Валерий Елманов

Красные курганы

…То будет повесть

Бесчеловечных и кровавых дел,

Случайных кар, негаданных убийств.

Смертей, в нужде подстроенных лукавством

И, наконец, коварных козней, павших

На головы зачинщиков. Все это

Я изложу вам.

В. Шекспир

Пролог

Пилигримы

Отчего не ходить в походы,

И на подвиги не пускаться,

И не странствовать год за годом,

Если есть куда возвращаться?

М. Семенова

Небо было плотно занавешено серыми свинцовыми тучами, низко свисающими над кораблем. Вдали они и вовсе сливались с тяжелым плотным морем, которое мало чем отличалось от них по цвету. Холодный северо-западный ветер то и дело выхватывал пригоршни солоноватых брызг у мелкого дождя, моросящего уже вторые сутки подряд, тоже не по-весеннему нудного и противного, и резко бросал их в лица пассажиров. Те недовольно морщились, но ничего не могли поделать — небольшой навес, устроенный на корме, слабо защищал от непогоды. Скучившиеся под ним люди даже не дрожали от холода — настолько они устали. Сил доставало только на то, чтобы тупо смотреть на водную гладь и мечтать, что все это когда-нибудь закончится.

К тому же чуть ли не три четверти путешественников, следующих к далеким берегам неведомой Ливонии, изрядно мучились от нескончаемой качки. То и дело кто-то из них, даже не задумываясь о приличиях, торопливо подходил к низенькому деревянному бортику, огораживающему края палубы, чтобы поделиться с морскими волнами скудным содержимым своего желудка.

Относительно здоровыми выглядели лишь четверо: рыцарь, уже в приличных летах, пышная белокурая женщина того же возраста, что и рыцарь, щуплый мужчина, уже пожилой, судя по проседи в небольшой бороде, а также совсем молоденький юноша. О занятиях последнего трудно было сказать что-либо определенное. Достаточно нарядная одежда указывала на его знатность, но скудные пожитки, уместившиеся в один узелок, красноречиво свидетельствовали о небольших достатках.

— Если вам угодно, достопочтенная Розамунда, то, дабы хоть чем-то скрасить наше утомительное путешествие, я даже готов спеть вам самую странную песню из всех, которые слышал в Кастилии.

Эти слова были адресованы девушке, лежащей на куче какого-то тряпья, которая только слабо улыбнулась ему в ответ посиневшими от холода губами.

Вместо нее откликнулась пышная особа.

— Мы с радостью выслушаем вас, милейший рыцарь дон Хуан, — произнесла она хрипловатым низким голосом, в который постаралась вложить максимум любезности. — Однако, прежде чем вы начнете, хотелось бы узнать, почему вы назвали эту песню странной.

— Ее не поют для благородных донов, а наш епископ, услышав ее случайно на городской площади в Барселоне, так сильно осерчал, что повелел бросить певца в темницу. Дело в том, что она несколько неправильная. Но зачем о ней говорить, если лучше спеть, и тогда вы сами все поймете. Увы, но я не смогу себе подыграть, а посему вам придется выслушать ее без музыки.

— Для песни главное — слова, — с живостью откликнулся щуплый мужчина с небольшой седоватой бородкой. — Если позволите, милейшая фрау Барбара, то я охотно присоединюсь к вашей компании, сев поближе.

— Наши наряды уже настолько перемялись, что, усевшись на них, вы при всем желании не сможете причинить им вред, почтенный Иоганн фон Бреве.

С этими словами пышная Барбара гостеприимно пододвинулась и хлопнула ладонью по куче узлов, приглашая Иоганна садиться.

— Гм, гм. Любопытно, что ж это за песня, за которую столь сурово карает епископ, — проворчал себе под нос рыцарь, сидевший чуть поодаль, и тоже навострил уши.

Дон Хуан негромко запел. Голос у него был не сильный, но слова он произносил отчетливо, хотя и с явным акцентом, — все-таки два года не стали достаточным сроком для того, чтобы он в совершенстве освоил немецкую речь.

