных блюд и дорогого вина. Полностью оплаченные фармацевтическими компаниями поездки на «конференции», проходящие на Карибских островах, тоже остались в прошлом.)

К счастью, в нашей стране вышедшие на пенсию звезды спорта в основном увлекаются алкоголизмом и азартными играми, вместо того чтобы втюхивать врачам лекарства с завышенным ценником.

Раньше я тоже ходил на такие ужины и обеды. Принимая подарки и поедая дорогие блюда, я уверял себя, что мы, врачи, слишком искушенные люди и ни при каких условиях не купимся на разноцветные графики и милые улыбки. Руководство фармацевтических компаний, разумеется, знает, что это не так. Пара сотен фунтов, потраченных на то, чтобы сводить нескольких терапевтов на ужин, – гроши по сравнению с прибылью, которую можно получить, если хотя бы один или двое врачей станут выписывать рекламируемые лекарства.

В США фармацевтические компании привлекают к продаже своей продукции бывших звезд американского футбола и девушек-чирлидеров. Врачи клюют на милое личико не хуже любых других людей. Фармацевтические компании засылают привлекательных сотрудниц в те больницы, где начальство преимущественно мужского пола, тогда как симпатичные парни продают лекарства в отделениях акушерства и гинекологии, а также педиатрии, где, как правило, больше женщин.

В Великобритании все иначе. Я и представить себе не могу, чтобы даже самый ярый фанат стал выписывать антидепрессант только из-за того, что его рекламирует Газза[8] или Винни Джонс[9].

Помимо давления со стороны медпредставителей, врачи сталкиваются и с несговорчивостью пациентов при попытке сменить лекарство. Я по возможности стараюсь переводить своих пациентов, принимающих дорогие препараты, на более дешевые аналоги, которые действуют точно так же. К сожалению, такой подход не пользуется особой популярностью.

Зачастую люди привыкают к определенной упаковке и цвету таблеток, и никакие уговоры не убеждают их в необходимости сменить лекарство.

Так, одна пожилая дама влетела в мой кабинет взбешенная тем, что я заменил ей лекарство.

– Вы сказали, что новый препарат такой же, как и тот, что я принимала раньше!

– Да, это так, миссис Гудзон. То же самое лекарство под другим названием.

– Но я-то знаю, что это неправда: когда я пытаюсь смыть новые таблетки в унитазе, они не всплывают, как это было со старыми.

Медпредставители имеют наглость заявлять, будто они помогают нам повышать квалификацию, рассказывая о результатах новейших научных исследований. Это, безусловно, полная чушь: медпредставители заинтересованы лишь в том, чтобы поскорее загнать свои препараты и получить премию за то, что врачи на их участке стали чаще выписывать рекламируемые лекарства. Они без зазрения совести устраивают однобокие презентации, выставляющие их препараты в выгодном свете, и никогда не упоминают результаты исследований, которые свидетельствовали бы о заурядности этих лекарств[10].

Когда я наконец осознал, что фармацевтические компании предоставляют только необъективную информацию, то перестал принимать их представителей. Те рыскают возле стойки регистратуры, словно гиены в поисках легкой добычи, однако наш администратор непреклонен.

Поскольку у меня нет ни времени, ни желания собственноручно штудировать все медицинские журналы, я полностью доверяюсь местному фармацевту из НСЗ, который держит меня в курсе новинок на рынке лекарственных препаратов. Эта женщина – настоящий кладезь знаний, она всегда следит за последними научными достижениями и работает не за комиссионные с продаж. Как и я, она руководствуется исключительно интересами пациентов, учитывая при этом бюджет НСЗ. Бесплатного сыра не бывает, так что лучше я буду платить за свой обед из собственного кармана.

Мистер Типтон, педофил

Меня попросили навестить пациента, которого я раньше никогда не видел. Мистеру Типтону было за пятьдесят, и он жаловался на сильную диарею. В то время по округе и впрямь гулял кишечный грипп, но обычно пятидесятилетний мужчина способен справиться с поносом, не приглашая врача на дом.

Когда я просматривал его карту, кое-что бросилось мне в глаза. Среди записей о слегка повышенном кровяном давлении и грудном кашле мелькнула фраза «тюремное заключение за растление малолетних». Мистер Типтон был педофилом. Вопиющие подробности его преступлений отсутствовали, но он провел за решеткой шесть лет и лишь недавно вышел на свободу.

Мистер Типтон жил в «Соммерсби Хауз». Сколь бы громко ни звучало это название, на самом деле «Соммерсби Хауз» – настоящая дыра. Семнадцатиэтажный дом, такой же серый и пугающий внутри, как и снаружи. Пока лифт целую вечность поднимался на семнадцатый этаж, я размышлял о том, доносится ли сильный запах застарелой мочи от кого-то из моих попутчиков, или же это все здание им настолько пропитано.

Я испытывал одновременно раздражение и стыд от осознания того, насколько неприятно мне находиться в этом здании. На первых курсах университета я отчетливо ощущал себя человеком с улицы. Если большинство моих сокурсников окончили частные школы, то я ходил в среднюю школу в бедном районе Лондона. Почему же теперь я остро ощущал свою принадлежность к среднему классу? Университет не только привил мне невосприимчивость к смерти и человеческим страданиям, но и превратил меня в настоящего сноба.

Жильцы поглядывали на меня с подозрением: в начищенных до блеска туфлях и в галстуке, подобранном под цвет рубашки, я не вписывался в здешний антураж. Мысленно я сделал пометку положить в машину спортивный костюм и бейсболку, чтобы перед следующим визитом переодеться для конспирации.

Наконец я добрался до квартиры мистера Типтона. Пришлось несколько минут стучать в дверь и кричать в щель для писем, прежде чем он открыл. Он передвигался, опираясь на ходунки, а из одежды на нем была только замызганная серая жилетка. Следуя за ним, я не мог не заметить его обнаженные ягодицы, измазанные засохшими экскрементами. Ничего похожего на его квартиру я в жизни не видел. В ней сотнями валялись пустые банки из-под пива и сигаретные окурки. Пол был коричневым от грязи и липким, и я отчаянно маневрировал по коридору, чтобы ни до чего не дотронуться.

Однако более всего меня шокировала его спальня. Как выяснилось, последние несколько дней из-за болей в спине мистер Типтон был практически прикован к кровати и поэтому не смог добраться до туалета, когда начался понос. Дерьмо было повсюду! Постелью служили матрас без простыни и пуховое одеяло без пододеяльника. И матрас, и одеяло были покрыты немыслимым количеством экскрементов – застарелых и появившихся совсем недавно. На полу стояли наполненные мочой бутылки из-под сидра и заблеванные бумажные пакеты из-под еды. Это просто кошмар какой-то! Но окончательно мистер Типтон поразил меня, когда – стоило нам зайти в спальню – непринужденно улегся на матрас и натянул на себя обгаженное одеяло. Я надел резиновые перчатки, без энтузиазма потрогал его живот и произнес пару формальных комментариев о том, что нужно позволить болезни идти своим чередом, после чего смылся оттуда.

Я позвонил в местную службу социальной защиты и попросил «в срочном порядке о нем позаботиться». Другими словами: «Приезжайте и уберите все это дерьмо». Я дал понять социальной работнице, что мистер Типтон не нуждается в дальнейшей медицинской помощи, так как я осмотрел его и диагностировал не требующий лечения вирусный гастроэнтерит. Я надеялся, что она не раскусит меня и за сказанной мною чушью не увидит отчаянной попытки поскорее отделаться от мистера Типтона.

По дороге на работу я размышлял: почему мистер Типтон целых три дня мирился с тем, что лежит в собственном дерьме? Может, в каком-то смысле он тем самым наказывал себя за совершенные злодеяния? Или же из-за больной спины не мог добраться до телефона? А может, ему попросту некому было позвонить? Я нередко навещаю одиноких, изолированных от внешнего мира людей, которые только и общаются, что со своим терапевтом. Обычно я отношусь к этим отвергнутым обществом людям с добротой и состраданием. Почему же я не поступил так же с мистером Типтоном? Раздумывая над этим сейчас, я понимаю, что на мое отношение к нему во многом повлияло знание о совершенных им преступлениях. Пусть я и не мог ничего предложить ему как врач, но все-таки я мог отнестись к нему с большей человечностью. В клятве Гиппократа говорится, что не нам судить наших пациентов – с каждым из них мы должны обращаться беспристрастно и с равной долей сострадания. Думаю, в целом я согласен с этим принципом, но не так уж легко сочувствовать измазанному собственным дерьмом педофилу.

Обычный день

Порой мне кажется, что у людей сложилось предвзятое мнение о том, как выглядит типичный рабочий день семейного врача. Перед вами полный список пациентов, которых я принял дождливым ноябрьским утром во вторник в обычном терапевтическом кабинете где-то на юге Англии. Ни одна из этих консультаций не была достаточно нелепой или интересной для того, чтобы удостоиться отдельной главы, но все вместе они служат достоверным отражением среднестатистического утра британского терапевта.

1. Семилетний мальчик с болями в животе. Мама сильно переживала, так как ее племяннику пересадили почку приблизительно в том же возрасте. Живот у ребенка болел только по утрам перед школой. Когда мне, наконец, удалось заставить маму помолчать несколько минут, я задал парнишке пару вопросов, и он признался, что в школе его колотит один мальчик. Мама покинула кабинет и понеслась прямиком в школу.

2. Очень милая женщина за тридцать с шестимесячными близнецами. Она плохо справлялась с нагрузкой и постоянно плакала. У нее действительно наблюдались симптомы послеродовой депрессии, и она переживала, что это навредит ее отношениям с детьми. Мы долго обсуждали пути решения проблемы, в том числе психологические консультации и антидепрессанты. Через пару дней она должна снова прийти на прием, чтобы сообщить о принятом решении, а я смогу оценить ее состояние. Я также написал письмо патронажной сестре, чтобы заручиться ее помощью.

3. Шестидесятилетняя женщина, переживающая из-за желтых припухлостей вокруг глаз. Я сказал, что они похожи на холестериновые отложения. Она ответила, что не будет сдавать анализ крови на содержание холестерина, так как не признает западную медицину и не станет принимать назначенные мной препараты, даже если уровень холестерина окажется повышенным. Она также утверждала, что рацион питания у нее идеальный. Я сообщил ей о риске инсульта или сердечного приступа; однако она имела полное право сделать собственный осознанный выбор и отказаться от анализа. Я тщательно задокументировал этот случай, чтобы пациентка не смогла потом подать на меня в суд.

4. Очень милая женщина за пятьдесят с раком груди. Летом она прошла курс лучевой и химиотерапии, и теперь, к счастью, у нее наблюдалась ремиссия. Она рассказала, что, лежа ночью в кровати, воспринимает любое покалывание в пальцах или боль в ногах как признак того, что страшная болезнь возвращается. Мы поговорили об этом, я объяснил, что подобные страхи совершенно естественны, и порекомендовал группу поддержки онкологических больных.

5. Женщина среднего возраста, у которой два дня побаливало колено, но уже почти прошло. Я осмотрел ее, но не заметил ничего необычного. Не знаю, чего именно она ждала от меня. Кажется, ей было достаточно того, что я ее успокоил.

6. Мужчина восьмидесяти лет, у которого на выходных был понос. На самом деле он хотел поговорить со мной о судебной тяжбе с племянником, который пытается выселить его из дома. Я слушал старика минут пятнадцать, но и без того сильно задерживался, так что пришлось прервать его душевные излияния и перейти к следующему пациенту.

7. Тридцатилетняя женщина с простудой. Она пришла с единственной целью – получить рецепт на антибиотики, и с самого начала это доходчиво объяснила. Я тщательно ее осмотрел, после чего объяснил, что антибиотики не помогут, поскольку у нее вирусная инфекция. Она продолжала настаивать на том, что антибиотики необходимы, так как в пятницу ей предстоит провести важную презентацию на работе! Она осталась очень недовольна моим отказом.

8. Сорокалетний мужчина, на выходных попавший в небольшую автомобильную аварию. У него отмечались незначительные мышечные боли в области шеи, но во врачебном осмотре он не нуждался. Ко мне он пришел для галочки – на случай, если решит потом обратиться в свою страховую компанию. И ради этого он обратился в амбулаторию как пациент, нуждающийся в неотложной помощи! Я даже разозлился: это один из тех редких случаев, после которых у меня возникает желание брать с пациентов плату за прием.

9. Пациент с явным бурситом (воспаление локтевого сустава). Однако он работал частным автомехаником, так что на мой совет дать руке отдохнуть смиренно улыбнулся и сказал: «Я бы рад, приятель, но кто тогда будет заведовать моим гаражом?» Я направил его к физиотерапевту и прописал болеутоляющее.

10. Трехмесячный младенец с простудой. Очень милая малышка. С ней все было хорошо, и она, не переставая, улыбалась во время осмотра. Детские улыбки всегда помогают мне воспрянуть духом, особенно посреди загруженного рабочего дня.

11. Очень встревоженная женщина, убежденная, будто у нее аллергия на последний назначенный ей препарат от гипертонии. У нее уже бывали случаи необычных аллергических реакций на лекарства. Симптомы действительно могли быть следствием аллергии – или проявлением истерии. Я побоялся с ней спорить, поэтому согласился выписать другое лекарство.

12. Женщина под семьдесят с кашлем и сильной одышкой. Она думала, что у нее бронхит, но обследование выявило скопление жидкости в легких из-за проблем с сердцем. Мне пришлось потратить некоторое время, чтобы объяснить наиболее вероятный диагноз. Я прописал ей несколько новых лекарств и направил на анализы.

13. Пациент не явился. Досадно, так как многие пациенты звонили с утра в надежде записаться на прием, но им сказали, что на сегодня не получится. Должен признать, для меня это стало в некотором смысле облегчением. Я уже прилично задерживался, а так мне выпала возможность нагнать немного времени.

14. Очень странный случай. Женщина тридцати восьми лет на седьмой неделе беременности. До этого пациентка несколько лет тщетно пыталась забеременеть: она перенесла два выкидыша и наблюдалась в специализированной клинике по поводу бесплодия. Теперь же она заявила, что хочет сделать аборт, поскольку с тех пор, как забеременела, чувствует себя плохо и не может больше терпеть. Кроме того, по ее словам, сейчас неподходящее время для беременности. На днях она обследовалась в больнице, и УЗИ показало, что беременность протекает нормально. В следующий четверг ей предстояло куда-то улетать, так что она хотела сделать аборт до этого. Я был уверен: она что-то недоговаривает. Подозреваю, беременность стала результатом измены, но это всего лишь догадки. Я направил пациентку в клинику, зная, что, перед тем как провести аборт, там тщательно все проверят.

15. Семнадцатилетняя девушка, пришедшая на прием с мамой. Она уже давно наблюдалась у разных специалистов. Мать убеждена, что ее дочка «постоянно болеет из-за слабого иммунитета», хотя ни один из анализов не выявил отклонений. Девушка находилась на домашнем обучении. Все это выглядело довольно странно, но я не собирался копать глубже, так как обычно пациентка посещает другого врача. Я изучил медицинскую карту и обнаружил, что, несмотря на «постоянные болезни», в прошлом году пациентка умудрилась забеременеть и сделать аборт, а совсем недавно попала в отделение неотложной помощи после пьяной драки возле паба. Хмм. Впрочем, все, что от меня требовалось, – продлить рецепт на лекарство, с чем я без проблем разделался.

16. Восьмидесятилетний мужчина, который опоздал на двадцать минут и не смог вспомнить, зачем пришел. Он жил один, и всюду ездил на машине. Я предложил провести тест для проверки памяти, но он отказался. Тогда я посоветовал не садиться за руль, пока в автоинспекции не подтвердят, что ему можно водить машину. От этого предложения он тоже отмахнулся. Я решил самостоятельно связаться с автоинспекцией. Это нарушение конфиденциальности, и, возможно, ничто не мешало пациенту нормально водить машину, но если он убьет кого-нибудь в автомобильной аварии… в общем, я написал письмо.

Я закончил утренний прием позже запланированного времени, быстро перекусил сэндвичем, после чего навестил парочку пациентов на дому.

Первый вызов на дом.

Мужчина семидесяти восьми лет, у которого накануне вечером случился микроинсульт. У него уже было одиннадцать микроинсультов, и он принимал множество препаратов для снижения давления, снижения уровня холестерина, разжижения крови и т. д[11]. Он полностью пришел в себя после вчерашнего, и с медицинской точки зрения не нуждался в моем визите, но его жена сильно переживала, и я двадцать минут успокаивал ее, уверяя, что она все делает правильно, после чего она многократно поблагодарила меня за то, что я к ним приехал.

Второй вызов на дом.

Мужчина пятидесяти семи лет, который утром не смог встать с кровати. До этого с ним все было относительно в порядке. Поначалу я подумал, что он преувеличивает тяжесть состояния, но потом заметил, что белки его глаз слегка пожелтели (желтуха), а осмотр живота выявил увеличенную печень. К сожалению, интуиция подсказывала, что у него, вероятнее всего, рак. Он спросил, что, по-моему, с ним не так. Я сказал, что причин может быть множество и не хотелось бы делать скоропалительные выводы. Вернувшись в кабинет, я направил его на срочное обследование к специалисту по кишечнику и печени. Должен ли я был поделиться с пациентом своими подозрениями? Не хотелось тревожить его без причины: вдруг у него окажутся всего лишь камни в почках или что-нибудь несерьезное.

Вот так и прошло мое утро. Кроме того, были телефонные звонки и выписанные рецепты, о которых я не упомянул. Пару раз медсестра заглянула в мой кабинет, чтобы задать вопрос, а еще я продиктовал несколько писем и подписал кое-какие бумаги. Я быстренько выпил чашку чая и подготовился к приему пациентов, записанных на вторую половину дня.

Итак, перед вами подробное описание дел, которыми я занимался тем утром. Не знаю, насколько оно соответствует вашему представлению о рабочем дне семейного врача, но у большинства из нас именно так все и происходит. Пожалуй, необычным было отсутствие пациентов с наркотической зависимостью или желающих получить больничный, но это, видимо, из-за того, что мой терапевтический кабинет расположен в зажиточном районе. К счастью, утро выдалось хоть и непростым, но интересным, что доставило мне внутреннее удовлетворение. Это было типичное утро, однако совершенно не похожее на вчерашнее или завтрашнее.

Тара, от которой сжимается сердце

— Доктор, вы опять напортачили с моими лекарствами. Антидепрессанты, что вы дали, на хрен, бесполезны, и мне нужен еще один больничный.

Тара – сложный пациент. Мы называем так пациентов, «от которых сжимается сердце». Когда она заходит в кабинет, мое сердце сжимается, и порой я не могу отделаться от желания, чтобы все это прекратилось раз и навсегда.

Я стараюсь относиться к Таре с состраданием. Она ранимый человек, который вырос в неблагополучной семье и которому необходима поддержка. Проблема в том, что в пятницу вечером, когда я сильно отстаю от графика, раздражение и отчаяние не оставляют места для сочувствия. Стыдно признаться, но, вместо того чтобы уделить Таре время и проявить терпение, в котором она так нуждается, я зачастую мечтаю о том, чтобы оказаться где-нибудь в другом месте.

Я разбираюсь с ее лекарствами и задумываюсь над тем, что бы написать в больничном листе. Таре двадцать пять, и она никогда в жизни не работала. У нее нет инвалидности или четкого диагноза, который можно было бы указать над пунктирной линией. У нее нет депрессии или психоза, хотя она и наблюдается у многочисленных психиатров, психологов и психотерапевтов. Единственный диагноз, который ей когда-либо ставили, – пограничное расстройство личности.

Мне мало известно о личностных расстройствах. Насколько я понимаю, этот диагноз ставят людям, чья личность не в ладах с обществом, из-за чего они плохо справляются с различными аспектами современной жизни. Большинство из нас согласится с тем, что в процессе формирования человеческой личности одинаково важную роль играют природа и воспитание. В случае же с Тарой воспитание – или что-нибудь хотя бы отдаленно напоминающее воспитание – полностью отсутствовало. Люди с пограничными расстройствами личности обычно ведут себя как трудные подростки. Они воспринимают все только в черном или белом цвете и заводятся с пол-оборота. Они слабо представляют свое место в жизни и постоянно вляпываются в бурные отношения, идущие им во вред. Самооценка у них заниженная, и они склонны наносить себе физические повреждения, чтобы выразить недовольство и разочарование в жизни.

Трудные подростки со временем взрослеют, а вот люди с пограничным расстройством личности – нет. Им сложно жить во взрослом мире, и они отчаянно нуждаются в поддержке и понимании со стороны окружающих. Умом я все это осознаю, однако консультации с Тарой меня ужасно раздражают.

Какой-нибудь хитрый психоаналитик непременно сказал бы, что двойственное отношение к Таре является отражением моего недовольства собой из-за того, что я не в состоянии ей помочь. Я уверен, что так и есть, и все же упорно продолжаю мечтать о том, чтобы Тара как можно реже наведывалась на прием.

Иногда на меня и вовсе накатывает «приступ консерватизма», и я начинаю недоумевать, почему физически здоровая двадцатипятилетняя девушка никогда не работала и, скорее всего, никогда не будет работать. Но достаточно провести рядом с Тарой несколько минут, чтобы понять, что ее хаотичная сущность попросту не справится с работой. Когда ей что-то не нравится, она либо режет себя, либо впадает в ярость. У нее полный бардак с эмоциями, и ни один руководитель в здравом уме не наймет ее на работу. Различные государственные службы, действующие из благих побуждений и хорошо финансируемые, не первый год пытаются превратить Тару в достойного члена общества. Но общение с участливым социальным работником, патронажной сестрой, семейным врачом или психиатром, ограниченное пятнадцатью минутами в неделю, не способно нейтрализовать вред, нанесенный за двадцать пять лет жизни в семье, где с девушкой плохо обращались.

Я бы с удовольствием прописал Таре пинок под зад два раза в день. Я не горжусь подобным отношением к постоянной пациентке, но знаю, что и у других врачей она вызывает схожие чувства.

Порой я переживаю из-за того, что врачи слишком быстро ставят крест на пациентах, страдающих расстройством личности. Многие даже утверждают, будто это выдуманный диагноз, который медики ставят тем пациентам с психическими отклонениями, чьи симптомы не соответствуют никакому другому диагнозу. От расстройства личности не существует лекарства, так что на человека вешают ярлык «безнадежный случай», и он окончательно лишается помощи и поддержки. За это нам должно быть стыдно, ведь лечим же мы людей с хроническими заболеваниями. Мы не отказываемся от пациентов с диабетом только из-за того, что они неизлечимы. Вместо этого мы делаем все возможное, чтобы контролировать их состояние и максимально облегчить им жизнь.

Немного поразмыслив, я даю себе обещание быть любезнее с Тарой, когда она придет на прием в следующий раз. Я приложу больше усилий, чтобы выслушать ее, и постараюсь во всем ее поддержать. Я уделю ей больше времени, вместо того чтобы побыстрее выпроводить ее за дверь. Может, она откроется мне чуточку больше? Или же не заметит разницы? Как бы то ни было, я хотя бы на несколько минут почувствую себя добрым доктором.

Секс в кабинете терапевта

Согласно проведенному во Франции исследованию каждый десятый из опрошенных терапевтов-мужчин хотя бы раз вступал в отношения с пациенткой, а каждый двенадцатый признался в активном соблазнении пациенток. Один французский врач так и заявил: «Очевидно, что некоторые пациенты противоположного пола находят нас привлекательными, а мы ведь тоже не каменные».

Должен сказать, что результаты этого исследования меня удивили. Если сравнивать с британским населением в целом, то мои друзья-врачи не могут похвастаться высокоморальным поведением и соблюдением приличий. Однако не думаю, что у кого-либо из них были отношения с пациенткой или хотя бы мысли об этом.

В студенческие годы, да и позднее, уже работая в больнице, мы не отличались особой разборчивостью – и в плане секса, да и не только. Но почему-то секс с пациентками никогда не фигурировал в списке наших «подвигов». Наверное, это одно из негласных табу в нашем кругу. Мы охотно засиживаемся в пабе, состязаясь в том, кто совершил больше врачебных ошибок на заре карьеры, или вспоминая пьяную интрижку с незадачливой медсестрой-студенткой, которая не устояла перед чарами молодого врача. Но о том, что кому-то вдруг понравилась пациентка, ни разу и речи не было.

Когда я только приступил к работе, мои друзья, далекие от мира медицины, воображали, что меня на каждом шагу будут поджидать обворожительные пациентки – прямо как в фильме «Так держать, доктор!». Приходилось их разочаровывать, объясняя, что больничный врач редко сталкивается с пациентами моложе шестидесяти пяти. Дни напролет я рассматривал гнойные некротические язвы на ногах и изучал пробы слюны, а не вытаскивал занозы из спины юной красотки.

Нередко терапевт вообще оказывается единственным человеком, который согласен выслушать пациента, не осуждая и не критикуя, что делает нас весьма привлекательными в глазах пациентов.

Когда же я перешел к общей врачебной практике, у меня действительно появились молодые пациентки. Кроме того, между терапевтом и пациентами складываются довольно близкие отношения. И дело тут не в физической близости при медицинском осмотре, а скорее, в эмоциональном контакте, возникающем во время консультации. Пациент может поделиться с врачом самыми сокровенными, самыми тайными своими чувствами и страхами, зачастую раскрывая секреты, о которых не знают даже ближайшие друзья и родственники. Это одна из привилегий врача; наша работа заключается в том, чтобы выслушивать людей и оказывать им поддержку.

За свою недолгую карьеру врача я могу вспомнить как минимум трех пациенток, которые заигрывали со мной: одинокую молодую мать, одинокую девочку-подростка и одинокую студентку по обмену. Все три регулярно приходили на прием и обрушивали на меня свои страхи и переживания. Из всех людей только я и готов был выслушать их. Я кивал и вставлял обнадеживающие комментарии, я поддерживал их и протягивал им платок, чтобы они могли вытереть слезы. Чувствительные особы вполне могут принять такое поведение за проявление внимания и личной симпатии. Неудивительно, что все три влюбились в меня, ведь, в отличие от настоящих отношений, эмоциональный груз перемещался лишь в одном направлении. Я не делился с ними собственными сожалениями и страхами. Я не имел права показывать ранимую часть своей натуры, которая тоже нуждалась в эмоциональной поддержке. Если бы этим пациенткам пришлось выслушивать мои жалобы, то, уверен: они быстро потеряли бы ко мне интерес.

Я забочусь о своих пациентах и по возможности стараюсь сопереживать им. Тем не менее пациенты не друзья и не родня мне, и, едва они покидают мой кабинет, я тут же переключаюсь на следующего пациента и его проблемы. Подобное отношение может показаться бессердечным, но если бы врачи эмоционально реагировали на несчастья каждого своего пациента, то работа не на шутку изматывала бы нас, постепенно погружая в глубочайшую депрессию. С некоторыми врачами такое действительно случается. Мы говорим о них «выгорел на работе», и это не идет на пользу ни самому врачу, ни его пациентам.

Клятва Гиппократа гласит: «В какой бы дом я ни вошел, я войду туда для пользы больного, будучи далек от всякого намеренного, неправедного и пагубного, особенно от любовных дел с женщинами и мужчинами, свободными и рабами».

Многие (как минимум каждый десятый французский врач), наверное, считают, что эта формулировка устарела и что нельзя осуждать секс между двумя взрослыми людьми по обоюдному согласию только из-за того, что волею судьбы один из них оказался врачом, а другой – его пациентом. Но должен сказать, что в этом вопросе я согласен с парнем из Древней Греции. Он-то явно осознавал, что отношения, складывающиеся между врачом и пациентом, уникальны и что пациент в таких ситуациях особенно уязвим. Такая любовная связь никогда не будет равноправной, потому что врач всегда сохраняет определенную власть над своим пациентом. Государство со мной солидарно, и если в Великобритании врача уличат в любовной связи с кем-то из пациентов, он – и совершенно заслуженно – окажется по уши в коричневой жиже.

Старшее поколение

Мой первый пациент сегодня утром – мистер А. Ему тридцать пять, и у него болит ухо. Он приходит на прием всего пару раз в год. При осмотре я обнаруживаю в ухе серную пробку. Итак, за десять минут я сообщил мистеру А. поставленный диагноз, немного с ним поболтал, назначил ушные капли и отправил его домой. Лекарство недорогое, улучшение наступает быстро, и мне, как врачу, приятно, оттого что я вылечил пациента. Кроме того, я укладываюсь в график, а значит, еще успею выпить чашечку кофе до того, как администраторы съедят все самое вкусное печенье.

Мой второй пациент сегодня утром – миссис Б. Ей восемьдесят семь, и она жалуется на боли в ноге и спине, а заодно на головокружение и одышку.

Практически половину консультации она потратила на то, чтобы добраться из приемной до моего кабинета и снять с себя четыре кардигана. Она одинока, изолирована от общества и на самом деле ей просто хочется поговорить. Она забывчива и не может в точности описать, что и когда именно ее беспокоит. Раньше я уже навыписывал ей кучу лекарств, которые она частенько забывает принять.

Миссис Б уходит спустя полчаса – после длинной и довольно бессвязной беседы, причем до лечения симптомов дело так и не дошло, и я чувствую себя не очень компетентным врачом. Она вернется на следующей неделе с новым списком проблем. Пациенты, ожидающие приема, злятся, потому что я отстаю от графика, а к тому времени, как я ухожу на перерыв, мне остается лишь парочка раскрошившихся черствых крекеров.

Одно из достоинств моей работы – возможность наладить близкие отношения с пожилыми пациентами, но на общение с ними тратится львиная доля времени и сил. Процесс старения по определению означает, что у человека возникает все больше и больше необратимых проблем со здоровьем, пока он в конечном счете не умрет. С этим бывает непросто смириться и врачу, и пациенту. Конечно, есть исключительно энергичные девяностолетние старики, которые никогда не ходят к врачу, и двадцатилетние нытики, которые проводят жизнь в моей приемной. Но в целом, чем старше человек становится, тем чаще он видится со своим терапевтом.

Прием пожилых пациентов с их многочисленными проблемами медицинского и социального характера – одна из самых сложных задач, с которыми сталкиваются семейные врачи. Мы стремимся поддерживать в стариках чувство собственного достоинства, одновременно успокаивая взволнованных родственников и преодолевая бюрократические проволочки, присущие НСЗ и службам социальной защиты.

Пожилые пациенты обычно не скупятся на благодарности, и работа с ними приносит огромное внутреннее удовлетворение. Но все же это чертовски тяжелая работа!

Как-то мне довелось поработать в новом районе города, где жила практически одна молодежь. Я принимал больше пациентов за меньшее время и почти не выезжал на дом. Я не переживал из-за плановых показателей, потому что мало кто из моих молодых пациентов страдал хроническими болезнями сердечно-сосудистой системы или диабетом. Я проводил обеденный перерыв в современной кофейне, тогда как мои коллеги-терапевты разъезжали по домам престарелых и договаривались об оказании пациентам помощи на дому или об их госпитализации. Да уж, работа в том районе была, определенно, куда менее пыльная, но вместе с тем не такая интересная. К тому же она не доставляла особого внутреннего удовлетворения.

Недавно я прочитал статью о том, что Гарольд Шипман[12] якобы убивал без каких-либо мотивов. Я так не думаю. Наверное, каждый терапевт может припомнить хотя бы нескольких пациентов, которые, на его взгляд, уже отжили свое. Шипман таких пациентов убивал. Возможно, самое трудное в работе терапевта – заботиться о пожилых людях, которых нельзя вылечить. Большинство врачей понимает: лучшее, что мы можем сделать для них, – это выслушать, поддержать и помочь советом, и старики это по-настоящему ценят. Шипман явно воспринимал все иначе: он предпочитал убивать безнадежно больных пациентов. Наверняка он упивался своей властью, но, полагаю, им двигало еще и желание уменьшить объем работы.

Задницы

Осмотр интимных мест может вызвать неловкость как у врача, так и у пациента. К счастью, врачу достаточно все подробно объяснить и подбодрить пациента, чтобы облегчить эту процедуру. Если же пациент плохо владеет английским, то ситуация может стать куда более щекотливой. Так, например, и случилось, когда ко мне на прием пришла Ольга, молодая болгарка.

– Боль в заду, доктор, – сказала она с сильным восточно-европейским акцентом.

Я принялся задавать уточняющие вопросы о характере боли. Возникала ли она во время похода в туалет? Была ли кровь в кале? Это стандартные вопросы, благодаря которым врач может поставить предварительный диагноз. Проблема в том, что каждый вопрос вызывал у Ольги замешательство. Она, очевидно, разобралась, как сказать «боль в заду», но не поняла ни единого произнесенного мной слова.

Несмотря на мои блестящие попытки изобразить понос и запор с помощью рисунков, звуков и гримас, мы продолжали топтаться на месте.

Единственное, что мне оставалось, – это осмотреть пациентку. Я показал ей на кушетку, после чего громко и медленно произнес слово «осмотр». Ольга вроде бы поняла, и я задернул штору, чтобы она могла раздеться.

Те из вас, кому не посчастливилось пройти подобный осмотр у врача, знают, чего мы ждем от пациента: он должен снять нижнее белье, запрыгнуть на кушетку, подтянуть колени к груди и лечь набок спиной к врачу. Обычно я держу под рукой одеяло, чтобы пациент мог прикрыться, пока не начнется осмотр как таковой. Как правило, все происходит быстро и относительно безболезненно – ну, во всяком случае, для меня. Но, судя по всему, в Болгарии все принято делать по-другому. Отдернув штору, я увидел, что Ольга, полностью обнаженная ниже пояса, склонилась над кушеткой и выпятила ягодицы.

– Нет-нет, вам нужно залезть на кровать! – завопил я, а затем повторил медленно и громко: – На кровать.

Я снова задернул штору и, выждав из вежливости несколько секунд, вернулся к пациентке. На этот раз Ольга забралась на кушетку: она стояла на четвереньках, все так же выставив ягодицы вверх. Даже с помощью активной жестикуляции и громких членораздельных объяснений я не смог заставить Ольгу принять позу, в которой ее можно было бы осмотреть. Движением руки я попросил ее слезть с кушетки и сам лег в нужной позе:

– Вот так, видите?

Я лежал на кушетке, свернувшись клубочком, в то время как полуобнаженная пациентка с озадаченным видом стояла рядом. Как хорошо, что в тот момент администратору не вздумалось занести мне чашечку чая!

В конце концов пациентку удалось осмотреть, однако ничего необычного я не обнаружил. По-хорошему, следовало провести исследование прямой кишки, но Ольге и без того довелось многое пережить, да и мне казалось нечестным засовывать палец в задний проход человеку, неспособному понять, что с ним делают. Я назначил ей прием на другой день в присутствии переводчика, но она так и не пришла – видимо, потеряла веру в меня.

Был в моей практике еще один непростой ректальный осмотр – в ту пору, когда я работал в отделении неотложной помощи. Пожилую женщину по имени Этель привел ее муж, Лайонел; пациентку беспокоили боли в животе и кровотечение из заднего прохода. Кроме того, она страдала старческим слабоумием и почти ничего не слышала. Лайонел же некогда работал викарием, а теперь все время проводил дома, ухаживая за женой.

Выслушав Лайонела и ощупав живот Этель, я понял, что без ректального осмотра не обойтись. Важно было удостовериться, что симптомы не вызваны закупоркой прямой кишки.

– Мне необходимо осмотреть вашу прямую кишку, Этель.

– Что, милок? Я тебя не слышу.

– Мне нужно поместить свой палец в ваш задний проход, Этель, – сказал я несколько громче и прямо в то ухо, которое хоть что-то слышало.

– Что он говорит? Не пойму.

– Сейчас я засуну свой палец вам в попу!

На этот раз я заорал во всю глотку. От остальных людей нас отделяла лишь тонкая шторка, которая, как вы можете догадаться, не способствовала звукоизоляции. Теперь все присутствовавшие в отделении неотложной помощи были в курсе грядущего ректального осмотра – все, кроме самой Этель. Она была совершенно дезориентирована и не могла понять, что и зачем я делаю. Несмотря на мои попытки ее успокоить, она волновалась все сильнее. Я надел резиновые перчатки, повернул пациентку в наиболее удобное положение и аккуратно ввел указательный палец правой руки в анус. Внезапно Этель закричала:

– Ой, Лайонел! Перестань, Лайонел! Ты же знаешь, что я так не люблю. Если тебе так хочется, то давай хотя бы спереди.

Бедняга Лайонел в тот момент стоял снаружи – на виду у всех пациентов и врачебного персонала, старавшихся сдержать смешки. Сгорая от стыда, он вернулся к нам за шторку.

Джулия, которой надо бросить

Джулия молода, привлекательна и очень красноречива.

– Вы должны отправить моего парня Энди в психушку. Он совсем съехал с катушек, а вчера разбил мой мопед без всякой причины.

Такого я не ожидал.

– Что ж, ваш парень поступил некрасиво, но мы не можем из-за этого отправить его в психушку.

– Но он свихнулся! Это был не просто какой-то там мопед. Его мне подарили на день рождения, на двадцать один год! Я на нем повсюду ездила. Он был мне невероятно дорог! И Энди прекрасно это знал!

Я хотел заметить, что в Законе об оказании психиатрической помощи нет подпункта, позволяющего направлять людей на принудительное лечение, в случае если разбитый ими мопед окажется чьим-то горячо любимым подарком на день рождения. Однако я решил воздержаться и вместо этого объяснил, что для принудительного психиатрического лечения у человека должны быть диагностированы психические нарушения, а также должно быть установлено, что он представляет угрозу для себя или окружающих.

– Он представляет угрозу для меня. Он меня бьет!

После этих слов Джулия задрала футболку и продемонстрировала впечатляющее количество синяков на своем торсе.

– Почему вы от него не уйдете? В нашем районе работает группа поддержки жертв домашнего насилия. Я мог бы…

Джулия меня перебила.

– Я ему нужна. Он говорит, что покончит с собой, если я его брошу. Я не смогу жить с таким грузом на душе. Ему необходима помощь, а вы советуете мне уйти от него. В детстве его с матерью бил отец. У него чокнутая семейка. Никого, кроме меня, у него нет.

Я не знал, что ответить.

Со стороны все казалось проще простого. Бросить, убежать, начать все заново. Джулии приходилось нелегко. Но она могла бы начать новую жизнь. На деле же не все так просто, раз тысячи женщин, подобных Джулии, не убегают и не начинают новую жизнь.

Мне было не дано понять все тонкости ее сложных отношений с бойфрендом, но одно я знал наверняка. Когда она сказала, что у Энди больше никого нет, в действительности она имела в виду, что это у нее больше никого нет. Джулия была одинока, и, какие бы страдания ни причинял ей Энди, она считала, будто это все, что у нее есть.

Я почувствовал себя виноватым. Сперва я не воспринял слова Джулии всерьез. Мне казалось, она хочет, чтобы мы направили ее парня на принудительное лечение просто из-за того, что они повздорили. Теперь же стало очевидно, что все гораздо сложнее. В глубине души Джулия понимала, что я не отправлю Энди в психушку, но она нуждалась в помощи и почему-то решила, что я смогу ей помочь. В университете нам рассказывали о важной роли антимитохондриальных антител в формировании первичного билиарного цирроза и о передаче нервных импульсов по парасимпатическому нерву к слюнным железам. Это мало помогло подготовиться к встрече с доведенной до отчаяния женщиной, которую ежедневно избивает человек, предположительно любящий ее. Хотя у меня отсутствовала необходимая подготовка, в тот момент Джулия могла рассчитывать только на меня и я должен был предложить ей наилучшее решение.

– Если вы бросите его и он причинит себе вред, в этом не будет вашей вины.

– И это лучшее, что вы можете предложить? Ему нужна помощь!

Энди был прикреплен к другому терапевтическому кабинету, и я никогда с ним не встречался. Мне сложно было судить о том, что ему нужно. Однако, сталкиваясь с запутанными психологическими проблемами, с которыми не удается справиться при помощи таблеток, мы обычно предлагаем психотерапию.

– Возможно, Энди пойдет на пользу психотерапия?

Джулия взглянула на меня с надеждой, но пришлось объяснить, что в нашем городе двухлетняя очередь на прием к психотерапевту.

– Да уж, это нам очень поможет, вот спасибо.

– Вам следует его бросить, – повторил я.

Я постарался, чтобы в моем голосе прозвучало сострадание, ведь я и правда верил, что для нее это единственный выход. Джулия встала и покинула мой кабинет, хлопнув дверью. Я не лучшим образом справился с этой задачей. У меня снова ничего не вышло. Смог бы другой врач справиться лучше? Какие слова сказал бы ей психотерапевт, священник или даже чертов Джереми Кайл?[13] Я не был уверен, придет ли Джулия когда-нибудь еще ко мне на прием. Если придет, то в следующий раз я попробую просто выслушать ее.

Хорошие врачи

Что определяет хорошего врача? Помню, меня спросили о чем-то подобном на собеседовании при поступлении в университет. Приемная комиссия зевала, выслушивая мой притянутый за уши ответ – примитивную чепуху про заботу о пациентах и работу в команде. В основе британского врачебного мира лежат плановые показатели, и пациенты играют огромную роль в оценке качества нашей работы. Лейбористское правительство даже ввело опросники, позволяющие оценить, насколько пациенты удовлетворены уровнем полученных услуг в рамках системы плановых показателей.

В год моей стажировки ко мне обратилась женщина средних лет с болями в животе. Ее симптомы вызвали у меня сильное беспокойство, и я срочно направил ее в больницу, так как заподозрил рак желудка. За неделю ее осмотрели и взяли все необходимые анализы – оказалось, у нее просто были проблемы с пищеварением. Получив письмо от врача-консультанта, в котором тот выражал недовольство, я почувствовал, что заливаюсь краской. Я ошибся, направив ту женщину в больницу: это не только стоило немалых денег, но и заставило пациентку понервничать. Я так и представлял себе, как вечно занятой консультант ворчит над эндоскопом, проклиная меня за то, что я подбросил ему лишнюю проблему.

Что же касается пациентки и ее мужа, то они готовы были на меня молиться: «Меня так быстро приняли, и все благодаря чудесному доктору Дэниелсу!» Она подарила мне бутылку очень приличного виски в знак благодарности и всем вокруг рассказывала, какой я замечательный.

Недостаток опыта обеспечил мне бутылку хорошего виски, а если бы пациентка добралась до опросника, то наверняка назвала меня лучшим врачом на свете.

Большинство врачей осознают, хорошие они специалисты или плохие. В пятницу под вечер – выжатый, словно лимон, – я выкладываюсь не на полную. Я изо всех сил стараюсь действовать профессионально, но мне оказывается сложнее противостоять неуместным просьбам о госпитализации, о больничном или об антибиотиках. Считается, что терапевты должны быть «хранителями ворот НСЗ», но порой кажется, что гораздо проще оставить эти ворота приоткрытыми, вместо того чтобы усердно защищать больницы от ипохондриков. Пациенты, которые приходят ко мне пятничным вечером, остаются мною довольны, так как часто получают желаемое, но при этом я далеко не всегда хорошо выполняю свои обязанности. Угождать пациентам и быть хорошим врачом – вовсе не одно и то же.

Когда я только занялся общей практикой, мне сказали, что быть плохим терапевтом легко, а вот хорошим – трудно. Хороший врач не станет выписывать антибиотики от простуды и назначать МРТ каждому пациенту с головной болью. А еще хороший врач должен уметь доходчиво объяснить пациенту, почему отказывается выполнить его просьбу. Но, как бы сильно мы ни старались, порой пациенты уходят недовольными, и вечером врач отправляется домой, отчетливо чувствуя, что его недолюбливают. Сложно найти золотую середину, когда одновременно пытаешься укладываться в график и при этом уделять каждому пациенту необходимое внимание, стремишься предоставлять пациентам возможность выбора и при этом не уступать их неуместным требованиям, стараешься направлять в больницу не слишком много людей и при этом обеспечивать помощью специалиста каждого больного, который действительно в ней нуждается. Я по-прежнему не до конца уверен, каким должен быть хороший врач, но знаю, что ответить на этот вопрос гораздо сложнее, чем получить несколько улыбающихся рожиц в придуманном правительством опроснике для пациентов.

Это все мои дети, доктор

– Это всё мои дети, доктор. Маленькие засранцы. Я с ними больше не справляюсь. С этим надо что-то делать. Коннора, моего младшего, на днях привела домой полиция.

– А сколько Коннору?

– Три года.

Я напряг мозги, пытаясь понять, что такого мог натворить трехлетний ребенок, чтобы у него появились проблемы с полицией.

– Они застукали его, когда он засовывал мусор в соседские почтовые ящики.

– А он был один на улице? – поинтересовался я недоверчиво.

– Нет, что вы, доктор, вместе с ним были Брэдли и Кайли, но они-то и велели ему так сделать.

Пролистав карточку пациентки, я обнаруживаю, что старшим детям – Брэдли и Кайли – шесть и семь лет соответственно.

Их мать Керри вообще-то очень приятная особа. Типичная представительница бедного квартала. Ей всего двадцать пять, но у нее уже трое детей от трех разных мужчин, каждого из которых и след простыл. Ей приходится непросто, и поддержать ее практически некому. Она искренне желает своим детям самого лучшего и всего-навсего просит о помощи.

К несчастью для нее, все мои знания о детском поведении почерпнуты из нескольких серий «Суперняни», которые я случайно посмотрел по телевизору. Строгостью я не отличаюсь, и если учесть, что мой кот сел мне на шею, то станет ясно: в вопросах дисциплины я не лучший советчик.

– Думаю, у него этот… СДВГ. Ну знаете, когда дети ведут себя паршиво, но все из-за того, что у них в мозге какие-то неправильные химические реакции и все такое.

Я встречал немало родителей, у чьих детей диагностировали синдром дефицита внимания и гиперактивности (СДВГ). Я не отрицаю существование СДВГ, но полагаю, что в последние годы этот диагноз ставят гораздо чаще, чем нужно. Главные симптомы – плохая концентрация внимания и невнимательность: ребенок постоянно отвлекается и не слушает, что ему говорят. Пожалуй, я мог бы убедить себя, что у Коннора есть эти симптомы, но не уверен, что они связаны с химическими процессами у него в мозгу. Наверное, некоторые дети более предрасположены к развитию СДВГ, чем другие, но в большинстве случаев виной всему скорее родительское воспитание, а не нарушение работы мозга.

Я не собираюсь направлять детей Керри к детскому психиатру. Очередь слишком длинная, к тому же я не хочу, чтобы на детей навесили ярлык психически больных. Я слышал, что одна социальная работница проводит для местных родителей индивидуальные и групповые занятия по вопросам воспитания детей. Как раз то, что Керри нужно.

Родителям нравится диагноз СДВГ, потому что он оправдывает плохое поведение детей. Те носятся по моему кабинету, копаются в контейнере для утилизации игл и используют офтальмоскоп вместо молотка. Мама с папой даже не пытаются их остановить, а вместо этого говорят: «Простите, док. Это всё СДВГ. Мы ничего не можем с этим поделать… химические реакции в мозге и все такое».

Две недели спустя Керри приходит ко мне на прием, чтобы рассказать, как все прошло.

– Мне очень понравилась наша соцработница. Она сказала, что я не должна называть детей маленькими засранцами и что они на самом деле хорошие, только с проблемами в поведении.

Она рассказала, что начала поощрять хорошее поведение, устанавливать границы дозволенного и систематически следить за их соблюдением, а за непослушание ставить детей в угол. Погодите секунду, но ведь всему этому ее мог научить и я. Должно быть, местный специалист по вопросам воспитания смотрела те же серии «Суперняни», что и я.

Жанин

Жанин девять лет, а весит она почти восемьдесят кило. Шаркая ногами, она вразвалку заходит в мой кабинет, а следом за ней так же тяжело входит ее мама. В кабинете становится тесновато.

– У нее проблемы с лодыжками, доктор. Ей больно, когда она бегает в школе. Ей нужно освобождение от физкультуры.

– Ты случайно не падала или не подворачивала ногу, Жанин? – Я всегда по возможности разговариваю с самим ребенком.

Уставившись в пол, девочка качает головой.

– Как давно у тебя болят лодыжки?

Не отрывая глаз от пола, она пожимает плечами.

– Хорошо, давай тогда взглянем на твои лодыжки.

Я стараюсь улыбаться и быть милым, сохранять позитивный настрой и оказывать моральную поддержку. Я осматриваю лодыжки, надавливаю на них, немного двигаю суставом. Чаще всего осмотр – своего рода представление, и сегодняшний случай не исключение. Одного взгляда на Жанин, входящую в кабинет, было достаточно, чтобы понять, что с лодыжками у нее в принципе все в порядке. Я делаю вид, что у моих действий есть какой-то смысл, но это всего лишь шоу во благо Жанин и ее матери. Я хочу, чтобы они поняли, что я воспринимаю их всерьез и действительно рассчитываю обнаружить «скрытую патологию лодыжек». Продолжая ощупывать лодыжки, я пытаюсь вспомнить названия расположенных там сухожилий… тщетно. Может, я лучше вспомню, какая из этих костей большая берцовая, а какая малая?.. Ну вот, теперь я окончательно запутался.

– Хорошо… Что ж, я не заметил припухлости или воспаления. И девочка прекрасно ходит…

Вот он, решающий момент… Как бы мне сказать это помягче? Я стою на самом краю трамплина, но хватит ли мне смелости прыгнуть в воду? Я мог бы просто выписать справку, прописать сироп с парацетамолом и медленно спуститься по лестнице. Нет, Дэниелс, возьми себя в руки, ты обязан что-то сказать, это твой долг. Разумеется. Ну, была не была.

– У некоторых детей… э-э-э… с небольшим… э-э-э… – (Да скажи уже, Дэниелс, просто скажи это вслух!) – избыточным весом иногда болят суставы.

Я сделал это. Я все-таки прыгнул в воду!

Мать Жанин смотрит мне прямо в глаза. Ее лицо напоминает морду питбуля, медленно пережевывающего осу.

– Вес тут совершенно ни при чем, – отвечает она злобно. – Двоюродная сестра Жанин тощая, как палка, но у нее тоже проблемы с лодыжками. Это наследственное.

И что на это ответить? Мой отважный прыжок ни к чему не привел. Я болезненно «плюхнулся в воду прямо на живот». Могу ли я доказать, что лодыжки болят, оттого что Жанин толстая? Нет. Признает ли мама Жанин, что проблема в весе? Нет. Остается либо тщетно настаивать на своем, либо признать поражение и сохранить в пациентах хотя бы остатки доверия ко мне.

– Она может заниматься плаванием! – кричу я вслед маме с дочкой, которые утиной походкой направляются к двери: вожделенное освобождение от физкультуры и рецепт на парацетамол женщина уже засунула в сумочку.

Это была моя последняя попытка реабилитироваться, правда, довольно жалкая. Я так и представил себе Жанин, сидящую в раздевалке и хрустящую чипсами, в то время как остальной класс бегает на улице. Под многочисленными слоями подкожного жира ее почки будут медленно готовиться к жизни с инсулиновой резистентностью и к разрушительным симптомам диабета, который станет неизбежным итогом. Тем временем суставы будут еле-еле справляться с повышенной нагрузкой, что в конечном счете приведет к раннему артриту.

Неужели я упустил возможность изменить будущее Жанин к лучшему? Выходит, я опять паршиво выполнил свои врачебные обязанности? И не слишком ли велико самомнение у тех врачей, которые думают, будто несколько удачно вставленных слов или добрых советов способны изменить глубоко укоренившийся образ жизни и рацион питания? «Постойте, дети! Больше никакой сладкой газировки и чипсов. Доктор Дэниелс считает, что у нас избыточный вес – слава богу, он сообщил нам об этом, а то бы мы сами никогда не заметили. Он дал потрясающий рецепт запеченного органического сельдерея с семенами подсолнечника, а на выходных мы пойдем переплывать Ла-Манш».

Спасение жизней

Несколько лет назад мне довелось поработать в больнице в Мозамбике. Каждое утро наш старший врач, американец, начинал обход с молитвы, в завершение которой самоуверенно и без малейшего намека на иронию восклицал: «Ну что, ребята, давайте спасать жизни!» Следуя за ним, чтобы осмотреть больных и умирающих африканцев, мы – все остальные – воспринимали его слова с раздражением и демонстративно закатывали глаза. Поразительно, сколько западных медиков работало в той африканской больнице! Я не до конца уверен в мотивах, но по той или иной причине сюда приехали американский кардиолог, два британских терапевта и медсестра-француженка. Каждый из нас прошел дорогостоящую многолетнюю подготовку и имел соответствующий диплом, но здешним пациентам мы мало чем могли помочь. Большинство из них умирало от СПИД-ассоциированных болезней или малярии. Лекарств для борьбы со СПИДом (антиретровирусных препаратов) у нас не было, да и запас препаратов от малярии подходил к концу из-за кражи в больничной аптеке (это сделал кто-то из своих).

А тем временем за тридцать миль от города двадцатидвухлетняя девушка по имени Рейчел, не имевшая медицинского образования, по-настоящему спасала людям жизни. Она бросила учебу на факультете социологии и устроилась работать в колл-центр, после чего решила отправиться волонтером в Мозамбик. Заручившись кое-какой финансовой поддержкой у себя на родине, она стала объезжать деревни в сопровождении местных женщин. В ее распоряжении только и были, что коробка презервативов и несколько сотен противомоскитных сеток, частично оплаченных спонсором. Раздавая эти нехитрые изделия местным жителям и просвещая их при помощи песен и плакатов, она добилась поразительного успеха. Позже она написала мне по электронной почте письмо, в котором рассказала, что уровень смертности от малярии снизился и что она надеется добиться аналогичного результата с уровнем распространения ВИЧ.

Я же со своими учеными коллегами ставил заумные диагнозы, обходя палаты, и мастерски устанавливал дренажные трубки в плевральную полость пациентов. Периодически мы и правда спасали чью-то жизнь, и это было здорово – видеть, как человек, только что лежавший на смертном одре, поднимается с кровати и отправляется домой. Но, прощаясь с ним, мы прекрасно понимали: он обязательно вернется. Местные пациенты не в состоянии были оплатить полный курс лечения, поэтому рано или поздно им снова становилось плохо и они возвращались в больницу. Фактически мы лишь ненадолго продлевали людям жизни, а не спасали их.

Если вам шестьдесят четыре и вы попали в британскую больницу с сердечным приступом, то все забегают, стремясь помочь. Вам срочно сделают кардиограмму, а энергичный молодой врач, вероятно, поспешит ввести в вены препарат для рассасывания тромбов, и это может спасти вашу жизнь. В шестнадцать лет именно такой захватывающей я и представлял работу в больнице. А затем я сам побывал в роли молодого больничного врача и узнал, что подобные случаи будоражат не на шутку. Иногда действительно удается обмануть судьбу и спасти человека. Пациент и его родственники рассыпаются в благодарностях, и на какое-то время на душе у тебя становится приятно.

Какую страну ни возьми, больничная медицина главным образом занимается тем, что закрашивает трещины, вместо того чтобы ремонтировать стены. Жизни спасает скорее профилактика болезней, а не их лечение.

И все же как терапевт, я спас, пожалуй, гораздо больше жизней, чем будучи больничным врачом. Сейчас моя работа заключается в том, чтобы уберечь пациента от сердечного приступа, а не разбираться с его последствиями. Это не так эффектно и зрелищно, но, помогая пациентам держать под контролем давление и уровень холестерина, убеждая их бросить курить, я, наверное, смог предотвратить или хотя бы отсрочить сотни сердечных приступов. Вы можете счесть это жалкой попыткой придать дополнительную важность работе семейного врача или побороть комплекс неполноценности, сформировавшийся из-за уничижительных комментариев со стороны коллег, работающих в больнице, однако я искренне убежден в своей правоте. И кстати, если продолжить мою мысль, то политические активисты, которые протолкнули официальный запрет курения в общественных местах или настояли на принятии закона, обязывающего надевать ремень безопасности, спасли больше жизней, чем мы все, вместе взятые.

Санитарные врачи не столько лечат отдельных пациентов, сколько изучают общую ситуацию с заболеваемостью в стране, чтобы выявить закономерности и составить программу действий. Остальные медики насмехаются над ними даже больше, чем над нами, терапевтами, но заключения, сделанные санитарными врачами, влияют на принимаемые парламентом решения и в конечном счете могут спасти и улучшить жизни огромного числа людей. Главная проблема, с которой сталкиваются различные кампании, проводимые министерством здравоохранения в Великобритании, – это склонность англичан противиться любым попыткам изменить привычный образ жизни. В Мозамбике Рейчел не сталкивалась с обозленными сельскими жителями, требующими, чтобы им обеспечили право на отказ от бесплатных презервативов, или жалующимися на государство-няньку, которое заставляет завешивать окна противомоскитными сетками. В Великобритании сложно найти золотую середину. Тридцать лет назад, когда был принят закон об обязательном использовании ремней безопасности, равно как и относительно недавно, когда был введен запрет на курение в общественных местах, это породило волну протестов. Задача семейных врачей – по возможности находить золотую середину: давать пациентам актуальные рекомендации и призывать их вести здоровый образ жизни, но при этом не злоупотреблять нравоучениями и наставлениями.

Транссексуал по имени Кирсти

Раньше Кирсти была женатым мужчиной, отцом троих детей, но за последние пять лет она потратила многие тысячи фунтов на операции по перемене пола. Ее подбородок сделали менее квадратным, ей вставили грудные имплантаты, и, что самое главное, ее мужские половые органы хирургическим путем превратили в женские (в кругах транссексуалов это называется «сделать себе подбородок, грудь и губки»).

Помимо хирургического вмешательства, она также прошла полную электроэпиляцию и курс гормональной терапии, не говоря уже об огромных суммах, выброшенных на модную одежду, дорогостоящий макияж и сумочки «Гуччи», за которые моя жена готова была бы убить.

Единственная проблема в том, что Кирсти по-прежнему выглядит мужчиной. И немудрено – при росте метр восемьдесят семь, широких плечах и мускулистых ногах. Химическая завивка в стиле восьмидесятых и стопы сорок четвертого размера, втиснутые в слишком маленькие туфли на шпильках, не помогли добиться желаемого эффекта. Кирсти напоминает игрока в регби, которого приятели неумело нарядили в женскую одежду во время мальчишника.

– Как я выгляжу, доктор Дэниелс? – спрашивает Кирсти, взмахнув волосами и несколько раз моргнув накладными ресницами (худшей попытки пококетничать я в жизни не видел). – Я снова переделала грудь. Хотите взглянуть?

– Нет-нет, не стоит. Уверен, хирурги постарались… э-э-э… на славу.

Кирсти обращается в нашу амбулаторию очень часто – в последнее время она приходит на прием, даже если со здоровьем нет никаких проблем. Она появляется, просто чтобы поболтать и посплетничать. У нее всегда есть в запасе занимательная история, и для меня это прекрасный повод отдохнуть от унылой будничной атмосферы.

Если вам интересно, то официально операция, которую перенесла Кирсти, называется «хирургической коррекцией пола». Ее могут делать по-разному, но самый популярный способ заключается в том, что пациенту отрезают яички и проводят так называемую пенальную инверсию. Кожу с мошонки и пениса используют для формирования стенок влагалища и половых губ. Хирург также формирует клитор, используя часть головки пениса с сохраненными нервными окончаниями и сосудами. Если верить информации на сайте хирурга, такая процедура позволяет некоторым пациентам испытывать оргазм. Я пока не спрашивал Кирсти ни о чем подобном, но уверен, что она с радостью рассказала бы об этом, представься ей такая возможность.

Несмотря на внешнюю открытость, Кирсти живется нелегко.

На нее пялятся на улицах и показывают пальцем, ей постоянно приходится добиваться терпимого отношения к себе. Поразительно, через что ей довелось пройти, чтобы получить желаемое.

Тем не менее Кирсти ни о чем не жалеет. Однажды она заявила, что пять лет назад рассматривала только два варианта: либо решиться на операцию, либо совершить самоубийство. Кирсти любит все драматизировать – в хорошем смысле слова. Но я искренне убежден, что на сей раз она говорила серьезно. Да и мои коллеги, знавшие ее до операции, подтверждают, что она и впрямь была близка к тому, чтобы свести счеты с жизнью.

Ради смены пола она пошла на огромные жертвы. Она оставила жену и детей (только один из них продолжает поддерживать с ней контакт). Она потеряла работу и многих друзей. И, судя по ее рассказам, послеоперационный период был крайне болезненным. Теперь Кирсти, можно сказать, обитает на задворках общества.

Эмпатия определяется как способность относиться с пониманием к проблемам, чувствам и мотивам другого человека, а также отождествлять себя с ним. Мне нравится Кирсти, но я не могу по-настоящему проявлять к ней эмпатию: мне сложно представить, каково это – страдать из-за своего пола, который достался с рождения. Кирсти довольно проницательна, и, подозреваю, она почувствовала мое замешательство. Уходя, она сказала:

– Быть мной чертовски тяжело. Вам стоит провести в шкуре транссексуала хотя бы один день.

Как-то в студенческие годы я проиграл спор и был вынужден провести целый вечер в образе Смурфетты. Вряд ли я тогда в полной мере осознал, через какие эмоциональные и физические трудности проходят транссексуалы; однако я усвоил, что человеку, с ног до головы выкрашенному голубой краской, надевшему платье и светлый парик, очень нелегко добиться того, чтобы ему наконец налили выпивку в баре.

«Это все мои сиськи, док»

Стэйси было под сорок, но годы курения и походов в солярий не прошли для нее даром – она выглядела значительно старше своих лет. Она влетела в мой кабинет с видом человека, который не уйдет, пока не добьется своего.

– Это все мои сиськи, док.

Должно быть, я выглядел слегка озадаченным – чтобы прояснить ситуацию, она задрала блузку, выставив напоказ большие, сильно перекошенные груди с огромными сосками. Они напоминали две овальные дыни, покрытые морщинистой кожей. Они торчали под неестественным углом и, казалось, существовали отдельно от остального тела.

– Нужно что-то с этим сделать, – потребовала она. – Мне их сделали десять лет назад, но теперь надо переделать.

Как оказалось, хирург, который провел ту операцию, с радостью готов все «переделать», а в его письме, датированном 1998 годом, доходчиво объяснялось, что по прошествии десяти лет Стэйси понадобится повторная операция. Проблема в том, что он брал за работу десять тысяч фунтов, а у Стэйси не было таких денег.

– Мне нужно, чтобы их сделали по страховке, понимаете?

Я сочувствовал Стэйси, но у всего есть предел. Да, форма ее груди была ужасна, но штатные хирурги-маммологи и без того едва справлялись с операциями по удалению рака молочной железы. Я не считал, что Стэйси имеет право на лечение за счет НСЗ. Я начал было объяснять, почему не дам ей направление в больницу, но она, порывшись в сумочке, с триумфальным видом достала глянцевый журнал и открыла его на развороте с заголовком «Моя силиконовая грудь взорвалась и чуть меня не убила». В статье описывался случай женщины, которой тоже сделали операцию по увеличению груди в девяностых, но десять лет спустя ее грудные имплантаты разорвались, из-за чего она попала в реанимацию с заражением крови.

Идея о том, что силиконовая грудь внезапно взорвется, могла позабавить менее опытного врача, чем я, но затем Стэйси показала ту часть статьи, где говорилось, что женщина засудила терапевта, который своевременно не направил ее в больницу.

По глазам Стэйси стало понятно, что она с превеликим удовольствием отсудила бы у меня все деньги до последнего гроша.

Чувствуя себя поверженным, я в знак примирения выдал самодовольно улыбающейся Стэйси направление к хирургу.

Две недели спустя Стэйси вновь влетела ко мне в кабинет, демонстрируя письмо, в котором хирург заявлял, что она не имеет права на бесплатную операцию в соответствии с «основной директивой Траста первичного здравоохранения». Я счел такой вариант развития событий идеальным. Мне и самому не хотелось, чтобы НСЗ тратила деньги на новую грудь Стэйси, но теперь я мог обвинить в отказе безликую администрацию. Выйдя победителем из неприятной ситуации, я охотно изображал сочувствие, пока Стэйси жаловалась на несправедливость мира. Через месяц она все-таки раздобыла деньги и ей сделали операцию в частной клинике.

Мистер Хогден, который не выходил на улицу

На несколько недель меня направили терапевтом в приятный сельский район. Было здорово отдохнуть от городских проблем, вызванных преимущественно нищетой. Я взял с собой пару галстуков, которые давно перестал носить на работу, и вспомнил аристократическое произношение, которым в последний раз воспользовался в далеком 1996 году – во время собеседования при поступлении на медицинский факультет. Вокруг амбулатории расположилось несколько милейших деревушек с большими домами и изящными коттеджами с тростниковой крышей. Идеальное место для охоты на лис. Жаркими июльскими деньками гораздо приятнее колесить по деревням, навещая больных на дому, чем торчать в городских пробках, проклиная отсутствие кондиционера в машине.

Проезжая по узкой проселочной дороге, я наткнулся на ряд ветхих одноэтажных домишек. Они сильно выделялись на фоне остальных зданий Это был участок, отданный под муниципальное жилье; более обеспеченные местные жители старались не обращать на него внимания.

Пациента, к которому я приехал на дом, звали мистером Хогденом. Он тихо-мирно жил вместе с сестрой в одном из самых потрепанных домиков. Ему было чуть за сорок, но он уже девять лет не выходил на улицу. В его карточке говорилось, что дело, предположительно, в агорафобии, однако после встречи с ним я сразу понял, что мистер Хогден попросту не в состоянии протиснуться в дверь. Он был огромен.

Мистеру Хогдену принадлежала самая маленькая комната в доме. По размеру она была не больше двуспальной кровати, и все свободное пространство в ней занимал сам мистер Хогден. Его кровать давно сломалась, и теперь он проводил дни на очень старом и ужасно грязном на вид матрасе, лежавшем прямо на полу. Каждая из его конечностей представляла собой несколько валиков жира с торчащей на конце кистью или стопой. А его голова венчала собой гигантскую массу жира, которая некогда была торсом.

Вид мистера Хогдена, развалившегося на полу, стал для меня полной неожиданностью, но сложнее всего оказалось привыкнуть к царящему в комнате запаху. Из-за палящего июльского солнца в доме было жарко, как в печке, а в комнате имелось лишь одно крошечное окошко, которое пропускало недостаточно свежего воздуха и дневного света. Повсюду летали сотни мух, и, когда мое зрение более-менее приспособилось к полумраку, стало понятно, откуда они взялись. К несчастью для мистера Хогдена, мухи посчитали его теплые и потные жировые складки идеальный местом для того, чтобы отложить там яйца. По его ногам и туловищу ползало бесчисленное множество личинок. Это зрелище и омерзительная вонь едва меня не доконали, и, хотя я могу похвастаться крепким желудком, пришлось стараться изо всех сил, чтобы сдержать рвоту.

– Вы должны мне помочь, доктор, – умолял меня мистер Хогден, пока я пытался осмыслить весь ужас его бедственного положения.

Несмотря на отвратительные условия жизни, сегодня мистер Хогден впервые за десять лет решился позвонить врачу.

Раньше мистеру Хогдену удавалось добираться до туалета и обратно, а все остальное время он лежал на матрасе и смотрел крошечный телевизор, встроенный в стену его спальни. Сестра приносила ему поесть, и мистер Хогден разросся до необъятных размеров, не потревожив ни единой души. Так было вплоть до настоящего момента.

Я – в который уже раз – ощутил свою полную беспомощность, и, как это делают все прилежные трусы, поспешил оттуда смыться. Ну, правда, что еще я мог сделать? Я мог, конечно, сесть на корточки и достать личинки из жировых складок в паху мистера Хогдена, но тогда меня точно стошнило бы. Мухи налетели бы на полупереваренное содержимое моего желудка, что только обострило бы проблему.

Я позвонил участковым медсестрам. Мне было стыдно. Правда. На самом деле. Нет-нет, мне действительно было стыдно. Я предупредил их о том, чего стоит ожидать, и, когда я случайно наткнулся на них спустя несколько дней, оказалось, что они на удивление мужественно отнеслись к этой «уборке». Мне стало еще более стыдно. На следующей неделе я навестил мистера Хогдена второй раз. Личинок не было, но он по-прежнему лежал на полу своей убогой комнатушки. Мы с ним обсудили, как исправить ситуацию. Он был настроен не слишком оптимистично. Все, чего ему хотелось, – сидеть в гостиной на диване и днями напролет смотреть телевизор. Мистер Хогден был чересчур тяжелым для дивана, что стоял в доме, – вот на полу в спальне и постелили матрас.

Я чувствовал себя виноватым за первый визит, когда меня чуть не стошнило, поэтому решил озаботиться тем, чтобы достать мистеру Хогдену новый диван. Я не слезал с телефона до тех пор, пока служба соцзащиты не согласилась предоставить ему специальный диван с укрепленным каркасом. Я смог, наконец, себя простить. Через несколько недель после того, как диван доставили, мне позвонил мистер Хогден – он был на грани истерики:

– Пожалуйста, доктор, зайдите ко мне! Пожалуйста!

Перепугавшись, что личинки вернулись, я отказался от обеда и отправился к нему. Мистер Хогден сидел на новеньком диване, с которого не слезал с той минуты, как его привезли. Увы, теперь, когда он сидел прямо, весь огромный вес приходился на его зад. Со времени моего последнего визита Мистер Хогден не вставал с дивана, и на ягодицах у него образовались малоприятные пролежни. Материя, которой был обит диван, постепенно прилипла к инфицированным болячкам, и мистер Хогден позвонил мне, чтобы сказать, что намертво приклеился к дивану.

Из телефонного разговора я не совсем понял, что конкретно случилось, но когда приехал, то убедился, что мистер Хогден не преувеличивал. Обивка дивана стала единым целым с его пролежнями. Было невозможно разобрать, где заканчивается мистер Хогден и начинается диван. Не особо приглядное зрелище; я уловил в его глазах то же умоляющее выражение, которое видел во время инцидента с личинками. Ему было очень больно, а я снова почувствовал себя беспомощным и бесполезным. Я не мог поверить, что он тянул так долго и не позвонил врачу, когда пролежни только появились. Надо было срочно отправить его в больницу, но проще сказать, чем сделать. Прежде всего пришлось отделить мистера Хогдена от дивана, для чего потребовались слаженные действия нескольких человек, садовые ножницы и очень крепкий желудок. Следующая задача оказалась еще сложнее – нужно было как-то доставить мистера Хогдена в больницу. Я вызвал модифицированную машину «Скорой помощи» с укрепленной каталкой, специально предназначенной для толстых пациентов, но, как мы ни старались, нам не удавалось протиснуть мистера Хогдена через дверной проем. Четыре фельдшера, медсестра, студент-медик (его я взял с собой, чтобы показать, что работа семейного врача не такая уж и скучная), несколько соседей и я дружно пытались разными способами вытащить его на улицу. В конце концов, мы вызвали пожарных, чтобы те расширили дверной проем топором. Пришлось их поуговаривать, и они попросили мистера Хогдена подписать заявление об отказе от претензий, чтобы потом он не попытался их засудить за поврежденный дом. После этого нам все-таки удалось отвезти мистера Хогдена в больницу. На следующий день срок моей командировки подошел к концу, и я вернулся в город, так никогда и не узнав его дальнейшую судьбу. Надеюсь, он хотя бы немного похудел и его жизнь стала хотя бы чуточку приятней.

Непринужденная болтовня

Дрю был настоящим красавцем. Чуть старше двадцати, с развитой мускулатурой, точеными чертами лица, светлыми волосами, голубыми глазами и, вероятно, искусственным, но весьма привлекательным загаром.

– У меня болит яичко, доктор. Не могли бы вы на него взглянуть?

Более года я был единственным врачом мужского пола в нашей амбулатории, и в первые несколько дней после моего назначения сюда ко мне на прием только и приходили, что обеспокоенные состоянием своих гениталий мужчины. Некоторые страдали месяцами – до такой степени они стеснялись женщин-терапевтов.

Итак, я аккуратно ощупывал яички Дрю в поисках уплотнений. Во время этой процедуры пациент может испытывать неудобство во всех смыслах, так что я решил завести непринужденную беседу, чтобы он немного расслабился.

– Чем вы занимаетесь, Дрю?

– Снимаюсь в кино.

– То-то я думал, что у вас знакомое лицо. Вы играли в каком-нибудь фильме, который я мог видеть?

– Как сказать, доктор Дэниелс. По правде говоря, я снимаюсь в гей-порно.

– Ах, тогда, пожалуй, нет. У вас… должно быть, просто такое лицо, что оно кажется знакомым. Уж точно я не мог видеть вас в фильме. Не имею ничего против порно, разве что мне не совсем нравится подобная эксплуатация женщин… Хотя, думаю, в ваших фильмах женщин особо не увидишь, наверное…

Из тех, кто присутствовал в кабинете, неудобство испытывал только один человек – и явно не Дрю. Впредь, беседуя с пациентами, ограничусь разговорами о погоде и проблемах с парковкой в центре города.

Медицинские записи

Нам всегда вдалбливали, насколько важно вести понятные, связные и подробные медицинские записи. Перед вами реальные выдержки из историй болезни. Мы пересылаем их друг другу по электронной почте.

• Никаких признаков озноба или лихорадки у нее не наблюдалось, но ее муж утверждает, что вчера в постели она была необычно горяча.

• У пациентки возникает боль в груди, когда она лежит на левом боку больше года.

• На второй день голова уже не так сильно болела, а на третий день она пропала.

• Пациентка в слезах и непрерывно плачет. Также у нее наблюдаются симптомы депрессии.

• У пациента депрессия с тех пор, как он начал приходить ко мне на прием в 1993-м.

• Состояние пациента при выписке: живой, но без моего разрешения.

• Дряхлый мужчина шестидесяти девяти лет здорового вида, живо соображает, но рассеян.

• Согласно истории болезни пациент ранее не совершал суицида.

• Пациент отказался от проведения вскрытия.

• Пациент оставил свои лейкоциты в другой больнице.

• История болезни содержит мало информации: только запись о том, что за последние три дня пациентка набрала пятнадцать килограммов.

• У пациентки были вафли на завтрак и анорексия на обед.

• Ее парализовало от пальцев ног и ниже.

• В неотложке его осмотрели, отрентгенили и отправили домой.

• Кожа была влажной и сухой.

• Периодические постоянные нерегулярные головные боли.

• Пациент был в сознании и не реагировал.

• В ходе ректального осмотра было установлено, что щитовидка нормального размера. (Щитовидная железа расположена в шее!)

• Пациентка утверждает, что большую часть жизни у нее был запор, пока она не развелась.

• Пациента, находившегося под ответственностью социальной службы, с понедельника перевели под нашу.

• Грудь симметричная, реагирует на свет.

• В ходе обследования гениталий было установлено, что они обрезаны.

• Обследование выявило нарушение функций упрямой кишки.

• Пациенту должны были сделать резекцию кишечника. Однако вместо этого он устроился на работу биржевым маклером.

• Кожа: несколько бледная, но присутствует.

• Осмотр таза будет произведен на этаже.

• Пациент был осмотрен доктором Бланком, который сказал, что нужно попридержать живот, и я с ним согласен.

• Объемный стул коричневого цвета бродит по коридору.

• У пациента два ребенка подросткового возраста, но никаких отклонений.

• Пациент испытал внезапный приступ одышки дома во время секса, который усилился в отделении неотложной помощи.

• К тому времени, как его положили в больницу, его учащенное сердцебиение прекратилось.

• Пациента отправили в отделение для амбулаторных больных без повозки.

• Она поскользнулась на льду, и, судя по всему, ее ноги разошлись в разные стороны в начале декабря.

• Младенца приняли, пуповину зажали и перерезали, а потом передали педиатру, который немедленно начал плакать.

• Когда она потеряла сознание, ее глаза закатились в комнате.

Списки

Пожалуйста, не приносите на прием к терапевту перечень всех своих проблем со здоровьем. Я понимаю, что вы, наверное, нечасто бываете у врача. Возможно, вам удалось записаться на прием не с первой попытки. Может быть, вам пришлось умолять своего начальника, чтобы он отпустил вас с работы в первой половине дня, а затем уговаривать нашего администратора, чтобы она нашла для вас время.

Записаться на прием к врачу может оказаться настолько непростой задачей, что вы захотите подготовить список всех мельчайших жалоб по поводу здоровья, которые накопились за последние несколько месяцев и с которыми вы решили разом разобраться. Пожалуйста, не делайте этого!

На каждую консультацию отводится десять минут. Это немного, но мы, терапевты, гордимся тем, что за столь небольшое время способны разобраться даже с самыми запутанными проблемами.

Нужно пригласить пациента из приемной в кабинет, поздороваться с ним, выслушать его жалобы, изучить историю болезни, провести осмотр, обсудить различные варианты терапии, составить план лечения, сделать отметку в карточке, выписать рецепты на лекарства или направления к другим врачам… и все за какие-то десять минут!

Поразительно, что нам вообще удается укладываться в график. Вместе с тем, если человек решит разобраться во время приема с четырьмя проблемами со здоровьем, то на каждую из них останется по две с половиной минуты. Этого времени явно недостаточно, и врачу либо придется потратить все сорок минут, вызвав недовольство остальных пациентов, либо разделаться с каждой проблемой спустя рукава и, вполне вероятно, упустить из виду что-то важное. Последнее не пойдет на пользу ни вашему здоровью, ни размерам наших взносов за компенсационное медицинское страхование.

Если у вас накопилось много проблем со здоровьем, лучше с самого начала предупредите врача об этом и просто перечислите их. А то ведь нередко бывают пациенты, которые говорят, что пришли по поводу грибка на ноге, и я спокойно уделяю этой болезни десять минут, и лишь направляясь к двери, они мимоходом упоминают боли в груди, приступы головокружения и депрессию. Если вы хотите разобраться с несколькими проблемами, попробуйте договориться с администратором о сдвоенной консультации либо же определитесь, какую проблему следует рассмотреть в первую очередь, а по поводу оставшихся запишитесь на другие дни. Спасибо, что выслушали мой вопль отчаяния.

Десять минут

Я считаю, что пациенты вправе использовать десять минут, которые стандартно отводятся на одну консультацию, по собственному усмотрению. Большинство тратит это время традиционным способом, рассказывая о своих проблемах со здоровьем, которые мы затем пытаемся решить совместными усилиями. Вместе с тем любой терапевт подтвердит, что далеко не каждая консультация проходит подобным образом. Например, одна из моих пациенток использует это время, чтобы пожаловаться на сырость в ее гостиной, а еще одна – чтобы рассказать об интрижке с начальником, о чем больше никто не знает.

Есть у меня пациентка, которая заходит в кабинет, садится и начинает в полной тишине гладить своего плюшевого кролика. Я отчаянно пытался завести с ней диалог, но уже давно сдался, и теперь с каждым ее визитом у меня появляется возможность немного разобрать бумаги, ответить на письма по электронной почте и посмотреть в Интернете результаты матчей по крикету. Когда отведенные ей десять минут истекают, она встает и уходит. Ей даже не надо напоминать, что время истекло, – ну просто идеальный пациент!

Кто-то скажет, что такие пациенты попусту тратят наше время, но я не вижу ни одной причины, для того чтобы осуждать мотивы, побудившие человека обратиться к семейному врачу. Я работаю не в неотложке. Чтобы попасть ко мне на прием, не обязательно быть жертвой аварии или несчастного случая либо нуждаться в срочной медицинской помощи. Я терапевт и, по сути, нахожусь в самом низу иерархии нашей системы здравоохранения. Если пациент придет вовремя и уйдет ровно через десять минут, я позволю ему говорить о чем угодно. На самом деле три упомянутых выше пациентки входят в число моих самых любимых. Та, у которой в гостиной сыро, вот уже несколько месяцев держит меня в курсе развития событий. Опечаленная и взволнованная, она заходит в кабинет и тут же принимается изливать на меня монолог о бедах и несчастьях, которые приносит ей сырость. На протяжении консультации я только и делаю, что притворяюсь, будто мне интересно, и стараюсь ее успокоить, заверив, что все обязательно наладится. Через десять минут я вежливо выпроваживаю ее, иначе она бы запросто осталась до вечера. Каждый раз она рассыпается в благодарностях за то, что я ее выслушал, и настаивает на том, что теперь чувствует себя куда лучше. После этого она, довольная, идет к стойке администратора, чтобы записаться на прием на то же время на следующей неделе. И к слову, теперь я знаю разницу между поднимающейся снизу сыростью, проникающей сыростью, внутренней сыростью и конденсатом!

Что касается пациентки, у которой интрижка с начальником, то я всегда получаю удовольствие от ее рассказов. Ей чуть больше двадцати, она работает секретаршей у адвоката, и уже какое-то время спит с этим самым адвокатом, который намного старше ее.

Каждый раз, приходя на прием, она в подробностях рассказывает о своей личной жизни, и, как это бывает с некоторыми сериалами, я с нетерпением жду «продолжения» на следующей неделе, чтобы узнать, что же было дальше. В прошлый раз она сказала, что беременна. Начальник предложил ей пять тысяч фунтов на аборт, но она по-настоящему его любит и хочет сохранить ребенка. Что же она будет делать? Десять минут подходят к концу – музыка… финальные титры… Ладно, соглашусь: это не самое удачное использование полученного мной дорогостоящего образования и моих широких познаний в медицине, но я люблю интригу.

Я не настаиваю на том, чтобы с каждым пациентом проводить ровно десять минут[14]. Для того чтобы разобраться с некоторыми вопросами, требуется больше десяти минут, и, если обнаруживается срочная и серьезная проблема, мне приходится задержаться. На прошлой неделе ко мне обратилась девушка, которой сексуально домогался родной дядя. Ей необходимо было с кем-то поговорить об этом, и по какой-то причине она выбрала меня. Я слушал ее почти час, потому что столько времени ей понадобилось. Остальные пациенты в тот день ворчали из-за задержки, но та девушка была самым важным моим пациентом за всю неделю, так что людям с болью в ушах и насморком пришлось подождать.

Постоянный клиент

Воскресенье, я подменяю врача в отделении неотложной помощи, чтобы подзаработать. Во время стажировки я уже работал в неотложке, и мне нравится периодически туда возвращаться: это помогает не утратить необходимые навыки, а кроме того, это отличный повод порадоваться тому, что я больше не тружусь там на полную ставку. Я беру карточку первого сегодняшнего пациента, отодвигаю шторку и обнаруживаю Альфа, лежащего передо мной на каталке.

– Черт побери, только не это. Опять ты!

Хотя эти слова и произнес Альф, они очень точно отражали мои собственные мысли в тот момент.

Всю неделю я посещал Альфа на дому в роли терапевта, после чего согласился подежурить в отделении неотложной помощи, чтобы взбодриться и отдохнуть от скучной рутины общей практики… и вот передо мной снова лежит Альф.

Альфу под девяносто. Живет он в небольшом обветшалом домике, поддерживать который в порядке у него нет сил. В карточке написано, что за последние пять лет Альф поступал в отделение неотложной помощи двадцать три раза, чем заслужил статус «постоянного клиента», как говорят в неотложке.

К сожалению, столь частое пребывание в больнице наградило Альфа лишь золотистым стафилококком и недовольными стонами со стороны местного персонала при виде его.

Учитывая, как часто Альф попадает в неотложку, можно подумать, что у него куча серьезных проблем со здоровьем, однако физически с ним все более-менее в порядке. Чаще всего ему требуется не медицинская, а скорее «социальная» помощь. То есть Альфа кладут в больницу, на что тратится немало денег и времени, по той простой причине, что он не в состоянии ухаживать за собой. Нехватка коек в больницах, пациенты, лежащие на каталках в коридоре, – все это из-за того, что люди, подобные Альфу, занимают больничные койки, в которых по большому счету не нуждаются.

Если бы за попадание в больницу давали бонусные баллы, у Альфа их накопилось бы столько, что хватило бы на оплату двух недель диализа и операции по увеличению груди.

Вот что приключилось с Альфом на этой неделе. В понедельник мне позвонил его встревоженный сосед, который через стену услышал крики. Я не смог зайти в дом, так что пришлось вызвать полицейских, чтобы они взломали дверь. Оказавшись внутри, мы увидели лежащего на полу Альфа. В целом с ним все было в порядке – просто он упал; с ним такое часто случается. Иногда пожилые люди падают по какой-то конкретной причине – из-за скачков давления или нарушений сердечного ритма. Иногда пожилые люди падают из-за того, что у них мало сил и есть проблемы с удержанием равновесия. Альф же падает из-за того, что отказывается пользоваться ходунками на трех колесиках (так, мол, он чувствует себя стариком), из-за того, что его дом завален хламом, который он не разрешает убрать, ну и, наконец, из-за того, что он не прочь после обеда махнуть щедрую порцию скотча.

В понедельник я осмотрел Альфа и никаких проблем не обнаружил. Он не ударился головой и ничего не сломал. Он вообще настаивал на том, чтобы мы все проваливали и оставили его в покое. Выглядел Альф ужасно: тощий и костлявый, в заношенной одежде и с длинными спутавшимися седыми волосами, он явно нуждался в горячей ванне.

– Как вы тут справляетесь, Альф?

– Нормально, а теперь отвали и оставь меня в покое. Через двадцать минут начинаются гонки.

– Не хотите, чтобы вам помогали по дому? Кто-нибудь будет убираться немного, ну и, может быть, поможет вам вымыться и одеться с утра?

– Я прекрасно ухаживал за собой почти восемьдесят гребаных лет. И не нуждаюсь в том, чтобы за мной присматривали, черт вас побери!

– А как насчет доставки еды на дом, чтобы немного обрасти мясом?

– Я сам прекрасно готовлю, спасибо за беспокойство.

Альфу не раз предлагали помощь по дому, но он всегда отказывался. Он взрослый человек и знает, чего хочет. Порой он может что-то забыть, но у него нет деменции, и он вправе самостоятельно принимать решения, касающиеся его собственного дома, здоровья и вопросов гигиены. Вернувшись в свой кабинет, я позвонил в службу соцзащиты и попросил наведаться в гости к Альфу. Я намеренно поступил наперекор пожеланиям пациента, но все же Альфу необходима помощь, и если какой-нибудь дружелюбный социальный работник поболтает с ним за чашечкой чая, возможно, старика удастся переубедить… Стоит ли упоминать, что на следующий день мне позвонил соцработник и сообщил, что после непродолжительного разговора через щель почтового ящика Альф, как и всем остальным, велел ему проваливать.

Я прекрасно понимаю Альфа. Он прожил длинную и нелегкую жизнь, управлялся со всем самостоятельно, сам принимал решения и делал то, что считал нужным. С какой это стати он вдруг должен позволить незнакомым людям ошиваться у него дома и вмешиваться в его жизнь? Он не причинял никому – разве что себе – вреда, так почему бы нам не оставить его в покое? Могу представить, что больше всего он боится оказаться в доме престарелых и окончательно утратить самостоятельность.

Проблема в том, что я, как терапевт, обязан заботиться о своем пациенте. Ну, и еще в его чертовом соседе, который, едва заслышав через стену, как Альф кричит и ругается, тут же звонит мне. Сейчас хотя бы у меня появилась копия ключа от его дома. В течение недели я трижды приходил к Альфу домой, поднимал его с пола, осматривал и выслушивал все то же выразительное «проваливай» в ответ на предложение о помощи.

В воскресенье терапевт не принимает, так что, когда Альф в очередной раз упал, сосед позвонил в службу спасения. Фельдшеры доставили Альфа в больницу, несмотря на его протесты, и теперь он с недовольным видом лежал передо мной на каталке. Как обычно, я осмотрел его и, поскольку мы в отделении неотложной помощи, получил возможность быстренько сделать ему ЭКГ (электрокардиография – исследование работы сердца с помощью электрокардиографа) и взять анализ мочи. Результаты оказались нормальные, и Альфу, как и следовало ожидать, не терпелось вернуться домой. Да только отвезти его туда в воскресенье было некому. Бригада «Скорой помощи» не имела права это делать, а денег на такси у него не нашлось. Итак, другого выбора у нас не оставалось: Альфа положили в больницу. Устроившись в палате, он должен был пройти обязательный анализ крови и флюорографию грудной клетки. Затем его осмотрят физиотерапевт и эрготерапевт, каждому из которых Альф непременно велит проваливать, после чего его, наконец, отпустят домой, чтобы несколько дней спустя он снова упал – такой вот замкнутый круг.

До нашего мудрого государства все же дошло, что люди вроде Альфа обходятся ему в целое состояние: он относится к тем десяти процентам пациентов, на которых тратится девяносто процентов больничных фондов. Но уменьшить число подобных пациентов очень сложно. Даже старики, которые соглашаются на помощь соцработников, все равно нередко падают или теряют сознание из-за какой-нибудь банальной инфекции. Друзья, соседи и родственники делают все возможное, но у них нет медицинской подготовки, и, увидев пожилого человека лежащим на полу, они часто звонят в «Скорую». По правде, я не знаю, как быть с такими пациентами. Возможно, лучше было бы класть их в дешевую муниципальную больницу или помещать в специально приспособленный дом престарелых, принимающий пожилых людей на ограниченное время. Жаль, что в отделении неотложной помощи, где работает высококвалифицированный персонал, койки заняты преимущественно такими пациентами, как Альф, нуждающимися только в социальной поддержке, а не жертвами несчастных случаев и людьми с серьезными заболеваниями, которым требуется срочная медицинская помощь. А ведь для них-то эти койки и предназначены изначально.

Менингит[15]

Примерно каждые полгода в какой-нибудь газете появляется статья с заголовком вроде «Грубая ошибка терапевта. Наш семейный врач диагностировал у моей дочки простуду, а десять часов спустя ее доставили в отделение неотложной помощи с менингитом». Подобные истории до ужаса пугают всех родителей и всех врачей. А для врачей, у которых есть дети, это двойной кошмар.

Врачи боятся менингита, потому что эта болезнь, как правило, поражает преимущественно детей и молодежь и, если ее вовремя не заметить, пациент может умереть за считаные часы.

Горькая правда, скрывающаяся за броскими заголовками, заключается в том, что любого ребенка, пришедшего на прием к терапевту с первыми симптомами менингита, врач, скорее всего, отправит домой, диагностировав острую вирусную инфекцию и выписав парацетамол.

Ранние признаки менингита – это жар, сонливость и плохое общее самочувствие. Каждую неделю мы принимаем немало детей с подобными жалобами.

Сыпь и ригидность затылочных мышц – симптомы, напрямую указывающие на менингит, – проявляются гораздо позже, когда ребенок уже серьезно болен.

Я знаком с одним превосходным, опытным терапевтом, отправившим домой ребенка, у которого потом развился менингит. Ужасно, когда не удается своевременно поставить правильный диагноз, но это редко можно назвать грубой ошибкой. Единственное, что мы, терапевты, можем сделать для тысяч детей с насморком и жаром, которых принимаем каждый день, – это рассказать родителям, на какие тревожные симптомы следует обратить внимание и в каком случае необходимо повторно прийти на прием.