Легенда была и впрямь необычной, поскольку повествовалось в ней о любви мавра к девушке-христианке, которую жадный отец непременно хотел выдать замуж за богатого старика. Епископ тоже стоял на отцовской стороне. По ложному обвинению юношу бросили в темницу, а девушку отец запер в ее покоях в надежде, что она одумается. Но нашлись добрые люди, которые помогли влюбленным бежать. Однако погоня вскоре настигла их, и тогда они оба бросились вниз со скалы, предпочитая смерть жизни друг без друга.

И настолько велика была их любовь, что даже холодные камни в горах заплакали, образовав на месте их гибели небольшой родник. Люди назвали его ручьем влюбленных.

Есть поверье, что двое, которые напьются из него, будут любить друг друга до самой смерти. Только открывается он далеко не каждому. Можно очень долго искать его в тех местах и все равно не найти, а бывало, что прогуливающиеся юноша и девушка встречали его совершенно случайно. Отличить же его от прочих источников очень легко, поскольку вода в нем всегда немного солоновата. Как слезы.

— Очевидно, в тех местах имеются значительные залежи соли, — прокомментировал вполголоса Иоганн и смущенно умолк под негодующим взглядом Барбары.

— Тебе действительно лучше не исполнять эту песню в присутствии рижского епископа. Отец Альберт не одобрит, — заметил рыцарь в годах. — Он, конечно, достаточно терпим, что может подтвердить фрау Барбара, но дела веры при нем лучше не затрагивать. Интересно только, кто сочинил ее.

— А кто бы ни сочинил, — откликнулась пышная женщина. — Главное, что все красиво. Даже нашей Розамунде от нее полегчало.

— Ей полегчало оттого, что нас стало меньше болтать по волнам, — проворчал рыцарь. — Сдается мне, что мы подплываем.

— Говорят, что этот случай и впрямь произошел лет триста назад в наших краях, — медленно произнес юноша. — Ничего даже выдумывать не пришлось.

— И все равно лучше ее не пой, иначе получишь в награду не монету, а тумаки. Лучше что-нибудь повеселее и поигривее, — заметил рыцарь.

— Хотел бы я видеть человека, который осмелится ударить благородного рыцаря дона Хуана Прадо, — вспыхнул юноша и гордо вскинул голову. — А что касается нашего совета, благородный Гильдеберт де Вермундэ, то смею заметить, что я еду сюда сражаться и обращать в истинную веру неразумных язычников, а не петь на пирах.

— А почему тебя вообще понесло сюда? — поинтересовался Гильдеберт. — Насколько мне известно, близ Кастилии неверных тоже предостаточно. Да и рыцарский орден там имеется. Как же его? — Он задумчиво поскреб затылок и радостно улыбнулся. — Вспомнил. Орден Калатравы. Так кажется? Или я что-то путаю?

Юноша замялся, но потом честно ответил:

— Нет, благородный рыцарь. Более того, в нашей стране он далеко не один, хотя и является самым старейшим.[1] Есть еще орден Алькантара, есть Сантьяго де Компостела, есть Сан-Хулиан де Перейро.[2] Имеются они и в соседнем Арагоне, и в Португальском королевстве. Просто дело в том, что я был вынужден покинуть родину… на время. А проживая в Любеке у своего двоюродного дяди, услышал, что папа римский объявил, будто отпускает все грехи тому, кто совершит паломничество в Ливонию и обратит в истинную веру не менее десятка язычников. Вот я и… — он умолк, не договорив.

— Ты, кажется, сказал, что принадлежишь к роду Прадо, — решив не выпытывать, почему Хуан уехал из Кастилии, деликатно сменил тему разговора рыцарь. — Я слышал о нем. Знатный род. На гербе серебряная башня на синем поле…

— На зеленом, — вежливо поправил Хуан. — Это знак того, что мой дед породнился с родом Торрес. И башня заключена в сердцевой[3] щиток. А в почетном углу[4] полумесяц, над которым размещены три звезды — по количеству побед над мусульманами, одержанных ночью. Внизу же оскаленный волк, который зажал в зубах стрелу. Это символ того, что мой предок, знаменитый Фернандо, принял на себя в одной из битв с неверными под Кордовой стрелу, предназначенную королю Альфонсу VII.[5] А могу я узнать, каков ваш щит, благородный рыцарь?