Сам я сталкивался с менингитом считаное число раз, и, слава богу, никогда в роли терапевта. Первый раз запомнился мне больше всего; я работал тогда в отделении неотложной помощи. Мужчина привез своего четырехлетнего ребенка в приемный покой. Я, мельком взглянув на малыша, сразу же вколол ему пенициллин и незамедлительно позвал педиатра. Хотя раньше мне не доводилось видеть больных менингитом, диагноз был очевиден. Ребенок выглядел чертовски плохо. Он был вялым и совершенно не интересовался происходящим вокруг. Не нужно быть гением, чтобы поставить верный диагноз. Ни один врач на свете не отправил бы этого малыша домой. Однако несколькими часами ранее, когда легкий жар и недомогание не мешали ребенку с удовольствием смотреть мультфильмы и играть с братом, было бы гораздо сложнее поставить правильный диагноз[16]. Если бы ко мне привели ребенка в таком состоянии, я запросто мог бы отправить его домой и стать следующим врачом, которого пресса обвинила бы в «грубой ошибке».

Я люблю принимать детей и всегда стараюсь втиснуть их в свой загруженный график, если родители обеспокоены. Работа с детьми приносит мне особое удовольствие. Главное различие между взрослыми и маленькими пациентами в том, что у последних крайне редко возникают серьезные проблемы со здоровьем. С тех пор как я стал семейным врачом, я принял, пожалуй, более тысячи детей, и ни у одного из них не было чего-то достаточно серьезного, чтобы вызвать у меня беспокойство. Менингит – болезнь пугающая, но очень редкая. Я понимаю, что этот факт не утешает, когда у вашего ребенка жар и отвратительное самочувствие. Именно поэтому я охотно принимаю таких детей и успокаиваю их родителей. Сам будучи отцом, я прекрасно понимаю, как сильно можно переживать за маленького человечка, за которого несешь полную ответственность и которого бесконечно любишь. Мы, врачи, точно так же волнуемся, когда нашим детям нездоровится. Мне рассказывали о терапевте, которая направила своего сына к оториноларингологу, так как была убеждена, что у ребенка опухоль носовой полости. Как же ей было неловко, когда врач достал из ноздри ребенка огромную козявку – впечатляющего размера, но уж точно не представлявшую опасности для здоровья.

Некоторых детей приходится тщательно обследовать, прежде чем я смогу со спокойной совестью отправить их домой. Но в подавляющем большинстве случаев становится понятно, что с малышом все хорошо, едва он переступает порог. Это заявление может показаться самонадеянным, ведь только что я рассказывал о менингите и о том, как легко можно не распознать его ранние симптомы. Вместе с тем детей с пограничными симптомами среди маленьких пациентов меньшинство.

Если ребенок запрыгивает в кабинет, улыбаясь, у него точно нет менингита. Но я не стану утверждать, что в течение следующих двенадцати часов у него не разовьется менингит, – но это относится к каждому ребенку на свете. К сожалению, такова природа этой болезни.

В отделении неотложной помощи мне понадобилось мгновение, чтобы определить, что малыш по-настоящему болен; аналогично мне хватает мгновения, чтобы понять, что с ребенком, которого привели на прием, все хорошо, – и таких девяносто девять процентов.

Когда я говорю, что с большинством моих маленьких пациентов все хорошо, я не хочу сказать, что они полностью здоровы. Я лишь имею в виду, что у них нет менингита или любой другой болезни, способной поставить их жизнь под угрозу. Также они почти наверняка не нуждаются в антибиотиках, поскольку у них неизменно оказывается вирусная инфекция. Главное – не использовать фразу «все хорошо» в разговоре с родителями, которые полночи провели у изголовья кровати плачущего малыша. Ребенок действительно болен, но с этим я никак не могу помочь. Легкие простуды – неотъемлемая часть детства.

Дети заболевают, потому что пока не успели столкнуться со всем многообразием микробов, с которыми на протяжении долгих лет познакомились мы с вами. В первые годы жизни у малышей часто бывает насморк, и большую часть зимы их организм борется то с одной вирусной инфекцией, то с другой. Детям предстоит укрепить свою иммунную систему, а единственный способ это сделать заключается в том, чтобы болеть. Я нередко задумываюсь над тем, что новоиспеченные родители к этому не готовы. У маленьких детей раз за разом развиваются ушные инфекции, кашель, длящийся неделями, ангины и странные сыпи, не похожие ни на одну из тех, что описаны в учебнике по дерматологии. Все это закономерная составляющая детства, а сидеть у детской кровати ночью – неотъемлемая часть родительской доли. Это не слишком весело, но абсолютно нормально. Хотел бы я иметь возможность моментально исцелять своих маленьких пациентов от детских болезней, но это не в моих силах. Моя работа состоит в том, чтобы выслушивать родителей, проводить беглые осмотры, успокаивать родителей и напоминать им, чтобы они непременно привели ребенка на повторный прием, если на то будут основания. Раньше, когда несколько поколений одной семьи жили под одной крышей, взволнованных родителей успокаивали бабушки и тетушки. Однако в наши дни эту роль приходится брать на себя семейным врачам, поскольку молодежь обычно живет отдельно.

Необходимость успокаивать встревоженных родителей определенно одна из самых сложных частей моей работы. Кому-то достаточно разумных доводов и объяснений. Есть и такие, которые уверены, что ребенку нужны антибиотики, и отказываются уходить, пока не получат рецепт. Мы все желаем своим детям только самого лучшего, и нам тяжело смотреть, как они мучаются. Подозреваю, некоторым родителям кажется, что они подведут своего кашляющего ребенка, если не достанут ему антибиотики. Но я стремлюсь быть хорошим врачом и стараюсь переубедить их. Порой это весьма непросто.

Чтобы повысить шансы на победу, я разработал план битвы. Первым делом я стараюсь продемонстрировать сочувствие и говорю, что у ребенка действительно серьезная инфекция – будь то кашель, острый отит, ангина и т. д. Я соглашаюсь с тем, что, когда ребенок ночь напролет плачет и кашляет, всей семье приходится нелегко. Очень важно затем сказать родителям, как хорошо они справляются с помощью обычного парацетамола и теплых объятий. Моя цель – дать им почувствовать, что я на их стороне и понимаю, как вымотаны они из-за недосыпа и беспокойства за своего больного малыша. И только после этого я объясняю, что антибиотики не подходят для борьбы с вирусами, хотя все равно предлагаю их в качестве одного из вариантов лечения. Если я хорошо проделал подготовительную работу, родители отказываются от них, думая при этом, что сами приняли такое решение. Наконец, я говорю им, чтобы они обязательно обратились ко мне, если возникнут новые поводы для беспокойства, и рассказываю о симптомах менингита, на которые следует обратить внимание.

Если мне удается добиться своего, то родители больше не возвращаются, так как обретают уверенность в правильности своих действий, а природа вирусных инфекций такова, что ребенку вскоре становится лучше. В идеале родители набираются достаточно уверенности, чтобы лечить ребенка собственными силами, когда тот заболеет в следующий раз. Когда такие консультации проходят по плану, все заканчивается прекрасно. Когда же взаимопонимания с родителями достичь не получается, то все заканчивается печально: либо ребенка пичкают ненужными ему антибиотиками, либо недовольные родители тащат его в отделение неотложной помощи.

Загадочный мир подростков

На часах половина седьмого вечера, и в кабинет входит последний на сегодня пациент. Я укладываюсь в график и планирую после работы выпить с друзьями. Все они офисные работники и уже давно сидят в пабе, заказав лишнюю пинту пива, которая теперь меня дожидается. Если я быстро разберусь с пациентом, а потом шустро разделаюсь кое с какими бумагами, то буду в пабе к семи.

Итак, заходит Узма.

– Мне нужно обновить рецепт на противозачаточные, доктор.

Вот везуха! Прием таких пациенток – занятие скучное, зато консультации проходят быстро и без проблем: я измеряю давление, спрашиваю, нет ли жалоб (как правило, все в порядке), и через несколько минут пациентка покидает кабинет.

Пока я выписываю рецепт, глаза Узмы наполняются слезами. Этого еще не хватало. Я добрый врач, который искренне сочувствует пациентам. Честно-честно! Просто я вымотался за день и уже практически ощущаю вкус холодного пива на губах. Я не настроен следующие полчаса выслушивать ревущую шестнадцатилетнюю девушку. Я решил было притвориться, что ничего не заметил, но не судьба. Слезы уже потекли. Сложно не обращать на них внимание, когда они капают прямо на тонометр. Я опускаюсь на стул, мысленно готовясь к долгой беседе.

– Узма, тебя что-то расстроило?

Да уж, весьма проницательно с моей стороны, если учесть, что всхлипы переросли в громкие рыдания.

– Я не могу вернуться домой, доктор; меня там все ненавидят. Все-все меня ненавидят.

Опять слезы и стенания.

– Они во всем обвиняют меня и всегда встают на сторону моего брата.

Плачет и плачет.

– Родители меня не понимают. Мы ужасно поссорились. Я не пойду сегодня домой. Ни за что!

Родители Узмы родом из Пакистана. Может, они настаивают, чтобы девушка вышла замуж не по любви или бросила школу? Я как-то видел спецвыпуск передачи «Сегодня вечером» с Тревором Макдональдом, посвященный как раз этой теме. Возможно, мне удастся помочь Узме. С помощью службы соцзащиты и полиции я мог бы найти для нее безопасное место.

– Узма, твои родители слишком строги с тобой? Они принуждают тебя к чему-то такому, чего ты не хочешь? Они бьют тебя?

– Бьют? Упаси бог! – Узма смотрит на меня как на полного идиота. – Просто они все меня ненавидят, потому что неудачники. А моя сестра Надя? О да, та еще сука. Она мне завидует, потому что у самой огромная задница и парни к ней не подкатывают. И мама постоянно требует, чтобы я выполняла домашнюю работу, но брату ничего никогда не говорит. Он делает все, что ему вздумается.

Подобно слезам, ее слова льют без остановки. Никаких пауз. Узма прерывается лишь для того, чтобы вытереть слезы и высморкаться, прежде чем извергнуть на меня очередной поток стенаний.

Я теряю заинтересованность. Никакого принудительного брака или кровной мести. Обычная шестнадцатилетняя девушка, взвинченная после скандала с родителями. Мама и папа Узмы, как мне показалось, придерживаются свободных взглядов. Они, наверное, не обрадовались бы, узнав, что Узма спит с Дарреном, который работает механиком в гараже, но тут дело не в культурных особенностях: никому не хотелось бы, чтобы их дочка спала с механиком Дарреном.

Узма продолжает реветь и отказывается идти домой. Какого черта мне прикажете делать? Без посторонней помощи явно не обойтись. Ну не умею я успокаивать плачущих подростков! И с какой стати она обратилась со своей проблемой именно ко мне? Наверняка должны быть куда более опытные в этом деле люди, чем я. Кто-то, кого учили справляться с подростковыми истериками и кому нравится помогать подросткам с их вечными тревогами и переживаниями. Кто-то, обладающий бесконечным терпением и эмпатией, кто-то, не надеявшийся оказаться в пабе двадцать минут назад!

Пока Узма всхлипывает, я быстренько ищу в Интернете телефоны психотерапевтов, работающих с подростками. Найдя несколько номеров, я позвонил, но везде наткнулся на автоответчик. Все уже в чертовом пабе, удачливые засранцы.

И вдруг, когда я почти теряю надежду вообще попасть сегодня домой, у Узмы звонит сотовый. Звучит один из тех раздражающих, чересчур громких рингтонов, что представляют собой начало какого-нибудь популярного эр-энд-би трека. Я их не различаю, потому что мне уже за двадцать. Слезы мгновенно прекращаются, и Узма поднимает трубку:

– Секунду, док. Чё как, Летиша?.. Да ладно? Да ладно?! Нихрена себе! Ты это серьезно? Я тут у врача. Скоро буду.

Ее душевные страдания внезапно испаряются.

– Простите, док, надо идти. Мою подругу Летишу только что бросил парень. Нужно заехать к ней и узнать, что к чему.

Не успел я и слова вымолвить, как Узма умчалась прочь. Я же в полном замешательстве остался размышлять о загадочном мире, в котором живут шестнадцатилетние подростки.

Африка

Во время отпуска, проведенного в Восточной Африке, я навестил старых друзей, которые работали в небольшой сельской больнице в Кении. После университета Роб и Салли жили в центральной Англии, до тех пор пока не решили продать дом, бросить работу (оба были семейными врачами) и уехать на три года в Кению, где они основали больницу, которой теперь заведовали.

Роб с гордостью показал мне окрестности. Они с Салли провели в Кении уже два года и успели многое сделать для местных жителей. Благодаря неустанному труду здесь появились родильное отделение и хорошо оборудованный терапевтический кабинет. Роб также открыл клинику для больных СПИДом, где бесплатно делали анализы и, что самое главное, бесплатно снабжали пациентов лекарствами. Это единственная такая клиника во всем регионе. Роб и Салли приложили немало усилий, направленных на просвещение людей и профилактику заболеваний, а заодно запустили кампанию по распространению противомоскитных сеток. Благодаря этому удалось в значительной мере снизить смертность от малярии среди местного населения.

Роб и Салли не только трудятся изо всех сил, чтобы вылечить пациентов, но и в одиночку занимаются улучшением больничных условий, главным образом за счет собственноручно собранных денег. В Англии я ставлю перед собой цель пореже выписывать диазепам и помочь нескольким пациентам сбросить вес. А Роб и Салли задались целью построить родильное отделение и уберечь хотя бы сотню местных детей от смерти из-за малярии.

Роб попросил меня выделить день и помочь ему в клинике для больных СПИДом. Тут отсутствует система записи на прием: пациенты приходят толпой рано утром и терпеливо ждут за дверью весь день. Последнего своего пациента я принял в шесть вечера. Никто не жаловался на долгое ожидание, и каждый искренне поблагодарил меня после консультации. Я был очень тронут.

Больше других пациентов мне запомнилась Синтия, которая жила в соседней деревне. Она вышла из дома накануне вечером и, несмотря на ослабленное состояние из-за прогрессирующего СПИДа и туберкулеза, проделала двенадцать миль пешком, а затем провела ночь у дверей клиники вместе со многими другими пациентами. Она не знала ни слова по-английски, так что в роли переводчика выступила медсестра. Синтии было двадцать четыре, но выглядела она гораздо старше. Оба ее ребенка умерли где-то в полуторагодовалом возрасте – скорее всего, из-за СПИДа, хотя их никто никогда не обследовал. Муж Синтии, заразивший ее ВИЧ, ушел от нее, когда стало понятно, что работать она больше не в состоянии и к тому же не сможет родить здоровое потомство. Синтия осталась одна и, чтобы хоть как-то прокормиться, работала в поле. Лекарства от СПИДа и туберкулеза доставались ей бесплатно и в целом помогали, но больше всего она нуждалась в том, чтобы нормально поесть.

– Когда вы сможете поесть в следующий раз? – спросил я через переводчицу.

Синтия пожала плечами, помолчала некоторое время, а потом, посмотрев мне в глаза, о чем-то спросила. Ожидая перевода, я предположил, что Синтия попросила денег или еды. К моему удивлению, она попросила дать ей работу.

Несмотря на свое состояние, она чувствовала, что должна сама зарабатывать себе на жизнь, и не рассчитывала на подачку.

Один из предыдущих пациентов дал мне шесть куриных яиц, чтобы поблагодарить за противомоскитную сетку, – и я отдал их Синтии, чтобы та подкрепилась и набралась сил перед дорогой домой.

В юности я был идеалистом. Готовясь к поступлению на медицинский факультет, я воображал, как буду годами работать в беднейших уголках мира. На деле же, если не считать помощи Робу в Кении, за границей я применял медицинские навыки лишь однажды – когда вскоре после получения диплома три месяца проработал в мозамбикской больнице. Работать там оказалось очень тяжело. Ресурсы были ограничены, бюрократия сводила меня с ума, а уровень коррупции приводил в ужас. Это был потрясающий опыт, и, пусть прошло несколько лет, я частенько вспоминаю то время, – и это помогает мне по-новому взглянуть на свою жизнь и работу в Великобритании. Сейчас, набравшись опыта, я мог бы принести гораздо больше пользы в Мозамбике, но вопрос в том, достаточно ли у меня мотивации для этого.

У Роба практически такой же опыт работы, как и у меня. За неделю до моего приезда в Мозамбик посреди ночи в больницу Кении к Робу доставили роженицу с предлежанием ручки плода. Это означает, что рука младенца появилась на свет, но сам малыш по-прежнему оставался в утробе и, по сути, застрял. Подобно мне, Роб, будучи студентом-медиком, проходил практику в отделении акушерства и гинекологии, но на этом его опыт помощи при родах заканчивался. И вот, как единственный врач в округе – ближайшая больница в десяти часах езды, – Роб вынужден был что-то предпринять. Женщине требовалось кесарево сечение, но необходимого оборудования под рукой не было. Роб попытался затолкнуть ручку обратно, но ничего не вышло, и ребенок умер. Роженица чересчур ослабла из-за кровопотери и усталости. Ребенка нужно было извлечь, иначе мать тоже умерла бы. Роб отрезал детскую ручку и помог женщине родить мертвого ребенка.

Роб спас той женщине жизнь, и за это я его чрезвычайно уважаю. Она наверняка умерла бы, если бы Роб решил остаться в Англии. На страницах этой книги я периодически жалуюсь на то, что поступал на медицинский факультет, чтобы спасать жизни и помогать людям, а вместо этого составляю компанию старушкам и раздаю больничные лентяям, которым не хочется идти на работу. Я пока не исключаю возможности того, что когда-нибудь вернусь в Африку и займусь настоящим «спасением жизней», но не уверен, хватило ли бы мне духу в три часа ночи отрубить руку мертвому младенцу.

Доказательства

Воскресным утром мы с женой выбрались в город. И хотя я мечтал выпить кофе с кексом, жена решила наведаться в один из модных джус-баров, которых немало расплодилось за последнее время.

За стойкой возвышался мужчина с нелепой козлиной бородкой и хвостиком. Я поинтересовался у него, что представляет собой ягода асаи; вопрос далеко не праздный, если учесть, что заказанный мной смузи на одну пятую состоял из этих самых ягод.

– Ягода асаи собрана вручную на берегах Амазонки. – (Я ему не поверил.) – В ней в сто раз больше витамина С, чем в апельсине, поэтому она заряжает природной силой, улучшает самочувствие на все утро и надежно защищает от простуды.

Он выглядел весьма довольным собой, протягивая мне смузи, а я задумался, какие еще нелепые медицинские советы он раздает посетителям: «Ешьте папайю – она избавит вас от бородавок», «Съешьте малины, и вы станете больше нравиться своим друзьям». Мне очень хотелось сказать мистеру Козлиная Бородка, что особая роль витамина С в профилактике простуды не доказана и что никакой «природной силой» он не заряжает, да и с чего бы вдруг? К тому же, если употребить больше 200 миллиграммов витамина С за раз, его избыток я спущу в унитаз. С тем же успехом можно остановиться на апельсине, который гораздо вкуснее и дешевле.

Мистер Козлиная Бородка со своим смузи – представитель модного движения, уверенно набирающего силу. Суть его в том, чтобы рекламировать «полезные продукты», делая громкие, но необоснованные заявления об их пользе для здоровья. Предыдущее предложение могло показаться вам типичным ворчанием консервативного врача, но вообще-то я не имею ничего против того, чтобы пациенты употребляли лекарственные травы и диетические добавки. Многие медицинские препараты изготавливаются на основе растений, так что некоторые травы или, скажем, ягоды действительно обладают лечебными свойствами. К примеру, в ходе клинических исследований было установлено, что зверобой эффективно помогает справиться с депрессией. Выступаю же я против того, что производители продуктов питания играют на человеческих страхах и ссылаются на несуществующие медицинские факты, чтобы продать свою неоправданно дорогую продукцию.

Жена, знающая меня слишком хорошо, бросила на меня взгляд, в котором читалось: «Молчи и не позорь меня на людях». Я покорно взял смузи и уселся за столик – напиток оказался довольно вкусным и придал мне бодрости.

Врачи руководствуются принципами так называемой доказательной медицины. Главный из них заключается в том, что я могу назначить пациенту только то средство, польза которого была доказана. В прошлом врачи давали пациентам всевозможные микстуры и таблетки, основываясь на догадках, а также на методе проб и ошибок. Уверен, что некоторые из тех лекарств действительно были эффективны, но многие являлись обычным плацебо. В наши дни врач имеет право выписывать только лекарства с доказанной эффективностью. Если ко мне обратится пациент с повышенным давлением, то для начала я смогу предложить ему десять-двадцать препаратов. Пациент должен быть уверен, что я назначу таблетки, которые лучше всего справятся с беспокоящей его проблемой. Я могу принять окончательное решение, руководствуясь собственным многолетним опытом, поскольку я имел возможность сравнить, как действуют различные лекарства на разных пациентов. Или же я могу принять решение, основываясь на результатах клинического исследования, в котором участвовало более десяти тысяч гипертоников и целью которого было выяснить, какие лекарства или их сочетания надежнее всего снижают давление при минимальном количестве побочных эффектов. Подобные исследования далеко не идеальны, и конкретный человек вовсе не обязательно будет реагировать на препараты так же, как большинство участников исследования. Но разве лучше будет, если я стану назначать таблетки, название которых мне нравится больше, или те, распространитель которых чаще остальных приглашает меня на обед?

Вскоре после того как я выпил смузи, в торговом центре меня остановил парень, продававший эвкалиптовый крем для диабетиков.

– Как он действует? – спросил я.

– Ну, приятель, ты же знаешь, что происходит с диабетиками, правда? У них нарушена циркуляция крови в ногах и на ступнях образуются язвы. – (Пока что придраться не к чему.) – Так вот, если втирать этот крем в ступни, то он улучшает приток крови к коже.

– Кровоток усиливается, что бы ты ни втирал в ступни.

– Ну, эвкалиптовый крем стимулирует выработку кислорода в мягких тканях.

– Как это происходит?

– Свободные радикалы и все такое.

– Можете ли вы предъявить доказательства того, что это эффективнее, чем, скажем, втирать в ступни свиной жир?

Мистер Эвкалиптовый Крем продемонстрировал надпись на дне банки с кремом. Она гласила: «Создано специально для диабетиков».

– Это сложно назвать доказательством, не так ли?

– У тебя диабет?

– Нет.

– У кого-то из близких?

– Нет.

– Ты собираешься покупать у меня крем?

– Уж точно нет.

– Тогда проваливай и не трать попусту мое время. Я тут пытаюсь себе на жизнь заработать.

Вместе с тем я виновен не меньше, чем мистер Эвкалиптовый Крем. Недавно ко мне на прием пришел мистер Дадд с жалобами на боли в спине. Его спина болит из-за того, что ей, как и ему, девяносто лет. Позвонки крошатся, и позвоночник потерял былую гибкость. Мистер Дадд пробовал принимать кодеин, но от этого препарата у него запор и сонливость, а я не готов выписать ему противовоспалительные таблетки, так как они могут навредить почкам и привести к развитию язвы желудка. В итоге я порекомендовал ему втирать в спину противовоспалительную мазь. Вообще-то нет доказательств, что она эффективнее свиного жира. Тем не менее я ее назначаю, поскольку не хочу говорить: «Простите, мистер Дадд, но ваш позвоночник крошится, как сыр стильтон, и я ни черта не могу с этим поделать». Вместо этого он отправляется домой, и каждое утро Магда, сиделка из Польши, натирает ему поясницу «волшебной» мазью. Мистер Дадд думает, что она творит чудеса: «Спасибо, доктор. Эта мазь действительно помогает».

Такая вот ситуация с лекарствами, которые ничем не лучше плацебо: они помогают, потому что и плацебо помогает. При условии, что плацебо стоит дешево и не причиняет вреда здоровью, я обеими руками за.

И все же я буду получше мистера Эвкалиптовый Крем, потому что его товар стоит двадцать пять фунтов за баночку, а его целевая группа – внушаемые старики с диабетом, которых пугает риск образования язв на ступнях. Моя мазь на основе ибупрофена стоит всего фунт с четвертью, и благодаря ей я осчастливил пожилого пациента (не без помощи привлекательной сиделки из Польши).

Необходимость придерживаться принципов доказательной медицины порой удручает. Годами я рекомендовал пациентам с инфекцией мочевыводящих путей пить побольше клюквенного сока, и этот совет всегда приходился им по душе. «Он не дает микробам цепляться за стенки мочевого пузыря», – говорил я. Не знаю, откуда я взял эту фразу, но звучала она убедительно. Должно быть, ею поделился со мной какой-то умный человек. Полагаю, это был один из тех мифов, на которые мы так охотно покупаемся. Пациентам по душе натуральные лекарства, прием которых не влечет риска для здоровья, особенно если их рекомендует врач. К сожалению, проведенное недавно исследование показало, что, хотя клюквенный сок и способствует профилактике инфекции мочевыводящих путей, он не помогает избавиться от бактерий, когда инфекция в полном разгаре. Черт, до чего же унылой бывает доказательная медицина!

Главное правило родителей

Каролине было пятнадцать, и в отличие от подавляющего большинства подростков, которые приходят ко мне на прием, она говорила нормальным языком, используя развернутые предложения, а не просто бурчала и пожимала плечами. Раньше она обращалась по поводу незначительных проблем со здоровьем, однако на сей раз захотела поговорить о противозачаточных таблетках. Парня у нее не было, но некоторые из ее подружек уже занимались сексом. Каролина пока не чувствовала, что готова к половой жизни, но хотела защитить себя на случай, если неожиданно что-то все же произойдет. Она прекрасно знала о существовании заболеваний, передающихся половым путем, и понимала, как важно пользоваться презервативами. Также она подробно изучила в Интернете информацию о противозачаточных средствах и о том, как они действуют. Я предложил ей посоветоваться об этом с матерью, но Каролина сказала, что ее мама – набожная католичка, которая не станет разговаривать с ней о сексе. Мы с Каролиной побеседовали, и она решила все-таки взять рецепт на таблетки, а потом хорошенько все взвесить, прежде чем пойти с ним в аптеку. Помню, я тогда подумал, что, если у меня когда-нибудь будет дочь-подросток, мне хотелось бы, чтобы она могла так же открыто и искренне говорить о сексе, как Каролина.

Месяц спустя мне позвонила ее разгневанная мать:

– Доктор Дэниелс, это мама Каролины. Я хотела бы, чтобы вы мне сказали, какой в этой стране возраст сексуального согласия?

– Ну, э-э-э, шестнадцать.

– В таком случае почему я нашла рецепт на противозачаточные таблетки под кроватью своей пятнадцатилетней дочки? На нем стоит ваша подпись.

Весьма неловкий момент.

Первым делом мне захотелось спросить, о чем она вообще думала, заглядывая под кровать своей дочки. Это же самое главное правило для родителей – не заглядывать под кровать подростка, так как обязательно найдешь там то, о чем тебе не хотелось бы знать!

Мать Каролины была в бешенстве. Досадно, потому что она частенько приходила ко мне на прием и мы неплохо ладили. Она принадлежала к числу тех по-настоящему приятных пациентов, которые рассыпаются в благодарностях, даже если я ничего особенного для них не сделал. Она была полячкой, и я нафантазировал, что в Польше люди, как и в старину, относятся к врачам с уважением и почтением, чего давно не наблюдается в Великобритании. Беда в том, что наряду со старомодным уважением к врачам она столь же старомодно верила, что девушки должны сохранять девственность до первой брачной ночи.

Правила назначения противозачаточных средств несовершеннолетним однозначны. Девочки младше шестнадцати лет могут принимать противозачаточные таблетки без согласия родителей. При этом они должны осознавать все последствия своего решения. Как врач, я всегда призываю подростков обсуждать этот вопрос с родителями, но если вижу, что девочка в любом случае собирается вести половую жизнь, то, следуя рекомендации, выписываю таблетки. Это правило в 1983 году попыталась опротестовать одна мать-католичка по имени Виктория Гиллик. Она не хотела, чтобы ее несовершеннолетним дочкам давали противозачаточные без ее на то согласия. Дело она проиграла. Интересно, что, хотя подростки младше шестнадцати лет могут выбирать предпочтительный способ лечения, полностью отказаться от медицинской помощи они не вправе. Например, если у пятнадцатилетнего подростка будет аппендицит и понадобится операция, но он откажется от хирургического вмешательства, окончательное решение принимают родители.

Я довольно часто выписываю противозачаточные таблетки пятнадцатилетним девушкам. Некоторые считают, что тем самым я поощряю раннее начало половой жизни. Но насколько я могу себе представить, подростки подвержены влиянию друзей, музыки, телевидения и журналов, а отнюдь не чудаковатых тридцатилетних врачей с плохой прической и в брюках из «Маркс энд Спенсер». Позднее девушка может пожалеть, что первый сексуальный опыт случился у нее слишком рано, но куда больше вреда ей причинил бы аборт или рождение ребенка.

Гораздо сложнее принять решение, когда девушке четырнадцать, а то и тринадцать лет или если ее парень намного старше. Тут нет четкой грани. Если бы парню Каролины было шестнадцать или семнадцать лет, то, полагаю, все было бы нормально. А если двадцать или двадцать пять? Когда мне следует нарушить врачебную тайну и позвонить в полицию или службу соцзащиты? В подобных ситуациях сложно поступить правильно, но семейные врачи сталкиваются с ними ежедневно. Допускаю, что врач с твердыми религиозными убеждениями либо тот, у кого есть дочь подросткового возраста, может совершенно по-другому относиться к этому вопросу.

Однако вернемся к маме Каролины. Я был в некотором замешательстве. Мне хотелось рассказать ей, насколько благоразумна ее дочь, а заодно отметить, что она так и не взяла таблетки в аптеке, и это свидетельствует о ее зрелости. Но я не мог разглашать врачебную тайну, поэтому только объяснил, что по закону имел право выписать Каролине противозачаточные. Вместе с тем я с пониманием отнесся к тревоге ее матери. В пятнадцать я тоже ощущал себя взрослым, хотя на самом деле был еще ребенком. Я не занимался сексом в пятнадцать лет, но не по своей воле. Прыщавая кожа, безвкусная одежда и дурацкая склонность краснеть, а потом, заикаясь, нести полную чушь, стоило в пределах десятка метров показаться какой-нибудь девушке, совместными усилиями сохранили мне девственность вплоть до совершеннолетия. Может, в будущем я и поменяю свое мнение, но сейчас у меня стойкое чувство, что как раз в районе пятнадцати лет подростки начинают проявлять повышенный интерес к сексу. Они так или иначе будут совершать ошибки и наверняка пожалеют о некоторых своих решениях, но, если мои юные пациентки достигнут двадцатилетия, не забеременев и не подхватив венерическое заболевание, это, пожалуй, будет означать, что я все делаю правильно.

Важный урок

Ли было тридцать шесть, и он только что вышел из тюрьмы. Он должен был стать моим последним утренним пациентом, но прием был назначен на двадцать минут первого, а Ли появился лишь к половине второго, когда я уже собрался отправиться на вызов, после чего пообедать. Сидя в кабинете, я слышал, как Ли грубит администратору, которая пыталась объяснить, что немедленно попасть к врачу не получится. Я не мог не выйти и не поддержать ее.

– Это вы врач? Не примете меня по-быстрому? Мне нужно что-нибудь успокоительное.

– Вы опоздали больше чем на час, так что вам придется заново записаться, чтобы я или другой врач мог принять вас сегодня после обеда.

– Ну а не могли бы вы просто дать мне что-нибудь, чтобы крепче спать?

Я не одобряю употребление снотворных препаратов вроде диазепама. Обычно я стараюсь не назначать такие таблетки, но, изучив на компьютере список лекарств, которые Ли принимал, я обнаружил, что ему не раз выписывали рецепт на диазепам еще до того, как он попал в тюрьму. На протяжении нескольких лет он пил эти таблетки, так что я согласился выдать ему рецепт на недельный запас диазепама и запланировал с первой же консультации начать снижение дозировки. Я быстренько распечатал и подписал рецепт, а затем администратор записала его на прием в послеобеденное время.

Это была моя первая и единственная консультация с Ли. Она состоялась у стойки администратора, где я выдал ему несколько таблеток, чтобы избавиться от него и заняться своими делами. После обеда Ли не появился, а на следующий день умер, из-за того что накануне вечером принял слишком много таблеток. Я снова и снова перечитывал сгенерированный автоматически и совершенно обезличенный факс, который составляется по поводу каждого пациента, поступившего в отделение неотложной помощи.

«Дорогой доктор Дэниелс,

Ваш пациент поступил в 03:45 с передозировкой. Его выписали с диагнозом смерть».

Мне стало не по себе. А вдруг все дело в таблетках, которые выписал я? Я не принял Ли, потому что был голодным и уставшим после утренних консультаций и не хотел задерживаться. Достаточно ли это хорошее оправдание? Если бы я должным образом принял его и выслушал, то, возможно, и вовсе не дал бы ему тот рецепт. Возможно, он поделился бы со мной своими переживаниями, ему бы полегчало, и он не стал бы накладывать на себя руки. Неужели я упустил ту редкую возможность, когда действительно мог что-то изменить? Утро прошло в малоприятных мыслях о смерти Ли, и я уже представлял, как буду объясняться перед судьей.

«Итак, доктор Дэниелс, покойный пришел к вам в отчаянном и уязвимом состоянии. Известно, что он был склонен к применению насилия и депрессии. Вы были единственным, кто мог ему помочь, и что же вы сделали?» – «Я дал ему недельный запас снотворного и велел проваливать, ваша честь».

Скверно звучит, не так ли?

Самоубийство – всегда непростой случай для терапевта. Мы часто видим пациентов, страдающих от депрессии и склонных к причинению себе вреда, но мало кто из них успешно кончает с собой. Когда я работал в неотложке, там всегда было полно девушек-подростков, принявших пачку парацетамола после ссоры с парнем или родителями. Но это были скорее призывы помочь, чем настоящие попытки самоубийства, и от большинства таких случаев «передозировки» врачи из неотложки, как правило, отмахивались как от пустой траты времени. Когда я работал в отделении психиатрии, все было уже иначе. Там лежали люди с тяжелой депрессией, которые на самом деле пытались свести счеты с жизнью при помощи передозировки. Но даже им лишь изредка удавалось причинить себе серьезный вред, и они тоже в итоге оказывались в неотложке, персонал которой все так же не горел желанием ими заниматься. За время моей работы в психиатрическом отделении только одна попытка самоубийства увенчалась успехом. Это был милый парень девятнадцати лет от роду, который только что оправился после первого своего приступа шизофрении. Он недавно вернулся из Азии, где путешествовал в течение года после окончания школы, и уже собрался поступать в университет, как его состояние ухудшилось и начался психоз. Пациент начал слышать голоса, у него развилась сильная паранойя. Пришлось положить его на принудительное лечение, но благодаря лекарствам состояние парня улучшилось. Я был весьма доволен его прогрессом и обрадовался, когда увидел, что он готов к выписке. Однако он понимал, какое будущее ждет его: ежедневный прием лекарств, рецидивы болезни и навешенный обществом ярлык психа. Он сел в машину матери и, не пристегнув ремень безопасности, на всей скорости въехал в стену. Этот случай позволил мне понять, что умереть, если этого действительно хочется, не так уж и сложно.

Когда умер тот паренек, я чувствовал себя паршиво. Старший врач отвел меня в сторонку и сказал, что кардиолог не в силах уберечь всех своих пациентов от сердечного приступа, – он может лишь присматривать за ними и усердно работать над тем, чтобы предотвратить как можно больше инфарктов и инсультов. То же касается психиатров и терапевтов. Невозможно уберечь всех пациентов от самоубийства. И сделай я для Ли все от меня зависящее, мне было бы проще это принять. Но я не сделал – это-то меня и грызло.

Протомившись в неведении все утро, я позвонил в отделение неотложной помощи местной больницы, надеясь выяснить подробности произошедшего. Администратор сообщила, что Ли умер от передозировки героином. Судя по всему, несчастный случай:

– По городу ходит какая-то сомнительная партия герыча. Прямо геноцид нариков. За последние пару дней еще несколько откинулись Думаю, там их еще немало осталось.

Я почувствовал невероятное облегчение. Ли убил героин, а не диазепам, который я ему прописал. Тем не менее Ли все-таки мертв, и я подвел его как врач. Но я продолжу битву. Урок усвоен, надеюсь.

Объятия

Вам показалось бы странным, если бы вас обнял ваш терапевт? Пожалуй, показалось бы, если бы вы обратились к нему по поводу грибка на стопе. А что, если бы вам было грустно и вы нуждались в человеческом контакте?

Одного из терапевтов, практиковавших поблизости, два года назад отстранили от работы, за то что он предположительно обнимал пациентов. Он много лет работал один без каких-либо нареканий, но вскоре после того, как он уволил своего администратора, та сообщила в Генеральный медицинский совет, что врач «неподобающим образом трогает» пациентов.

Всем его бывшим и нынешним пациентам были разосланы письма, и один-два из них признались, что врач действительно не совсем подобающим образом касался их во время приемов. Любопытно, что никто на него не жаловался, но от работы его отстранили, и он до сих пор ждет результатов расследования по этому делу.

Это пожилой врач родом из Италии, и он утверждает, что всего-навсего утешал расстроенных пациентов. Я никогда не встречался с ним, но знаком с некоторыми из его бывших пациентов, и те объяснили, что он попросту вел себя «слегка по-итальянски», то есть менее сдержанно, чем мы, британцы. Я понятия не имею, есть ли почва для обвинений в его адрес, но этот случай заставил меня задуматься о том, как я сам веду себя с пациентами.

Не уверен, что в истории с итальянским врачом все так просто, как может показаться на первый взгляд, но убежден, что культурные различия играют важно роль, когда дело доходит до контакта между людьми. Однажды ко мне привели очень миленькую трехлетнюю итальянскую девочку. У нее была сильная простуда с насморком, но в остальном – никаких проблем. После того как я успокоил ее маму, та сказала дочурке:

– А теперь поцелуй этого замечательного врача за то, что он был с тобой так мил.

Я удивился. Обычно так не делают. Да и не жаждал я получить сопливый поцелуй от трехлетнего ребенка с вирусной инфекцией.

Кроме того, существуют культурные различия в таком вопросе, как осмотр женщин врачами-мужчинами. Как правило, в подобных ситуациях женщины стесняются только до тех пор, пока у них не появится ребенок. Такое ощущение, что попадание в роддом, где женщину ощупывает десяток студентов-медиков, чтобы определить, насколько расширена матка, навсегда излечивает от малейшего стеснения перед врачами. Восточноевропейские женщины, как мне показалось, и вовсе не видят ничего плохого в том, чтобы раздеться перед врачом.

Однажды я принимал у себя молодую чешку, которой нужно было измерить давление. Она была в обтягивающей блузке, и мне никак не удавалось закатать рукав достаточно высоко для того, чтобы нацепить на плечо манжету. Я попросил пациентку снять блузку, что та и сделала без колебаний. Я же оказался застигнут врасплох, так как под блузкой больше ничего не было!

Под блузкой у пациентки не было даже бюстгальтера. Чешку это ничуть не беспокоило, что подтвердил нормальный уровень давления. Боюсь представить, насколько подскочило давление у меня!

А после этого я принимал уроженку Гонконга с уплотнением на спине. Она пришла в ужас, когда я сказал, что должен ее осмотреть; в конечном счете я отправил ее к коллеге женского пола.

Я частенько сталкиваюсь с чрезвычайно расстроенными людьми, плачущими навзрыд. Это может быть как совершенно незнакомый мне человек, так и пациент, которого я какое-то время знаю и с которым у нас установились довольно близкие отношения. Как бы то ни было, я никогда не стал бы обнимать никого из них. Один из моих друзей-терапевтов сказал, что в качестве утешения кладет руку на плечо. Он считает, что эта форма физического контакта помогает успокоить человека, но не нарушает его личного пространства. Я же просто протягиваю коробку с бумажными носовыми платками и стараюсь демонстрировать сочувствие. И я не могу представить себе более неловкой ситуации, чем просьба пациента о том, чтобы я его обнял. Забавно, что если бы тот же пациент пожаловался на ректальное кровотечение, то я бы, и глазом не моргнув, засунул палец ему в задницу. Полагаю, это еще одна из причудливых особенностей профессии врача.

Синдром дерьмовой жизни

Мне позвонили, чтобы я снова посетил Джеки. Ей под сорок, и живет она в крошечном двухэтажном доме вместе с тремя детьми-подростками. Дом пропитан запахом табачного дыма, и в нем очень тесно. Телевизор занимает большую часть гостиной, а на диване перед ним лежит сама Джеки.

– Вы должны мне помочь, доктор. Мне очень больно. Я с трудом хожу. Эти таблетки не помогают. Ничего мне не помогает!

Джеки много лет числится среди наших пациентов. Она постоянно переходит от одного врача к другому и перепробовала практически все известные современной медицине обезболивающие.

– Собираешься к Джеки? – спросил меня коллега, когда я, взяв историю болезни, направлялся к выходу. – Самый тяжелый случай СДЖ, который я когда-либо видел.

СДЖ расшифровывается как «синдром дерьмовой жизни». Жизнь у Джеки и правда дерьмовая, что проявляется в виде хронических болей и усталости. В детстве и подростковом возрасте Джеки насиловал отчим. Она убежала из дома и работала проституткой, пока в семнадцать лет не забеременела от парня, который жестоко с ней обращался. История повторилась еще дважды, и в двадцать один год она осталась одна с тремя детьми и алкогольной зависимостью. Дети уже выросли. Младший сын угрожает Джеки и регулярно крадет у нее пособие, а дочка сидит на героине. Старший сын то и дело попадает за решетку. Не совсем «Уолтоны»[17].

Джеки мучают боли по всему телу. Боли в брюшной полости и спине почти не отпускают ее на протяжении последних лет десяти, а теперь у нее к тому же болят ноги, руки и грудь. Джеки многократно делали компьютерную томографию и рентгенографию, но никаких отклонений замечено не было. Ее тщательно обследовали неврологи и ревматологи, которые проводили специальные анализы крови и делали снимки в поисках редких болезней. Это тоже не дало результатов.

Возможно, в будущем обнаружится какой-нибудь гормон или вирус, ответственный за возникновение этого состояния, а вместе с ним удастся создать и лекарство от хронической боли.

Наконец в прошлом году ей поставили диагноз «фибромиалгия». Определение фибромиалгии – «усталость и общая мышечная боль». Мы ставим этот диагноз, когда не находим других причин для возникновения неприятных симптомов. Официально причины фибромиалгии неизвестны, но неофициальная причина – синдром дерьмовой жизни. Таково мое мнение, хотя я уверен, что многие со мной не согласятся.

Но согласно моему опыту фибромиалгия встречается только у людей, которым в жизни пришлось несладко и которые не могут выразить всю свою душевную боль словами, вот она и выражается в виде физических симптомов.

Очевидно, я не первый врач, увидевший возможную связь между физическими симптомами Джеки и ее эмоциональным состоянием. В прошлом ей неоднократно назначали антидепрессанты и давали направление к психотерапевту, но она всегда отказывалась от подобной помощи.

– У меня нет депрессии, доктор. Если бы вы только могли избавить меня от боли, то со мной все было бы в полном порядке.

Каждый раз, когда я прихожу к Джеки, она просит какое-нибудь новое обезболивающее. Самый простой вариант – без лишних слов выписать рецепт: так я смогу поскорее убраться из этого дома. Но я-то знаю, что никакое лекарство здесь не поможет. Джеки испробовала все известные мне обезболивающие препараты, кроме разве что морфия. По правде говоря, я не хочу отвечать за то, что подсадил ее на «используемый в медицине аналог героина», особенно если учесть, что ее дети неизбежно будут его красть и либо колоться им, либо продавать на улице. Если бы мне удалось убедить Джеки, что ее состояние хотя бы частично обусловлено психологическими проблемами, то, возможно, я действительно смог бы что-то изменить.

– Джеки, как вы думаете, почему вас мучают боли?

– Не знаю. Это же вы врач.

– Вам, наверное, нелегко приходилось все эти годы.

– И не говорите.

– У некоторых людей чрезмерный стресс и беспокойство могут способствовать развитию физической боли и нехватке сил.

– Думаете, я все это выдумываю? Боль настоящая, уж можете мне поверить.

– Я не говорю, что вы ее выдумываете, Джеки. Боль самая что ни на есть настоящая. Просто весь тот стресс, через который вы прошли, мог внести немалый вклад в появление ваших симптомов.

– Никто мне не верит. Вы, врачи, все одинаковые. Но вы не можете оставить меня в таком состоянии. Мне нужно что-то от боли. Мне всего тридцать девять, а я уже несколько недель не выходила из дома. Это же ненормально? Вы должны мне помочь. Мне нужно что-то от боли!

– Простите, Джеки, но исследования показали, что болеутоляющие никак не помогают при фибромиалгии. Некоторым людям становится легче, когда они постепенно начинают вести более активную жизнь и заниматься спортом. Я также могу направить вас на когнитивную поведенческую терапию. Согласно результатам ряда исследований она может пойти вам на пользу.

– Другими словами, вы никак мне не поможете.

– Я не уверен, что могу еще что-то сделать, Джеки. Простите.

За свою карьеру я наблюдал порядка двадцати случаев хронической усталости и фибромиалгии. Основательно изучив все эти случаи, могу сказать, что их связывает один общий фактор – синдром дерьмовой жизни. Возможно, я еще встречу человека, которого фибромиалгия поразила без предрасполагающих к тому психологических проблем, но не особенно в это верю. Врачи, как правило, в корне неверно поступают с пациентами вроде Джеки. Проводя многочисленные обследования и анализы и выписывая все новые и новые лекарства, мы лишь сильнее убеждаем таких пациентов в том, что у них соматическое заболевание, лечить которое должен врач. Год за годом принимая таких пациентов и направляя их к различным специалистам, мы подпитываем их убежденность в том, что они больны. Подсознательно они берут на себя роль больного и впадают в зависимость от нее. Ярлык «больной» отвлекает их от социальных и эмоциональных проблем, которые и являются исходной причиной их бедственного состояния. А иногда «болезнь» становится удобным поводом для манипуляций близкими.

Вместо этого врачам стоило бы поощрять пациентов вроде Джеки к тому, чтобы те научились брать на себя частичную ответственность за свое состояние и начали задумываться о связи между своим физическим и психическим здоровьем. Хотя сказать проще, чем сделать: ни одна из моих попыток до сих пор не увенчалась успехом.

Когда Джеки вызвала врача в следующий раз, она попросила, чтобы к ней направили кого угодно, кроме меня. Это значит только одно: я потерпел неудачу. Но должен признать, я испытал изрядное облегчение, узнав, что мне больше не придется стоять в ее гостиной и расписываться в полной своей беспомощность при виде ее страданий. Теперь к Джеки ходит один из моих коллег, который начал давать ей морфин.

Миссис Бриггс

Воскресенье, три часа ночи. Я дежурю – посещаю на дому пациентов в неприемные часы. Раздается звонок: срочный вызов на дом. Я не знаю, чего ожидать. Все, что мне известно, – это то, что я еду к миссис Бриггс, ей за семьдесят и у нее рак груди.

Когда я приезжаю, у двери дожидается вся семья. В полной тишине меня проводят наверх, в слабо освещенную спальню. Передо мной лежит скелет женщины. Бледная, в полуобморочном состоянии, миссис Бриггс явно на грани смерти. За годы работы врачом я не раз видел, как умирают люди. В больнице к этому относишься гораздо спокойнее. Там намного проще воспринимать пациента как «инсульт на третьей койке» или «рак легких во второй палате», а не как живого человека.

Но когда оказываешься у пациента дома, уже не так легко отгородиться от всей чудовищности человеческой смерти.

Дочь миссис Бриггс объяснила, что ее мать пожелала умереть дома и вся семья поддержала решение не отправлять ее в больницу или хоспис. Вплоть до вчерашнего дня родным неплохо удавалось за ней ухаживать: она понемногу пила, а таблетки успешно боролись с болью. К несчастью, буквально за вечер ее состояние резко ухудшилось – сейчас она была возбуждена и страдала от боли. Она металась в кровати и плакала. Нельзя точно предсказать, как и когда умрет человек с терминальной стадией рака. С сердечными приступами все просто. В сердце перестают поступать кровь и кислород, и оно останавливается. Вот и все. Медленно прогрессирующая опухоль, которая разрастается и выедает человека изнутри, делает его слабым и болезненным, но сложно определить, когда она убьет его окончательно. Я не мог со всей уверенность сказать, по какой именно физиологической причине оборвется жизнь миссис Бриггс, но у меня не было никаких сомнений в том, что она умрет сегодня ночью.

Одна из главных задач паллиативного ухода – до самого конца избавлять человека от боли. Миссис Бриггс плохо осознавала происходящее и не отвечала на вопросы. Трудно было понять, насколько ее мучает боль, но пациентка явно страдала, и я не мог оставить ее в таком состоянии. Кроме того, близкие миссис Бриггс сильно переживали и рассчитывали, что я помогу ей. Она не могла принять лекарство перорально, так что я был вынужден что-нибудь ей вколоть, и этим чем-нибудь оказался морфин. После истории с Гарольдом Шипманом врачи нервничают, когда приходится использовать морфин подобным способом. Доктор Шипман убивал своих пожилых пациентов, вводя им морфин, и мне было непросто вколоть этот препарат миссис Бриггс, особенно если учесть, что это могло привести к скоропостижной смерти.

В идеале я должен был бы воспользоваться шприцевым насосом[18], который постепенно, очень неспешно и совершенно автоматически вводит морфин в организм пациента, пока не удастся справиться с болью. Но часы показывали три ночи, миссис Бриггс срочно нуждалась в обезболивающем, а мне никак не удалось бы достать для нее шприцевой насос в такое время. Я отвел родственников в сторонку и сказал, что хочу ввести ей морфин. Я объяснил, что она может еще глубже погрузиться в забытье, но это облегчит страдания. Родственники прекрасно понимали, что миссис Бриггс остались считаные часы, и хотели, чтобы она прожила их спокойно и без боли, поэтому с радостью согласились на укол. Я набрал морфин в шприц и медленно ввел прозрачную жидкость под кожу. Прямо на моих глазах напряженное тело расслабилось. Я успел ввести всего пару миллиграммов, но в пациентке осталось так мало живой плоти, что этого оказалось достаточно. Миссис Бриггс наконец перестала метаться, и мученическое выражение сразу пропало с лиц ее родственников. Дыхание больной стало поверхностным, она погрузилась в глубокую кому, а несколько часов спустя спокойно умерла.

Когда тебя окружают личные вещи и фотографии человека, на которых он запечатлен здоровым и счастливым, сложно рассматривать его как очередного обезличенного пациента.

Вся семья была безмерно мне благодарна. Формально это нельзя назвать эвтаназией, но тот укол, пожалуй, ускорил смерть на несколько часов. Работая терапевтом, нередко испытываешь сомнения в этичности принятых решений. Вместе с тем я ничуть не сомневаюсь, что решение дать миссис Бриггс морфин было правильным. Мое нежелание использовать морфин объясняется скорее возможной реакцией родственников пациента. Если бы мне показалось, что близкие миссис Бриггс не поддержат меня, я не стал бы вводить ей морфин. Не из-за того, что воля семьи важнее, чем самочувствие пациента, а попросту потому, что мне не хочется доказывать правомерность своих действий в суде. Конечно, миссис Бриггс пришлось бы помучиться перед смертью, однако я не готов к тому, чтобы меня прозвали новоявленным Шипманом. Люди часто говорят, что врачи играют в Господа Бога, выбирая, жить их пациентам или умирать, но если этот выбор продиктован сочувствием, а не самонадеянностью, то мне не за что извиняться.

Кошка Бетти Бэйл

Из всех пациентов, которых я повстречал за первые шесть месяцев работы в больнице, я запомнил только одного – Бетти Бэйл. Ее привезли в палату в первый мой рабочий день, а шесть месяцев спустя, когда срок моей отработки подошел к концу, она все еще лежала в той же самой кровати. Ей не было и семидесяти, но она перенесла тяжелый инсульт, из-за которого ее практически полностью парализовало. Говорить она могла, но очень невнятно и пуская слюни. Разобрать ее слова было непросто, однако ей было гораздо сложнее произнести их. Она не могла глотать, так что ее кормили через трубку, напрямую подсоединенную к желудку. В общем, она влачила жалкое существование.

Инсульт – непредсказуемая штука, и если одним пациентам удается полностью восстановить все утраченные функции, то другим – ни одной. Большинство же восстанавливается частично[19]. Первые несколько недель с Бетти усиленно занимались физиотерапевт и логопед, но вскоре стало очевидно, что большая часть ее двигательных функций не подлежит восстановлению. Бетти, которая привыкла к самостоятельной жизни, было сложно с этим смириться. Старший врач предложил ей поселиться в доме престарелых, где за ней будут присматривать. Бетти говорила очень неразборчиво, но ясно дала понять, куда он может засунуть эту идею.

– Я возвращаюсь домой! – орала она. – Я хочу увидеть свою кошку.

Бетти оставалась в здравом уме. Она прекрасно осознавала свой диагноз, но отказывалась с ним мириться. Если бы она могла хотя бы частично за собой ухаживать, то ее отпустили бы домой, куда регулярно наведывались бы соцработники. К сожалению, Бетти нуждалась в круглосуточном уходе из-за паралича и проблем с глотанием.

Бетти занимала койку в отделении неотложной помощи: пустая трата больничных ресурсов, поскольку мы ничего для нее не делали. При этом она наотрез отказалась отправляться в дом престарелых, так что у нас не было выбора. Поскольку она сохранила здравый рассудок, мы не могли выпроводить ее из отделения насильно. Тупик. Каждое утро, обходя палаты, мы оставляли Бетти напоследок. Врачи ненавидят чувствовать собственную беспомощность, поэтому никто из нас не горел желанием наведываться к Бетти. Обычно именно меня, как самого младшего врача, бросали на амбразуру. Все мои попытки дружелюбно поздороваться неизменно пресекались фразами «Я хочу домой» и «Я хочу увидеть свою кошку». У Бетти не было ни мужа, ни детей. Ее никто не навещал, и, спеша проскочить мимо ее палаты, мы частенько слышали, как она плачет. Ситуация сложилась чрезвычайно печальная, но разрешить ее не было возможности.

Младшие врачи и медсестры договорились принести Бетти ее кошку. Мы понимали, что, узнай об этом старший врач или, не дай бог, медсестра, ответственная за санитарно-эпидемиологический контроль, нам влетит по полной. Но за столько месяцев нам надоело мириться с неспособностью помочь Бетти, и мы наконец решили хоть что-то для нее сделать. Мы запланировали в день рождения Бетти забрать у ее соседки кошку и тайком пронести в палату. Кошка была старая и плешивая и шипела на каждого, кто осмеливался к ней подойти. Мы поверить не могли, что это и есть то драгоценное создание, по которому так скучала наша пациентка. Бетти, однако, была на седьмом небе от счастья.

– Моя кошка, моя кошка! – закричала она.

Кошку трогательное воссоединение не впечатлило, но она позволила Бетти подержать себя несколько минут и вроде бы даже замурлыкала.

Хотел бы я закончить эту историю словами о том, что Бетти чудесным образом выздоровела благодаря целительной силе ее пушистого друга, но этого не произошло. Она так и осталась парализованной и после долгих уговоров все же согласилась переехать в дом престарелых. Почему же случай с Бетти врезался в мою память? Потому что это наглядный пример того, что, несмотря на превосходное оснащение современных больниц, только облезлая кошка и смогла облегчить страдания одной несчастной женщины хоть на какое-то время.

Прививки

Трехлетний Себастьян выглядел плохо. Он был очень милым ребенком и, несмотря на повышенную температуру, охотно рассказал, что у него дома есть такой же стетоскоп, как у меня. Мама привела его на прием, потому что переживала из-за сыпи: мальчик был весь покрыт пятнами.

– У него сделаны все прививки? – задал я стандартный вопрос, рассматривая сыпь.

– Нет, мы не верим в вакцинацию, – как ни в чем не бывало ответила она.

Меня это поразило.

Работа врача во многом состоит в том, чтобы «подлатать» человека и помочь ему продержаться еще несколько лет. Мы выслушиваем жалобы на здоровье, успокаиваем пациента и отправляем домой, всучив таблетки, от которых по большому счету нет никакого толка. Естественно, сегодня медицина эффективнее, чем сотню лет назад, но главная причина, по которой люди в наши дни живут дольше и крайне редко умирают в детском возрасте, заключается в улучшении санитарных условий и питания. Чистая проточная вода и обилие еды спасли гораздо больше жизней, чем врачи с их лекарствами. При всем при том я считаю, что повсеместная вакцинация детей является величайшим достижением современной медицины.

Вакцины сейчас дешевые, безопасные и спасли миллионы жизней как в нашей стране, так и по всему миру.

Я лечил главным образом жителей рабочих районов города и никогда не сталкивался с людьми, которые отказались бы прививать своих детей. Но в тот день я работал в зажиточном пригороде Лондона и с удивлением обнаружил, что здесь это считается чуть ли не нормой.

С корью, которая когда-то была самым страшным убийцей на территории Великобритании, я сталкивался лишь в учебниках. Я работал с детьми не только в Англии, но и в Африке, но мне ни разу не доводилось видеть больного корью малыша.

До этого дня. Вот он, стоит прямо передо мной с сыпью по всему телу и характерными язвочками во рту. Я загуглил корь и убедился, что сыпь у Себастьяна точно такая же, как та, что появилась на экране компьютера. Для надежности я позвал в кабинет Сью – нашего старейшего администратора.

– Это корь? – спросил я у нее.

Захваченная врасплох, но польщенная тем, что врач интересуется ее мнением по медицинскому вопросу, Сью бегло глянула на мальчика и сказала:

– Она самая. Все четверо моих детей ею переболели.

Итак, это корь – болезнь, которая унесла жизни миллионов детей, пока повсеместная вакцинация почти не искоренила ее. Как врач, карьера которого началась в двадцать первом веке, я вообще не должен был столкнуться с ней. Но корь вернулась, став болезнью среднего класса – болезнью Хэмпстеда, Уимблдона и Харрогейта. Какой бред!

Ох, до чего же я разозлился. А мать Себастьяна тем временем заметила:

– Я считаю очень важным, чтобы иммунная система моего ребенка сформировалась естественным образом. Я кормлю его натуральными продуктами, укрепляющими иммунитет.

Я вскипел.

– Иммунная система работает спицифично, – попытался я объяснить, не переходя на повышенный тон. – Единственный способ приобрести иммунитет к кори – это либо получить прививку, либо заболеть корью и выжить. Сколько бы органических фиников и цельнозернового риса ребенок ни съел, они не обеспечат ему иммунитета против кори, свинки, краснухи, дифтерии, столбняка, менингита, коклюша, гемофильной инфекции и туберкулеза. Не очень-то приятные болезни, знаете ли!

Впрочем, злиться было некогда: нужно было помочь Себастьяну. От кори нет лекарства. Но я никогда не имел дела с этой болезнью и решил, что осмотр у педиатра будет нелишним. Я направил Себастьяна в больницу, строго-настрого наказав матери не подпускать его к другим детям в приемном покое[20].

Не всех детей можно вакцинировать. Прививки способны навредить малышам с заболеваниями иммунной системы (например, ВИЧ) либо тем, кто проходит химиотерапию при раке. Раньше такие дети были защищены от тяжелых инфекционных заболеваний, потому что всех здоровых младенцев вакцинировали и эпидемий удавалось избежать. Теперь же, когда здоровым детям вроде Себастьяна разрешено не делать прививки, под ударом оказались прежде всего больные дети. Последнее, что нужно ребенку, проходящему химиотерапию, – это заболеть корью. Так что вакцинация необходима не только для защиты вашего собственного ребенка.

Профессиональная этика

– Чем я могу вам помочь, Дэррил?

– Привет, доктор Дэниелс. Как дела?

– Хорошо, спасибо, Дэррил.

– Надеюсь, пациенты вас не сильно достают.

Дэррил – местный бандит, чудом умудрившийся ни разу не попасть за решетку, несмотря на множество драк, нападений на людей и мелких преступлений. Обычно он ведет себя грубо и нагло, а стало быть, его не слишком впечатляющая попытка изобразить вежливость наверняка означает, что ему что-то от меня нужно.

– Мне нужно письмо, в котором объяснялось бы, что я не мог пойти на общественные работы в прошлый четверг.

– А почему вы не пошли?

– У меня был грипп.

Меня раздражает, когда люди говорят, что болеют гриппом, хотя на самом деле у них банальная простуда. Но сейчас не лучший момент для того, чтобы поправлять Дэррила. Он значительно крупнее меня, а я всегда был трусом.

– Вам по-прежнему плохо?

– Нет, уже полегчало.

– Почему вы не пришли ко мне, когда вам было плохо?

– Ну, я позвонил администратору, но она сказала, что записаться на прием могут только пациенты с неотложными случаями. И еще она сказала, что, судя по моим симптомам, у меня вирусная инфекция и что мне нужно выпить парацетамол и лечь спать.

Мы определенно перестарались с инструктажем администраторов – теперь Дэррилу предстоит разбираться с пропущенными общественными работами, чтобы не вляпаться в проблемы.

– Я не хотел попусту тратить время, зарезервированное для неотложных случаев.

Как благородно с твоей стороны, Дэррил. Жаль, что ты не продемонстрировал альтруизм и высокие моральные принципы, когда мутузил бедного паренька, случайно разлившего твое пиво (по очевидным причинам я не произнес этого вслух).

Не хотелось мне писать это письмо. Я тоже немного простыл в прошлый четверг. Но я пришел на работу, несмотря на отвратительное самочувствие. Почему Дэррил не поступил так же? Подозреваю, он просто выпил вечером пивка и решил отдохнуть от уборки листьев на следующий день, зная, что потом сможет одурачить какого-нибудь бестолкового врача и тот напишет письмо, избавив Дэррила от проблем.

– Инспектор сказал, что нужно письмо. Мне сделали последнее предупреждение, потому что я уже пару раз пропускал общественные работы. Угрожают снова отправить под суд и упрятать за решетку.

Итак, я принялся писать письмо, как если бы просил дать своему ребенку освобождение от физкультуры в школе.

«Дорогой инспектор!

Нам обоим прекрасно известно, что Дэррил – пренеприятный засранец, который готов на что угодно, лишь бы улизнуть от работы. Он утверждает, что на прошлой неделе у него был заложен носик (вот бедняжка), и теперь просит меня написать вам письмо, чтобы не предстать перед судьей за уклонение от назначенных ему в качестве наказания общественных работ. Будьте любезны отправить его прямиком в тюрьму и закрыть его там навсегда, потому что сегодня у меня особенно плохое настроение, так как я сильно отстаю от графика из-за мудаков вроде Дэррила, попусту тратящих мое время.

Искренне ваш,

доктор Бенджамин Дэниелс».

Вот какое письмо мне хотелось написать. Если бы я это сделал, то, конечно, получил бы моральное удовлетворение, но потом был бы отстранен от работы за нарушение профессиональной этики, а Дэррил узнал бы, где я живу, и избил бы меня до полусмерти. Остается надеяться, что инспектор сможет прочитать между строк более сдержанного письма, которое я написал на самом деле.

«Дорогой инспектор!

Дэррил утверждает, что не смог прийти на общественные работы в прошлый четверг из-за симптомов вирусной инфекции. В тот день его не осматривали, а сейчас симптомы уже прошли.

Искренне ваш,

доктор Бенджамин Дэниелс».

Чтобы составить это письмо, не нужны знания по медицине или врачебный опыт, но уже тот факт, что его написал врач Дэррила, а не его тетушка Дорис, означает, что Дэррилу, вероятнее всего, удастся избежать суда, а вместе с ним и тюрьмы.

Собака-терапевт

Последние полгода перед тем, как заняться общей практикой, я проработал в психиатрическом отделении больницы. К тому времени я уже понял, что хочу стать семейным врачом, и, поскольку терапевты часто имеют дело с психическими расстройствами, решил, что будет полезно поближе познакомиться с этим разделом медицины. Меня назначили в подразделение судебной психиатрии. Это закрытое отделение, в котором лежат пациенты, считающиеся «невменяемыми в отношении совершенных ими преступлений». Мне нравилось рассказывать приятелям на вечеринках, что я работаю судебным психиатром. Звучит круто, правда же? У людей создавалось впечатление, будто я, прямо как герой Робби Колтрейна из сериала «Метод Крекера», расследую преступления и вывожу душевнобольных преступников на чистую воду благодаря блестяще сформулированным вопросам и умело поставленным диагнозам. На деле все, разумеется, было иначе. Понятно, что работал я не судебным психиатром, а младшим врачом, прикрепленным к судебно-психиатрической бригаде. Я расхаживал по отделению, брал кровь на анализ и измерял давление. Иногда я писал письма в Министерство внутренних дел, чтобы узнать, например, можно ли отпустить к сестре на свадьбу одного из пациентов, пообещавшего, что он не напьется и никого не убьет.

Пациенты тут лежали разношерстные. Каждый из них совершил то или иное преступление, будучи психически нездоровым, но не всех так уж необходимо было запирать в психушке.

Один парень поджог ночлежку для бездомных под воздействием галлюцинаций, вызванных шизофренией. В совершенном им преступлении не было злого умысла. Он попросту пытался спасти других обитателей ночлежки от злых духов, которых хотел таким образом выкурить.

Лекарства полностью купировали симптомы болезни, и теперь он бы и мухи не обидел. Тем не менее поджог – серьезное преступление, так что парня держали под замком в нашем отделении. У другого пациента началась паранойя после употребления марихуаны. Он сцепился с кем-то на вечеринке и пырнул его ножом. Не уверен, стоит ли винить в этом паранойю или банальную глупость, свойственную многим пьяным и обкуренным молодым ребятам. Та драка произошла десять лет назад, но пациент по-прежнему оставался в отделении, так как считалось, что он опасен для общества.

Самого старшего из наших пациентов звали Томми. Не знаю, какой точно у него был диагноз, но попал он сюда из-за так называемой сексуальной расторможенности. Он никого не насиловал и не домогался, но частенько раздевался и мастурбировал в общественных местах. Томми вел себя тихо, и другие пациенты привыкли к его странному поведению. Они могли спокойно сидеть в комнате отдыха перед телевизором, пытаясь разгадать головоломки из передачи «Обратный отсчет», в то время как Томми в углу мастурбировал на Кэрол Вордерман[21].

Благодаря помощи психолога Томми начал вести себя лучше, и нам казалось, что он идет на поправку, пока не случилось происшествие с собакой-терапевтом. В роли такой собаки обычно выступает старый послушный пес, которого водят по домам престарелых или больничным палатам. Идея заключается в том, что общение с дружелюбной собакой может улучшить самочувствие и настроение человека, а то и вовсе вывести его из депрессии. Все любят гладить большую ласковую собаку.

Одной из таких собак был Триггер – десятилетний лабрадор, обожавший всеобщее внимание. Его владелец вышел на пенсию и охотно приводил пса к нам в больницу. Пока пациенты играли с Триггером, его хозяин Тед пил чай и болтал с медсестрами.

Дело было в среду после обеда, я заполнял истории болезней в кабинете медсестер. Триггер остался в комнате отдыха вместе с пациентами, а Тед сидел с нами и рассказывал о предстоящей ему операции по удалению грыжи. Внезапно мы услышали собачий лай.

– Странно, – произнес Тед. – Триггер никогда не лает.

Мы бросились в комнату отдыха, где обнаружили, что за бедным Триггером гоняется голый Томми с эрегированным членом. Смешного в этом вроде бы должно быть мало, но зрелище оказалось чертовски смешным. С тех пор Тед и Триггер в отделении не появлялись. Мы предположили, что у собаки развилось посттравматическое стрессовое расстройство и она вышла на пенсию по состоянию здоровья.

Недовольство собой

– Чем я могу вам помочь?

– Больно, доктор.

– Где у вас болит?

– Везде, доктор.

– Везде?

– Да, доктор.

– Голова?

– Да, доктор.

– Ноги?

– Да, доктор.

– Руки, грудь, спина, пальцы на ногах, уши?

– Да, доктор. Боль по всему телу.

Рине за сорок, родом она из Бангладеш. Она уже не первый год живет в Англии, но, к сожалению, освоила только азы английского. Я никогда не видел, чтобы Рина улыбалась, – она неизменно выглядит совершенно несчастной. Рина частенько приходит в синяках, и я подозреваю, что ее бьет муж, хотя она это и отрицает. Она уже многократно обращалась с жалобами на боли по всему телу, но нам так и не удалось установить их причину. Мы называем это СБВТ – синдром болей по всему телу.

– Лекарство, чтобы мне помочь, доктор? Пожалуйста, спасибо.

Почти каждую неделю Рина приходит на прием, жалуясь на боль в том или ином месте. Мне ни разу не удалось обнаружить источник ее болей, и я подозреваю, что все дело в стрессе и депрессии. Вместо того чтобы отделаться от нее очередным рецептом на обезболивающее, на этот раз я решаю попробовать холистический медицинский подход. Буду лечить человека целиком, а не только его симптомы. Узнаю подробнее, что Рина думает о своем состоянии и на что рассчитывает. Сделаю все, как надо.

– Итак, миссис Миа, как вы думаете, почему вас так часто мучают боли?

– Больно повсюду, доктор.

– Хорошо, но почему, на ваш взгляд, вам так больно?

Тишина.

– Мы сделали множество анализов, провели обследование, однако не обнаружили никаких отклонений. У некоторых людей такие продолжительные боли связаны с хроническим стрессом. Что вы думаете по этому поводу?

Тишина.

– Хотели бы вы сегодня поговорить о чем-нибудь еще? Может, у вас дома проблемы?

Снова тишина.

Думаю, Рина все поняла, тем не менее она продолжает безучастно смотреть на меня. Повисает неловкая тишина. Я недоумеваю, почему она не может поделиться со мной своими эмоциями, а она недоумевает, почему я не могу просто выписать ей рецепт и отпустить домой. Отношение к боли и болезням сильно зависит от культуры, от нашего понимания болезней и их причин. Англичане из среднего класса, приходящие ко мне на прием, обожают искать объяснения боли и другим физическим симптомам в своих проблемах эмоционального характера. Им нравятся вопросы о том, не могут ли какие-нибудь внешние обстоятельства влиять на их общее состояние здоровья. «Хм… миссис Джеймс, в последнее время вы что-то частенько простужаетесь. Как думаете, в чем может быть дело?» – «Что ж, наверное, я слишком много времени провожу на работе и очень переживаю из-за вступительных экзаменов Сэмюеля. Возможно, мне имеет смысл вернуться на неполный рабочий день. А вы как думаете, доктор?»

Я понятия не имею, что думает Рина о своем здоровье и задумывалась ли она когда-нибудь о возможности того, что ее боли вызваны внешними факторами. Не уверен, столкнулся ли я с культурным или языковым барьером в данном случае. Возможно, Рина осознает, что пребывает в депрессии, но почему-то не может поговорить со мной об этом. Если бы я работал в Брэдфорде или в восточной части Лондона, там наверняка нашлась бы специализированная служба, предназначенная для помощи пациентам вроде Рины, – какая-нибудь организация, в которой работают переводчики с разных языков и специалисты по проблемам, с которыми сталкиваются в Великобритании женщины из Бангладеш. К сожалению, наш городок слишком маленький, и живут тут преимущественно белые. У нас есть потрясающие психотерапевты, вот только боюсь, что они столкнутся все с тем же культурным и языковым барьером. Однажды я прописал Рине антидепрессанты, подробно объяснив, как именно их следует принимать, – она же просто пила их время от времени, когда у нее начинались боли. Разумеется, антидепрессанты никак не помогли.

Сегодня Рина пришла на прием с дочкой, которая готова выступить в роли переводчика. Есть лишь одна загвоздка: девочка она довольно умная и неплохо говорит по-английски, но ей всего одиннадцать, и мне кажется, что несправедливо просить ее переводить личные вопросы, касающиеся психического здоровья ее матери. По правилам следовало бы обратиться к профессиональному переводчику, однако это не так просто сделать и требует времени. И даже если бы мне удалось установить, что Рина сталкивается с постоянным стрессом и депрессией, я вряд ли смог бы изменить обстоятельства, которые их вызывают. Так что гораздо проще дать ей рецепт на очередное обезболивающее и распрощаться.

Врачи осознают, насколько важно применять в лечении пациентов холистический подход и учитывать культурные различия, но это понимание далеко не всегда помогает конкретным пациентам, сидящим передо мной.

Иногда я виню во всем нормы, согласно которым на одну консультацию выделяется всего десять минут, но не уверен, что в случае с Риной и десять часов позволили бы достичь другого результата.

Еще одна консультация, после которой я испытываю недовольство собой и чувство, что не выложился в полную силу.

Как разговаривать с врачом?

Врачи спокойно относятся к вашей наготе. Мало что может нас поразить или смутить, но если нам предстоит исследовать ваши интимные места, было бы здорово, если бы вы предварительно немного привели себя в порядок. Мужчины, если у вас проблемы с вашими «причиндалами», помойте их, перед тем как приходить на прием. У меня самого давно уже нет крайней плоти. Она кажется мне в лучшем случае какой-то несуразностью. Мне не хочется отодвинуть вашу крайнюю плоть и обнаружить под ней засохший слой «творога» с неприятным запахом. Меня непременно стошнит. Женщины подходят к этому вопросу более ответственно и перед осмотром влагалища обычно заботятся о том, чтобы все было в презентабельном виде.

Не спрашивайте, как у меня дела. Этот вопрос задаю я. Нам обоим прекрасно известно: вы пришли, чтобы поговорить о себе. Я понимаю, что это банальная вежливость, но в один прекрасный день я ведь могу все-таки ответить на ваш вопрос, и тогда драгоценные десять минут, выделенные на консультацию, будут потрачены на разглагольствования о грибковой инфекции, обнаруженной у моего кота, или о моем соседе, который ставит музыку поздно вечером.

Пожалуйста, не задавайте нам вопросы, связанные с медициной, когда мы не на работе. Я как-то сидел у парикмахера, и он спросил, кем я работаю. Я сдуру признался, что работаю врачом, и тот недолго думая расстегнул рубашку, чтобы узнать мое мнение по поводу сыпи у него на груди.

Мне рассказывали об одной женщине, которая, опаздывая на прием, в спешке побрызгалась, как ей показалось, дезодорантом для интимных мест. Уже во время осмотра, когда ошеломленный врач достал из нее ставший довольно гламурным на вид расширитель, она поняла, что по ошибке воспользовалась спреем с блестками.

Мы не любим отвечать на вопросы медицинского характера в свободное время и уж точно не горим желанием осматривать людей, если это, конечно, не сексапильные девушки. Можете поверить: парикмахер в эту категорию не попадал! А самое неловкое в подобных ситуациях заключается в том, что и мне, в свою очередь, может понадобиться задать вам неудобный вопрос. К примеру, одна из подруг моей жены спросила, почему у нее так часто возникают инфекции мочевых путей. Когда я начал говорить о кислотно-щелочном балансе стенок влагалища и объяснять, что некоторые позы во время полового акта облегчают попадание бактерий в уретру, ей явно стало не по себе. Она залилась краской, поспешно удалилась и с тех пор почти не общается со мной. Жена обвинила меня в неподобающем поведении, но хотя бы так я отвадил ее подружек от желания получить врачебную консультацию в пабе. Некоторые вопросы лучше приберечь для приема у врача.

Если вы курите, не нужно юлить. Ко мне нередко приходят люди с ужаснейшим бронхитом, которые на вопрос, курят ли они, с гордостью заявляют: «Нет, доктор». Когда же я уточняю: «А раньше вы курили?» – они отвечают: «Я не брал сигарету в рот уже два дня». Это не отменяет статус курильщика и уж точно не заслуживает поздравлений с моей стороны. Тот факт, что из-за одышки и плохого самочувствия вы не смогли дойти до магазина, чтобы купить сигарет, означает, что вы больны, но не то, что вы бросили курить.

Как же мне нравится, когда пациент заходит в мой кабинет и говорит: «Да, доктор, я курю. Я знаю, что это вредит моему здоровью, но мне нравится курить, и я не хочу бросать»! Однако слишком многие курильщики придумывают нелепые оправдания: «Несколько дней я не курил, но потом пришла моя сестра Эми, которая сильно расстроилась, из-за того что Кевин, ее парень, устроил ей очередную гадость, и мне захотелось утешить ее, но это был такой стресс, что мне просто пришлось выкурить парочку сигарет, чтобы успокоиться…»

Домашние роды

Софи тридцать два, и она вот-вот должна родить первого ребенка. Она приходится мне не пациентом, а другом. Как это свойственно представительницам среднего класса моего поколения, в первую очередь она сосредоточилась на себе и своей карьере, прежде чем задуматься о том, чтобы завести семью. Она чрезвычайно серьезно подходит к каждому аспекту своей жизни. Она привыкла все держать под контролем; мы даже подшучивали, что ее свадьба, сыгранная в прошлом году, была организована с дотошностью, которой позавидовали бы военные генералы. Софи нравится быть беременной, и, как это происходило с каждым важным событием в ее жизни, она скрупулезно изучила всю доступную информацию, касающуюся беременности и родов. В итоге она пришла к выводу, что не хочет рожать под врачебным присмотром.

– Знаешь, я ведь не больна. Я жду ребенка. Это самая естественная вещь на свете. С чего вдруг я должна ложиться в чертову больницу?

Софи уже давно отказалась от западной медицины, променяв ее на гомеопатию, иглоукалывание и лечебные травы. Она питается исключительно органическими продуктами и поддерживает хорошую физическую форму благодаря чуть ли не ежедневным занятиям йогой. Ей никогда даже задумываться не приходилось о том, чтобы обратиться к услугам обычного врача, потому что она всегда тщательно следила за своим здоровьем. Софи твердо решила рожать ребенка дома без участия медиков и приготовилась отстаивать свою точку зрения при любом удобном случае. Когда мы встретились за чашечкой кофе, она явно была настроена на спор. К ее полному разочарованию, я ничего не имею против домашних родов. Все существующие данные говорят в пользу того, что если беременность протекает без осложнений, то рожать дома не менее безопасно, чем в больнице, а окружающая обстановка будет гораздо приятнее. Единственное, чем меня смущают домашние роды, – это вероятность того, что мне, как семейному врачу, так или иначе придется участвовать в них. Прошли те времена, когда врач охотно вылезал в три часа ночи из кровати, чтобы помочь с родами, в ходе которых возникли сложности. Я принимал роды всего пару раз – несколько лет назад и в присутствии опытной акушерки, которая пристально наблюдала за каждым моим неуклюжим движением. Вам вряд ли захочется, чтобы я хоть как-то участвовал в появлении вашего ребенка на свет.

Порой роды протекают не по плану. Конечно, такое бывает нечасто, но даже в наши дни младенцы – а в исключительно редких случаях и матери – по-прежнему умирают при родах. Когда становишься свидетелем проблемных родов, потом сложно отделаться от воспоминаний о них. Если бы передо мной встал такой выбор, я бы, наверное, смирился с недружелюбными акушерками и малоприятной обстановкой и рожал бы ребенка в больнице. Я бы чувствовал себя гораздо спокойнее, зная, что в случае чего на помощь всегда готовы прийти профессиональные врачи. Впрочем, я мужчина и мне никогда не придется принимать подобное решение, так что мое личное мнение никакого отношения к делу не имеет.

Как утверждают сторонники домашних родов, последние реже приводят к осложнениям, поскольку матери легче расслабиться, а кроме того, реже возникает необходимость в кесаревом сечении. Обеих моих подруг, решивших рожать дома, в итоге отвезли в больницу на «Скорой», чтобы выполнить кесарево сечение.

Вместо того чтобы продвигать домашние роды, разве не лучше было бы активнее заняться строительством родильных домов или приложить усилия для создания в больницах благоприятных условий для роженицы?

Единственное, что я еще могу добавить о домашних родах: мне до них по большому счету нет дела. Родителям, разумеется, важно, как именно появится на свет их малыш, но жалобы представительниц среднего класса на то, что больницы слишком стерильны и недружелюбны, меня как терапевта заботят меньше всего. Домашние роды выбирают, как правило, люди с хорошим достатком. Как и в случае с гомеопатией, органическими продуктами и отказом от вакцинации, они становятся выбором здоровых, образованных и неплохо устроившихся в жизни родителей. Неважно, родится ли их ребенок в больничной палате или дома, в конечном итоге он попадет в любящую семью, где о нем позаботятся.

А вот кто вызывает у меня беспокойство, так это молодые, социально изолированные, живущие в муниципальных квартирах женщины, чьи дети попадают в куда менее благоприятные условия. Я трачу немало времени на то, чтобы такие матери получили всю необходимую поддержку, а ребенок, благодаря помощи соцработников, акушерок и патронажных сестер, был защищен от возможного жестокого или пренебрежительного обращения. Софи полагает, что трудные роды – особенно через кесарево сечение – могут негативно отразиться на будущем развитии и личности ребенка. Я в этом сомневаюсь. Мне кажется, гораздо важнее, чтобы мать была в состоянии установить после родов эмоциональную связь со своим малышом и обеспечить ему внимание, любовь и заботу. А главной помехой в установлении связи между матерью и ребенком, пожалуй, является постродовая депрессия. Ей подвержены женщины из всех социальных кругов и всех возрастов, но мой опыт показывает, что нищета, социальная изоляция и подростковый возраст матери – основные факторы риска. Я бы предпочел, чтобы деньги, которые тратятся на организацию домашних родов, расходовались на помощь таким вот матерям.

Майкл

В тот промозглый ноябрьский четверг Майкл оказался четвертым по счету пациентом с жалобами на кашель и боли в горле. Поначалу я подумал, что имею дело с очередным случаем гриппа. Мужчины, особенно помоложе, склонны поднимать шумиху, стоит им немного простудиться. Они ожидают сочувствия и рассчитывают, что врач будет часами обсуждать с ними, что лучше пить – «Фервекс» или «Терафлю».

К сожалению, у Майкла был не обычный грипп. Что-то определенно шло не так. Незадолго до этого он уже прошел три курса антибиотиков от бронхита; к тому же Майкл терял вес. Осмотрев его внимательнее, я обнаружил белые пятнышки у него на языке, которые почти наверняка свидетельствовали об афтозном стоматите.

Майклу было тридцать три года, он работал учителем в местной школе. Родом он из Зимбабве, а два года назад переехал в Англию вместе с женой и маленькой дочкой. Все симптомы указывали на ослабленную иммунную систему, и я был вынужден предположить, что речь идет о СПИДе. В таких случаях без дополнительных анализов крови не обойтись. Всегда нелегко поднимать тему ВИЧ, но было важно спросить пациента напрямую, чтобы уточнить, не подвергался ли он риску заражения. Я сообщил Майклу, что понадобится сдать анализ на ВИЧ, и подробно объяснил, что следует делать в случае положительного результата.

Кожно-венерологические диспансеры гораздо лучше семейных врачей справляются с проведением анализов на ВИЧ, так что я предложил Майклу обратиться в местную клинику, принимающую пациентов без предварительной записи. Тот пришел в ужас.

Учителя, как правило, избегают посещения медучреждений, где можно сдать подобные анализы, потому что всегда есть вероятность столкнуться в коридоре с кем-нибудь из учеников-старшеклассников.

Майкл категорично заявил, что никогда не подвергал себя подобному риску, но согласился поговорить с женой и прийти на следующий день, чтобы сдать анализ крови.

На прием Майкл так и не пришел. Я написал ему и дважды позвонил, но он со мной не связался. Передо мной встала дилемма. Майкл запросто мог оказаться носителем ВИЧ, но не хотел сдавать анализ. Конечно, он имел на это полное право, но что насчет его жены и дочери? Они тоже могут оказаться ВИЧ-положительными, и тогда своевременно поставленный диагноз помог бы значительно продлить им жизнь благодаря антиретровирусной терапии. Я сомневался, что Майкл поговорил с женой о своем возможном диагнозе. Все члены семьи были моими пациентами, так что в мои обязанности входило заботиться о каждом из них, – но я не имел права нарушать врачебную тайну.

Я пытался придумать, как выйти из этой ситуации, когда решение нашлось само. Жена Майкла привела ко мне на прием четырехлетнюю дочку с воспаленным лимфоузлом на шее. Я понятия не имел, была ли тут связь с ВИЧ-инфекцией, но у меня появился шанс, и я не мог его упустить. Я обсудил с женщиной всевозможные причины воспаления шейного лимфоузла у ребенка, в том числе СПИД, и предложил направить их в кожно-венерологический диспансер для проведения анализа. Я не нарушил врачебную тайну, но мои действия привели к тому, что все трое сдали анализы. К несчастью, у всей семьи был обнаружен ВИЧ, а у Майкла и его дочери уже стали проявляться симптомы СПИДа.

Формально я не нарушил врачебную тайну, но в каком-то смысле подорвал доверие Майкла. Он больше не приходил ко мне на прием и с тех пор наблюдается у другого терапевта. Сейчас Майкл, его жена и дочка получают антиретровирусную терапию, и дела их складываются довольно неплохо. Полагаю, мой поступок нельзя назвать неэтичным, но я задумался над тем, не лучше ли в следующий раз поступить иначе. Каково же было мое облегчение, когда у следующего молодого мужчины, обратившегося ко мне с жалобами на кашель и боль в горле, действительно оказался банальный грипп.

Нетрадиционная медицина

К нетрадиционной медицине я отношусь в каком-то смысле как к молитвам. Я считаю, что и то и другое помогает лишь в том случае, когда человек по-настоящему в них верит. Схожи они и тем, что их нельзя объяснить или доказать с научной точки зрения, но это не мешает им существовать многие тысячи лет. Сам я убежден, что и молитвы, и большинство видов альтернативной медицины срабатывают только за счет эффекта плацебо. Однако я, будучи врачом, должен отбрасывать личные предубеждения и мириться с тем, что многие из моих пациентов верят в нетрадиционные формы медицины. Любые попытки навязать таким людям мои собственные научные взгляды вынуждают их занимать оборонительную позицию и порождают в них чувство, будто современная медицина отвергает их. Я хочу, чтобы мои пациенты, независимо от различий в наших взглядах, знали, что могут всегда прийти ко мне и обсудить состояние своего здоровья.

Пациенты частенько спрашивают, что я думаю о тех или иных видах нетрадиционной медицины. Я считаю важным подчеркнуть, что нельзя стричь все под одну гребенку. Было бы глупо сравнивать мануальную терапию с кристаллотерапией либо высококвалифицированного фитотерапевта с целителем, который «лечит» больных молитвами. Обычно я стараюсь уклониться от ответа и ограничиваюсь чем-нибудь вроде: «Если вам это помогает, то продолжайте». Я тщательно слежу за тем, чтобы не отговаривать от методов нетрадиционной медицины самых трудных пациентов, особенно если есть вероятность, что после этого они станут реже приходить ко мне на прием.

Один из отцов-основателей психотерапии говорил, что сам врач выступает в роли лекарства. Смысл этого высказывания в том, что, независимо от поставленного диагноза или прописанного лекарства, уже одного того, что мы потратили на пациента время, выслушали и успокоили его, зачастую оказывается достаточно для эффективного излечения от многих недугов. Пожалуй, в современной врачебной практике с ее плановыми показателями и сокращением продолжительности консультаций этот терапевтический подход был утрачен. Специалисты по нетрадиционной медицине, будь то гомеопатия, иглоукалывание или методика рэйки, восполняют этот пробел, уделяя больным время и внимание, чего не в состоянии дать обычные терапевты.

У меня есть лишь одна крупная претензия к специалистам по нетрадиционной медицине: все они ведут частную практику. Они зарабатывают деньги на человеческих болезнях, и мне, работающему исключительно в бесплатной медицине, такой подход не по душе.

Врачи, у которых есть частная практика, ничем не лучше. Был у меня пациент, недавно вернувшийся с лыжного курорта в Болгарии. Во время спуска он упал и повредил ногу. Местные медики сделали ему рентген, чтобы исключить перелом, что логично. Но помимо этого, ему назначили ультразвуковое исследование и компьютерную томографию, а заодно прописали пять лекарств. И все из-за синяка, пускай и большого! Врачи сыграли на страхе пациента и состригли с него кругленькую сумму. Боюсь, большинство врачей, имеющих частную практику, тоже играют в подобные игры. И я считаю огромным облегчением то, что у меня нет соблазна зарабатывать больше денег, прописывая ненужные лекарства и назначая анализы и другие исследования, без которых можно обойтись.

Мне повезло, что у меня никогда не было проблем со спиной, но уверен: обратись я к частному мануальному терапевту, он обязательно бы обнаружил у меня слабые места, после чего порекомендовал бы курс из десяти сеансов стоимостью по пятьдесят фунтов каждый. Полагаю, многие представители нетрадиционной медицины поступают подобным образом.

В большинстве случаев я прописываю лекарства, основываясь на доказательствах их эффективности, о которых уже говорил выше. Смысл в том, что я не могу назначить больному какой угодно препарат. Чтобы я мог его использовать, ученые должны были предварительно провести масштабные и объективные исследования, подтвердившие, что этот препарат эффективнее плацебо. Для некоторых видов нетрадиционной медицины, таких как гомеопатия, подобную проверку провести не составляет труда, и все данные свидетельствуют о том, что между гомеопатическим лечением и плацебо нет особой разницы. В случае с другими альтернативными методами лечения клинические испытания проводить сложнее, но тоже возможно. Если вы незнакомы с рэйки, то вот что представляет собой этот метод лечения: специально обученный мастер, касаясь пациента ладонями, начинает «управлять потоками энергии», проходящими через организм больного. Сторонники рэйки утверждают, будто во время сеанса ощущают теплое излучение, пронизывающее их тело. Был проведен эксперимент: накануне сеанса несколько приглашенных актеров посмотрели видеозаписи манипуляций, выполняемых мастерами рэйки, а потом сымитировали их действия. Когда актеры, подражавшие целителям, исполняли выглядящие правдоподобно, но полностью выдуманные ритуальные песнопения и движения, пациенты точно так же чувствовали, как через их тело проходит тепло; они не смогли отличить актеров от настоящих мастеров рэйки.

Вместе с тем с моей стороны было бы некорректно критиковать людей, использующих эффект плацебо в лечебных целях: я и сам постоянно к нему прибегаю. Важно понять, что плацебо действительно помогает. Как я уже упоминал, я практически уверен, что противовоспалительная мазь помогает от хронических болей в спине не больше, чем мазь-пустышка. Помогают не фармакологические свойства мази, а сам процесс втирания и вера в то, что она снимает боль. Так или иначе при использовании мази-пустышки или противовоспалительной мази пациент чувствует себя лучше, чем без нее. Вот так в большинстве случаев и работает нетрадиционная медицина. Наш разум обладает невероятной целительной силой, что активно используют как обычные врачи, так и специалисты по нетрадиционной медицине. Убедив пациента поверить в применяемый метод лечения, мы можем добиться поразительных результатов.

Работая в Мозамбике, я столкнулся с чрезвычайно зрелищной демонстрацией способности человеческого разума к исцелению. К нам обратилась местная жительница средних лет. Она задолжала денег деревенскому шаману и не могла их вернуть, из-за чего тот наложил на нее проклятие. Женщина была убеждена, что скоро умрет, и в истерике билась о пол. Нам удалось ненадолго удержать ее на одном месте, чтобы провести базовый осмотр, – я никогда не встречал человека с таким высоким давлением и быстрым пульсом. Она могла в любой миг умереть от сердечного приступа из-за чудовищной нагрузки, которой подвергался организм.