— Мой поскромнее, — неохотно проворчал Вермундэ. — На синем фоне в середине благословляющая десница,[6] а внизу — огненная саламандра. Это знак того, что все рыцари нашего рода необычайно крепки здоровьем и весьма живучи. Так просто нас не убить.

— Ты напрасно скромничаешь, доблестный Гильдеберт. Такая простота герба говорит в первую очередь о необыкновенной древности рода. Заметь, чем стариннее род, тем проще герб. У моих родичей Торресов на нем вообще ничего не изображено. Только сам щит окрашен в зеленый цвет и все.

Польщенный рыцарь довольно заулыбался, с явной симпатией поглядывая на учтивого юнца, а Хуан обратился к пожилому мужчине:

— А каков ваш герб, любезнейший Иоганн?

Щуплый мужчина с небольшой седоватой бородкой в ответ лишь обескураженно развел руками:

— По здравом размышлении мне бы надо было изобразить на нем парочку склянок с лекарствами и ланцет, но я как-то не удосужился сделать и этого. Выходит, нет у меня ни щита, ни герба. Да и зачем они скромному лекарю.

— Это ничего, — утешил его сердобольный Хуан. — Думаю, что после того как вы обратите десять язычников в истинную веру и отличитесь в сражениях, магистр ордена братства войска Христова самолично посвятит вас в рыцари.

— У нас здесь принято называть благородного Волквина фон Винтерштеда магистром меченосцев,[7] — поправил юношу Гильдеберт.

— Помилуйте, почтенные рыцари, — взмолился Иоганн фон Бреве. — Я еду лечить людей, а вовсе не убивать их. И не нужен мне никакой герб.

— То есть как?! — искренне удивился Хуан. — Все благородные люди должны его иметь. Даже у женщин он есть. Пусть по мужу, но… — Он посмотрел на пышную Барбару, приглашая ее поддержать его.

В ответ женщина вздохнула:

— У меня его тоже не имеется, славный юноша. Да и мужа никогда не было.

— И вы тоже… едете лечить?

Вместо ответа женщина опять вздохнула и принялась кутаться в целый ворох одежды. Гильдеберт загадочно улыбнулся. Уж он-то знал, чем будет заниматься в Риге фрау Барбара, а особенно ее веселые воспитанницы. Однако выдавать свою соседку не стал.

— Это ничего, — ошибочно истолковав молчание женщины, поспешил утешить ее Хуан. — Одному только богу[8] ведомо, где суждено человеку повстречать и обрести свою вторую половину. Как знать, может быть, именно в этих диких краях счастье улыбнется и вам, и вашей очаровательной племяннице. — Он с улыбкой посмотрел на Розамунду.

— Черт возьми, ты мне нравишься, Хуан! — громогласно заметил Гильдеберт. — У тебя чистое сердце и светлые помыслы. Я и сам был таким лет эдак… — Он на секунду задумался, вспоминая, сколько же лет миновало с тех пор, но затем махнул рукой и только засмеялся. — Словом, давно.

— Весьма благородный юноша, — присоединился к рыцарю и лекарь.

— Уцелел бы, — вздохнула Барбара. — Уж больно неспокойно в этих местах.

— А вот это я беру на себя. — Гильдеберт грозно обвел взглядом всех присутствующих. — Отныне, дон Прадо, я беру тебя под свою опеку.

— Я благодарен вам, благородный рыцарь, — учтиво склонил голову Хуан. — Однако вынужден предупредить, что еще не посвящен, как вы, в это благородное звание.

— Не пройдет и года, как у нас с тобой будет по хорошему лену[9] где-нибудь поближе к Риге, а ты уже будешь именоваться благородным рыцарем. Я сам тебя посвящу, а твой меч будет благословлять епископ Альберт прямо в кафедральном соборе Девы Марии. Держись за меня, Хуан, и ты не пропадешь.