Важно понять, что плацебо действительно помогает. Убедив пациента поверить в применяемый метод лечения, мы можем добиться поразительных результатов.

Главным врачом был профессор из Германии, всегда отличавшийся крайней нетерпимостью к религиозным предрассудкам и суевериям местных жителей. «Колдовства не существует!» – пытался он докричаться до пациентки, корчившейся на полу. Но та не обращала на его слова внимания и продолжала вопить, а тем временем ее давление и пульс росли, превысив все разумные пределы. Один из местных врачей выбрал другой подход. «Я могу снять заклинание», – сказал он решительным голосом, а затем достал из кармана несколько «магических камней» (немного гальки из внутреннего двора больницы) и принялся что-то бормотать и вскидывать руками. Несколько минут спустя он театральным жестом бросил гальку к ногам бьющейся в истерике женщины и громко объявил, что теперь она исцелена. Пациентка, словно разом выбившись из сил, рухнула на пол и принялась стонать. За считаные минуты ее давление и сердечный ритм вернулись в норму, и она, довольная, отправилась в родную деревню. «Если действовать достаточно убедительно, эти люди поверят во что угодно», – пояснил тот врач, заметив мой изумленный взгляд, после чего спокойно попросил одну из медсестер выбросить гальку, и мы продолжили обход палат.

Одна пациентка призналась мне, что обратилась к гомеопатии, потому что не чувствует в официальной медицине холистического подхода к лечению. Я счел ее слова немного обидными. Пожалуй, нам, терапевтам, как никому другому, известно, насколько по-разному люди относятся к здоровью и болезням в зависимости от положения в обществе, культуры и возраста. Выбирая лечение для пациентов, хороший терапевт по определению должен признавать существование тесной связи между душой, разумом и телом. Не всегда легко учесть все эти факторы, поскольку мы ограничены во времени, но большинство из нас к этому все же стремятся. Мы признаем значительную роль психологических факторов в проявлении физических симптомов и понимаем также, что болезнь может влиять на пациентов и их окружение. Люди, отказавшиеся от официальной медицины, наверняка сделали это из-за того, что разочаровались в современных врачах. Я никогда не стал бы предлагать своим пациентам нетрадиционные методы лечения, но полагаю, что могу многому научиться у адептов альтернативной медицины, практикующих холистический подход.

Тайская невеста

Как упоминалось в разделе «Кто я?», мне нравится следить за сериалами, каковыми являются человеческие жизни, а порой и участвовать в них. Если говорить о настоящих мыльных операх, то зрителю только и остается, что беспомощно злиться перед телеэкраном, когда становится очевидно, что один из героев вот-вот совершит чудовищную ошибку. Мне же, как врачу-терапевту, иногда подворачивается возможность вмешаться в происходящее, – проблема лишь в том, чтобы понять: стоит это делать или нет. Именно с такой проблемой я столкнулся в случае с Джоном.

Джон числился среди моих пациентов на протяжении года или около того. Парнем он был достаточно приятным, но навыки общения у него явно хромали, да и красавчиком его не назовешь. Неудивительно, пожалуй, что он дожил до сорока лет, ни разу не завязав серьезных отношений, и в итоге решил отправиться на поиски невесты в Таиланд. Помню, как он пришел на прием незадолго до поездки и нервно расспрашивал о необходимых прививках и методах профилактики малярии.

А несколько месяцев спустя Джон снова пришел ко мне, чтобы зарегистрировать свою молодую жену в качестве пациентки. Санг исполнилось девятнадцать. Она была красивой и элегантной, хотя и выглядела совершенно напуганной. Джон же своим довольным видом напоминал кота, которому дали сметаны. Могу себе представить, насколько тяжело было девушке покинуть семью, друзей, родную страну и очутиться в холодном, сером и весьма недружелюбном городке вместе со своим мужем – странноватым мужчиной вдвое старше ее. К тому же она практически не говорила по-английски. Возможно, это действительно была настоящая любовь, но что-то я в этом сомневался.

Наверное, мне следовало сказать, что двухнедельный отпуск в Бангкоке не самый удачный способ найти настоящую любовь. Как бы то ни было, я промолчал.

Джон присутствовал во время первой врачебной консультации с Санг. Я о чем-то спросил ее, а когда она недоуменно взглянула на меня, Джон предложил помочь с переводом. Меня впечатлило то, что Джон выучил тайский. Однако, вместо того чтобы перевести мой вопрос на родной язык Санг, он громко повторил его по-английски, но со стереотипным азиатским акцентом. Я словно смотрел скетч восьмидесятых годов с участием Расса Эббота.

Прошло еще несколько месяцев. Пока муж был на работе, Санг начала изучать английский на языковых курсах для иностранцев, а также устроилась официанткой в бургер-бар, где работали студенты ее возраста. Вскоре после этого Джон обратился ко мне с жалобами на выделения из пениса и болезненные ощущения. Поскольку это главные симптомы хламидиоза, я взял мазок. Хламидии могут оставаться в организме незамеченными довольно долго, но я сомневался, что кроме Санг у Джона в последние годы кто-то был. И потом, Джон с гордостью заявлял, что Санг была девственницей, когда они поженились. Очевидно, жена ему изменяла, но разве мог я сказать об этом? Когда результаты мазка оказались положительными, я объяснил Джону, что хламидиоз – инфекция, передающаяся половым путем, и порекомендовал, чтобы Санг также пришла на прием для проведения анализов и лечения. Итак, оба пропили курс антибиотиков. Однако через некоторое время Джон снова пришел ко мне – с другой инфекцией, передающейся половым путем. Я пытался ненавязчиво намекнуть ему, что все эти инфекции берутся откуда-то со стороны, но Джон не хотел даже думать о такой возможности. Вправе ли я был вмешиваться в его личную жизнь? Джон был глуповатым и по уши влюбленным. А Санг было всего девятнадцать, и она вовсю резвилась со сверстниками. Каждую неделю я наблюдал, как разворачивается эта драма. Будь Джон моим другом, я бы наверняка хорошенько встряхнул его и заставил взглянуть правде в глаза. Но он был не другом, а очередным пациентом.

Несколько месяцев спустя Санг ушла от Джона к двадцатилетнему парню, игравшему на бас-гитаре в какой-то группе. Джон был безутешен, и в конце концов я прописал ему антидепрессанты.

– Почему вы не сказали, что она мне изменяет? – рыдал он.

Что тут ответишь? Моя задача заключалась в том, чтобы перечислить факты и надеяться, что Джон сообразит, что к чему. Возможно, стоило изложить факты более четко.

Мертвецы

Я видел множество мертвецов, но по-прежнему побаиваюсь их. Когда я работал в больнице, одной из моих обязанностей было констатировать смерть пациентов. Во время ночных дежурств я отвечал за десять, а то и более отделений, выполняя преимущественно рутинную работу и проверяя состояние больных. Помнится, однажды ночью, стоило мне прилечь (в четыре утра), как мой пейджер тут же запищал. Медсестра из гериатрического отделения сообщила, что умер один из пациентов. Смерть была неожиданной, и, пускай необходимость в проведении реанимации отсутствовала, врач должен был засвидетельствовать смерть, прежде чем тело заберут в морг.

Стояла холодная темная ночь, и я с неохотой поднялся с кровати.

– Двенадцатая палата, – сказала медсестра, когда я вошел в отделение.

Протирая спросонья глаза, я ввалился в затемненное боковое помещение. Чтобы констатировать смерть, врач должен убедиться, что пациент не дышит, его сердце не бьется, зрачки расширены и не реагируют на свет, а также отсутствует реакция на боль. Болевую реакцию обычно проверяют так: врач с силой трет костяшками пальцев по груди пациента. Это чертовски больно; мы частенько применяем этот прием на живых пациентах в отделении неотложной помощи: он пробуждает даже от глубочайшего пьяного ступора.

В комнате было темно и тихо, я остался наедине с телом, лежащим в кровати. Все еще в полудреме, я решил начать с проверки болевого рефлекса. Но едва я надавил на грудь трупа, как он подскочил, схватил меня за руку и издал душераздирающий вопль, к которому тотчас присоединился не менее громкий и не менее испуганный крик, исходивший уже от меня. В палату мгновенно влетела медсестра.

– Простите, доктор, разве я сказала «двенадцатая палата»? Я имела в виду десятую.

Холистическая ушная сера

Вероника Дэвис нечасто обращается ко мне за консультацией, так как предпочитает альтернативную медицину официальной, которую я пытаюсь практиковать. Тот факт, что она все же добралась до моего кабинета, свидетельствовал об одном: скорее всего, она в полном отчаянии, раз уж отважилась прийти на прием.

– Здравствуйте, мисс Дэвис, чем я могу вам помочь?

– Мне без разницы, что вы скажете, но я не пойду к хирургу. Я не позволю этим варварам резать меня своими орудиями пыток.

– Простите, мисс Дэвис, но я не совсем понимаю, в чем дело.

– У меня серьезная проблема с ухом, но клянусь, что не позволю отправить себя в одну из этих грязных больниц, пропитанных заразой. Только через мой труп! Я знаю свои права. Мое тело принадлежит мне, и мне решать, резать его или нет.

– Первым делом давайте просто посмотрим, что у вас с ухом? Хммм. Да тут всего лишь серная пробка.

– И что, нужна операция?

– Нет, думаю, достаточно будет закапать в ухо немного оливкового масла.

Такого поворота миссис Дэвис явно не ожидала. Среди моих друзей немного хирургов, и я не стал бы защищать их с пеной у рта, но мне кажется, что порой пациенты относятся к ним предвзято.

Мисс Дэвис явно ожидала, что ей придется отбиваться от меня и еще как минимум от двадцати человек, которые потащат ее в заранее подготовленную операционную, где какой-нибудь кровожадный хирург покромсает ее на кусочки.

Приверженцам альтернативной медицины следует уяснить, что врачи режут людей не ради удовольствия. Вместо этого они бы с радостью пошли поиграть в регби или хорошенько надрались, после чего принялись бы обвинять друг друга в нетрадиционной сексуальной ориентации. Вот что им нравится делать больше всего. Они режут людей, только если в этом действительно возникает необходимость. Если вы решите отказаться от операции, они только обрадуются, ведь их постоянно растущий лист ожидания сократится на одного человека.

Мало кто из хирургов умеет сюсюкать, зато мы – терапевты, сюсюкающие со своими пациентами, – паршиво справлялись бы с переломом таза или разрывом аорты. Видели бы вы, какой бардак я устраиваю, когда пытаюсь разделать курицу-гриль!

Каждый из нас хорош в чем-то своем, и если бы я нуждался в операции, то с радостью доверился бы бесчувственному и напыщенному любителю регби, при условии что он хороший хирург, который сможет поставить меня на ноги.

Перед тем как прийти ко мне, Вероника успела потратить сотни фунтов на лечение уха методами нетрадиционной медицины. Ни гомеопат, ни фитотерапевт, ни остеопат, ни мастер рэйки не удосужились просто-напросто заглянуть пациентке в ухо. Если бы они это сделали, то увидели бы огромное количество затвердевшей коричневой серы, которая и причиняла серьезную боль.

Меня раздражает, что специалисты по нетрадиционной медицине называют свой подход холистическим, не зная при этом, как устроен человеческий организм. Знание хотя бы азов медицины играет не менее важную роль в лечении человека, чем умение удовлетворять его эмоциональные и духовные потребности. Меня переполняло желание позлорадствовать над злоключениями Вероники, но я решил не поддаваться ему и предпочел порадоваться тому, что консультация подходит к концу, поставлен незамысловатый диагноз и назначено простенькое лечение.

– Но почему это произошло?

– Простите?

– Почему образовалась ушная пробка? Должна же быть причина. Не думаете ли вы, что дело в нарушении энергетического баланса?

– Ну… нет. Иногда такое случается. У меня тоже порой скапливается слишком много серы в ушах. Чертовски раздражает.

– Что ж, возможно, у вас, доктор Дэниелс, и нет серьезных эмоциональных проблем, которые вы подавляли бы. Но все происходит по какой-то причине. Вам следовало бы относиться к своему здоровью более холистически.

Я всеми руками за то, чтобы уделять должное внимание физической, психической, эмоциональной и духовной составляющим болезни, но это же была просто ушная сера.

Чертова ушная сера!

Журнал учета ожирения

Джемме двадцать восемь, и она пришла на прием из-за воспалившегося укуса насекомого на лодыжке. Она довольно мила, хоть и не очень уверена в себе, к тому же она призналась, что побаивается врачей.

Мы пару минут поболтали, и, судя по всему, я помог ей немного расслабиться. Ей нужны антибиотики, и все идет по накатанной, пока в дело не вмешивается компьютер.

На экране выскакивает надпись: «Взвесьте пациента и при необходимости занесите его в журнал учета ожирения». Еще один плановый показатель нашей системы здравоохранения. Компьютер хочет, чтобы я взвесил Джемму и, если вес девушки окажется выше определенного значения, внес ее данные в специальный журнал, точно так же как я поступаю с остальными пациентами, у которых есть лишние килограммы. Хмм, как бы потактичней обратиться с этим к Джемме?

«Ах да, Джемма, пока ты не ушла: я тут заметил, что ты еще та свинюшка. Прыгай на весы, только постарайся их не сломать, пирожок. Получается… сто кило. Черт возьми, да ты не худенькая! Нам придется включить тебя в специальный список жирдяев. Ну-ну, давай, поплачь. Возможно, так ты сожжешь немного калорий. В скором времени жду тебя снова, чтобы еще раз взвесить. Вот весело будет!»

Конечно, я не настолько прямолинеен. И все равно я против того, чтобы заносить информацию обо всех пациентах с избыточным весом в журнал учета ожирения. Я, разумеется, могу и ошибаться, но весьма сомневаюсь, что молодой женщине приятно, когда малознакомый врач, к тому же молодой и стройный мужчина, указывает на ее избыточный вес (о котором она и без того, скорее всего, прекрасно знает). Особенно если она пришла на прием совершенно по другому поводу.

Я отдаю себе отчет в том, что ожирение – серьезнейшая проблема с неприятными последствиями как социального, так и медицинского характера. Иногда пациенты приходят специально для того, чтобы побеседовать о своем лишнем весе в надежде получить дельный совет и поддержку. В таких случаях я с радостью готов их выслушать и предложить посильную помощь. Я говорю им, что нужно меньше есть и больше двигаться, но информации о похудении в наши дни и без того предостаточно. Если честно, я даже не знаю, что еще могу сделать, кроме как сочувственно выслушать и сказать пару ободряющих слов.

Сейчас мы, терапевты, лишь выполняем план и получаем баллы (а вместе с ними – и деньги, разумеется) просто за то, что заносим в журнал данные пациентов с ожирением. Больше никак этот список не используется. Мы не диетологи, чья главная задача – давать рекомендации и оказывать поддержку пациентам с избыточным весом. Не существует эффективного лекарства от ожирения, показавшего достаточно хорошие и долгосрочные результаты. И все, чего удалось пока добиться с помощью журнала, – это отбить у значительного числа пациентов охоту приходить на прием к терапевту.

Может, стоило бы заставить всех тучных людей перед визитом к врачу цеплять на одежду маленький желтый значок с изображением торта, чтобы отличать их от «нормальных» пациентов? Конечно, я несколько утрирую, но мне кажется, что избыточный вес – довольно деликатная тема, и хотя поощрять здоровый образ жизни действительно важно, разве журнал учета ожирения и регулярные взвешивания способны помочь в борьбе с лишними килограммами?

Доктор Арбури

Доктор Маргарет Арбури – семейный врач и просто потрясающая личность. Нечто среднее между Мэри Поппинс и Маргарет Тэтчер. Ей чуть за сорок, но ее манеры и стиль одежды скорее подошли бы человеку постарше и совсем из другой эпохи. В общем, она совершенно не похожа на типичную женщину-терапевта – добродушную и пухленькую. Открывая дверь, чтобы позвать пациента в кабинет, она подгоняет их с видом нетерпеливой учительницы.

– Заходите-заходите, мистер Фостер, у меня сегодня еще много пациентов.

Пациенты до чертиков ее боятся, а она, по ее собственным словам, не переносит разную чепуху. Доктор Арбури никогда не была замужем, а больше всего в жизни ее увлекают лошади. Профессия терапевта кажется странным выбором для такого человека, как она, да и, по ее же словам, не особо ей нравится, зато позволяет проводить на работе всего пару дней в неделю, а остальное время – в конюшнях.

Отчасти я восхищаюсь деловым подходом доктора Арбури. Она очень хороший врач с клинической точки зрения и потрясающе справляется с диагностикой и лечением болезней. Сюсюкать с пациентами она не умеет и не хочет. При любых проблемах психологического характера она призывает «взять себя в руки» и кичится тем, что никогда не давала больничный «ноющим сачкам».

Некоторые люди спокойно реагируют на ее грубоватую, но зачастую уместную искренность.

– Мистер Эванс, вы не умираете от пневмонии, у вас всего лишь простуда, так что прекратите устраивать драму и отправляйтесь домой.

– Спасибо, доктор. Я так надеялся, что вы развеете мои опасения.

Если же она обнаружит, что пациент и впрямь серьезно болен, то будет биться изо всех сил, чтобы ему досталось лучшее лечение из всех возможных вариантов. Однажды я невольно подслушал, как администратор тщетно пыталась убедить доктора Арбури, что специалист из больницы сможет принять одного из ее пациентов только через полтора месяца. Вскоре доктор Арбури уже общалась по телефону со старшим врачом, давая ему указания насчет времени и места проведения консультации. Умение быстро переходить к сути позволяет ей никогда не отставать от графика, что также пользуется популярностью.

А сильнее всего меня поражает то, насколько легко поддаются ее влиянию многие из самых трудных пациентов. Так, я долго бился над тем, чтобы одна моя пациентка с алкогольной зависимостью снизила потребление спиртного и валиума. К моему удивлению, суровый выговор от доктора Арбури принес лучший результат, чем мои ненавязчивые и ласковые увещевания. Преимущество крупной клиники в том, что пациент может выбрать того терапевта, который подходит ему больше всего. Когда я только начинал работать, опытные коллеги часто советовали не быть слишком мягким и добродушным, иначе потом не отвадишь проблемных пациентов. Некоторые из них избегают врачей вроде доктора Арбури, потому что не получают желаемых сочувствия и внимания. Мои слова могут показаться несколько высокомерными, но мне и правда кажется, что всем нам подчас может пойти на пользу крепкое словцо и порция неприятной правды.

Иногда мои пациенты нуждаются в том, чтобы я их выслушал и проявил сочувствие, но порой все, что им нужно (впрочем, как и любому из нас), – это хороший пинок под зад. Самое сложное – найти золотую середину.

Неприятные анализы

Зачастую пациенты по собственной инициативе приносят различные анализы, для того чтобы я их тщательно изучил. Хотелось бы подчеркнуть: терапевты не очень ценят такой энтузиазм.

Бутылочки с мочой, как правило, меня не слишком напрягают. Я рассматриваю на свет стеклянную банку, в которой обычно приносят мочу, задумчиво потираю подбородок и издаю характерное «хммм». Мне нравится это делать: так я чувствую себя самым настоящим врачом из девятнадцатого столетия. Тогда любили диагностировать заболевания, рассматривая мочу, а затем пробуя ее на вкус! Правда, в отличие от врачей из позапрошлого века, я смотрю, но не пью. Кроме того, я не тороплюсь прописывать пациентам пиявок или микстуру на основе ртути. Я просто опускаю тест-полоску в банку и обычно назначаю антибиотики от той или иной инфекции мочевыводящих путей. Кстати, если вы собираетесь принести мочу в банке из-под чего-нибудь съестного, потрудитесь ее предварительно вымыть. Однажды, проверив мочу больного, я сообщил ему, что в ней слишком много сахара, а это симптом диабета. К счастью для того пациента, выяснилось, что в банке осталось немного клубничного джема, – отсюда и лишний сахар в моче.

А вот что еще приносили мне на анализ.

• Презерватив, полный спермы, – пациент переживал, что у нее странный цвет.

• Различные виды вагинальных выделений на тампонах и один выкидыш, завернутый в ткань.

• Очень много какашек. Женщина принесла все использованные за неделю подгузники своего малыша. На каждом были указаны дата и время, и она разложила памперсы на полу моего кабинета в хронологическом порядке. «Как вы видите, доктор Дэниелс, в четверг утром они были намного более желтыми и вязкими, чем в субботу после обеда». Пришлось потратить изрядно времени, чтобы объяснить, что ярко-горчичный цвет совершенно нормален для детских какашек.

Единственный вид человеческих выделений, который меня отталкивает по-настоящему, – это мокрота. Я не выношу ее. Каждый раз, когда вижу мокроту, в моей памяти неизбежно всплывает один особенно продолжительный обход больничных палат, в котором я участвовал, будучи студентом-медиком. У меня в тот день было ужаснейшее похмелье. После многочасовых хождений по жарким и душным палатам мы наконец добрались до последнего пациента, которого я назову мистером Флемингом. Это был старик с эмфиземой (убитые курением легкие), который днями напролет отхаркивал литры мокроты и собирал ее, чтобы показать врачу во время обхода. Когда мы пришли, мистер Флеминг с энтузиазмом протянул пластиковый стакан, до краев наполненный мокротой. На нем была пластиковая крышка, и никому из нас, в том числе старшему врачу, не хотелось рассматривать его содержимое. В мире медицины очень развита система иерархии, так что стакан пошел по рукам: старший врач передал его ординаторам, ординаторы – старшему интерну, старший интерн – младшим, и в конечном итоге стакан оказался у меня (как студент-медик, я находился в самом конце пищевой цепочки). Когда я взял злополучный стакан, он показался мне невероятно тяжелым. «Ну давай же, взгляни, что там», – нетерпеливо гаркнул старший врач. Открыв крышку, я увидел бесформенную массу. Не совсем зеленую и не совсем коричневую. Не жидкую, но и не твердую. У нее были какие-то совершенно особенные цвет и консистенция. Я почувствовал, как свело живот, и, извинившись, побежал в туалет, где меня тут же вырвало. Кал, мочу, кровь, рвоту – приносите мне что угодно, но только не мокроту.

Расизм

С Джорджем я встречаюсь впервые. Все только и твердят, какой он замечательный. И он действительно достойный человек. Портовый рабочий на пенсии. Всегда с улыбкой на лице. На каждое Рождество приносит врачам коробку шоколадных конфет. Все обожают Джорджа. После десяти минут, проведенных в его обществе, не могу не согласиться: он и в самом деле милый дедок. Ему под восемьдесят, но, если не считать проблем с бедром, в целом он здоров. Мы немного поболтали о злоключениях местной футбольной команды, и Джордж ненадолго предался ностальгии по старым добрым временам. Осмотрев бедро Джорджа, я предложил направить его к ортопеду: вполне возможно, что не повредила бы замена тазобедренного сустава.

– Ну, если вы считаете, что это может помочь… Только к врачу из Пакистана я не пойду.

И как теперь быть? Осудить старика за его глубоко укоренившиеся расистские воззрения и попытаться переубедить? Или «случайно позабыть» о том, чтобы выписать ему направление? Кто-то скажет: раз в наши дни пациент может свободно «выбирать», у какого врача он хочет наблюдаться, то мне следует удовлетворить его просьбу и подыскать для него белого британского хирурга. В конце концов, моя работа состоит не в том, чтобы осуждать людей, а в том, чтобы лечить их и помогать по мере возможности.

– Некоторые мои друзья – врачи из Азии, и они превосходно справляются со своими обязанностями, – решительно заявил я. – Если хотите, чтобы я направил вас к врачу, то придется согласиться на того врача, которого вам назначат. Мы не можем принимать в расчет расистские убеждения пациентов.

Джордж слегка опешил от моих слов.

– Да никакой я не расист. Просто ходил я со своим коленом к этому доктору Сингу и ни слова не понял из того, что он сказал.

Ненавижу, когда происходит нечто подобное. Знакомишься с приятным, на твой взгляд, человеком – а он оказывается непримиримым расистом. Куда проще ненавидеть расистов, когда они изначально ведут себя как полные уроды.

Мой друг Шираг – тоже терапевт – родился в Уэмбли в индийской семье. Он говорит с лондонским акцентом, отлично выглядит, со вкусом одевается и в целом весьма обаятелен. Он производит хорошее впечатление даже на некоторых пациентов, придерживающихся расистских взглядов. Еще один мой друг, Анил, родился и вырос в Индии. Он переехал в Великобританию семь лет назад, после того как окончил медицинский университет в Бангалоре. У Анила усы, косой пробор, простенькая одежда и сильный акцент, к тому же ему до лампочки пиво, футбол и региональные различия, волнующие англичан. Он очень хороший и преданный своей работе врач, но пациенты, как правило, не питают к нему теплых чувств, и он постоянно подвергается дискриминации со стороны как пациентов, так и коллег.

Современные Джорджи, очевидно, поменяли свое отношение к расизму. Как показывает мой опыт, они стали спокойнее относиться к цвету кожи человека, если тот разговаривает с ними на правильном английском с британским акцентом и может посмеяться над шуткой про ливерпульцев или сборную Англии по футболу. Кроме того, такие пациенты поняли, что в наши дни считается социально неприемлемым публично высказывать идеи о расовом превосходстве; хотя они все равно не упустят возможности вставить мимоходом пару расистских комментариев, если уверены, что это сойдет им с рук. Сами решайте, можно ли назвать это изменениями в лучшую сторону или нет.

Печально, что в некоторых уголках нашей страны расизм столь глубоко укоренился в среде рабочего класса. За последние полвека или около того предрассудков стало гораздо меньше, и мне кажется, что Национальная служба здравоохранения сделала для борьбы с расистскими взглядами больше, чем другие организации. В НСЗ работают представители самых разных национальностей, и на протяжении долгих лет многие англичане контактировали с представителями других рас, только когда обращались в больницу или на прием к терапевту. Я слышал о терапевте родом из Индии, который в шестидесятых вместе с семьей переехал в маленький городок, расположенный на Северо-Шотландском нагорье. Поначалу местные приняли его недружелюбно, но вскоре их отношение к нему изменилось раз и навсегда.

Увы, некоторых людей уже не исправить. Как-то на прием ко мне пришел белый толстяк средних лет с просьбой дать ему рецепт на виагру. Он не работал много лет, ссылаясь на больную спину, но истинной его проблемой был огромный живот и столь же огромное нежелание слезть с дивана. Я охотно выписал рецепт, но объяснил, что НСЗ не предоставляет такие лекарства бесплатно и ему придется заплатить за таблетки из своего кармана.

– Готов поспорить, что пакистанцам не приходится платить, правда, доктор? Вы бы дали мне таблетки бесплатно, будь я террористом-беженцем, – отрезал он.

Мне отчаянно хотелось сказать, что пояс шахида вряд ли налезет на его пузо и что человеку, обвязанному взрывчаткой, я наверняка выписал бы бесплатный рецепт на что угодно. Впрочем, я сделал бы это скорее для того, чтобы меня не подорвали, а не из-за государственной политики, которая якобы призывает помогать в первую очередь цветным, как утверждал толстяк. И все же я промолчал, однако получил огромное удовольствие, выписывая рецепт, ведь этот расистки настроенный кусок жира должен будет заплатить за свою эрекцию, тогда как моя достается мне совершенно бесплатно.

Сон

Является ли бессонница медицинской проблемой? Не уверен. Пациенты нередко жалуются, что не могут уснуть, и в связи с этим они приходят ко мне за лекарством. Обычно они просят снотворное и удивляются моему нежеланию назначать его.

У каждого из нас бывают ночи, когда мы лежим с открытыми глазами и слушаем тиканье часов. Приятного здесь мало, но, по мне, это часть человеческой природы. Одни мучаются от бессонницы сильнее других, но чаще всего удается найти ее причину.

Причины бывают как внешние, так и внутренние. К первой категории относятся плачущий младенец или шумные соседи, которые мешают уснуть. С этим я ничего не могу поделать. Впрочем, внутренние факторы, вызывающие бессонницу, такие как стресс, тревога, возбуждение и боль, пожалуй, более распространены. Так или иначе человеку не дает заснуть что-то конкретное, и я считаю, что можно испробовать множество подходов, прежде чем обратиться за помощью к снотворному.

Недостаток любого снотворного в том, что оно вызывает привыкание и быстро теряет эффективность. Производители не рекомендуют принимать такие лекарства дольше месяца, но, несмотря на это, сотни моих пациентов пьют снотворное на протяжении многих лет – вплоть до сорока! Чаще всего используются препараты семейства бензодиазепинов: Валиум, диазепам, темазепам и т. д. Тем, кто привык к этим лекарствам, чрезвычайно сложно от них отказаться. У людей развивается сильнейшая зависимость, и они готовы обмануть или украсть, лишь бы получить очередную дозу. Диазепам – транквилизатор, который активирует определенные рецепторы головного мозга, способствуя расслаблению мышц, снятию тревоги и оказывая седативный эффект. Может сложиться впечатление, будто это чуть ли не идеальное лекарство для людей, страдающих бессонницей на почве душевных переживаний. Проблема в побочных эффектах. Организм постепенно привыкает к седативному действию препарата, и вскоре тот теряет эффективность. Чтобы добиться прежнего результата, приходится увеличивать дозировку. Без лекарства же уровень беспокойства повышается и могут возникать весьма неприятные физические симптомы: желудочные колики, рвота и даже эпилептические припадки. Прием снотворного на ночь зачастую приводит к тому, что на следующий день человек испытывает вялость и апатию. Не раз мне доводилось заполнять бумаги, освобождающие от работы пациентов с зависимостью от снотворного, потому что они чувствовали изнеможение в течение дня и было опасно пускать их за руль грузовика или за пульт управления станком.

Я не предлагаю совсем отказаться от подобных лекарств, ведь у них есть и достоинства. Они помогают пациентам успокоиться и расслабиться перед операцией. И потом, если бы не бензодиазепины, Би Эй Баракус[22] так никогда и не сел бы в самолет! Кроме того, они бывают полезны при эпилептических припадках, и я частенько прописываю их людям, которые переживают сильнейший стресс. Так, после утраты кого-то из близких или при болезненном разрыве между супругами непродолжительный курс диазепама поможет продержаться первые несколько дней – как правило, самые мучительные. Он также помогает пациентам с сильными мышечными спазмами, например при смещении позвонка.

Я прекрасно отдаю себе отчет в том, что вокруг полно людей с алкогольной и наркотической зависимостью. Печально, что к их числу добавляются люди, которых зависимыми от химических веществ сделали врачи, прежде всего терапевты.

Некоторым пациентам, имеющим проблемы со сном, я советую обращаться к «фэншую», рекомендуя использовать спальню исключительно для сна и больше ни для чего другого, чтобы в ней мозг настраивался на сон, а не на рефлексию.

Некоторые мои коллеги без колебаний прописывают пациентам снотворные препараты. Это быстрое решение проблемы и для пациента, и для врача. Первый получает таблетку, которая помогает расслабиться и уснуть, а второй оперативно разделывается с очередным пациентом.

Гораздо сложнее – как для врача, так и для пациента – отыскать первопричину бессонницы. Депрессия, боль, тревога – темы непростые и деликатные, с ними не успеешь разобраться за отведенные на консультацию десять минут.

Когда ко мне приходят пациенты с жалобами на бессонницу, я обычно спрашиваю, почему, как им кажется, они не могут уснуть. После этого я перехожу к так называемой гигиене сна: советую заниматься физкультурой в течение дня, а также принимать горячую ванну и пить какао перед сном.

Одним пациентам нравится такой холистический подход, в то время как другие только и хотят, чтобы им дали волшебную таблетку, и очень расстраиваются, когда я отказываю им в этом.

Волшебная палочка

Когда моей племяннице исполнилось пять, ей подарили на день рождения розовый костюмчик феи, который она готова была носить каждый день. К костюмчику прилагалась волшебная палочка: когда ею взмахивали, она загоралась и издавала звук – что-то вроде «дидл-дидл-дидл-дидл-диии». Я был бы не прочь позаимствовать у племянницы этот костюмчик и волшебную палочку, чтобы помочь кое-кому из самых проблемных пациентов…

Итак, Келли. Давай подытожим: тебе двадцать пять, и ты мать-одиночка с тремя крикливыми детьми. Ты живешь в холодной и сырой двухкомнатной муниципальной квартирке, и ты только что сильно повздорила с матерью и сестрой. Сейчас конец ноября, на улице мерзкая дождливая погода, и у тебя нет денег, чтобы нормально отметить Рождество. Ты годами страдаешь от депрессии и уже испробовала несколько видов антидепрессантов, но ничего не помогло, и сегодня ты пришла на прием, чтобы я дал тебе таблетку, которая сделает тебя счастливой. Погоди, я только достану свою волшебную палочку… «Дидл-дидл-дидл-дидл-диии».

Итак, мистер Джексон, вот уже тридцать лет вас мучают головные боли. Вам не раз делали томограмму и анализ крови, вас осматривали три очень хороших невролога. Причины ваших головных болей так и не были установлены, и ни одно лекарство не помогло с ними справиться. Вы пришли ко мне сегодня, потому что у вас болит голова и вы хотите, чтобы я вас вылечил… «Дидл-дидл-дидл-дидл-диии».

У вас простуда. И вы паршиво себя чувствуете… «Дидл-дидл-дидл-дидл-диии».

Разумеется, будь у меня настоящая волшебная палочка, я не стал бы попусту тратить ее на трудных пациентов. В мире есть куда более важные проблемы, которые нужно решить.

«Дидл-дидл-дидл-дидл-диии»… «Уэст-Хэм» занимает первое место в премьер-лиге.

«Дидл-дидл-дидл-дидл-диии»… «Манчестер Юнайтед» вылетает из премьер-лиги, и Алекс Фергюсон плачет в эфире программы «Матч дня».

«Дидл-дидл-дидл-дидл-диии»… Кайли живет со мной по соседству, но все остальное без изменений.

«Дидл-дидл-дидл-дидл-диии»… Кайли наконец осознает, что ей всегда нравились слегка чудаковатые врачи с большим носом.

«Дидл-дидл-дидл-дидл-диии»… Еще всякие разные желания, касающиеся меня и Кайли, о которых я не могу здесь написать, иначе моя жена попросту убьет меня.

Ну ладно, ладно… «Дидл-дидл-дидл-дидл-диии»… Мир во всем мире, конец нищете, прекращение глобального потепления и т. д. Скукотища.

И лишь после этого я, может быть, найду в себе силы и желание использовать волшебною палочку для помощи своим трудным пациентам. А может, просто загадаю, чтобы они обратились к другому врачу.

Да, большинство пациентов с хроническими заболеваниями осознают, что у меня нет волшебной палочки, и не ждут от меня чудесного исцеления. Им нужны мое внимание и поддержка, которые помогли бы пережить тяжелые времена. И я готов предложить им и то и другое. Но вы бы удивились, узнав, как много людей действительно приходит к терапевту за чудесным исцелением!

«Дидл-дидл-дидл-дидл-диии…» Моя книга расходится большим тиражом, чем серия про Гарри Поттера, и в голливудском фильме, снятом на ее основе, меня играет Брэд Питт.

Марихуана

Иногда, даже если у меня пациентов под завязку, администратор добавляет еще парочку к концу смены. На экране напротив их имен указывается причина, по которой их нужно срочно принять. Например: «Младенец с температурой – мама переживает» или «Потерял рецепт – сегодня после обеда у него самолет».

Недавно в конце напряженной вечерней смены в списке пациентов появился шестнадцатилетний парень, напротив имени которого администратор написала: «Передозировка». Это показалось мне странным, поскольку наш администратор – женщина благоразумная, и пациента с передозировкой она послала бы прямиком в отделение неотложной помощи.

Я сразу же пригласил Эдриана с матерью в кабинет. Парень был одет во все черное, а его лицо скрывали длинные всклокоченные каштановые волосы, которые не помешало бы вымыть. Он определенно стремился выглядеть как гот-неформал, но напоминал скорее Гарри Поттера, а не Пита Доэрти[23]. Вид у него был болезненный, но непонятно, намеренно ли он создавал такой образ или ему и впрямь было плохо.

– У него передозировка, доктор. Наркотики! Это все наркотики! – вопила мать Эдриана, обхватив голову руками.

Она неистово кричала и плакала. Эдриан же молча ерзал на стуле, уставившись в пол. Минуты через две, когда я понял, что так ничего и не прояснил, поскольку женщина билась в истерике, а парень отвечал односложно, мне пришлось вежливо попросить его мать подождать за дверью.

Едва она вышла, Эдриан чуть расслабился и рассказал, что произошло. Вместе со школьными приятелями они сдали пробный экзамен по химии и отправились в парк выпить сидра. Один из подростков принес с собой немного марихуаны, и Эдриан попробовал ее. Сидр плохо сочетается с марихуаной, так что после трех затяжек Эдриану стало нехорошо и он побледнел – раньше мы называли это «поймать бледного». Он доковылял до дома, но, к несчастью, до своей комнаты так и не добрался: его остановила мать. После жесткого допроса она вытянула из парня признание в том, что он покурил травки, после чего сразу же потащила его к врачу.

Я попросил мать Эдриана вернуться в кабинет и попытался ее успокоить.

– С Эдрианом все будет в полном порядке.

– А разве не нужно сделать анализы и промыть ему желудок?

– Уверяю вас, в этом нет никакой необходимости. Ему просто нужно хорошенько отоспаться.

– Ну а что теперь будет? Разве ему не понадобится программа реабилитации? Будут же какие-то последствия?

– Ну, он, вероятно, совершит набег на ваш холодильник часа через три, но на этом все.

– Пожалуйста, скажите ему, чтобы он больше никогда не принимал наркотики, доктор. Вас он послушает.

До чего наивны родители, полагающие, будто их дети-подростки станут ко мне прислушиваться!

Я не из тех крутых тридцатилетних парней, что работают по выходным диджеями и пользуются гелем для волос. Я слушаю «Радио 4», выращиваю помидоры, а недавно заметил, что носить сандалии с носками удобно и практично.

Ваши дети совершенно справедливо сочтут меня занудой, и уж точно не станут следовать моим советам. Вплоть до недавнего времени я думал, что Arctic Monkeys[24] – результат глобального потепления.

Родители не раз просили меня прочитать их отпрыскам лекцию по тому или иному вопросу, начиная от необходимости сидеть ровно и заканчивая важностью употребления овощей в пищу. Бессмысленное и неловкое занятие.

Эдриан с матерью ушли, и мне стало немного жаль пацана. Я ни в коем случае не одобряю употребление наркотиков. В них нет ничего хорошего, и с недавних пор марихуана больше не считается такой уж безопасной. Однако подростки с длинными растрепанными волосами будут и дальше сидеть в парках и курить травку. Это началось в шестидесятых, и, пока на планете есть парки и прыщавые подростки, это будет продолжаться и впредь. Подавляющее большинство этих парней в конечном счете поймет, что в мире существуют вещи поинтереснее, а еще до них дойдет, что длинные грязные волосы и футболка в стиле хеви-метал не самый удачный прикид. Годы спустя приятели будут подкалывать их, выкладывая в «Фейсбуке» фотографии, на которых бывшие неформалы выглядят обкуренными и взъерошенными.

Больничные листы

Перед вами примеры людей, которые просили меня подписать их больничный. А что думаете вы? Стали бы вы подписывать?

• Парень под тридцать, работающий в IT-фирме. Он повздорил с начальником и уволился по собственному желанию, но не хочет дорабатывать положенное по закону время, так как в офисе царит ужасная атмосфера. Он немного нервничает из-за всей этой истории, но у него нет депрессии или иных явных проблем со здоровьем, он активно ищет новую работу и ходит по собеседованиям. Он хочет получить больничный, чтобы не ходить на прежнюю работу три оставшиеся недели. Без больничного ему попросту не заплатят.

• На этой неделе женщина была в оплачиваемом отпуске, но все это время пролежала в кровати с серьезной простудой. Она хочет оформить больничный, в котором говорится, что она болела во время отпуска, чтобы в следующий раз получить дополнительную неделю отпуска.

• Парень двадцати пяти лет, который в последний год получал пособие по безработице. Три месяца назад он сильно надрался, залез на дерево и упал, сломав ногу, руку и кости таза. Парень уже почти поправился, и из больницы его выписали, хотя он по-прежнему ходит на костылях. Если я выпишу ему больничный задним числом, то за весь период начиная с момента падения он сможет получить пособие по нетрудоспособности, а оно гораздо солиднее обычного пособия по безработице. Замечу, что большую часть последних трех месяцев за ним присматривали в муниципальной больнице, так что в деньгах он не особенно нуждался.

• Начало ноября. Женщина просит подписать ей больничный лист, потому что скоро Рождество, а ее мать умерла в это время несколько лет назад. У ее кота рак, и она считает, что до января не сможет ходить на работу. Никаких симптомов клинической депрессии у нее при этом не наблюдается.

• Мужчину уволили за пьянство и пребывание на рабочем месте в нетрезвом виде. Ему кажется, что из-за алкогольной зависимости он не может больше работать. Он не хочет обращаться к психотерапевту, специализирующемуся на работе с алкоголиками, или проходить программу реабилитации.

• Парень двадцати пяти лет, который родился с деформированными руками и в восемнадцать получил инвалидность. Год назад он устроился на работу в супермаркет, но его уволили из-за того, что он без разрешения делал своим друзьям скидку. Теперь он хочет снова получать пособие по инвалидности. Других болезней или дефектов у него за это время не появилось.

• Чрезвычайно толстая женщина сорока пяти лет с сильной одышкой, вызванной курением и ожирением. Она устроилась на работу в супермаркет, но не может каждый день туда ходить, поскольку он расположен на вершине холма. Женщина не делает ничего для того, чтобы бросить курить или похудеть.

Итак, что вы думаете об этих людях? Подписали бы вы их больничные листки? Как видите, решения, которые я принимаю по поводу больничных, зачастую мало связаны с моими познаниями в медицине и в большей степени определяются моим личным отношением к тому или иному пациенту, а также тем, хорошее ли у меня настроение. Выдавая человеку больничный, я, по сути, протягиваю ему чек, оплачиваемый налогоплательщиками.

Подхожу ли я для принятия подобных решений лучше, чем люди, не получившие медицинского образования? Если врач давно знаком с подобными пациентами, бывает нелегко им отказать. Кроме того, крайне сложно подтвердить или опровергнуть их слова. Например, была у меня пациентка, утверждавшая, что, стоит ей выйти из дома, как у нее начинается приступ паники. Может, и так. А может, и нет. Я не собираюсь поджидать ее возле дома, а затем следить за ней весь день и фотографировать, как она развлекается в людном торговом центре. Наличие физических симптомов тоже непросто проверить. Если пациент утверждает, что у него болит спина, мне остается только поверить ему. Пускай ни рентген, ни компьютерная томография, ни многочисленные анализы не выявили проблемы, но, раз он заявляет, что боли в спине мешают ему работать, разве имею я право обвинять его во лжи? Нас учили выслушивать пациентов и стараться по возможности помогать им. И что, теперь я ни с того ни с сего должен сомневаться в их словах и пытаться уличить в обмане? Это очень непросто.

Да, некоторые пациенты втирают мне очки, но большинство из тех, кто просит подписать больничный или подает заявку на пособие по нетрудоспособности, говорят правду. Они действительно больны или имеют инвалидность и нуждаются в медицинской справке, подтверждающей это, чтобы получить средства к существованию. Почти все хотят как можно скорее вернуться к работе. Независимо от профессии, мы, как правило, жалуемся на свою работу и с нетерпением ждем отпуска, но большинство из нас не стремится сидеть без дела. Мы хотим что-то делать и не желаем попасть в категорию безработных, которых так порицает социум. Что касается меня, то работа не только приносит мне душевное удовлетворение, но и высоко ценится в обществе. Когда я беру отгул, то чувствую, что подвожу коллег и пациентов. Не уверен, впрочем, что был бы настолько же сознательным, будь у меня менее приятная работа. Могу представить, насколько велик был бы соблазн взять больничный, трудись я по ночам в супермаркете за минимальную ставку. Возможно, мне даже удалось бы одурачить своего терапевта и тот выписал бы мне справку о нетрудоспособности. И тогда я получал бы почти те же самые гроши в виде пособия.

В большинстве своем врачи ненавидят подписывать больничные и заполнять документы для оформления инвалидности. На это тратится драгоценное время, отведенное для приема больных. Я слышал, что один терапевт из беднейшего района Уэльса и вовсе перестал анализировать, способны ли пациенты выполнять свою работу. Утром он входил в переполненную приемную и просил поднять руки всех, кому нужен больничный. Не задавая ни единого вопроса, он обходил их и каждому выдавал по больничному, тем самым разом избавляясь от половины пациентов. Так он мог полностью посвятить себя выполнению врачебных обязанностей, а не бюрократическим проволочкам.

Миллионы людей живут на пособие, и это обходится нашей стране в миллиарды фунтов. Как врач-терапевт я чувствую, что обязан призывать людей работать. Это идет на пользу и национальной экономике, и самому человеку.

Исследования показывают, что работа способствует как физическому, так и психическому здоровью.

Как бы мне хотелось донести это до некоторых пациентов, не работающих по состоянию здоровья! Некоторым из моих «нетрудоспособных» пациентов с депрессией чуть за двадцать, и я знаю, что они, скорее всего, никогда не начнут работать. Печально. Не хочу показаться черствым, но оттого, что они будут днями напролет хандрить, лежа на диване перед телевизором, им вряд ли полегчает. Когда у меня есть силы, я стараюсь убедить пациентов задуматься о плюсах работы и советую вернуться к ней. Но иногда, несмотря на все мои усилия, они так и уходят с подписанным больничным.

Медпредставители… снова

Еще немного нытья по поводу медпредставителей и их теплых отношений с некоторыми врачами. Подчеркну, что большинство из нас питают здоровое недоверие к фармацевтическим компаниям. Среднестатистический терапевт встречается с одним медпредставителем в неделю[25], чтобы узнать о новых лекарствах на рынке, но скептически относится к предоставленной информации и способен сам решить, какие препараты выписывать своим пациентам, учитывая также необходимость ограничивать национальные расходы на здравоохранение.

Как я уже говорил, сегодня, чтобы убедить терапевта назначать пациентам те или иные лекарства, ему предлагают бесплатную ручку или сэндвич. Но отдельные терапевты все еще остаются на крючке у фармацевтических компаний и продолжают сотрудничество, явно противоречащее врачебной этике, вместо того чтобы ставить интересы пациентов на первое место. Следующие события произошли в терапевтическом кабинете, в котором мне довелось работать.

Метод двухэнергетической рентгеновской абсорбциометрии (ДРА) используется для выявления признаков остеопороза. Остеопороз – это болезнь, вызываемая истончением костной ткани, что повышает вероятность перелома, особенно у пожилых людей. Специальный прибор измеряет плотность костной ткани[26]. Он позволяет определить, стоит ли пациентам, подверженным риску остеопороза, принимать пищевые добавки с содержанием кальция или другие препараты, предупреждающие дальнейшее истончение костной ткани. Такие приборы имеются в распоряжении НСЗ, а крупномасштабные исследования помогли установить главные факторы риска, чтобы терапевтам было проще понять, каких пациентов направлять на эту процедуру.

В клинике, где я работал, фармацевтическая компания предложила старшему партнеру солидную сумму за разрешение обследовать пациентов с помощью портативного ДРА-сканера. Портативный сканер дает не такие точные результаты, как стационарный, которым можно бесплатно воспользоваться в больнице. Старший партнер обзвонил многих пациентов среднего возраста, озабоченных своим здоровьем, и предложил им бесплатно пройти эту процедуру у себя в кабинете. Хотя почти никому из них и не грозило развитие остеопороза, большинство с радостью согласились. Все они слышали об остеопорозе и хотели убедиться, что у них его точно нет. Судя по всему, портативное устройство выдавало заниженные показатели плотности костной ткани, и в результате у многих пациентов был ошибочно диагностирован остеопороз, после чего им был назначен препарат, якобы предотвращающий дальнейшее разрушение костей. Старший партнер мог прописать любое лекарство, однако остановил свой выбор на препарате, выпускавшемся той самой фармацевтической компанией, которой принадлежал портативный ДРА-сканер. Это лекарство стоило гораздо дороже ряда не менее эффективных аналогов и ежегодно обходилось НСЗ в дополнительные сто семьдесят фунтов на каждого пациента.

Рад сообщить, что сейчас подобные ситуации чрезвычайно редки и, чтобы их предотвратить, принимаются серьезные меры. Наш траст первичного здравоохранения (ТПЗ) научился у фармацевтических компаний отдельным уловкам. Так, врачей по-прежнему подкупают, чтобы они назначали пациентам определенные лекарства, – только теперь это делают не фармацевтические компании, а сам ТПЗ. Терапевты должны назначать самые дешевые лекарства, и если мы выполняем план, то получаем денежные бонусы.

И все же я испытываю неловкость, оттого что врачей материально поощряют всего-навсего за разумный выбор лекарств.

Может показаться нелепым, но в ТПЗ пришли к выводу, что единственный способ уберечь некоторых врачей от расточительного отношения к бюджетным средствам – это финансовое поощрение. Деньги, которые нам платят за выполнение плана, не идут ни в какое сравнение с суммой, сэкономленной НСЗ благодаря тому, что мы выписываем более дешевые лекарства-дженерики.

Ошибки… сколько ж у меня их было

Думаю, все ошибки, совершаемые врачами, можно разделить на четыре большие категории.

1. На грани фола. Врач совершил ошибку, которая фактически не причинила пациенту вреда.

2. Напортачил, но прикрыл свою задницу. Врач не поставил вовремя правильный диагноз, из-за чего пациенту был причинен вред. При этом диагноз было сложно установить, и в остальном врач все сделал правильно, тщательно задокументировав свои действия.

3. Напортачил, и теперь в полной заднице. Почти то же самое, что и в предыдущем пункте, за исключением того, что врач забыл сделать соответствующие пометки в истории болезни.

4. Грубейший просчет. Врач совершил непростительную ошибку, которую нельзя оправдать, что бы он ни написал в истории болезни. Например, отказывался осматривать пациента или многократно упускал из виду очевиднейший диагноз.

К счастью, мне пока не доводилось совершать ошибки четвертого типа, и хочется надеяться, что ничего подобного со мной не случится. Если честно, я думаю, что они крайне редки. Но, к сожалению, я совершал ошибки, относящиеся к первым трем категориям, и пускай никому не нравится говорить о собственных просчетах, эти ошибки довольно типичны для молодых врачей-терапевтов, так что, полагаю, вам будет интересно узнать о них подробнее.

На грани фола

Я, новоиспеченный врач, обходил палаты вместе со старшим врачом и студентом последнего курса медуниверситета. Старший врач сказал, что миссис Икс нуждается в переливании крови, и попросил меня взять у нее анализ, чтобы в лаборатории подтвердили группу крови.

Когда мы завершали обход, я спросил студента, готов ли он взять кровь на анализ. Он с радостью согласился, так что я отправил его в палату миссис Икс. Десять минут спустя он, гордый собой, вернулся с пробиркой крови, а я поставил маркировку на образце, после чего отдал его в лабораторию.

На следующее утро во время обхода палат мы увидели, что бодрая миссис Икс сидит в кровати, пока ее вены наполняет донорская кровь. Внезапно студент сильно побледнел.

– Это миссис Икс? – с дрожью в голосе спросил он. – Вчера я брал кровь не у нее, а у женщины напротив.

Все могло обернуться катастрофой. Если ввести пациенту кровь не той группы, это может вызвать серьезные проблемы и даже убить его. Я подписал бумаги, в которых значилось, что кровь взята у миссис Икс, а стало быть, мне пришлось бы нести ответственность за эту ошибку. Студент-медик, конечно, должен был проверить, у кого он берет кровь, но в конечном счете за него отвечал я, так что все шишки полетели бы в меня. К счастью, у миссис Икс оказалась та же группа крови, что и у пациентки, у которой нерадивый студент взял кровь, так что никакого вреда причинено не было. Я набрался смелости признаться старшему врачу в случившемся. Я ожидал, что он устроит мне полный разнос, но вместо этого он по-отечески положил мне руку на плечо и сказал:

– Не переживай, Бен, я в твои годы совершал куда более ужасные ошибки. Эта сошла тебе с рук, но надеюсь, ты усвоишь урок и позаботишься о том, чтобы такого не повторилось.

Напортачил, но прикрыл свою задницу

Ко мне обратился мужчина средних лет с жалобами на головную боль – обычную головную боль, не сопровождавшуюся слабостью в конечностях или проблемами со зрением. Он не ударялся головой, и единственное, что стоило отметить, – это стресс и усталость, вызванные работой. Я провел тщательный осмотр и все подробно записал в карточке пациента, заверив его, что, скорее всего, беспокоиться не о чем.

Неделю спустя его нашли дома без сознания – оказалось, у него была опухоль мозга. Почти наверняка именно она и вызвала головные боли, а я не направил его к соответствующему специалисту. Вместе с тем во время приема я отнесся к его жалобам со всей серьезностью. Я также велел пациенту снова прийти на прием, если головные боли не пройдут. Сейчас он постепенно восстанавливается в специализированной неврологической больнице после серьезной операции на мозге.

Напортачил, и теперь в полной заднице

Не так давно я принимал женщину, жаловавшуюся на ощущение сдавленности в груди. Самочувствие у нее было нормальное, и ей еще не исполнилось шестидесяти. Она сказала, что симптомы появились, когда она ходила за покупками, и по ее мнению, они могли быть связаны с тревожным состоянием.

Я задал ей множество вопросов, чтобы убедиться, что боли не вызваны проблемами с легкими или сердцем. Я тщательно ее осмотрел, но не нашел никаких отклонений. У нас состоялся продолжительный разговор об упражнениях на релаксацию и о дыхательной гимнастике, а кроме того, я сказал ей непременно прийти на прием, если боль усилится.

Через три дня у нее случился сердечный приступ. И снова я проворонил правильный диагноз, но порой проблемы с сердцем бывают выражены неявно, и, вероятно, многие другие врачи ошиблись бы так же, как я.

Оглядываясь назад, я понимаю, что, возможно, стоило сделать ей ЭКГ и назначить анализы крови, но далеко не факт, что это изменило бы хоть что-то. А главная моя ошибка в данном случае заключалась в том, что я не потрудился все хорошенько зафиксировать в истории болезни. Я мало что написал по поводу боли, беспокоившей пациентку и проведенного осмотра. С формальной точки зрения я никак себя не прикрыл.

* * *

Как видите, во всех трех случаях я допустил ошибки, каждая из которых могла обернуться для меня серьезными неприятностями. Также вы можете заметить, что тяжесть совершенной ошибки далеко не всегда соответствует тому, какой вред был причинен пациенту. Они послужили мне хорошим уроком: благодаря им я стал более опытным врачом. Просчет с группой крови был, пожалуй, самой большой моей ошибкой, но по счастливой случайности никто не пострадал, так что халатность сошла мне с рук. Сложись все по-другому, я мог лишиться лицензии и, что самое страшное, пациент мог погибнуть.

Жена пациента, у которого я пропустил опухоль, раздумывает над тем, чтобы подать на меня в суд.

Незамеченная опухоль мозга была наименее грубой ошибкой, потому что я тщательно осмотрел пациента и все хорошенько задокументировал. Читателю может показаться, что я непременно должен был направить пациента на срочную томографию мозга. К сожалению, у меня нет прямого доступа к томографам. Единственное, что я мог сделать, – это направить его в отделение неотложной помощи. Как и большинство терапевтов, за год я принимаю порядка двухсот пациентов с жалобами на головные боли без явных осложнений. Если бы все мои коллеги посылали каждого подобного пациента в отделение неотложной помощи, наша система здравоохранения не выдержала бы такого напора.

Супруга этого пациента хочет подать на меня в суд. Я немного переживаю по этому поводу, но знаю, что ко мне не придерешься: уверен, что большинство терапевтов, прочитай они сделанные мной записи, приняли бы точно такое же решение. Я ужаснулся, когда узнал, что упустил из виду опухоль мозга, но рентгеновского зрения у меня нет.

В случае с женщиной, жаловавшейся на боль в груди, тоже сложно было поставить правильный диагноз. Однако, если бы пациентка подала на меня в суд, то запросто добилась бы решения в свою пользу. Я очень мало написал в ее истории болезни, и, заяви она в суде, что у нее наблюдались классические симптомы сердечного приступа, мне нечего было бы возразить в свою защиту. С медицинско-юридической точки зрения, если что-то – например, симптом – не указано в истории болезни, значит, врач на приеме не выполнил соответствующих действий. Вскоре после приступа пациентка пришла ко мне вместе с мужем. Они были рассержены, им хотелось понять, почему я поставил ошибочный диагноз. Я попытался объяснить, что порой трудно определить, связана ли боль в груди с сердечными проблемами или нет, но в итоге мне пришлось извиниться перед ними. Больничный кардиолог, к счастью, сказал им, что характер грудной боли у пациентки был весьма необычным. Кроме того, раньше мы с ним вместе работали в той самой больнице, и он прикрыл меня, заверив обоих, что я хороший врач. Насколько мне известно, извинений оказалось достаточно, и пациентка не планирует доводить дело до суда.

Если я поставлю ошибочный диагноз, пациент пострадает в любом случае. А вот с юридической точки зрения все зависит от истории болезни: не важно, тщательно ли я осмотрел пациента во время консультации, – отсутствие соответствующих записей в истории болезни равнозначно тому, что я вовсе не принимал его. Ежедневно я принимаю до сорока пациентов, так что не могу запомнить, что было на каждой консультации. Судебные разбирательства зачастую проводятся спустя годы после происшествия, и медицинские записи – единственное, что способно помочь врачу доказать правомерность его действий. Пациент наверняка будет убежден, что в точности помнит, как проходила консультация, однако со временем детали преображаются в нашей памяти. Так, к примеру, пациент может заявить: «Доктор Икс сказал, что мне осталось жить не больше года» или «Врач из неотложки сказал, что у меня никогда не будет детей». Но, во-первых, врачи обычно остерегаются подобных громких заявлений. А во-вторых, когда перечитываешь записи, сделанные во время консультаций, замечаешь, что, как правило, они сильно отличаются от воспоминаний пациента.

Медику непросто признавать собственные ошибки. Я вот что пытаюсь сказать: я пусть и не лучший врач на свете, но специалист в общем и целом довольно неплохой. Каждый из нас совершает ошибки. День за днем я изо всех сил стараюсь, чтобы не проморгать серьезные проблемы со здоровьем, однако я совершал ошибки в прошлом и, несомненно, совершу в будущем. Единственный вариант избежать этого – направлять каждого пациента с головной болью на срочную компьютерную томографию, а с жалобами на боль в груди – в стационар. Возможно, в идеальном мире я бы так и делал, но НСЗ не справится с такой нагрузкой, а кроме того, слишком многим здоровым людям это доставило бы лишние переживания.

Некоторые ошибки действительно являются следствием халатности не очень хороших врачей. Но большинство ошибок допускают хорошие врачи, упустив из виду непростой диагноз или не сделав достаточно записей в истории болезни пациента. Надеюсь, мы не уподобимся США, где за машинами «Скорой помощи» гоняются адвокаты, пытающиеся убедить пациента в том, что, возможно, в его болезни виноват именно врач. И все же, если бы кто-то из членов моей семьи заболел или умер вследствие вероятной врачебной ошибки, я бы, пожалуй, тоже захотел добиться справедливости.

Смерть

То, как часто мы сталкиваемся со смертью, пожалуй, сильно выделяет врачей на фоне представителей других профессий. Для большинства людей смерть – это нечто отдаленное. Они редко сталкиваются с ее мрачными реалиями, многие мои сверстники никогда не видели труп или смертельно больного человека. Постоянное лицезрение того, что шокировало бы остальных, неизбежно отражается на характере медиков и их взглядах на жизнь. Разумеется, мы не приобретаем эти качества одним махом, когда получаем корочку врача. Смерть становится для нас привычной постепенно – по мере обучения в университете и работы в должности младшего врача.

Поступив на медицинский факультет, я уже в первую неделю вскрывал трупы в анатомическом театре. Цель этих занятий заключалась не только в том, чтобы студенты лучше изучили анатомию человека, но и в том, чтобы они с первых дней привыкли к смерти и научились эмоционально отстраняться от нее. И я, должно быть, действительно достиг этой цели: хоть я и видел сотни умирающих людей, но вспомнить могу лишь одного-двух. Может, я слишком черствый или у меня совсем плохо с памятью, но даже если я хорошенько напрягу мозги, то смогу припомнить лишь пару имен и лиц пациентов, чей последний вздох мне довелось наблюдать.

Впрочем, это сейчас я отношусь к смерти без особых эмоций, а первая пациентка, умершая на моих глазах, крепко врезалась мне в память. Я отчетливо представляю ее лицо и даже помню ее имя, хотя здесь буду называть ее миссис В.

Обычная женщина шестидесяти лет, тем утром она проснулась как обычно. Чувствовала она себя хорошо, и впереди ждал, как ей казалось, совершенно обыденный день. После завтрака она собралась было на почту, но не успела из-за лопнувшей аорты. Аорта – главная артерия, идущая прямиком от сердца, так что ее повреждение ничего хорошего не предвещает.

Я тогда впервые проходил практику в больнице. Меня прикрепили к отделению неотложной помощи, где я старался чему-то научиться и при этом не путаться под ногами. Я учился на третьем курсе и словно находился в странном промежуточном измерении, отделяющем обычного человека от врача. Уверен, что никто из врачей или медсестер, работавших вместе со мной в тот день, не запомнил миссис В., ведь для них это был очередной ничем не примечательный будний день. На меня же ее смерть произвела столь глубокое впечатление, что я до сих пор помню этот случай в мельчайших подробностях. Я увидел смерть глазами человека, еще далекого от настоящей медицины, а не закаленного врача, каким стал впоследствии.

Итак, миссис В. почувствовала резкую боль в животе, отдававшую в спину, и приступ слабости. Она вызвала «Скорую». Ощупав ее живот и заметив, как упало давление, врач сразу же понял, что имеет дело с разрывом аорты (так называемый разрыв аневризмы брюшной аорты). Пациентке требовалась срочная операция, и персонал отделения занялся спешной подготовкой операционной. Будучи студентом, я ничего не делал, а просто сидел рядом с миссис В. И наблюдал за происходящим.

В течение следующих десяти минут к пациентке заглянуло еще несколько врачей, которые ощупали ее живот и что-то обсудили между собой. Несмотря на чрезвычайно плохое самочувствие, миссис В. оставалась в сознании. Никто так и не удосужился сказать ей, что происходит, но по тому, какая вокруг поднялась суматоха, было очевидно, что дело серьезное. Пациентка лежала в кровати, подсоединенная к капельницам и различным мониторам, умудряясь при этом сохранять спокойствие и достойный вид. Муж с дочерью сидели по обе стороны, держа ее за руки. Вскоре появился старший хирург – крупный мужчина, уже успевший облачиться в синий хирургический костюм и раздававший указания медсестрам и младшим врачам. Я ощутил внезапный приступ страха только из-за того, что находился рядом с ним. Он подошел к миссис В., присел на край кровати и взял ее за руку.

– Меня зовут мистер Джонсон, и вскоре я вас прооперирую. У вас произошел разрыв главного кровеносного сосуда, который идет от сердца. Если мы его не восстановим, то вы умрете. Если мы проведем операцию, то с пятидесятипроцентной вероятностью вам удастся выжить.

На бумаге эти слова выглядят невероятно бесчувственными, но мистер Джонсон произнес их с на редкость спокойным и добродушным видом. Он не стал отвлекаться на окружающий кавардак, а вместо этого уделил все внимание миссис В. и ее семье. Я отчетливо осознал, что жизнь этой женщины висит на волоске. Она все еще могла сидеть и разговаривать, видеть и слышать, но глубоко под кожей ее брюшная полость медленно наполнялась кровью. Она умирала.

– Это серьезная операция, нам потребуется заменить часть разорванного сосуда синтетической трубкой. После операции вы некоторое время будете лежать в реанимации. Сейчас мы доставим вас на каталке в операционную и сразу же приступим к операции. Есть ли у вас вопросы?

Когда пришел санитар, чтобы доставить пациентку в операционную, я ожидал, что она попрощается с родными и скажет им пару трогательных фраз – вместо этого она дала им пару указаний, касающихся оплаты мойщику окон и грибного супа в холодильнике…

Миссис В. и ее муж с дочкой покачали головой. Когда пришел санитар, чтобы доставить пациентку в операционную, я ожидал, что она попрощается с родными – скажет, как сильно их любит, или хотя бы произнесет пару трогательных слов. Вместо этого она дала им несколько указаний:

– В холодильнике немного грибного супа, который нужно съесть, а у твоего папы заканчивается тальк для ног. Я задолжала мойщику окон за прошлую неделю. Не забудьте во вторник отправить поздравительную открытку тете Джун: у нее будет день рождения…

Она продолжала перечислять маловажные события вплоть до того момента, когда анестезиолог ввел ей наркоз. Мне хотелось встряхнуть ее и сказать:

– Вы разве не понимаете, что происходит? Вы, возможно, в последний раз видитесь с мужем и дочкой! Разве вам не хочется попрощаться с ними?

Однако, полагаю, каждый из нас справляется с трудностями по-своему, и миссис В. выбрала именно такой способ справиться с ужасной ситуацией.

Я переоделся в хирургический костюм и направился в операционную. В ходе операции сердце миссис В. остановилось. Было странно наблюдать, как проводят сердечно-легочную реанимацию пациенту со вскрытой брюшной полостью. Но сердце так и не забилось вновь. Хирурги переоделись, сообщили родственникам пациентки печальную новость и продолжили рабочий день. Думаю, они больше и не вспоминали об этой смерти.

Меня же смерть миссис В. чрезвычайно расстроила. Следующие несколько недель я часто прокручивал в голове события того дня. Миссис В. была первым пациентом, который умер на моих глазах, и это меня опечалило, пускай я совершенно ничего не знал о ней. С тех пор смерть пациента никогда больше не вызывала у меня подобных чувств. Порой мне хочется вернуть те искренние, практически невинные эмоции и способность к состраданию. В каком-то смысле это позволило бы мне стать более заботливым и сочувствующим врачом. Однако, если бы я переживал нечто подобное после смерти каждого пациента, мне давно бы уже пришлось искать другую работу.

Таблетка от грусти

Одно время я работал в клинике, где каждый десятый из взрослых пациентов сидел на антидепрессантах. По мне, это очень много! Не знаю, то ли мы слишком часто их назначали, то ли наши пациенты были особенно несчастными людьми. Меня нельзя назвать экспертом в этом вопросе, но по работе я часто сталкиваюсь с депрессией. С подавляющим большинством ее случаев имеем дело именно мы, а не психиатры, так что врачи-терапевты вынуждены учиться распознавать симптомы депрессивных состояний и оказывать пациентам посильную помощь и поддержку.

Мы чересчур охотно прописываем антидепрессанты – это одна из главных моих претензий к коллегам-терапевтам.

Раньше депрессия была довольно субъективным диагнозом, который врач ставил, основываясь на своих ощущениях и жалобах пациента. Властям такой подход не нравился, и они придумали методику анализа депрессивных состояний. Теперь мы должны стричь всех пациентов с депрессией под одну гребенку, следуя четко установленному порядку действий, и начальство может оценить нашу работу в зависимости от того, удалось ли нам достигнуть соответствующих плановых показателей. Меня такой подход сильно раздражает. Многие люди, страдающие от депрессии, даже не ищут помощи. Человеку не так-то просто набраться храбрости, чтобы прийти к врачу и рассказать о своих самых тяжелых мыслях и чувствах. Это очень личный разговор, как правило, требующий от врача умения просто слушать и лишь периодически вставлять уточняющие вопросы, которые помогли бы выявить скрытые проблемы и особенности течения болезни у конкретного человека.

Мне нравится считать себя опытным специалистом в этом отношении, ведь я стажировался в психиатрическом отделении и уже достаточно давно работаю терапевтом. К сожалению, теперь, чтобы выполнить плановые показатели и тем самым заработать баллы, а с ними и деньги, мне приходится прерывать душевные излияния пациентов, чтобы заполнить стандартный опросник. В зависимости от ответов компьютер присваивает пациенту ту или иную категорию и определяет, нуждается тот в антидепрессантах или нет. Я нахожу это несколько унизительным как для себя, так и для пациентов.

Другая моя серьезная претензия к тому, как врачи-терапевты лечат депрессию, заключается в следующем: мы чересчур охотно прописываем антидепрессанты[27]. Я ничего против них не имею и убежден, что многим людям они помогают улучшить качество жизни. Но все-таки не слишком ли мы злоупотребляем ими? На мой взгляд, существует три распространенных типа депрессии, с которыми терапевты сталкиваются в повседневной практике. Симптомы при этом бывают очень схожи, но первопричины болезни могут быть разными, и именно от них должен зависеть выбранный способ лечения.

1. Скорбь

Не нужно быть врачом, чтобы знать, что человеку становится грустно, когда в его жизни происходит что-то плохое. Утрата кого-то из близких или болезненная размолвка могут стать причиной появления симптомов депрессии. Плаксивость, плохой аппетит и проблемы со сном – самые распространенные из них. Если следовать моему опроснику, то наличия этих симптомов достаточно для того, чтобы диагностировать депрессию и назначить курс антидепрессантов. Но будет ли этот диагноз правильным? Разве после тяжелой утраты скорбь не является нормальной реакцией человека? Я не возьмусь утверждать, будто таким людям не следует обращаться за помощью к терапевту. Мы можем выслушать их и предложить им поддержку. Возможно, мы даже направим такого пациента к психотерапевту, но в большинстве случаев моральной поддержки и внимания со стороны близких оказывается достаточно, чтобы люди смогли преодолеть непростой этап жизни. В конце концов, что плохого в том, чтобы иногда немного погрустить?

2. Классическая клиническая депрессия

Некоторые люди на протяжение всей жизни то и дело надолго впадают в депрессию, которая существенно отравляет существование и самому пациенту, и его близким. Она вполне поддается диагностике. Так, зачастую выясняется, что в роду у пациента имели место многократные случаи депрессии. И хотя толчком к развитию или обострению болезни могло послужить какое-то событие, порой обнаружить конкретную внешнюю причину не удается: у пациента попросту нет повода для депрессии. В подобных случаях высок риск суицида, и таким людям лекарства действительно могут помочь. Антидепрессанты изменяют работу некоторых нейромедиаторов в головном мозге, и нередко – вкупе с другими средствами – помогают людям выйти из тупика и почувствовать себя заметно лучше.

3. Вялотекущая депрессия

Пожалуй, больше всего таких случаев я повидал, когда работал в неблагополучных районах. В этой книге я уже упоминал СДЖ – синдром дерьмовой жизни. Суть в том, что симптомы депрессии подчас возникают не из-за нарушения баланса нейромедиаторов в мозге, а из-за того, что у людей паршивая жизнь. Это утверждение может показаться грубым и циничным обобщением, но пусть хотя бы кто-нибудь из врачей, работающих с матерями-одиночками из бедных кварталов, посмеет мне возразить и заявить, что СДЖ не существует.

По результатам опросника мой компьютер диагностирует у таких пациентов депрессию, но, как правило, в подобных случаях от антидепрессантов толку мало. Например, я принимал одну молодую мать, которая на протяжении многих лет чувствовала себя несчастной. Она хотела попробовать очередную таблетку от грусти и просила объяснить, почему ни один из назначенных ей ранее препаратов не помог. Вместо того чтобы выписать очередной рецепт, я решил прибегнуть к новому подходу. Мы обсудили все причины, по которым она чувствует себя несчастной. Выяснилось, что с ней жестоко обращались в детстве, что она выросла без отца, а с матерью отношения всегда были сложные. Повзрослев, она постоянно заводила отношения с парнями, которые плохо с ней обходились, – как результат, теперь она в одиночку растила троих детей. Она была недовольна своей внешностью, не уверена в себе и испытывала серьезные финансовые проблемы. Жила она в крошечной сырой квартире, а ее район отличался высоким уровнем преступности. Конечно, размышления обо всем том дерьме, которого ей довелось хлебнуть, не помогли поднять настроение, но позволили трезво взглянуть на жизнь и будущее. Сейчас она учится в колледже и подала документы на получение алиментов от отцов своих детей. Не такой уж значительный шаг, но это повышает настроение куда лучше, чем маленькая белая таблетка.

Человек может испытывать подавленность по самым разным причинам, но так или иначе ему не помешает обратиться к терапевту за поддержкой. И я хочу сказать, что нельзя использовать один подход для всех. Врачам следует прилагать больше усилий и находить альтернативные способы лечения, а не назначать таблетки от грусти при любых проблемах. Одним пациентам помогают психотерапевтические беседы, но, к сожалению, их назначают очень часто, а специалистов катастрофически не хватает. Другие пациенты и вовсе не испытывают потребности ни в антидепрессантах, ни в психотерапии – им становится лучше уже оттого, что они поделились со мной своими чувствами. После таких консультаций я ощущаю некоторую растерянность, поскольку не выписал пациенту лекарства и не направил его к какому-нибудь специалисту. Возникает чувство, будто я совсем ничего не сделал. Но я научился в полной мере ценить то, какого результата можно добиться, просто выслушав человека.

Уникумы

Перед вами выдержки из экзаменационных работ, написанных при поступлении на медицинский факультет.

• Существует три типа кровеносных сосудов: артерии, вены и формуляры.

• Кровь течет вниз по одной ноге и вверх по другой.

• Личинки нематоды попадают в организм человека вместе с подошвой обуви.

• При обмороке: растереть человеку грудь, а если это девушка, то растереть ей руки выше ладоней.

• При переломе: чтобы понять, сломана ли конечность, пошевелить ею туда-сюда.

• При укусе собаки: убрать собаку на несколько дней. Если она не поправится, убить ее.

• При кровотечении из носа: опустить нос как можно ниже тела.

• При утоплении: забраться на человека сверху и двигаться вверх-вниз, чтобы выполнить искусственное издыхание.

• Чтобы убрать из глаза соринку, нужно его подтянуть к носу.

• При насморке: закопать нос до самого горла.

• При змеином укусе: переждать рану и обратиться за медицинской помощью.

• При асфиксии: выполнять искусственное дыхание, пока пациент не умрет.

• Перед тем как сделать переливание крови, нужно определить, утвердительная она или отрицательная.

• Если пациентка завелась половой жизнью, то нужно провести тест на беременность.

Компьютеры

Однажды я проводил отпуск в Намибии. Я сидел у костра в одной из самых труднодоступных пустынь на Земле, но это не помешало мне с помощью телефона мгновенно увидеть фотографии нового парня моей кузины из Австралии или прочесть подробный отчет об очередном поражении моей футбольной команды, которое та потерпела в мое отсутствие. Когда же возникает необходимость в том, чтобы кого-нибудь из моих пациентов осмотрел специалист из больницы, расположенной всего в паре миль от клиники, где я работаю, проходит несколько недель, прежде чем почта доставит нам письмо с результатами осмотра и секретарь подошьет его к истории болезни. Удивительно, насколько мы отстали от прогресса в таком, казалось бы, важном вопросе, как передача информации о пациентах.

В клиниках общей практики пренебрежение современными технологиями вызывает лишь раздражение, но в больницах все может быть куда серьезнее. Так, если в отделение неотложной помощи посреди ночи поступит пациент без сознания, врачи будут владеть лишь минимальной медицинской информацией о нем. Где-нибудь в кабинете секретарши, вероятно, хранится бумажная история болезни этого пациента, но у врачей из неотложки не будет доступа к компьютерным записям терапевта, которые могут содержать немало полезной информации, подчас необходимой для того, чтобы спасти человеку жизнь.

Будь у сотрудников неотложки доступ к истории болезни пациента, они могли бы узнать, что тот диабетик или героиновый наркоман; а может, у него и вовсе рак в терминальной стадии и он не хочет, чтобы его реанимировали. Как вы можете себе представить, в ночь на воскресенье подобные сведения оказались бы весьма полезны и значительно ускорили бы постановку диагноза. Среди медицинских записей также можно было бы найти телефонный номер кого-нибудь из близких и список лекарств, принимаемых пациентом.

Если бы моя сестра начала встречаться с новым парнем, разве не возник бы у меня соблазн изучить его медицинские данные? Разумеется, это противоречило бы врачебной этике, зато я смог бы узнать, не было ли у него генитального герпеса и не подвергался ли он аресту за то, что избивал свою бывшую. Подобного рода сведения содержатся в карточках пациентов, и пока доступ к этой информации имеет только терапевт, занимающийся лечением конкретного пациента, а также его непосредственные коллеги.

Если бы вся медицинская информация содержалась в единой компьютерной базе данных, к которой имелся бы доступ у всех врачей, это существенно упростило бы нашу работу. Единственное, что этому препятствует, – необходимость сохранять конфиденциальность, которая заботит многих из нас. В системе государственного здравоохранения работает очень много людей, и все они фактически получили бы доступ к деликатной личной информации любого человека.

Сейчас государство вкладывает миллионы фунтов в разработку новой интегрированной компьютерной системы для НСЗ. Идея в том, чтобы хранить информацию о пациентах в централизованной базе данных, а также через Интернет записывать пациентов на прием и направлять к другим врачам. Эту систему еще только начали внедрять, но недовольные уже появились. Кто-то критикует несовершенство используемых технологий, а некоторые врачи и пациенты и вовсе противятся подобной концепции. Мне кажется, что нам действительно следует усовершенствовать методы работы. Новейшие технологии способны сэкономить уйму времени, а в некоторых случаях даже спасти жизнь. Однако необходимо сохранить доверие пациентов; возможно, этого удастся добиться, если позволить им выборочно исключать информацию о себе из национальной базы данных. Худшее, что может произойти в результате внедрения такой компьютерной системы, – это потеря у пациентов желания делиться личной информацией со своими врачами.

Киран

Наверное, из всех событий, произошедших за время учебы на медицинском, сильнее всего на меня повлияла смерть моего близкого друга. Мы вместе ходили на подготовительные курсы после школы. Сдав вступительные экзамены, Киран уехал в Лидс, чтобы учиться на психолога. Первый учебный год близился к завершению, когда Киран внезапно позвонил и сказал, что лежит в больнице, прикрепленной к моему университету. Незадолго до этого он заметил у себя под мышкой распухший лимфоузел, но был слишком увлечен учебой и далеко не сразу обратился к терапевту по этому поводу. Вскоре у него диагностировали неходжкинскую лимфому – одну из разновидностей рака.

За следующие два с половиной года Киран прошел несколько курсов лучевой и химиотерапии. У него бывали временные ремиссии, но рак неизменно возвращался. Раньше наши жизни были очень похожи, теперь же между нами не было ничего общего. Я сидел на лекциях, изучая побочные эффекты химиотерапии, а несколькими этажами ниже лысеющего Кирана выворачивало наизнанку в больничной койке. Я навещал его в перерывах между лекциями и даже возил на инвалидном кресле в студенческий бар, чтобы он мог посмотреть игры английской сборной на чемпионате мира по футболу 1998 года.

Киран был родом из большой ирландской семьи. Подростком я частенько бывал у него дома и хорошо знал его родителей. Среди родственников Кирана не было медиков, так что мне приходилось объяснять медицинские тонкости его родителям и переводить врачебный жаргон на обыденный язык. Не очень-то мне хотелось брать на себя такую роль: я проучился на медицинском факультете всего два года и про неходжкинскую лимфому впервые услышал, когда Киран назвал свой диагноз. Я хотел быть рядом в качестве друга и не был готов играть роль врача, пока он болеет.

По мере того как я продолжал обучение, рак у Кирана прогрессировал – появились метастазы. Я уже кое-чему научился и начал понимать некоторые медицинские аспекты его болезни и лечения. В конечном счете, рак распространился на мозг Кирана, и хотя он вместе с остальными членами семьи рассматривал это лишь как незначительное осложнение, моих ограниченных медицинских знаний было достаточно, чтобы понять: ничего хорошего ждать не приходится. Вскоре после Рождества 1999 года Киран объявил, что полностью выздоровел. Он снял на ночь целый бар и закатил грандиозную вечеринку, чтобы отпраздновать. Киран по-прежнему выглядел ужасно, но сказал, что это лишь остаточные эффекты химиотерапии. В глубине души я знал, что здесь что-то не так, но настолько хотел, чтобы он излечился, что позволил себе в это поверить. Пока его друзья веселились, Киран незаметно вернулся домой и принял огромную гору таблеток. Накануне ему сообщили, что его болезнь неизлечима, но он так и не смог сказать нам об этом. Он решил закатить шумную вечеринку, чтобы потом быстро со всем покончить. Полагаю, ему хотелось вернуть хоть какой-то контроль над своей жизнью, которая столь долго находилась во власти рака.

Покончить с собой Кирану не удалось – он прожил еще две драгоценные недели, прежде чем мирно умереть дома. Он получил возможность попрощаться с друзьями и близкими, распланировать свои похороны и решить, где будет развеян его прах. Мы все благодарили судьбу за эти последние недели – надеюсь, и Киран тоже. Помню, как на похоронах ко мне подошла его мама, обняла и сквозь слезы сказала:

– Это поможет тебе стать хорошим врачом.

Поразительно было услышать такое от женщины, которая только что потеряла двадцатидвухлетнего сына. Остается лишь надеяться, что она не ошиблась.

Петр

– Привет, док. У нас тут есть один специально для вас. В полном неадеквате. Бегал прямо по проезжей части в чем мать родила и орал что-то невразумительное.

Дело было холодной февральской ночью. Я дежурил в психиатрическом отделении. Полицейские подобрали очередного пациента и, поставив ему распространенный в полиции диагноз «в полном неадеквате», привезли его в отделение и передали мне в руки. Парню, которого, как потом выяснилось, звали Петром, было чуть больше двадцати, и выглядел он перепуганным. Он что-то кричал на непонятном языке и вел себя так, словно за ним гонятся. Он обнял каждого из полицейских (которые не особо это оценили), и те оставили его в моих не слишком умелых руках. Из одежды на Петре было лишь одеяло, любезно предоставленное местным отделением полиции, и с учетом того, какая на улице стояла холодина, я слегка недоумевал, как он вообще смог продержаться без одежды хоть несколько минут.

Самым вероятным диагнозом, который приходил мне на ум, был параноидальный психоз (вероятно, на почве употребления наркотиков) либо шизофрения. Возможно, у него был приступ какой-нибудь мании, но он не понимал ни слова по-английски, так что разобраться было непросто. Мы уселись в тихом кабинете, и я тщетно попытался установить с ним контакт, впрочем, как и он, но из этого ровным счетом ничего не вышло. У него не было ни одежды, ни кошелька, ни документов. Я оставил его в психиатрическом отделении. Что еще я мог сделать?

На следующее утро я пригласил старшего врача, чтобы показать ему Петра. Тот немного успокоился, хотя по-прежнему размахивал руками и кричал. Старший врач заговорил с ним по-французски – я невольно рассмеялся: наша странная консультация становилась все более нелепой, особенно если учесть, что французский у старшего врача был ужасный, а пациент явно родом из Восточной Европы. Мы могли обратиться к переводчику, но совершенно не представляли, откуда этот парень, так что не знали, с чего начать.

Битый час мы топтались на месте, пока в кабинет не заглянула Людмила, уборщица из Польши, чтобы забрать мусор. Пациент взглянул на Людмилу, сказал ей пару слов, улыбнулся и подмигнул. Несмотря на языковой барьер, было очевидно, что Петр к ней подкатывает. Людмила смерила его холодным взглядом и повернулась к нам.

– Он из Беларуси. Он не сумасшедший, просто пьет слишком много водки. Эти мужики из Беларуси все одинаковые. Постоянно пьют, играют в азартные игры и гоняются за женщинами. Почти не работают. У них плохая репутация в моей стране.

Старший врач выглядел раздраженным.

– Людмила, а вы говорите на его языке?

– Нет, но я поняла, что он из Беларуси. Все мужики оттуда одинаковые. Не псих, а просто пьяный.

– Спасибо, Людмила, но, пожалуй, будет все-таки лучше, если с диагнозом разберусь я сам.

Людмила пожала плечами, еще раз одарила Петра ледяным взглядом, от которого у нас пробежали мурашки по коже, и удалилась. Мы позвонили в бюро переводов, где нам сообщили, что переводчик с белорусского освободится через пять дней. Мы по-прежнему не были уверены, страдал ли пациент от параноидального бреда и нуждался ли в помощи психиатра. У Петра не было денег, и он никого в нашем городе не знал, так что мы оставили его в палате. Большинство здешних молодых пациентов только и занимаются тем, что спят, едят, смотрят телевизор и иногда мастурбируют.

Петр стал для нас глотком свежего воздуха. Он с энтузиазмом присоединился к организованным для пациентов занятиям – посещал утренние кулинарные уроки, занятия по рисованию и даже тренировки по йоге. То, что его никто не понимал, не мешало ему ухлестывать за пациентками, посетительницами и персоналом женского пола.

В конце концов прибыл переводчик, и мы собрались в переговорной, чтобы провести нормальную консультацию. Петр что-то долго рассказывал, и благодаря переводчику мы, наконец, узнали подробности о том, как он попал в наше отделение.

Выяснилось, что Петр прибыл в Англию на прошлой неделе, чтобы подзаработать. На автостанции он познакомился с литовцами, которые пообещали устроить его на ферму убирать капусту. Вся честная компания решила отметить первый рабочий день – играли в карты и пили водку. Петр сильно напился и проиграл все деньги, а заодно и всю одежду. Что было дальше, он помнил плохо, но подозревал, что затеял драку с одним из литовцев, и те погнались за ним, совершенно голым, по дороге, ведущей от фермы. Он тогда продрог, но, по его заверениям, это полная ерунда по сравнению с типичной белорусской зимой. Полиция подобрала Петра где-то час спустя, и он был весьма впечатлен тем, что его не избили. Он также искренне поблагодарил нас за гостеприимство. По его словам, англичане довольно милые, хотя некоторые из местных обитателей показались ему странными. Он решил вернуться в Беларусь, так как путешествия оказались не совсем для него. Под конец он пригласил всех нас в гости и пообещал радушный прием: его мать, дескать, готовит лучший гуляш во всей деревне. А потом Петр поцеловал каждого из нас в обе щеки и ушел. Страшно подумать, в какую сумму Национальной службе здравоохранения обошлось его пятидневное пребывание в психиатрическом отделении – наверное, у себя на родине он за год зарабатывает меньше.

Людмила осталась очень довольна собой.

– Я же говорила: все белорусские мужики одинаковые. А литовцы еще хуже.

«Сброс бабуль»

«Сброс бабуль» – это когда люди отправляют пожилых родственников в больницу перед Рождеством, чтобы спокойно провести выходные с остальными членами семьи.

Помню, как врачи постарше жаловались на «сброс бабуль» перед моим первым Рождеством после получения врачебной степени. Мне тогда не верилось, что такое на самом деле бывает. Однако каждый год накануне Рождества и впрямь наблюдается массовый наплыв пожилых пациентов, от которых родственники решили на время избавиться.

«Сброс бабуль» – довольно грубое выражение, но истинные причины, по которым люди так поступают, могут быть неоднозначными. Круглосуточно ухаживать за кем-то из близких – тяжелое и зачастую весьма неблагодарное занятие, и именно в канун Рождества ситуация обычно накаляется до предела, из-за чего старики и попадают в больницу без явного повода. Так однажды произошло и с одним из моих пожилых пациентов.

Я отрабатывал послеобеденную смену в амбулатории, заменяя коллегу, поэтому ни с кем из пациентов знаком не был. Часы показывали почти шесть вечера, и мне не терпелось отправиться домой, чтобы отметить Рождество вместе с семьей.

Когда я осматривал последнего из записавшихся на прием пациентов, зазвонил телефон. Женщина безутешно плакала в трубку:

– Дело в моем отце. Мы так больше не можем. У него Альцгеймер, и ему становится все хуже. У мамы два года назад был инсульт, и она с трудом ухаживает за собой. Нам нужна помощь.

Каждый год накануне Рождества в больницах наблюдается массовый наплыв пожилых пациентов, чьи родственники решили, что больше не в состоянии их терпеть, либо же собрались в загородный дом в Тоскане, не оборудованный лестничным подъемником для инвалидов.

– Сегодня канун Рождества, и на часах шесть вечера, – не совсем любезно заметил я.

– Я знаю! – завопила она. – Но у меня есть своя семья, о которой нужно заботиться, а сестра уехала кататься на лыжах. Папа по ночам становится слишком рассеянным, к тому же бродит по дому. Нужно постоянно следить, чтобы он не упал. Маме этого поручить нельзя: она тоже в очень плохом состоянии. У нас гостит моя дочь с мужем и детьми, так что я не могу заняться этим сама. Если вы ничего не придумаете, придется положить его в больницу.

Ненавижу подобные ситуации. Человек вешает на меня ответственность за свои непростые жизненные обстоятельства. Да, нечестно класть старика в больницу, ведь с ним все относительно в порядке, но и его дочь можно понять. Ей нужно заботиться о семье, и она не хочет провести канун Рождества, гоняясь по всему дому за спятившим отцом. Но одного я понять не могу: почему подобное вечно случается непосредственно перед праздниками? Разве нельзя было придумать что-нибудь, скажем, неделю назад?

Проблема скорее социального характера, а не медицинского. Я не знал, чем могу помочь – разве что забрать ее отца к себе домой, чтобы он провел Рождество вместе со мной. Я нашел в Интернете телефонный номер местной экстренной службы соцзащиты и дал его женщине, объяснив, что, возможно, удастся подыскать сиделку на один вечер. В конце концов, в квалифицированной сиделке нужды не было – достаточно было любого заботливого человека, который сидел бы со стариком и отводил его в кровать, когда тот начнет полуночные шатания. В нашем городе немало сиделок, которые не отказались бы подзаработать, а также много тех, кто не исповедует христианство и с радостью согласится поработать в канун Рождества.

Полчаса спустя я перезвонил женщине, чтобы узнать, что из этого вышло. Она сказала, что набрала номер, который я ей дал, но никто не ответил. Подождав, десять минут, она вызвала «Скорую», которая только что забрала ее отца в отделение неотложной помощи. Еще один «сброс бабуль» на плечи НСЗ. Оказавшись в отделении неотложной помощи в канун Рождества, старик точно не вернется домой на следующий день. Вызов «Скорой», услуги врачей и стоимость госпитализации обойдутся в тысячи фунтов, и мне остается лишь надеяться, что он не подхватит в больнице золотистый стафилококк[28]. Услуги сиделки обошлись бы не более чем в сотню фунтов за ночь. Какая пустая трата бюджетных денег!

В некоторых районах работают потрясающие службы неотложной социальной помощи, в штате которых имеются физиотерапевты, сиделки и социальные работники, готовые в любой момент помочь людям, отчаянно нуждающимся в их услугах. Они предотвращают попадание здоровых людей в больницу, тем самым защищая их от золотистого стафилококка и других больничных инфекций, а заодно экономя бюджетные средства. К сожалению, большинство таких служб сильно страдает от недостатка финансирования и нехватки персонала. Но хоть на их машинах и нет мигающих голубых огней, такие службы необходимы, и они многократно окупили бы свои затраты, если бы смогли предотвратить многочисленные случаи ненужной госпитализации, особенно под Рождество.