Сразу после этой тирады Гильдеберт, чрезвычайно довольный собой, скромно отвернулся в сторону, проворчав вполголоса:

— Что-то я расчувствовался. Старею, наверное, — и воскликнул обрадованно: — Ба! А вот мы и прибыли!

Вдалеке сквозь клубы тумана и впрямь показалась крепость. Все прильнули к левому борту, жадно разглядывая медленно выступающие из белесой дымки серые крепостные стены, тяжело возвышающиеся на берегу реки.

— А я думал, что Рига несколько больше, — разочарованно произнес дон Хуан.

— Она и впрямь побольше. А то, что ты видишь перед собой, — это крепость Динаминде, которую выстроили, чтобы надежно заслонить вход в устье этой чертовой реки со стороны моря и прикрыть Ригу от непрошеных гостей. Ну, скажем, от тех же язычников-куронов, — на правах старожила пояснил рыцарь.

Он не торопился. На берег Гильдеберт сошел одним из последних и, обменявшись приветствиями со стражниками, стоящими на пристани, двинулся было к крепостным воротам, но затем, спохватившись, повернулся к юноше:

— Тебе лучше подождать меня здесь. Если епископ сейчас тут, то я передам ему кое-что, а уже тогда мы и решим, где остановиться на ночлег.

— А разве епископ не в Риге?

— Наш епископ в это время частенько и сам отправляется в Любек или Гамбург, — пояснил Гильдеберт. — Потому мне и нужно как можно скорее повидаться с ним, а уж потом…

Вернулся рыцарь, невзирая на обещание, чуть ли не под вечер.

— Заждался?! — бодро заорал он еще издали. — Ба, да ты еще и замерз, — заметил он, разглядывая дрожащего от холода юношу. — Ну да ничего. Скоро согреешься.

Хуан, плотно закутавшийся в простой летний плащ, только слабо улыбнулся в ответ.

Уже по дороге в крепость рыцарь несколько смущенно заметил:

— Тут вот какое дело. До Риги мы с тобой, понятное дело, доберемся вместе, но потом я тебя ненадолго оставлю. Денька на два-три, не больше. Глупо отказываться от приглашения епископа, тем более что в Гольме, куда мы с ним едем, вроде бы намечается славная пирушка, а такими вещами здесь пренебрегать не стоит. Не так уж часто они случаются в этих краях. Ну а потом уже определимся, как да что. Ты не волнуйся, — обнадежил он Хуана. — В этом году отец Альберт будет обеими руками хвататься за любого пилигрима, поскольку наш корабль был не только первым, но и последним. Когда сюда приплывет следующий — одному богу известно.

— Неужто в Германии не стало желающих обнажить свой меч в защиту святой веры? — удивился дон Хуан.

— Их пока хватает, но дело в том, что датский король Вальдемар, прах его побери, запретил выпускать корабли из своих гаваней, а побережье моря почти все в его власти. Видишь ли, у него с епископом возникли существенные разногласия, гм, скажем так, по некоторым вопросам веры. Так вот, пока они не договорятся полюбовно, новых воинов отцу Альберту ждать бесполезно, и это очень хорошо, — неожиданно подытожил рыцарь.

— Что же тут хорошего? — искренне удивился юноша.

— Хорошо для нас с тобой, — пояснил Гильдеберт. — Раз нас мало, стало быть, мы у епископа в большой цене и можем выжать из старого скупердяя парочку ленов в здешних краях. Понял?

— Нет, — честно отозвался Хуан. — Как же можно торговаться со святым отцом?

— Да, тут ты прав, — помрачнел рыцарь. — Со служителями церкви торговаться тяжело. За одну серебряную марку сами удавятся и тебя удавят. Ну да ладно. Разговорами сыт не будешь. У меня самого даже потроха смерзлись от этой сырости. Сейчас мы с тобой пойдем в одно неплохое местечко, где сможем опрокинуть по кружечке хорошего пива, закусить чем-нибудь горяченьким и переночевать. Я же сказал, держись за меня и не пропадешь. За мной! — махнул он рукой и двинулся в сторону крепости.