Врач в роли пациента

Медицинский юмор довольно жесток, к тому же врачи просто обожают подшучивать над коллегами. Мы с Эдом дружили в годы учебы, но он провалил выпускные экзамены и вынужден был их пересдавать. Через шесть месяцев он все-таки получил диплом и устроился в ту же больницу, где работал я. Он должен был занять мою должность в отделении и очень нервничал накануне первого рабочего дня. Закончив свою последнюю вечернюю смену, я подготовил все как следует, чтобы утром Эд смог приступить к выполнению обязанностей. Правда, мы с приятелями подумали, что неплохо бы поразвлечься. Мы нашли несколько неудачных фотографий Эда еще со студенческих времен, выбрали самую неприглядную из них и, воспользовавшись одним из компьютеров, стоявших в отделении, состряпали объявление, текст которого гласил: «Этот мужчина притворяется врачом по имени Эдвард Беннетт. Он аферист. Сообщите охранникам, если увидите его в здании». Мы расклеили объявления по всему отделению, после чего разъехались по своим новым местам работы в других больницах. Бедняга Эд затем все утро тщетно пытался доказать, что он действительно врач; ему даже пришлось попросить декана подтвердить его личность.

В конце концов бедняга Эд смог приступить к работе и успешно справился с ролью врача. Через год его перевели в отделение неотложной помощи. К сожалению, первый день в новой должности тоже не задался. Система у нас такая: в начале августа, в один и тот же день, мы все меняем место работы. Зачастую врач, отдежуривший вечером в одной больнице, на следующий день должен выйти на работу в другой, расположенной в совершенно иной части страны. Именно это и случилось с Эдом. Закончив смену в полночь, он поспал лишь до четырех утра, чтобы преодолеть сто миль до больницы, в которую его перевели. Эд впервые был в этой местности, и, заблудившись, колесил по городу, чтобы отыскать злосчастную больницу. Недосып и спешка привели к тому, что он разбил машину на одной из дорожных развязок. Эд не особо пострадал, но фельдшеры не хотели рисковать и отвезли его в то самое отделение неотложной помощи, в котором он должен был приступить к работе, – только привязанного ремнями к спинальному щиту и в шейном корсете.

Врачу приходится нелегко, когда он оказывается в роли больного, особенно если его кладут в больницу, в которой он работает. Когда я работал врачом первый год, меня госпитализировали, чтобы прооперировать лодыжку. Было очень странно очутиться по другую сторону кулис, и я узнал много нового. Мои приятели, разумеется, увидели в этом замечательную возможность позабавиться. Они добрались до списка назначенных мне лекарств и решили, что будет весело добавить в него лишние препараты, большинство из которых нужно вводить ректально. И, еще не совсем отойдя от анестезии, я был вынужден обороняться от энергичной медсестры-филиппинки, намеревавшейся в точности выполнить все инструкции, подробно расписанные моими веселыми коллегами.

Мужик в камуфляже

Мужик в камуфляже пугает не на шутку, когда видишь его в первый раз. У него косматая борода, и он с головы до пят облачен в армейскую одежду, дополненную балаклавой и каской. Он бездомный и все свои пожитки таскает за спиной в огромном вещмешке, прикрепленном к его телу цепью с большим висячим замком. Он уверен, что его преследуют и что все вокруг пытаются украсть его вещи. Эти параноидальные мысли частично вызваны душевным расстройством, но отчасти связаны с тем, что жить на улице непросто: там мужика в камуфляже регулярно избивают и грабят. Вы, наверное, перешли бы на другую сторону дороги, увидев, как он шагает вам навстречу, но я-то знаю, что он боится вас еще больше, чем вы его. Его настоящее имя Найджел.

Найджел душевнобольной, но его случай не вписывается ни в одну из категорий психических расстройств, поэтому никто не взял его под свою ответственность. С подростковых лет Найджел страдает шизофренией, но, поскольку он к тому же бездомный алкоголик, не совсем понятно, кто именно должен им заниматься. Найджел отказывается принимать лекарства и ходить на прием к психиатру. Он может запросто пропасть на несколько месяцев, но неизменно вновь появляется на горизонте, и, как терапевт, я, пожалуй, единственный медик, с которым он контактирует регулярно.

Он частенько делится со мной своими психопатическими, пугающими мыслями, которые беспокоят его на протяжении многих лет, особенно сильно донимая после того, как он покурит марихуаны.

Иногда под действием алкоголя он начинает вести себя агрессивно, и затем какое-то время проводит за решеткой.

Вам может показаться, что человека вроде Найджела необходимо держать в психиатрической больнице; двадцать лет назад именно там он и оказался бы. Однако в наши дни душевнобольных больше не запирают на всю жизнь в психушке – им пытаются помочь на свободе.

В некоторых случаях это и впрямь удается. Но не в случае Найджела. С ним постоянно повторяется одна и та же история.

Психоз обостряется, Найджела задерживает полиция, которая доставляет его в больницу. Он проходит принудительный курс детоксикации, чтобы очистить организм от алкоголя и наркотиков, а кроме того, ему дают антипсихотические препараты. Какое-то время его психическое состояние удается контролировать. Но нельзя упрятать Найджела в больницу навсегда – в конечном счете его выписывают, он возвращается к своим пагубным привычкам и перестает принимать лекарства.

Больше всего меня беспокоит, что в один прекрасный день под влиянием параноидального бреда Найджел может кого-нибудь убить.

Люди с психическими расстройствами крайне редко совершают убийства, но порой это все же происходит, и тогда возобновляются дискуссии о том, что же делать с пациентами вроде Найджела. Все активно начинают тыкать пальцем в терапевтов, психиатров и политиков, но затем буря стихает и все остается по-прежнему.

Сейчас мы не можем положить Найджела в больницу, потому что он не причиняет вреда ни себе, ни окружающим. Меня пугает мысль о том, что из-за наркотиков его паранойя может обостриться и он все же причинит кому-нибудь вред, но моих страхов недостаточно, чтобы запереть его под замок.

К Найджелу приписана патронажная сестра, специализирующаяся на уходе за психически больными, – очень милая женщина, но ей не всегда удается отследить, где тот находится. Она не может бесконечно бродить по городу в поисках Найджела. Если же все-таки удается его отыскать, она покупает ему кофе и пытается убедить, чтобы он бросил курить травку и начал принимать лекарства. После этого она уходит, а Найджел возвращается к своему беспорядочному существованию. Есть и социальные службы, призванные помогать людям вроде Найджела, но он не заинтересован в их услугах.

Жизнь Найджела всегда будет непростой, но было бы здорово знать, что существуют службы, которые следят за безопасностью его самого и окружающих его людей. На данный момент таких служб у нас нет. Если бы Найджел регулярно принимал лекарства, то, скорее всего, оставался бы в здравом уме. Проблема в том, что, подобно многим другим пациентам с психическими расстройствами, делать это добровольно он отказывается. Один из возможных способов решения проблемы – платить людям вроде Найджела за то, чтобы они принимали лекарства. Идея, безусловно, спорная, но каждый раз, когда Найджела кладут в больницу, это обходится НСЗ в тысячи фунтов. Если бы Найджелу платили, скажем, по двадцать фунтов в месяц за то, чтобы он приходил в больницу на уколы, возможно, это стало бы для него достаточным стимулом, и практически наверняка это помогло бы удерживать его психическое состояние под контролем. Государство сэкономило бы тысячи фунтов, а вред, причиняемый Найджелу и окружающим каждый раз, когда его состояние ухудшается, удалось бы свести к минимуму. Противники этой идеи утверждают, что тем самым мы унизим людей с психическими проблемами, ведь многие пациенты, страдающие шизофренией и другими душевными расстройствами, охотно принимают лекарства и без материального стимула. Да, таких людей действительно много. Увы, но таких, как Найджел, ничуть не меньше.

Память[29]

Я принимаю порядка сорока пациентов ежедневно, а врачом работаю уже много лет. Несложно подсчитать, что за эти годы я повидал тысячи пациентов. Во время консультации каждый из них получает мое полное внимание. Но стоит им покинуть кабинет, как мои воспоминания о них растворяются, теряясь в закоулках мозга где-то между названиями мелких костей кисти и именами игроков «Уэст-Хэма» 1985 года.

Уверен, многие пациенты забывают меня столь же быстро. Однако меня до сих пор удивляет то, насколько сильное впечатление я как терапевт порой произвожу на людей. Однажды на почте я столкнулся с пожилой дамой, которая встретила меня так, словно я был ее давно потерянным сыном.

– Доктор Дэниелс! Это же вы, так ведь? Это я, Рита, Рита Ллойд. Вы принимали моего мужа Роджера в неотложке года четыре назад.

Я совершенно не помнил эту женщину. Покопавшись в памяти, я выудил оттуда Тони Котти и Франка Макавенни (легендарных игроков «Уэст-Хэма» из восьмидесятых), но Риту и Роджера Ллойд там не нашел.

– Вы помогли спасти моему мужу жизнь!

Теперь я основательно напряг мозг. Что-то же я должен был помнить. На моем счету множество длинных, изнурительных дежурств в неотложке, но не так уж часто я участвовал в спасении жизни.

– У Роджера заболел живот, и все говорили, что это просто запор, но вы осмотрели его и решили, что дело куда серьезнее. Вы направили его прямиком к хирургу, и той же ночью сделали операцию. Он чуть не умер на операционном столе, но все-таки справился.

– Ах да, – сказал я.

К этому времени я вспомнил имена девяти игроков «Уэст-Хэма» и названия двух мелких костей кисти (хотя одна из них могла быть и костью стопы), но по-прежнему не припоминал ни Роджера, ни его боли в животе.

– И как сейчас дела у Роджера? – спросил я.

– Он умер девять месяцев спустя, но мы все безмерно благодарны за дополнительное время, которое у нас появилось благодаря вам.

Она крепко меня обняла, смахнула слезу и отправилась заниматься тем, для чего пришла на почту. Нечасто в моей душе возникает настолько теплое, приятное чувство, но, в конце концов, то были очень успешные годы для «Уэст-Хэма»… да и приятно осознавать, что иногда мне все-таки удается повлиять на жизнь других людей.

Драки

У Томми характерный юго-западный акцент, который неизменно меня забавляет. С мозгами у него не очень, а показатель ТЗ очень высокий. Показатель ТЗ – это количество татуировок, деленное на количество зубов. Смысл здесь следующий: если у пациента татуировок больше, чем зубов, то, скорее всего, его проблема связана с дракой. Вам может показаться, что это очередной предрассудок чванливых врачей из среднего класса, но на самом деле это поразительно точный критерий.

– Привет, доктор. Я пришел из-за носа. Он забит, видите. Не могу дышать ни этой ноздрей, ни этой.

Томми демонстративно пытается вдохнуть воздух по очереди каждой ноздрей – безрезультатно.

– Видите, доктор, я вообще не могу дышать носом. Храплю, как медведь, и даже запах собственного пердежа не чувствую.

Не нужно быть врачом, чтобы понять, что не так у Томми с носом. Мало того, что он огромный, так еще и сильно искривлен – наверняка из-за того, что раньше его не один раз ломали. Прикинув число татуировок и выбитых зубов, я мысленно делаю предположение, что нос ему сломали в драке, но решил, что несправедливо торопиться с выводами.

– Итак, Томми, судя по всему, у вас сломан нос. Это случилось, когда вы занимались спортом?

Томми широко улыбнулся беззубым ртом.

– Нет, доктор. В эту сторону его сломали, когда я подрался в пабе, а в эту – жена, когда мы с ней повздорили дома. На днях, кажется, я сломал его еще раз, когда напился в хлам и упал.

Я направил Томми в отделение лицевой пластической хирургии, предупредив, что у них много работы.

Сам я рад признаться, что меня никогда не били. Хотя нос у меня большой, мне, слава богу, удалось сохранить его в первозданном виде, и я собираюсь оберегать его и впредь. Согласно проведенному недавно исследованию вплоть до трети сотрудников НСЗ подвергались физическому насилию на рабочем месте. Одна из причин, по которым мне удалось этого избежать, – природная склонность к трусости. Эта склонность проявилась особенно наглядно, когда в пятницу ночью два пьяных пациента завязали драку в отделении неотложной помощи. Когда полиция просматривала записи с камер наблюдения, на них было отчетливо видно, как несколько крохотных медсестер храбро направляются разнимать дерущихся, в то время как я убегаю в противоположном направлении – в сторону двери.

Мне не раз угрожали во время приема – запросто можно испугаться, когда находишься один на один с разъяренным пациентом.

Я соблюдаю простое правило. Если пациент ведет себя слишком агрессивно или грубо по отношению ко мне, то я отказываюсь его принимать. Однажды в отделении неотложной помощи мужчина безо всяких причин принялся угрожать медсестре. Он немного выпил, но это нисколько не оправдывало его действий. Он орал и ругался прямо на глазах у маленьких детей и стариков, ожидавших в приемной. У меня как раз подходило к концу продолжительное и весьма утомительное дежурство, и я решил, что не буду мириться с подобным поведением, – и отказался его принимать. Он взбесился еще больше, и в итоге его забрала полиция. Наверное, я мог разрешить ситуацию мирным путем: успокоить его словами, налить чашечку чаю и принять без очереди. Но с какой стати?

Люди могут проявлять агрессию, когда им больно либо когда они напуганы из-за своего здоровья или здоровья близких. Иногда агрессивное поведение обусловлено психической болезнью вроде шизофрении или деменции. А порой в кабинете оказывается пьяный дурак, нарывающийся на драку.

Впрочем, та история произошла в довольно оживленном отделении неотложной помощи: неподалеку были санитары и парочка плечистых охранников, которые не позволили бы меня избить. Чувствуй я себя менее защищенным, моя трусость непременно дала бы о себе знать, и я охотно согласился бы осмотреть скандального пациента, если бы это помогло моему носу не стать таким же, как у Томми.

Классовые стереотипы

После того как я называю фамилию пациента по громкой связи, проходит обычно секунд тридцать, прежде чем он войдет в кабинет. За эти полминуты я, как правило, успеваю взглянуть на адрес пациента и, прежде чем тот постучится в дверь, сделать несколько скоропалительных выводов касательно его здоровья. Я не горжусь этим, ведь все мои предположения основаны исключительно на том, на какой улице человек живет. Я хорошо знаю окрестности; как и в большинстве городов, на одних улицах стоят красивые богатые дома, тогда как другие сплошь застроены убогими муниципальными многоэтажками. Различия между классами не влияют на то, как я обращаюсь с пациентами, но от них сильно зависит, насколько хорошо люди следят за собственным здоровьем. И я не могу не принимать этого во внимание. Вы, вероятно, сочтете мои слова еще одним из предрассудков, свойственных представителям среднего класса, но заверяю вас: это не так. Ожидаемая продолжительность жизни у людей из бедных слоев общества существенно ниже, чем у тех, кто богаче, и даже если исключить такие факторы риска, как курение, нездоровое питание и ожирение, принадлежность к низшим социально-экономическим классам сама по себе повышает риск сердечного приступа.

Мне довелось поработать в разных районах, начиная от самых бедных и неблагополучных и заканчивая престижными кварталами, расположенными неподалеку от Лондона. Курение, подростковые беременности и ожирение – вот три главные проблемы, с которыми сталкивается служба здравоохранения в современной Великобритании. И хоть они постоянно на слуху, крайне редко упоминается, что характерны они преимущественно для низших слоев населения. Разумеется, среди богачей тоже встречаются толстые курильщики, и даже воспитанницы частных школ изредка могут забеременеть, но в целом эти проблемы обусловлены прежде всего классовой принадлежностью человека. На НСЗ возложена непосильная задача – разобраться со всеми этими проблемами. Да, медики могут оказать определенное влияние, но, как мне кажется, нужно в первую очередь улучшить жилищные условия, систему образования и изменить отношение к этим людям – тогда их здоровье улучшится само собой.

В современном обществе классовая принадлежность по-прежнему определяет очень многое. От нее зависит, где мы живем, где проводим свободное время, куда ездим в отпуск и даже то, в какие магазины ходим за покупками. В большинстве стран частная медицина способствует поддержанию классового неравенства, поскольку доступ к услугам здравоохранения зависит от положения человека в обществе. Однако перед НСЗ все равны. У меня в приемной могут бок о бок перекусывать великосветские дамы и курить крэк бездомные наркоманы. По идее, и тем, и другим должно доставаться по десять минут моего времени и одинаковый набор медицинских услуг, на деле же все оказывается далеко не так просто. Очевидно, что наличие платной медицины позволяет пациенту быстро попасть на прием к лучшим врачам. Но даже в бесплатных государственных клиниках образованные пациенты, относящиеся к среднему классу, извлекают из консультаций больше пользы. Они задают больше вопросов, они требовательнее, и им проще получить доступ к услугам НСЗ. Это, безусловно, упущение со стороны врачей: мы должны снабжать наименее требовательных и наименее привилегированных пациентов информацией, необходимой для того, чтобы они получили наилучшее лечение из всех возможных вариантов.

В некоторых из беднейших уголков страны попадаются замечательные амбулатории, которые отлично справляются со своими обязанностями. Но чаще всего в бедных районах работает персонал, лишенный мотивации и недовольный своей профессией. За примерами далеко ходить не надо. Я прекрасно знаю, как обстоят дела в одной из подобных амбулаторий. У врачей там огромные нагрузки, потому что социальные проблемы, как я отмечал, неизбежно влекут за собой проблемы со здоровьем. Сотрудникам часто угрожают, их не раз грабили, а все это не способствует укреплению морального духа. Финансовые проблемы тоже сказываются.

Представители среднего класса, как правило, тщательнее следят за своим здоровьем, чем социально неблагополучные пациенты. Они более ответственно относятся к приему лекарств и посещениям врача.

Хорошо мотивированные здоровые пациенты в значительной мере облегчают терапевтам задачу по выполнению плановых показателей – соответственно, врачи зарабатывают больше денег. Жизнь пациентов из бедных кварталов куда тяжелее и беспорядочнее. И когда, например, такие пациенты не приходят на прием для запланированного осмотра по поводу астмы или не принимают лекарства, понижающие давление, это напрямую отражается на доходах врачей.

Плохие заработки и низкий моральный дух персонала привели к тому, что молодые, полные энтузиазма и преданные своему делу врачи не стремятся попасть в амбулаторию, о которой идет речь. Терапевтов там хватает, но лишь потому, что прием ведут несколько временных заместителей. Один из штатных терапевтов постоянно находится на больничном из-за проблем со здоровьем, вызванных стрессом, и, несмотря на активный поиск, найти другого специалиста на освободившуюся позицию не удается. Временные врачи не успевают поближе познакомиться с пациентами, поэтому относятся к ним безучастно. В итоге проигрывают от этого, конечно же, пациенты.

Те пациенты, что побогаче, частенько требуют улучшить качество обслуживания или настаивают на переходе к другому врачу, у пациентов же из бедных районов такой возможности нет, вот и приходится мириться с низким качеством медицинских услуг. Еще один яркий пример двойных стандартов нашей системы здравоохранения. Эньюрин Бивен, должно быть, в гробу переворачивается.

Синдром покалывания в ухе

– Простите, Паула, но я не имею ни малейшего понятия, почему у вас все утро покалывает в правом ухе. Не думаю, что есть повод для беспокойства, – скорее всего, все пройдет само собой. Если же нет, снова приходите ко мне на прием.

Немалую часть рабочего времени я трачу на то, чтобы объяснить пациентам, что я не знаю, что именно с ними не так. Иногда это ужасно их расстраивает… ну, или как минимум заставляет усомниться в моей компетентности.

Но правда в том, что я принимаю сотни пациентов с жалобами на странные боли, покалывания и дискомфорт, причины которых мне неведомы. И дело не в том, что я паршивый врач – каждого человека периодически беспокоят непонятные боли, которые практически всегда проходят сами собой. Один мой коллега говорит своим пожилым пациентам, что если однажды утром они проснутся, не испытывая никакой боли или неприятных ощущений, то это почти наверняка будет означать, что они умерли во сне.

Когда я сталкиваюсь с таинственными болями у пациентов, у меня нередко возникает соблазн выдумать какую-нибудь болезнь и прописать плацебо, но миновали времена, когда можно было втирать пациентам полную чушь и это сходило нам с рук[30].

Мой брат, не имеющий отношения к медицине, недавно обращался к терапевту из-за покраснения на руке. Врач почесал подбородок, после чего с важным видом заявил, что это легкая эритема. Поначалу диагноз впечатлил моего брата: он не знал, что означает это слово, но оно звучало убедительно – как название редкого кожного заболевания. Однако, придя домой, он заглянул в Интернет и с удивлением обнаружил, что «эритема» буквально означает «покраснение кожи». Итак, мой брат пожаловался врачу на покраснение кожи, и тот поставил ему диагноз «покраснение кожи».

Врачи часто используют латинские слова, чтобы показаться умными, и медицинский жаргон на какое-то время срабатывает, но в наши дни благодаря Интернету пациенты могут быстро разобраться, какую же чушь им сказали на самом деле.

В большинстве случаев самые разные боли, которые беспокоят моих пациентов, вскоре сами проходят без всякого лечения[31]. И то, что пациент обращается ко мне, мало что меняет. Вы можете решить, что я отлыниваю от работы, но это не так. Если у двадцатилетней девушки периодически покалывает в ухе, то я вряд ли смогу установить причину и подобрать лекарство. Вместе с тем шестидесятилетний курильщик с покалыванием в левой руке может подумать, что в этом нет ничего страшного, тогда как на самом деле речь идет о симптоме сердечного приступа. Тут-то я и вступаю в дело. Моя работа заключается в том, чтобы успокоить девушку с покалыванием в ухе, но при этом отправить в больницу пожилого мужчину, жалующегося на покалывание в руке, так как его сердце может в любой миг остановиться.

Если бы моя двадцатилетняя пациентка с покалыванием в ухе обратилась к сотне частных врачей, целителей или специалистов по нетрадиционной медицине, то каждый из них, наверное, поставил бы какой-то свой диагноз. Но не потому, что они умнее меня и знают, в чем дело, – просто им платят за постановку диагноза. Если удастся придумать правдоподобный диагноз, это позволит взять деньги за лечение. Говорить пациенту, что ты не знаешь, в чем причина его проблем и что симптомы пройдут сами собой, не слишком эффективный способ заработать деньги, если ты относишься к частному сектору здравоохранения. К счастью для нас, существует НСЗ. Врачи-терапевты зарабатывают деньги, беспрекословно следуя установленным правилам и выполняя плановые показатели, а не выдумывая диагнозы и впаривая плацебо.

Гэри

Манера общения Гэри всегда казалась мне несколько навязчивой. Он работал торговым агентом и всегда слишком крепко пожимал руку, а зрительный контакт поддерживал чуть дольше, чем нужно. Я боялся, что в один прекрасный день он примется уговаривать меня купить фотокопировальный аппарат. В этот раз он вел себя немного скромнее, чем обычно.

– Мне нужна ваша помощь, доктор Дэниелс. На рождественской вечеринке я приударил за одной из коллег. Мы всего лишь слегка позабавились по пьяной лавочке, но теперь она заявляет, что у нее хламидии. Если честно, доктор, то я просто в ужасе. Если жена узнает, то уйдет от меня. Она и так дала мне последний шанс. А у нас двое детей.

– Что ж, лучше всего с этими вопросами справляются врачи из кожно-венерологических диспансеров. Я могу дать вам номер телефона.

– Я не собираюсь идти ни в какой диспансер. Если кто-то меня заметит, я труп. Я уже глянул в Интернете: мне просто нужен один антибиотик, азитромицин. Одной таблетки вполне хватит, и мы можем уладить это здесь и сейчас.

– Боюсь, это не лучший вариант. Вам не повредило бы сдать анализ. У вас были какие-нибудь симптомы? Жжение во время мочеиспускания? Выделения молочного цвета из пениса?

– Ничего такого у меня не было, но я не собираюсь рисковать и не позволю ничего засовывать в моего маленького бойца. Мне просто нужен рецепт на одну таблетку… ну, и еще на одну для жены.

– Так вы ей рассказали?

– Упаси боже! Она сразу меня бросит. А теперь скажите, этот азитромицин растворится в чае? Я подумывал раскрошить таблетку в соус для пасты, но потом забеспокоился, что термическая обработка может все испортить.

Я не могу содействовать тому, чтобы вы тайком подсыпали своей жене антибиотики. А что, если у нее начнется аллергическая реакция? На рецепте будет моя фамилия. И мне придется нести за это ответственность.

– Послушайте, я не могу потворствовать тому, чтобы вы тайком подсыпали своей жене антибиотики. А что, если у нее начнется аллергическая реакция? На рецепте будет моя фамилия. И мне придется нести за это ответственность.

– Доктор, ну пожалуйста, поддержите меня. Как мужчина мужчину. На кону мой брак. Почему бы вам не выписать мне двойную дозу? А что я сделаю с таблетками – это уже под мою ответственность. Я не против за все заплатить.

– Слушайте, мне все это очень не нравится. Я понимаю вашу непростую ситуацию, но не готов выписывать вам это лекарство, зная, что вы собираетесь тайком подсыпать его своей жене.

– Неужели вы хотите нести ответственность за разрушение моей семьи, доктор Дэниелс?

– Но ведь я-то никому не изменял.

– Вам платят не за то, чтобы вы меня осуждали. Смотрите, доктор, у меня есть идея. Почему бы вам не вызвать мою жену на гинекологическое обследование и заодно не взять быстренько у нее мазок, чтобы проверить на хламидии?

– Мы не можем просто так брать анализы у людей и давать им лекарство без их ведома. Нужно их согласие на это.

– Но хоть что-то вы же можете сделать! Если вы не выпишете мне эти антибиотики, то я закажу их в Интернете, а это еще более рискованно. Одному богу известно, какая в них может оказаться отрава.

– Могу предложить отличную идею. Почему бы вам самому не провериться? Всего-навсего обычный анализ мочи. Если результат окажется отрицательным, то вам не о чем беспокоиться.

– А если он будет положительным?

– Давайте решать проблемы по мере их поступления.

К счастью, результат анализа оказался отрицательным и Гэри больше не пытался уговорить меня подсыпать его жене лекарство.

Пляжное врачевание

В прошлом году мне посчастливилось немного поваляться на белом песчаном пляже, наблюдая, как кристально чистая голубая вода с плеском набегает на берег. Обстановка была абсолютно безмятежной, до тех пока в паре метров от меня женщина не упала замертво. В «Спасателях Малибу» я бы героически подбежал к ней и вернул ее к жизни всего через несколько секунд, потраченных на искусственное дыхание, и капельки пота блестели бы на моих накачанных загорелых бицепсах. Спасенная девушка оказалась бы двадцатидвухлетней блондинкой с большой силиконовой грудью и идеально ровными белоснежными зубами. Выплюнув немного морской воды, она посмотрела бы мне в глаза – идеальный макияж при этом ничуть не пострадал бы – и объявила бы, что будет любить меня до гроба.

К сожалению, это была не одна из серий «Спасателей Малибу». Женщина оказалась туристкой из Германии под восемьдесят, и была она мертвее некуда. Я подбежал к ней и приступил к непрямому массажу сердца, в то время как моя жена отважно принялась делать искусственное дыхание – впечатляющий поступок с учетом того, что немку вырвало, прежде чем она упала без сознания. Вокруг нас собрались зеваки, и кто-то вызвал «Скорую», но минут через пятнадцать стало очевидно, что женщина не очнется. Проблема заключалась в том, чтобы решить, как поступить дальше. «Скорая» ехала с другого края острова и могла добираться до пляжа еще целый час. Солнце не отражалось от моих массивных загорелых бицепсов по той простой причине, что у меня их нет. Вместо этого оно поджаривало мою бледную спину, и я уже чувствовал жжение.

Мне очень хотелось на этом закончить. Не из-за того, что я мог получить солнечный ожог, а потому, что женщина была мертва. В больнице я бы непременно сказал «хватит», и в тот же миг реанимационная бригада прекратила бы попытки вернуть человека к жизни. Я без проблем принимаю подобные решения там, где меня окружают другие врачи и медсестры, а также имеется всевозможное медицинское оборудование. На пляже ничего этого не было. У меня не было кардиомонитора, который подтвердил бы отсутствие электрической активности сердца. У меня не было устройства для измерения уровня глюкозы в крови, который подтвердил бы отсутствие у женщины диабета. Наконец, вокруг меня не было других врачей, которые согласились бы с правильностью моего решения. Все, что у меня при себе было, – это здравый смысл. Пройдет как минимум три четверти часа, прежде чем «Скорая» доберется до нас, а затем понадобится еще час, чтобы доставить женщину по ухабистой дороге в маленькую, плохо оснащенную больницу, в которой нет отделения реанимации и интенсивной терапии. Муж немки сказал, что в этом году она уже перенесла сердечный приступ, – не нужно быть гением диагностики, чтобы понять: по всей видимости, у нее случился повторный приступ после чересчур энергичного заплыва.

Я не стал прислушиваться к здравому смыслу, вместо этого мы продолжили проводить сердечно-легочную реанимацию. И не потому, что я надеялся вернуть женщину к жизни, – просто ее мужу необходимо было знать, что мы сделали все возможное. Беспокоил меня и юридический аспект. Если приступаешь к проведению реанимации, то решение о ее прекращении должно быть взвешенным. Все происходило не на территории Великобритании, и мне надо было обезопасить себя от потенциальных претензий.

Я решил не рисковать и продолжил бессмысленные действия.

Вокруг к тому моменту собралась большая толпа, с интересом наблюдавшая за представлением. «Скорая» в конечном итоге все-таки приехала, но толку от нее было мало. В распоряжении медиков не было практически никакого оборудования – они даже не могли провести интубацию (то есть вставить пациентке трубку в легкие, чтобы обеспечить ей возможность дышать). Да у них даже не было дефибриллятора (это устройство, которое врачи используют, чтобы с помощью разрядов электротока запустить остановившееся сердце). Они просто положили женщину на носилки, перенесли в машину «Скорой помощи» и отвезли в местную больницу, по дороге выполняя, по сути, те же самые реанимационные мероприятия, которые проводили мы.

Пляж был потрясающе красивый. Умирать я не тороплюсь, но вряд ли мне удалось бы отыскать более подходящее место для того, чтобы испустить свой последний вздох. Упасть замертво на золотисто-белом песке, после того как поплавал в кристально прозрачной воде, – неплохой способ умереть. И на месте немки я бы не хотел, чтобы какой-нибудь потный бледный англичанин в течение часа терзал мою грудь на глазах у любопытных зевак.

Подарки

Одна из пациенток начала приходить на прием дважды в неделю. Во время консультаций она садится очень близко ко мне и гладит мое колено. Она всегда целует меня на прощанье и покупает мне подарки, несмотря на все возражения. Под конец последней консультации она попыталась (безуспешно) всучить мне конверт с деньгами.

Этель девяносто три, поэтому все восприняли такое поведение как слегка экстравагантное и потешное, но не вызывающее беспокойства. Будь я молодой женщиной, к которой проявлял бы подобное внимание мужчина-пациент, все встревожились бы куда сильнее. Но действия Этель не угрожали моей личной безопасности или моему браку, так что ее заигрывания лишь забавляли администраторов и других врачей.

Если же говорить в общем, то подарки от пациентов порой ставят врачей в неловкое положение. Иногда пациенты всего лишь хотят поблагодарить врача за то, что тот постарался помочь, но мне, например, неудобно принимать подарки в таких ситуациях. Мне очень хорошо платят за то, чтобы я заботился о пациентах, так что я не должен рассчитывать на дополнительные поощрения в виде бутылки дорогого вина к Рождеству, чтобы ответственно выполнять свою работу. Короче, все неоднозначно.

Порой из-за подарков после консультации остается странный осадок. Однажды на Рождество я получил от пациента бутылку очень дорогого шампанского. Я с радостью принял ее (а затем и выпил), хотя и не ожидал ничего подобного, потому что тот пациент обращался ко мне нечасто. Две недели спустя мне прислали для заполнения документы, необходимые, чтобы выплатить этому пациенту пособие по нетрудоспособности. Он действительно долго находился на больничном, хотя я не был до конца уверен в том, что освобождение от работы ему так уж нужно. Я честно заполнил бланки, однако не мог не заподозрить, что бутылка шампанского была попыткой умаслить меня.

Мне становится особенно не по себе, когда небогатый пациент покупает мне дорогой подарок, который, в принципе не может себе позволить. При этом отказ от подарка может обидеть человека.

Одному из моих коллег пациентка завещала все имущество, хранившееся в ее доме. Он долго сомневался, принимать ли наследство, но в итоге решил распродать вещи и пожертвовать вырученные деньги на благотворительность. В конце концов ему пришлось потратить целые выходные на изучение пожитков, которые оказались сплошным хламом, и к тому же выложить две сотни фунтов, чтобы всю утварь вывезли на свалку. Вот уж радость так радость.

Не могу говорить за всех врачей, но мне в знак благодарности от пациента было бы приятно получить открытку или письмо. Каждому приятно, когда его хвалят за проделанную работу, пусть даже государство нам за нее и платит. Я не большой любитель вина, а от шоколада и вовсе толстею. Конверты с деньгами – штука опасная, поскольку могут обернуться моим увольнением. Так что открытка будет в самый раз.

Политики

Я плохо разбираюсь в экономике и, если честно, не совсем понимаю, почему так скачет процентная ставка. Больше всего меня заботит, сколько денег мне нужно отдавать за ипотеку каждый месяц. К счастью, решение по поводу процентной ставки принимает Английский банк. Это независимая организация, которая не подвержена влиянию различных политических партий или отдельных политиков и единственная задача которой – поддержание экономической стабильности в стране. Я понятия не имею, что за люди входят в состав банковского комитета. Мое воображение рисует мудрых стариков с седыми бородами, которые заседают за круглым столом, возможно, в банковском хранилище или в замке. Впрочем, где бы они ни заседали, важно, что граждане нашей страны, как правило, верят: комитет принимает верные решения, причем исключительно в интересах народа. Приятно знать, что политикам, толком не разбирающимся в экономике, не дозволено принимать рискованные решения, такие как снижение процентной ставки, с тем чтобы заработать голоса избирателей. Увы, сфере здравоохранения в этом отношении повезло гораздо меньше.

Складывается ощущение, что все недавние изменения, коснувшиеся НСЗ, внедрялись как раз для того, чтобы набрать побольше голосов, а не для улучшения качества оказываемых услуг. Эти решения были приняты политиками, которые никогда не работали в медицинских учреждениях и которые к тому же не жалуются на здоровье, из-за чего редко пользуются услугами НСЗ. Все их действия направлены на то, чтобы произвести впечатление на самых ценных избирателей. Тяжелобольные люди, как правило, не голосуют, и уж точно их голоса не определяют результаты выборов. Вот и получается, что интересы стариков и душевнобольных в расчет не берутся. Всякие же «ипохондрики» составляют куда более важную часть электората. Интересы молодых и здоровых людей с точки зрения здравоохранения наименее важны, но политикам ведь нужно как-то зарабатывать голоса. Прием больных утром в субботу, максимум четырехчасовое ожидание в отделении неотложной помощи, возможность выбрать больницу, в которую направляет терапевт, – вот наглядные примеры подобного подхода. Не то чтобы эти идеи были неудачными, просто все они были плохо продуманы и внедрены. Многие из тех, кто на самом деле трудится в сфере здравоохранения, могли бы вложить те же миллиарды фунтов стерлингов с куда большей отдачей.

Я бы предложил создать для НСЗ эквивалент Английского банка – небольшую экспертную организацию, которая, по сути, управляла бы НСЗ и помогала принимать важные решения относительно того, как лучше потратить деньги налогоплательщиков, с тем чтобы позаботиться об их здоровье. Это была бы независимая организация, которая не принадлежала бы ни к одной из конкретных политических партий и на которую не влияли бы всеобщие выборы. В ее состав могли бы войти опытные медсестры, больничные врачи, амбулаторные терапевты, менеджеры и пациенты, каждый из которых имел богатый опыт в сфере НСЗ.

Может показаться, что идея отнять у законно избранного правительства право управления британской системой здравоохранения противоречит принципам демократии, но истина в том, что наши политики – несведущие в медицине болваны, которые постоянно все портят! Будет ли новая система работать? Не знаю. Приведет ли она лишь к появлению новой группы бесполезных бюрократов? Надеюсь, что нет. Стоит ли попробовать воплотить ее в жизнь? Полагаю, что да.

Осуждение

Знаю, вы можете счесть мои описания некоторых пациентов слишком категоричными. Но я ничего такого не хотел. Я стараюсь относиться ко всем пациентам с одинаковой объективностью. Если я и осуждаю порой кого-то, то, полагаю, во мне говорит не врач, а человек.

Врачу бывает сложно запрятать свои моральные убеждения подальше, чтобы они не влияли на отношение к пациентам.

Например, однажды утром я провел длинную и тяжелую беседу с чудесной семейной парой под сорок, которой только что сообщили, что пятая попытка ЭКО обернулась неудачей. У этих людей не осталось ни денег, ни надежды, и осознание того факта, что у них никогда не будет собственных детей, приводило их в отчаяние.

Позднее тем же утром на прием ко мне пришла женщина с просьбой направить ее на пятый аборт. В принципе я не вижу в абортах этической проблемы, но ту женщину я мысленно осуждал.

Отдавала ли она себе отчет в том, насколько тяжело некоторым парам зачать ребенка? Задумывалась ли, в какую сумму проведение абортов ежегодно обходится НСЗ? В этой стране противозачаточные средства совершенно бесплатны. Как она могла быть настолько беспечной?

Еще, помнится, мне очень хотелось проявить категоричность во время заседания, на котором рассматривалось дело о защите прав ребенка.

Тогда социальные работники, патронажные сестры и другие специалисты собрались, чтобы решить, что делать с будущим ребенком еще одной моей пациентки. Я хорошо ее знал и, если честно, считал, что из нее получится отвратительная мать. Она была грубой, агрессивной, и полиция уже не раз ее задерживала. Отца ребенка давно и след простыл, а собственная семья этой женщины отказалась от нее. Я не верил, что она сможет как следует воспитать ребенка. Остальные участники заседания вели себя в высшей степени профессионально и были настроены положительно. Они обсуждали разные варианты оказания помощи будущей матери.

В глубине души я понимаю, что у меня нет права судить, какие из моих пациентов станут хорошими родителями, а какие – нет. Я вижу пациентов по десять минут за раз, и не мне решать, следует ли забрать у них ребенка. Да что я вообще знаю о воспитании детей? Понравилось бы мне, если бы кто-нибудь начал рассуждать о том, насколько хороший из меня отец?

Я тоже старался мыслить в позитивном ключе, и я действительно считаю, что детям лучше всего расти с настоящими родителями, однако я не мог отделаться от сильного желания забрать ребенка у этой женщины сразу же после его рождения.

Мне хотелось отдать его той милой паре, которой не везло с ЭКО. Мне казалось, что с ними малыша ждет более светлое будущее, чем с родной матерью.

На том заседании мы пришли вот к какому решению: ребенка после рождения не отнимут у матери, но поставят на учет как нуждающегося в социальной защите и будут тщательно за ним наблюдать. Надеюсь, я был не прав и из этой женщины выйдет отличная мать. Я понимаю, что не должен осуждать своих пациентов, но иногда избежать этого оказывается очень и очень сложно.

Игра в осмотр

В медицине многое делается напоказ. Многие врачебные действия служат скорее своеобразным представлением, чем попыткой получить необходимую медицинскую информацию. Осмотр пациентов, пожалуй, самый яркий тому пример. Разумеется, это неотъемлемая часть моей работы, и порой я даже нахожу какие-то отклонения…

Взять хотя бы посещения на дому одного из моих пациентов, мистера Бриггса. Ему хорошо так за девяносто, и он очень плох. У него много проблем со здоровьем, но, к сожалению, большинство из них связано с преклонным возрастом, и здесь я мало чем могу помочь. Я почти уверен, что в следующем году мистер Бриггс умрет, и моя главная задача заключается в том, чтобы сделать его жизнь максимально комфортной (насколько это возможно) и обеспечить его и его жену необходимой поддержкой. Каждый раз, навещая мистера Бриггса, я измеряю его кровяное давление. Я делаю это во время каждого визита, хотя показания практически не меняются. Но даже если бы давление вдруг повысилось, мистер Бриггс все равно отказался бы принимать новые лекарства, и он уж точно не захочет проходить обследование и сдавать анализы в том случае, если ему станет хуже.

По сути, я осматриваю мистера Бриггса, чтобы проверить состояние его психического здоровья, а не физического. Он ждет, что я его осмотрю, и мои действия успокаивают его. Человеческое общение подбадривает.

Будучи англичанином, я не стремлюсь обнимать мистера Бриггса в знак поддержки. Вместо этого я использую манжету тонометра и стетоскоп, чтобы наладить физический контакт с умирающим стариком.

– Здоровое как у быка, – частенько говорю я, послушав его сердце.

На бумаге эта фраза выглядит снисходительной, но я знаю, что она успокаивает мистера и миссис Бриггс.

– Хотел бы я, чтобы и остальное мое тело было здоровым как у быка, – отвечает обычно мистер Бриггс, когда я жму его руку перед уходом.

Иногда я задумываюсь, кому такой осмотр приносит больше пользы – мне или мистеру Бриггсу. Если бы не ухищрения со стетоскопом и тонометром, как бы я оправдал необходимость моих визитов? Именно эти устройства делают из меня врача – без них я мог бы быть просто соседом или местным викарием, зашедшим навестить старика.

Само собой, я не единственный врач, который проводит осмотры отчасти для вида[32]. Один из моих коллег навещал как-то пожилого пациента, чтобы проверить состояние его здоровья и успокоить его жену. Он, разумеется, сказал, что послушает грудную клетку с помощью стетоскопа, но потом обнаружил, что забыл стетоскоп в кабинете. Не желая в этом признаваться, он достал из кармана двухпенсовую монету и начал прикладывать ее к спине пациента то в одном, то в другом месте. Врач решил: раз уж старик сидит спиной к нему, то наверняка ничего не заподозрит.

Зачастую осмотр пациента – это по большому счету показуха. В каком-то смысле, именно он помогает придать работе врача дополнительную таинственность и важность.

На протяжении всего визита пациент выглядел довольным и только в самом конце сказал: «Доктор, я много чего повидал в жизни, но никогда прежде врач не слушал меня с помощью двухпенсовой монеты». Мой коллега не заметил висевшее на шкафу зеркало, в которое пациент хорошо видел, как его осматривают. Пришлось признаться в содеянном, над чем они оба посмеялись. Из этого случая можно извлечь весьма полезный для всех нас урок: никогда не пытайтесь провести пациента у него за спиной!

Секс

Один из поразительнейших аспектов работы врача заключается в том, что в мой кабинет может зайти абсолютно незнакомый человек – и уже через пару минут я могу приступить к расспросам о его самых сокровенных и порочных сексуальных пристрастиях. Эта информация совершенно необходима для точной диагностики и успешного лечения многих болезней. А еще это отличный способ разузнать, чем именно занимаются люди за закрытыми дверями!

Меня до сих пор не перестают удивлять сексуальные похождения пациентов, а также то, насколько откровенно и непринужденно они рассказывают о них терапевту.

Моя собственная жизнь начинает казаться мне очень скучной, когда я выслушиваю истории про доггинг, римминг, фистинг и прочие сексуальные забавы, названия которых потом приходится гуглить, чтобы понять, о чем вообще идет речь.

Местная молодежь всегда казалась мне на удивление распущенной, так что я был искренне поражен, когда встретил пациентку, которая оставалась девственницей до двадцати трех лет, пока не вышла замуж. Ее муж, как выяснилось, тоже ни с кем не занимался сексом до брака. Первые пару лет они пользовались презервативами, пока месяца два назад не решили, что хотят зачать ребенка. Джейн – та самая пациентка – обратилась ко мне с жалобами на белые вагинальные выделения, которые стали появляться у нее после секса.

Я ожидал самого худшего. Я был уверен, что муж изменил ей и она заразилась от него венерической болезнью. Я взял у нее мазок и отправил в лабораторию, чтобы там сделали полный анализ на заболевания, передающиеся половым путем, но ничего обнаружено не было. Когда Джейн пришла на прием во второй раз, я попросил ее поподробней рассказать об этих выделениях, и лишь тогда меня наконец осенило: на самом-то деле речь шла о сперме ее мужа!

Деньги

Не слишком ли много семейные врачи зарабатывают? В последние несколько лет СМИ изрядно озаботились этим вопросом.

Я не знаю лично ни одного терапевта, который зарабатывал бы двести пятьдесят тысяч фунтов в год, как об этом писали в прессе, но штатные терапевты-партнеры, работающие на полную ставку, получают, как правило, больше ста тысяч фунтов, – для меня это огромные деньги. Сам я не партнер, но довольно неплохо чувствую себя в должности временного заместителя: всего несколько лет назад я работал в больнице, где рабочих часов было гораздо больше, а зарплата – вполовину меньше нынешней.

Причины, по которым терапевты так хорошо зарабатывают, носят главным образом политический характер. Я понимаю, что многих из вас эта тема не интересует и книгу вы купили ради забавных историй о пациентах, которые приходят на прием с различными предметами, застрявшими в заднице. В таком случае просто не читайте эту главу.

Доводы в защиту наших высоких зарплат

• Мы долго учились. В среднем, чтобы стать семейным врачом, нужно потратить десять-двенадцать лет, считая с момента поступления в университет.

• У нас очень нервная и тяжелая работа.

• Мы много работаем. Большинство семейных врачей работают сверхурочно, а по вечерам участвуют в различных совещаниях и заседаниях.

• На нас частенько подают в суд, и каждый год мы делаем взносы в размере пяти тысяч фунтов в правозащитный профсоюз.

• Как правило, пациенты нами довольны: девять из десяти англичан утверждают, что остались удовлетворены качеством услуг, предоставленных им в местном терапевтическом кабинете.

• Наши услуги рентабельны. Было подсчитано, что один визит к семейному врачу обходится налогоплательщикам в 20–25 фунтов. Это немного, если учесть, что визит в отделение неотложной помощи обходится в 75 фунтов на каждого пациента, в диспансер – в 37 фунтов, а посещение амбулаторного отделения больницы (и это самое поразительное) – где-то 150 фунтов[33].

• Продолжительность одной консультации увеличилась втрое со времен основания НСЗ.

• Мы зарабатываем гроши по сравнению с игроками футбольных команд премьер-лиги!

Доводы против наших высоких зарплат

• Учимся мы и впрямь долго, но не так долго, как врачи, работающие в больнице, и при этом зарабатываем лучше, чем большинство старших больничных врачей.

• Мы много работаем, но семейные врачи, как правило, не принимают пациентов по выходным и по ночам, в отличие от наших коллег из больницы.

• Наша роль в жизни общества чрезвычайно важна, но то же самое касается больничных врачей, медсестер, учителей, социальных работников и большинства остальных людей, занятых в государственном секторе. Наша зарплата при этом непропорционально высока.

Почему же мы так много зарабатываем?

Мы зарабатываем много только потому, что выполняем плановые показатели, которые устанавливает правительство.

Контракт, по которому в настоящее время работают семейные врачи, был составлен лейбористским правительством, рассчитывавшим, что мы не сможем выполнять план. Однако терапевты, ставшие партнерами, как правило, очень умные и целеустремленные люди: едва они поняли, что могут зарабатывать гораздо больше, если немного подстроятся под новые требования, сразу же мастерски научились подстраиваться.

Я уже рассказывал о плановых показателях. Все они являются частью системы качества и результатов (СКР). По сути мы должны совершать определенные действия в отношении отдельных групп пациентов. Например, если у меня есть пациент, перенесший инсульт, то я зарабатываю баллы, если регулярно проверяю его давление и держу его под контролем. Подобные плановые показатели разработаны для пациентов с астмой, диабетом, психическими отклонениями, эпилепсией и многими другими хроническими заболеваниями. За пару лет врачи смекнули, что действительно смогут их выполнять и получать за это приличные деньги. Здесь нам во многом помогли современные технологии – теперь на наших компьютерах установлены специальные программы, отмечающие пациентов, которых нужно осмотреть, чтобы выполнить плановые показатели.

Так, когда ко мне на прием приходит человек, перенесший инсульт, на экране монитора загорается уведомление, что у пациента слишком высокое давление, и это уведомление будет меня доставать, пока я не введу в базу данных новые показания. Если они окажутся выше определенного уровня, то программа примется надоедать мне до тех пор, пока я не назначу больному достаточно лекарств от гипертонии, чтобы достичь плановых показателей. Вот почему некоторые пациенты приходят, чтобы получить лосьон от вшей для своего ребенка, а терапевт в итоге измеряет им давление, спрашивает, курят ли они, и просит заполнить опросник по поводу самочувствия и настроения. Не то чтобы врача это действительно заботило (равно как и самого пациента), но если мы внесем эту информацию в компьютер, то сможем заработать дополнительные баллы, а с ними – и деньги.

Чтобы измерить давление или задать вопрос о курении, не нужно много времени, однако для выполнения некоторых плановых показателей приходится изрядно потрудиться. Скажем, в случае с больными диабетом надо вносить в компьютер много различных данных, на что уходит немало времени. Подобную информацию нельзя быстро собрать во время обычной консультации, когда пациент приходит по другому поводу. Врачи-партнеры это смекнули – и теперь сбором самых нудных данных занимаются медсестры. Получая гораздо меньше нас, они выполняют немало работы, по сути обеспечивая терапевтам их солидные зарплаты.

Но если семейные врачи смогли выполнять плановые показатели и зарабатывают сейчас огромные деньги, почему нынешнее правительство оставило их рабочий контракт без изменений? Главная причина в том, что еще несколько лет назад семейным врачам не хватало энтузиазма и мотивации. Они очень много работали в ужасных условиях, получая весьма скромные зарплаты. Многие рано выходили на пенсию или уезжали за границу, и в ряде регионов возникли серьезные проблемы с тем, чтобы найти врача, пожелавшего бы работать терапевтом. С учетом того, что для обучения терапевтов нужно не менее десяти лет, их нехватка могла быстро привести к упадку всей системы здравоохранения. К тому же пациентам пришлось бы еще дольше ждать в очереди на прием. Положительные сдвиги в сфере здравоохранения способны переломить итоги выборов, и, думаю, лейбористы почувствовали, что нужно мотивировать врачей не уходить из профессии, иначе партия рискует проиграть выборы 2005 года. Повышение зарплаты вкупе с отменой обязательной работы по вечерам и в выходные привело к тому, что многие превосходные терапевты не стали выходить на пенсию раньше времени. Кроме того, это побудило молодых перспективных врачей заняться общей практикой: при прежних условиях они могли предпочесть работу в больнице или уехать за границу. Немало женщин-врачей также решили остаться в профессии, потому что получили право на гибкий рабочий график, позволяющий больше времени проводить с семьей. Это помогло улучшить качество работы терапевтов и избежать их дефицита в стране. С изрядной неохотой я также должен признать, что, пусть я и ненавижу бюрократию, система плановых показателей внесла некоторый вклад в укрепление здоровья населения и помогла повысить качество лечения пациентов с хроническими заболеваниями.

Не стоит забывать и вот о чем: хотя нам и платят из бюджета НСЗ, но каждая амбулатория – это, в сущности, небольшое самостоятельное предприятие, руководитель которого относительно свободно принимает управленческие решения, касающиеся оплаты, оказываемых услуг, приема пациентов и режима работы. Разумеется, приходится соблюдать многочисленные правила, устанавливаемые Трастом первичного здравоохранения и правительством, но во многих вопросах семейные врачи сохранили свою автономию. Как и в любом бизнесе, если предприятие функционирует эффективно, оно приносит прибыль. Появление новых услуг, таких как проведение простых операций, приносит дополнительные деньги. А врачи-партнеры потом уже сами решают, на что их потратить. Они могут либо вложить их в дело, чтобы улучшить работу амбулатории, либо положить себе в карман. Большинство пробовали и то и другое. Те из нас, у кого достаточно сил и мотивации, чтобы организовывать оказание новых услуг и выполнять плановые показатели, в конечном итоге и зарабатывают больше.

Многие дополнительные услуги, которые мы теперь имеем право предоставлять, раньше оказывались исключительно в больницах. Например, Траст первичного здравоохранения может решить, что перечисляет больницам слишком много денег за вазэктомию[34]. Да, в больницах вазэктомию проводили на протяжении многих лет, но это влетало в копеечку. Больницы не заинтересованы в получении прибыли, так что финансовая эффективность их услуг может оказаться под вопросом. В такой ситуации ничто не мешает терапевту воспользоваться возможностью – научиться проводить вазэктомию и включить ее в список амбулаторных процедур. Потом в газетах, конечно, напишут, как много он зарабатывает, однако он сэкономит НСЗ гораздо больше денег, чем получит сам. Семейный врач хорошо зарабатывает, но при этом он берет на себя дополнительную ответственность и приобретает новые навыки. Наконец, он рискует потерять этот источник доходов в будущем, если кто-нибудь предложит те же услуги по более выгодной для бюджета цене.

У вас может остаться неприятный осадок от прочитанного, да я и сам не планировал попасть в агрессивный мир бизнеса, когда решил стать врачом. Некоторые превосходные терапевты отказались от современных нововведений и продолжили все делать по старинке. Они не обращают внимания на плановые показатели, а вместо этого стараются максимально помочь пациентам. Зарабатывают они не так уж много и заслуживают всяческого уважения. Проблема в том, что их постепенно вытесняют врачи, принявшие новый порядок.

Будучи молодым и отчасти склонным к идеализму, я все еще пытаюсь разобраться, какой вариант выбрать. Я хочу хорошо зарабатывать, но при этом не желаю, чтобы меня поглотила жадность, навязываемая врачам современной политикой в области здравоохранения. Скорее всего, я предпочту работать за зарплату, когда терапевтам платят четко установленную сумму за четко установленное количество рабочих часов. Такие врачи не получают денежных премий за выполнение плановых показателей, но зачастую проделывают немало работы для того, чтобы те были достигнуты. Они зарабатывают порядка шестидесяти-семидесяти тысяч в год, но при этом избегают бюрократии и бумажной возни, с которыми приходится иметь дело врачам-партнерам.

Фокусы Анджелы

Как-то субботним вечером я в очередной раз подрабатывал дежурным терапевтом-консультантом. Я сидел в холодном крохотном вагончике, стоявшем на парковке центральной больницы, и отвечал на звонки пациентов со всего города, которые нуждались в помощи терапевта. Я не знал никого из звонивших, но с большинством проблем обычно можно разобраться по телефону, а при необходимости я всегда мог заехать к пациенту домой.

Вечер выдался относительно спокойный. Я проконсультировал парочку молодых матерей, съездил к пожилой даме, страдающей инфекцией мочевых путей, и уже собрался идти домой. На часах было почти одиннадцать, когда зазвонил телефон, и я решил ответить на последний звонок.

Пациент: Могу я узнать, с кем разговариваю?

Я: Разумеется. Меня зовут доктор Дэниелс. Чем я могу вам помочь?

Пациент: Здравствуйте, доктор Дэниелс. Меня зовут Анджела, я собираюсь покончить с собой, и это все ваша вина.

На этом трубку повесили. Я попытался перезвонить, однако линия все время была занята. На компьютере высветился номер телефона и адрес пациентки, но никакой другой информации о ней не появилось.

Я никогда не встречал Анджелу раньше – и при этом вот-вот должен был стать виновным в ее смерти. Даже в дни, когда мной овладевал очередной приступ самолюбования, я знал, что вряд ли совершенно незнакомый человек станет сводить из-за меня счеты с жизнью. А еще я сильно сомневался, что Анджела действительно решила умереть. Но делать все равно что-то надо было. Вот только что? Я ничего о ней не знал. Интуиция подсказывала, что лучшее всего забыть об этом звонке, а любые другие варианты – пустая трата времени.

Проблема в том, что все звонки, поступившие дежурному консультанту, записываются, и если назавтра Анджелу обнаружат мертвой, то я не смогу заявить, что ничего не знал. Меня отнюдь не прельщала перспектива объяснять потом в суде, почему я ничего не предпринял, хотя человек недвусмысленно дал понять, что собирается покончить с собой. «Я считал это пустой тратой времени, ваша честь», – наверное, не самая удачная линия защиты.

Я очень неохотно отправился по указанному адресу. Подъехав к нужному дому, я обнаружил там недовольную бригаду «Скорой помощи»: Анджела позвонила и в неотложку. Нам никто не открыл, и после безрезультатных криков в щель для писем мы скрепя сердце признали, что придется ломать дверь. Один из фельдшеров, оправдываясь, сказал, что им запрещено это делать в соответствии с нормами техники безопасности. Я бы с радостью выбил дверь ногой, не будь слишком хилым для этого. В отчаянии мы позвонили полицейским, которые приехали где-то час спустя и одним пинком вышибли входную дверь.

Мы все ввалились в дом и принялись разыскивать Анджелу. Я влетел в ванную и остановился как вкопанный.

В ванне лежала Анджела. Я решил было, что она мертва, как вдруг заметил пузырьки воздуха, поднимающиеся от ее рта. Кроме того, она перевела взгляд с потолка на меня. Я схватил ее под руки и вытащил из воды.

Ее дыхание почти не сбилось, и она спокойно посмотрела мне в глаза:

– Вы доктор Дэниелс? С вас новая дверь.

Анджела явно ждала, пока мы вышибем дверь, чтобы сразу же погрузить голову под воду.

Не возникало никаких сомнений в том, что она все тщательно спланировала – даже надела черный купальник, чтобы ее не застали обнаженной. Анджела определенно была весьма довольна собой, когда сидела в ванне в окружении двух фельдшеров, двух полицейских и меня: ожидая ее дальнейших действий, мы все набились в крошечную ванную комнату.

В ванне лежала женщина. Ее лицо было под водой, а открытые глаза смотрели в потолок. Я почувствовал, как сердце замерло у меня в груди.

Я позвонил дежурному психиатру.

– Ах, Анджела. Мы с ней слишком хорошо знакомы. Она снова провернула один из своих фокусов?

Психиатра изрядно позабавил мой рассказ о событиях того вечера. Как выяснилось, количество ее «попыток суицида» к тому моменту перевалило за сотню, но она ни разу не причинила себе вреда. Как медик, я бы, наверное, пришел к следующему заключению: проблема Анджелы в том, что она очень ранимый человек, испытывающий серьезные трудности в общении, из-за чего ее фрустрация выливается в подобные «крики о помощи». Впрочем, один из копов, не проникшийся к ней сочувствием, назвал ее лентяйкой, которая попусту тратит чужое время и которая после стольких попыток совершить самоубийство должна была бы в этом поднатореть. Психиатр поговорил с Анджелой по телефону и согласился принять ее на следующий день. Я же отправился домой спать.

Некоторые пациенты мне не нравятся

Маркус Смит – один из моих пациентов, и он мне не нравится. Он окончил частную школу, и язык у него подвешен хорошо, но при этом он много пьет и избивает жену. Он постоянно грубит администраторам и запугивает их, чтобы те записали его на прием вне очереди, хотя необходимости в этом нет. Точно так же он груб и требователен по отношению ко мне, а не получив желаемого, принимается угрожать, мол, он пожалуется влиятельным знакомым и в местную газету. С каждой минутой, проведенной в его обществе, запасы моего терпения и сочувствия неумолимо иссякают. Во время учебы в университете я узнал о многих редких болезнях, с которыми вряд ли когда-нибудь столкнусь, но никто из преподавателей не рассказал, как вести себя с такими вот людьми.

Мне нравится, что благодаря работе я получаю возможность встречаться с людьми всех возрастов и различного происхождения. Это самая увлекательная составляющая моей профессии, и из нескольких тысяч пациентов, которых я принимаю ежегодно, подавляющее большинство мне нравится. Однако всегда находится парочка пациентов вроде Маркуса Смита, которые меня раздражают и выводят из себя. Все врачи недолюбливают одного-двух из своих пациентов, хотя, как правило, и отказываются признавать это, если не считать редких задушевных бесед с приятелями-медиками.

Помнится, я работал врачом уже несколько лет, когда знакомый психиатр отвел меня в сторонку и сказал, что нет ничего плохого в том, чтобы недолюбливать некоторых пациентов. После этих слов у меня словно гора с плеч свалилась. Я смог, наконец, избавиться от чувства вины, пожиравшего меня изнутри. Мне стало гораздо легче, когда я признал, что мое отрицательное отношение к отдельным пациентам совершенно нормально. Откровением же для меня стало то, что, пусть я и признал свою неприязнь к кому-то из пациентов, это не должно отражаться на качестве моей работы: я обязан предоставить ему такие же услуги, как и всем остальным.

Из нескольких тысяч пациентов, которых я принимаю ежегодно, подавляющее большинство мне нравится. Однако всегда находится парочка пациентов которые меня раздражают и выводят из себя. Все врачи недолюбливают одного-двух из своих пациентов, хотя, как правило, и отказываются признавать это.

Профессиональные границы

Мы с Марком почти ровесники, и этот парень мне нравится. Он дружелюбный, веселый, с ним интересно общаться. Не будь он моим пациентом, думаю, мы запросто могли бы подружиться. У Марка биполярное расстройство[35]: он то впадает в депрессию, то становится гиперактивным и начинает проявлять опасные маниакальные наклонности. С таким заболеванием жить нелегко, и я стараюсь принимать его каждые две недели, чтобы убедиться, что его состояние стабильно.

За несколько месяцев мы с ним довольно близко познакомились. Он рассказал мне о своей работе, о своей семье и о своей девушке. Он умеет видеть забавную сторону в своей болезни, а истории о том, как он попал в очередную нелепую ситуацию, по-настоящему смешны.

Мне становится несколько не по себе, когда он называет меня доктором Дэниелсом, а не по имени, и, думаю, он бы не возражал, если бы я нарушил профессиональные границы и начал проводить консультации в формате дружеской беседы.

Меня так и подмывает поступить подобным образом. На работе часто становится скучно и одиноко. Я постоянно взаимодействую с людьми, но в то же время мне не дозволено быть самим собой. Я бы охотно поболтал с Марком и рассказал ему о том, как провел выходные, или о том, как меня что-то взбесило. Но я этого не делаю. Я сохраняю профессиональные границы ради нас обоих.

Приходя на прием, Марк неизменно спрашивает, как у меня дела. Многие пациенты задают этот вопрос, но чаще всего не для того, чтобы услышать ответ. Люди приходят к врачу, чтобы выговориться, а не выслушать. Я ничего против этого не имею, но с Марком все по-другому. Мы с ним неплохо ладим, и я чувствую, что ему действительно интересно, как у меня дела.

Марк мне не друг – он мой пациент. Если он будет считать меня другом, ему станет труднее рассказывать мне о своем состоянии. Он, вероятно, начнет переживать о том, что я могу о нем подумать. В будущем его состояние может значительно ухудшиться и ему может понадобиться совет, который он не захочет услышать, или его и вовсе придется направить на принудительное лечение. Смогу ли я объективно принимать профессиональные решения, если буду рассматривать его как друга? Я всегда настаиваю, чтобы пациенты называли меня доктором Дэниелсом, и отказываюсь рассказывать им о себе, из-за чего, наверное, кажусь чуточку высокомерным. Но соблюдать профессиональные границы очень важно. У Марка есть и другие друзья, а я – его врач. Отношения между врачом и пациентом по-своему уникальны и стоят того, чтобы их поддерживать именно в таком виде.

Курение

Независимо от того, по какому поводу человек пришел на прием, я должен спросить, курит ли он, и в случае утвердительного ответа дать «рекомендацию по отказу от курения». Я так и делаю. Прежде всего потому, что моим курящим пациентам действительно не повредило бы отказаться от этой дурной привычки. А кроме того, таким образом я зарабатываю баллы, о которых уже столько говорил.

Не уверен, однако, что в подобных рекомендациях есть хоть какой-то смысл. Я пробовал разные варианты, и не заметил, чтобы хоть какой-то из них помогал на самом деле. Вот некоторые из придуманных мной фраз.

«Курить вредно» (пациент, скорее всего, в курсе).

«Курение вас убьет» (пациент тоже, скорее всего, в курсе, только после моих слов у него повысилось давление, что не способствует выполнению плановых показателей по гипертонии).

«Курите, если хотите, мне до лампочки» (реверсивная психология – возможно, пациент захочет бросить мне назло).

«Немедленно бросьте курить!» повелительным голосом (пациент, скорее всего, рассмеется, потому что повелительные интонации мне не даются, – мой кот вам подтвердит).

Избавиться от курения, как и от любой другой зависимости, можно лишь при условии, что человек сам этого захочет.

Иногда я делаю курящим пациентам довольно прозрачные намеки: «Хммм, этой зимой вас сильно беспокоил грудной кашель. Как вы думаете, в чем тут причина?»

Если человек, выкуривающий по две пачки в день, будет настаивать, что все дело в аллергии на соседского кролика или в офисном кондиционере, то я не стану докучать ему «рекомендациями по отказу от курения».

Если же пациент признает, что курение вредит его здоровью, и искренне захочет бросить, то я буду только рад предоставить ему необходимую помощь, поддержку и сколько угодно антиникотиновых пластырей.

Злой мужик

У злого мужика багровое лицо, и если бы я не знал, что такое невозможно, то не удивился бы, увидев пар, идущий у него из ушей, как показывают в мультиках.

– Вы должны срочно дать мне диазепам, чтобы я успокоился, доктор. Я на взводе. Мне хочется кого-нибудь ударить!

– Что же вас так рассердило? Не хотите об этом поговорить?

– Слушайте, доктор. Я сюда пришел не для того, чтобы обсуждать свои проблемы. Мне нужно успокоительное.

– Сожалею, но я не выписываю диазепам от приступов злости. Нам с вами следует найти более подходящий способ справиться с вашей проблемой. Я знаю очень хорошие курсы по управлению гневом. Я бы мог дать вам контакты…

Не думал, что злой мужик способен разозлиться еще сильнее, но я ошибался. Он принимается стучать по столу и приближает свое лицо вплотную к моему.

– Слушайте, если вы не дадите мне какого-нибудь успокоительного, то я даже думать не хочу о том, что может произойти. Я действительно могу слететь с катушек и причинить кому-нибудь вред. Это будет на вашей ответственности.

– Если вы кого-нибудь изобьете, вам придется взять ответственность на себя.

Злой мужик встает в угрожающую позу, и на долю секунды у меня складывается впечатление, что он собирается меня ударить. Я сжимаюсь, больше всего переживая за свой нос. Злой мужик называет меня гребаным ослом, позорящим профессию врача, и уходит. Полагаю, в подобных ситуациях тщедушное телосложение играет мне на руку. Я выгляжу столь же безобидным, как страдающий анорексией котенок, который играет с клубком ниток, и это останавливает даже бугаев, решительно настроенных сломать мне нос.

Когда он с грохотом закрыл за собой дверь, я устроил короткую передышку, чтобы прийти в себя, а затем продолжил работу. Оставшаяся часть дня прошла без происшествий; на фоне исключительно крупного геморроя у миссис Гибсон и очередного обморока мистера Полюковски выходка злого мужика быстро превратилась в отдаленное воспоминание.

Стоящий за мной мужчина начал выкладывать покупки на ленту. Я бросил на него взгляд – и у меня екнуло сердце. Это был тот самый пациент.

Двумя часами позже, возвращаясь домой, я заехал в супермаркет. Моя очередь к кассе почти не двигалась, и я не раз пожалел, что не занял другую, которая, напротив, продвигалась с удвоенной скоростью. Стоящий за мной мужчина начал выкладывать покупки на ленту. Я бросил на него взгляд – и у меня екнуло сердце. Это был злой мужик. Мы застряли в самой медленной очереди за всю историю человечества, и после предыдущей встречи нам обоим было чрезвычайно неловко. Переходить к другой кассе было поздно, так что мы переминались с ноги на ногу, не зная, как себя повести.

Во время консультации мне показалось, что злой мужик еще не скоро успокоится. Но сейчас, краем глаза изучив его покупки, я увидел его чуть с другой стороны. Я с облегчением обнаружил, что он не стал покупать бейсбольную биту и книгу о серийных убийцах. Вместо этого в его корзине лежали бананы по выгодной цене, двуслойная туалетная бумага и книга про Гарри Поттера. Внезапно злой мужик перестал быть огромным устрашающим амбалом, который орал на меня несколько часов назад. Возможность по-новому взглянуть на этого человека привела к тому, что я даже как-то потеплел к нему. Мне хотелось подобрать слова, которые растопили бы лед между нами, но наш невероятно медлительный кассир наконец-то умудрился просканировать мои покупки и теперь ждал, чтобы я за них расплатился. Перед моим уходом «не такой уж и злой мужик» неуклюже кивнул мне. Что ж, возможно, наша следующая встреча в моем кабинете пройдет в куда более спокойной обстановке.

Чтобы врач не потерял интереса

За годы работы среднестатистический угрюмый терапевт принимает много тысяч пациентов. В начале карьеры мы относимся к каждому случаю болезни с неподдельным интересом и азартом, но постепенно становится все сложнее находить в себе достаточно энтузиазма, чтобы не заснуть во время ничем не примечательного рабочего дня.

Вот несколько способов, с помощью которых вам, пациентам, удастся завладеть вниманием даже самого безразличного врача.

• Заболейте чем-нибудь редким. Ваш диагноз должен быть достаточно распространенным для того, чтобы о нем рассказывали в медицинском университете, но при этом достаточно редким для того, чтобы рядовой терапевт никогда не сталкивался с такой болезнью вживую. Однако имейте в виду: если болезнь настолько редка, что мы не способны ее распознать либо вовсе о ней не слышали, то осознание собственной некомпетентности может нас разозлить и обидеть и почти наверняка мы все это выплеснем на вас.

• Подыщите себе диагноз с красивым названием. Мне нравится произносить словосочетание «моллюск контагиозный». Его звучание чрезвычайно забавляет меня, и я готов простить ему тот факт, что оно означает очень распространенную вирусную инфекцию с характерными поражениями кожи.

• Рассмешите меня. Я готов смириться со скучным диагнозом при условии, что к нему прилагается забавная история. Нет ничего банальнее вывихнутой лодыжки, но я устрою вам моментальную амнистию, если вы получили вывих, исполняя лунную походку в костюме Скуби-Ду. Если же в действительности вы всего-навсего оступились на бордюре, то потрудитесь придумать более занимательную историю, чтобы расположить врача к себе.

• Будьте привлекательны. В отделении неотложной помощи, где я некогда работал, хирурги-ортопеды славились тем, что любой ценой избегали принимать пациентов. На моих глазах профессиональный энтузиазм они проявили лишь однажды – когда невероятно красивая студентка танцевального училища повредила колено. Уверен, что девушка в госпитализации не нуждалась, но хирурги настояли на том, чтобы она легла в больницу на несколько дней.

• Ваша проблема должна быть по-настоящему постыдной. Подозреваю, пациенты чувствуют себя ужасно, сообщая терапевту, что у них в заднице что-то застряло. Но если вам от этого хоть сколько-нибудь полегчает, знайте: тем самым вы несказанно радуете своего врача. Меня, например, больше всего забавляют сопутствующие объяснения: «Я хотел сэкономить воду и мыл овощи, параллельно принимая душ, а потом поскользнулся и приземлился на кабачок…»

Могу с гордостью заявить, что я охотно выслушиваю пациентов, поскольку еще не утратил энтузиазма в работе. Как врач общей практики, я, может, и редко имею дело с необычными недугами, но я испытываю неподдельный интерес к людям и к историям, кроющимся за их болезнями. Разумеется, когда вас беспокоит болезнь или травма, вам наплевать на то, насколько ваша проблема будет интересна терапевту. Да и с какой стати это должно вас заботить? Вместе с тем позволю себе одно замечание: если под конец утомительной вечерней смены вы потратите пятнадцать минут на подробный рассказ о том, как прогрессировал грибок на вашей стопе, не обижайтесь, заметив, что врач в это время смотрит на что-то другое.

Что дальше?

Если посадить несколько терапевтов в одну комнату, то не придется долго ждать, прежде чем они начнут жаловаться друг другу на свою работу. Меня это неизменно удивляет, ведь дела сейчас обстоят неплохо. Нам хорошо платят, у нас нормальный график и интересная работа, которая приносит чувство удовлетворения. И тем не менее терапевты ноют по любому поводу. Как-то раз при мне двое врачей-партнеров громко сетовали на то, что за предыдущий год им придется заплатить повышенный налог. Я не мог не заметить вслух, что, раз уж они получают по сто двадцать тысяч фунтов в год, вряд ли им стоит рассчитывать на чужое сочувствие из-за чуть больших налогов.

Некоторые пожилые пациенты с тоской вспоминают времена, когда семейные врачи работали круглосуточно и в любой момент были готовы выехать на неотложный вызов. Мой дядя был одним из их числа. Он мог уйти с праздничного ужина, чтобы принять роды, вернуться домой в пять утра, а затем в восемь утра приступить к приему пациентов, выстроившихся в огромную очередь у его двери. Было нечто прекрасное и трогательное в той эпохе преданных своему делу семейных врачей. Мою тетю до сих пор останавливают на улице, чтобы сказать, каким замечательным врачом был ее муж. Дядя фактически жил работой и редко проводил время в кругу семьи. Его дети росли, практически не видя отца, а после выхода на пенсию он скоропостижно скончался. Я бы не хотел так жить. Врачи моего поколения гораздо лучше умеют соблюдать баланс между профессиональной и личной жизнью.

Мне жаль, что моим пациентам придется обращаться к незнакомому терапевту, если им вдруг понадобится врачебная помощь в воскресенье вечером или когда я в отпуске, но у меня тоже есть своя жизнь.

В целом я рассматриваю будущее общей практики исключительно в позитивном свете. Всегда будут гулять страшилки о том, что крупные сетевые супермаркеты организуют у себя врачебные кабинеты и станут массово нанимать врачей из Восточной Европы, которые отнимут наши рабочие места. Мне такое развитие событий кажется маловероятным. Да, пациенты не прочь пожаловаться на то, что часами не могут дозвониться врачу или слишком долго дожидаются приема, но большинство из них любят и ценят своих терапевтов. Мой опыт свидетельствует, что пациенты в основном относятся к нам лояльно. Не уверен, что все они ринутся в супермаркеты, если там начнут принимать терапевты. Некоторым, возможно, понравится совмещать поход за покупками с визитом к врачу, особенно если кабинет при супермаркете будет работать двадцать четыре часа в сутки, но большинство пациентов предпочитают иметь дело со знакомым врачом. И кстати, хотя на общей практике можно хорошенько подзаработать, нельзя забывать о бюрократии и бумажной волоките: не уверен, что сетевые супермаркеты станут с этим возиться. Возможно, когда-нибудь мне и придется взять свои слова назад, но пока что я уверен: в ближайшем будущем мы работы не лишимся.

Честь быть врачом

Поначалу общение с Тариком было утомительным. Я с трудом понимал его английский, да и не замечал у него проблем со здоровьем. Консультации казались мне несколько бессистемными, к тому же он никогда не торопился уходить. «Еще десять минут, потраченных впустую», – думал я, когда он наконец покидал мой кабинет.

Однако постепенно я начал узнавать, что он за человек. Тарику было около двадцати пяти; у себя на родине, в Судане, он развернул политическую деятельность, за что его арестовали и подвергли пыткам.

Он прибыл в Великобританию, спрятавшись в грузовике, и теперь добивался получения политического убежища. Он обитал в ночлежке для бездомных вместе с алкоголиками и героиновыми наркоманами и большую часть свободного времени бесцельно бродил по городу.

Он был одним из тех людей, мимо которых я прохожу каждый день, даже не замечая их, но за его понурым выражением лица скрывались живой ум и отчаянное желание работать, учиться, чего-то достичь в жизни. Увы, статус беженца не предоставлял такой возможности.

Придя в третий или четвертый раз, Тарик признался, что за всю неделю ни с кем, кроме меня, не разговаривал. Не будь я терапевтом, не поверил бы, что в многонациональном Лондоне можно провести целую неделю, ни с кем не заговорив.

Большинство людей по возможности избегают визитов к врачу, но для Тарика я был единственной связью с внешним миром. Только со мной он мог поделиться чувствами или просто обсудить погоду. В промежутках между нашими консультациями я общался с сотнями людей. С коллегами, с друзьями, с родными и даже с немногословными ребятами, с которыми мы вместе играем в футбол. Тарик же не говорил ни с кем. Это, должно быть, тоже стало своего рода пыткой для умного и общительного человека.

Тарик с завистью смотрел на алкоголиков и наркоманов, рядом с которыми жил, понимая, что, как подданные Великобритании, они имеют право и на работу, и на учебу, и на многое другое из того, что ему было недоступно. При этом вернуться домой он не мог, несмотря на убогое существование, которое здесь влачил. Он до ужаса боялся, что в Судане его снова станут пытать, а потом убьют. Таким образом, он застрял между неприятным молотом и ужасающей наковальней.

В сериале, который являла собой жизнь Тарика, я был не одним из множества второстепенных персонажей. Не считая самого Тарика, в этой серии я был единственным героем, а потому играл в ней важную роль. Физически с ним все было в порядке, и все же я – врач – оказался необходим ему. Он доверял мне, а я охотно слушал о его проблемах. Он поделился со мной ужасами, которые происходили с ним в прошлом, а я помог ему заполнить бумаги для получения жилья и финансовой помощи.

Помогая Тарику, я не лучшим способом использовал медицинские знания и навыки, приобретенные за долгие годы учебы. Но то, что я работал врачом, а также то, что благодаря НСЗ мои услуги ничего пациенту не стоили, позволило изменить жизнь Тарика к лучшему. Я перестал жаловаться на то, что человеку с моей квалификацией приходится опускаться до возни с дурацкими бумажками, поскольку в полной мере осознал, какая это все-таки честь и привилегия – быть врачом НСЗ, работающим на передовой.

Младенцы

Мне, тогда еще студенту-медику, предстояло первое дежурство в родильном отделении, и я с нетерпением ждал, когда же представится возможность помочь принести в этот мир новую жизнь. К моему ужасу, тем вечером первый младенец родился мертвым. Я не присутствовал при родах, но всем на этаже было слышно, как воет от горя мать, выталкивая из себя мертвого ребенка. Акушерка попросила меня посидеть с несчастной женщиной, пока тело малыша вымоют и завернут, прежде чем отправить в морг. Я и по сей день помню, как смотрел на него сверху вниз. Черты его лица были безупречны, но его губы были практически черными, а остальное тело – темно-фиолетовым. Он ни разу не вдохнул кислород и не порозовел. Беременность протекала без осложнений, и вес у ребенка был нормальный. После запланированной даты родов прошло две недели, и родители с нетерпением ждали рождения малыша, как вдруг тот перестал двигаться. УЗИ подтвердило, что его сердце перестало биться. Безутешная мать легла в родильное отделение, зная, что ее сын уже мертв.

Спустя десять лет я, чертовски нервничая, держал за руку свою жену, ожидая рождения нашего первого ребенка. Это была одна из тех ситуаций, когда я сожалел о том, что работаю врачом. Я не мог отделаться от ужасного воспоминания о мертвом младенце. У остальных будущих отцов, с которыми я познакомился на занятиях по подготовке к родам, были совсем иные заботы. Мик, сантехник, переживал, что теща на какое-то время останется у них жить. Мэтью, рекламщик, беспокоился, сможет ли семья прожить только на его зарплату. Я же боялся одного – того, что мой ребенок родится мертвым. Я не делился этим страхом с остальными и даже своей жене о нем не сказал, но именно эта мысль терзала меня в последние три месяца.

Женщины, работающие терапевтами и акушерками, гораздо чаще, чем остальные будущие матери, выбирают добровольно кесарево сечение. Кроме того, они не ждут долго после запланированной даты родов, а настаивают на скорейшем проведении индуцированных родов. И дело не в том, что им известно больше остальных, просто им довелось повидать гораздо больше.

Я далеко не единственный врач, на которого сильно повлияло увиденное в отделении акушерства и гинекологии. Среди женщин, работающих терапевтами и акушерками, процент тех, кто добровольно выбирает кесарево сечение, гораздо выше, чем среди остальных будущих матерей. Кроме того, роженицы, имеющие медицинское образование, не ждут долго после запланированной даты родов, а настаивают на скорейшем проведении индуцированных родов. И дело не в том, что нам известно больше остальных, просто нам довелось повидать больше, чем остальным. Врачам приходится сталкиваться с неудачными родами. К счастью, они сейчас редки, но одного трагичного случая оказывается достаточно, чтобы на врача нахлынули болезненные воспоминания, когда наступит время ему самому обзавестись ребенком. Когда мой новорожденный сын сделал первый вдох, я ощутил невероятное счастье, но куда более сильным было переполнявшее меня чувство облегчения.

В первые недели его жизни я в полной мере осознал, какая огромная ответственность легла на мои плечи. Каким станет этот малыш, когда вырастет? Как я могу позаботиться о его будущем? Если из меня выйдет паршивый отец, не станет ли он похож на некоторых из моих неуравновешенных пациентов? Как врач, я ежедневно сталкиваюсь с человеческими страданиями. Когда я смотрел на своего беззащитного сына, мне оставалось только гадать, смогу ли я защитить его от всех невзгод. А что, если позднее он внезапно заявит, что хочет стать врачом? Начну ли я его отговаривать? Вопреки всему, мне моя работа нравится и я ни о чем не жалею. Наверное, я скажу ему: «Вперед, сынок! Нет ничего почетнее, чем работать врачом». С другой стороны, если у меня возникнут хотя бы малейшие подозрения в том, что из него может получиться профессиональный футболист, который в один прекрасный день будет играть за «Уэст-Хэм»…

Благодарности

Большое спасибо моим родителям, Саре и моему брату за советы и поддержку. Спасибо доктору Нику Эдвардсу, который смог уговорить меня написать эту книгу. Смело читайте его книгу In Stitches. Она похожа на мою, только не такая интересная. И наконец, огромное спасибо моей замечательной жене, которая поддерживала меня, пока я писал книгу и, что более важно, во время всех взлетов и падений в нашей с ней жизни. Я бесконечно тебя люблю.

1

Одновременно с двух сторон пневмоторакс случается при боевой травме, если грудь пробита в нескольких местах, и случается крайне редко, а случившись, приводит к неминуемой смерти в течение 5–10 минут. – Прим. рец.

2

Несмотря на опьянение, необходимо померить давление, выслушать дыхание и сердце, после чего дать стакан воды, а лучше сладкого чаю (спирт расщепляется водой). – Прим. рец.

3

Национальная служба здравоохранения Великобритании (далее также – НСЗ), созданная после окончания Второй мировой войны, объединяет все государственные медицинские учреждения страны и финансируется из общих налоговых поступлений в государственный бюджет. Ее услуги бесплатны для всех лиц, постоянно или временно проживающих на территории Великобритании, в том числе для иностранных туристов. – Прим. рец.

4

Известная песня (It’s Not Unusual – «Это нормально» (не редкость – досл.)) в исполнении Тома Джонса. – Прим. пер.

5

Национальная система здравоохранения Великобритании. – Прим. рец.

6

Эньюрин Бивен – британский политик, создатель Национальной службы здравоохранения Великобритании. Потомственный шахтер, он на протяжении всей жизни отстаивал права рабочего класса и социальную справедливость. – Прим. рец.

7

Медицинский представитель – сотрудник фармацевтической компании, занимающийся продвижением ее лекарственных препаратов в больницах, медицинских центрах, амбулаториях, аптеках. – Прим. рец.

8

Газза – спортивное прозвище британского футболиста Пола Гаскойна. – Прим. рец.

9

Винсент Питер Джонс – британский футболист и актер. – Прим. пер.

10

В России то же самое происходит на курсах повышения квалификации и переподготовки врачей, большую часть лекций по «современным» препаратам и методикам читают фармпредставители, утверждая, что «их аспирин лучше всех остальных аспиринов». – Прим. рец.

11

Если на фоне приема препаратов происходит повторное нарушение мозгового кровообращения, значит, лечение подобрано неверно, либо пациент нарушает режим и самовольно отменяет прием лекарств. – Прим. рец.

12

Гарольд Шипман – британский серийный убийца. Работая врачом общей практики, он убивал пациентов во время посещений на дому. Его жертвами были в основном пожилые женщины. – Прим. рец.

13

Джереми Кайл – британский радио– и телеведущий. – Прим. пер.

14

В России терапевту обычно дают 12–15 минут. – Прим. рец.

15

Речь идет о менингококковой инфекции и таком тяжелом осложнении – менингококцемии. – Прим. рец.

16

Очень важно для врача иметь «настороженность на опасную болезнь», иногда это называют гиперпрогнозией, если врач безосновательно «на всякий случай» направляет на анализы и исследования, это осуждается администрацией и страховыми компаниями, поэтому важнее всего максимально тщательно проводить первичный осмотр и собирать анамнез. Это позволит не «проворонить» опасную болезнь. – Прим. рец.

17

«Уолтоны» (The Waltons) – американский телевизионный сериал, транслировавшийся на протяжении девяти сезонов, с 1972 по 1981 год. В центре сюжета – жизнь большой дружной семьи в эпоху Великой депрессии и Второй мировой войны. – Прим. пер.

18

Автоматический дозатор, вводящий препарат обычно внутривенно по программе, которую можно заложить на несколько часов или сутки. – Прим. рец.

19

Все зависит от величины закрывшегося сосуда и времени от начала инсульта до начала медикаментозного лечения, чем дольше – тем глубже и необратимее поражения нервной ткани. – Прим. рец.

20

Корь имеет 100 %-ную контагиозность, это означает, что все, кто не болел ею и оказались в одной комнате с больным – заразятся, и с вероятностью 100 % заболеют. В инфекционных больницах не должно быть приемных покоев, как в больницах общего типа, необходимо разделение за боксы и фильтры, так чтобы незараженные и больные не могли между собой пересекаться. Корь относится к опасным инфекциям. В РФ госпитализируется исключительно в боксированые отделения. – Прим. рец.

21

Кэрол Вордерман – британская телеведущая, наиболее известная работой в популярном игровом шоу «Обратный отсчет» (Countdown), в котором она участвовала на протяжении 26 лет – с 1982 по 2008 год. – Прим. пер.

22

Персонаж художественного фильма «Команда “А”», страдавший аэрофобией. Перед погрузкой кто-нибудь из команды давал ему по голове и в таком состоянии заносили в самолет.

23

Британский музыкант, известный многочисленными нарушениями закона, вызванными наркотической и алкогольной зависимостью. – Прим. рец.

24

Британская рок-группа, название которой переводится как «Арктические обезьяны». – Прим. пер.

25

В РФ врачам государственных медучреждений запрещено принимать фармпредставителей в рабочее время, запрещено назначать препараты не из списка стандартов по коммерческому названию, а только по международному непатентованному наименованию (что привело к абсурдным ситуациям: вместо микседола врач должен выписывать этилметилгидроксипиридина сукцинат), основные атаки медпредставители осуществляют на кафедры последипломного образования и читают лекции о своих чудо-препаратах и аппаратах во время занятий по повышению квалификации. – Прим. рец.

26

Речь идет о денситометре. – Прим. рец.

27

В России пока нет такой врачебной традиции, но с паническими атаками и подавленным настроением обращаются довольно часто. У нас боятся обращаться за помощью к психиатру, видимо, у людей преобладает страх, что поставят на учет, что подсадят на лекарства. Сложно сказать, хорошо ли это, но пока у нас намного меньше обращений по поводу депрессии, а терапевты не берут на себя ответственности назначать антидепрессанты. – Прим. рец.

28

Речь идет о так называемой «больничной инфекции», которая, к сожалению, встречается и из-за условий дезинфекции и применения антибиотиков, слишком устойчива к лекарствам, заболевшие старики плохо поддаются лечению и часто умирают от пневмонии и сепсиса. Это бывает не часто, но встречается. Это одна из причин, почему врачи не любят госпитализировать «по уходу» без нужды. – Прим. рец.

29

Многие писатели или журналисты-биографы отмечают как особенное качество память врача, который помнит всех пациентов с отчествами и семейным анамнезом. Увы, это большая редкость, и хотя хорошо иметь такую память, но обычно врач, занятый рутинной работой, «не забивает свой чердак лишней информацией!», как сказал Ш. Холмс. – Прим. рец.

30

Так появились диагнозы «Вегето-сосудистая дистония» и «Цереброваскулярная болезнь» – по сути, формальная отписка, для обоснования осмотра и назначений. – Прим. рец.

31

Любой человек в течение часа испытывает различные болезненные ощущения, которые может не замечать, а может и обратить внимание, часто это происходит ночью, особенно если плохое настроение. Иногда даже служит поводом для вызова «Скорой» и задавания вопросов типа: «Скажите, у меня рак?» или «Это точно не инфаркт?». – Прим. рец.

32

Осмотр – это своего рода ритуал, которым врач подтверждает мнение, что он внимательный и профессиональный. Именно благодаря стандартности осмотра врачи часто совершают случайные находки внезапных болезней на ранних стадиях. Уплотнение в молочной железе (производя ощупывание каждый раз при визите дамы) или набухший и безболезненный лимфоузел, который раньше был нормального размера и тому подобные «находки», которые могут спасти жизнь, потому что болезнь обнаружена, когда ее еще можно победить. – Прим. рец.

33

Примерно 11 000 рублей. – Прим. рец.

34

Перевязка семенного канатика, приводит к азооспермии – это метод радикальной контрацепции для мужчин. – Прим. рец.

35

Циклотимия – циклические смены настроения от депрессии, подавленности к возбуждению и маниакальности. – Прим. рец.

Content

Бенджамин Дэниелс
Следующий! Откровения терапевта о больных и не очень пациентах

Предупреждение

Кто я?

Вступление

Первый диагноз

Черствые пирожные миссис Пикок

Том Джонс

Плановые показатели

Первый день

Жаргон

Горжусь работой в НСЗ

Медицинские представители

Мистер Типтон, педофил

Обычный день

Тара, от которой сжимается сердце

Секс в кабинете терапевта

Старшее поколение

Задницы

Джулия, которой надо бросить

Хорошие врачи

Это все мои дети, доктор

Жанин

Спасение жизней

Транссексуал по имени Кирсти

«Это все мои сиськи, док»

Мистер Хогден, который не выходил на улицу

Непринужденная болтовня

Медицинские записи

Списки

Десять минут

Постоянный клиент

Менингит

Загадочный мир подростков

Африка

Доказательства

Главное правило родителей

Важный урок

Объятия

Синдром дерьмовой жизни

Миссис Бриггс

Кошка Бетти Бэйл

Прививки

Профессиональная этика

Собака-терапевт

Недовольство собой

Как разговаривать с врачом?

Домашние роды

Майкл

Нетрадиционная медицина

Тайская невеста

Мертвецы

Холистическая ушная сера

Журнал учета ожирения

Доктор Арбури

Неприятные анализы

Расизм

Сон

Волшебная палочка

Марихуана

Больничные листы

Медпредставители… снова

Ошибки… сколько ж у меня их было

Смерть

Таблетка от грусти

Уникумы

Компьютеры

Киран

Петр

«Сброс бабуль»

Врач в роли пациента

Мужик в камуфляже

Память

Драки

Классовые стереотипы

Синдром покалывания в ухе

Гэри

Пляжное врачевание

Подарки

Политики

Осуждение

Игра в осмотр

Секс

Деньги

Фокусы Анджелы

Некоторые пациенты мне не нравятся

Профессиональные границы

Курение

Злой мужик

Чтобы врач не потерял интереса

Что дальше?

Честь быть врачом

Младенцы

Благодарности

1