— Как-то это все… — пробормотал себе под нос юноша, но затем, вздохнув, последовал за Гильдебертом, решив, что на первых порах, пока он сам во всем не разберется, и в самом деле лучше держаться за этого здоровяка.

Глава 1

Подарок пленника

…В XIII в. все иллюзии исчезли, и народы, не объединенные папской тиарой, для европейцев стали чужими: язычниками и, хуже того, еретиками. Под этой эквилибристикой богословскими терминами крылся глубокий этнологический смысл: европейцы выделили себя из остального человечества и противопоставили себя ему, как это некогда сделали арабы и китайцы, а в древности эллины, иудеи, персы и египтяне.

Л. Гумилев

Князь Вячко, плененный рязанскими дружинниками под Ростиславлем, к зиме мало напоминал того бесстрашного и сурового воителя, которым он был не так давно. Укатали сивку крутые горки, а проще говоря, надорвался человек.

Испещренное шрамами тело, изрезанное глубокими продольными морщинами лицо и обильная седина на висках старили его лет на двадцать. Глядя на этого сурового мужчину, получившего изрядное число тяжких ран, и его собственная мать не поверила бы, что всего тридцать девять лет назад родила она замечательного розовощекого карапуза. На вид князю было за шестьдесят.

Что и говорить, постоянные неудачи любому прибавляют годы, а если они обрушиваются одной нескончаемой чередой, то тут у иного от обиды на несправедливую судьбу и вовсе может не сдюжить сердце.

А главное — за что ему это все?! Всегда и милостыню щедро подавал, и посты соблюдал, да и храмы христианские вниманием никогда не обделял. Правда, лишнего часу в них тоже не выстаивал, но и за это упрекнуть нельзя — не до того. Тут рука от меча устала, от немцев проклятых отмахиваться, когда ж найти время на то, чтоб лишний раз два перста ко лбу поднести? Разве что перед очередной битвой, чтоб силы небесные вспомнили, наконец, да подсобили малость.

К тому ж попусту кровь он не лил, так что должен был простить Исус,[10] но… не прощал и не подсоблял. Да и никто другой там наверху о Вячко тоже не вспоминал и помогать ему явно не собирался. Известное дело, высоковато до них, вот и не слышат они гласа вопиющего. А может, и слыхали, но уже давно отмерили русскому князю чашу страданий. Не убавлять же из нее по просьбе самого человека? Негоже оно как-то. Так что терпи да живи дальше. Как? А как сможешь.

Впрочем, бог с ними, с небесами. На них Вячко и сам особо не полагался. А вот то, что не мог получить никакой помощи на земле, — это ему было в обиду. Ведь град Кукейнос и земли вокруг него входили в состав княжества Полоцкого, где правил Владимир Борисович. Стало быть, именно он и должен помогать своему подручному, как водится меж русских князей. Ан нет.

Хотя один разок, в лето шесть тысяч семьсот четырнадцатое,[11] полоцкий князь собрал свои дружины и пошел-таки на немцев, но что толку. Так, смех один.

Постоял немного под замком Икскулем, но взять не смог. Тогда он, махнув на крепость рукой, спустился чуть ниже по Двине, добравшись до другого замка, именуемого Гольмом. В нем и всего-то засело несколько десятков немецких рыцарей с ненадежной горсткой ливов, однако и здесь дело не задалось. Постоял Владимир там одиннадцать дней, а на двенадцатый, услышав, что на море показались какие-то корабли, сразу испугался невесть чего и повелел всем садиться в ладьи да возвращаться обратно. Так и приехал в Полоцк несолоно хлебавши.

Ну разве ж так воюют?! Эх, его бы силу да князю Вячко. Уж он бы ею распорядился поумнее. А с той малой дружиной, что у него под рукой, не то что думать о наступлении — не знаешь, чем обороняться, когда с запада то и дело лезут литовцы, а с севера все ближе и ближе придвигаются крестоносцы.

Потому Вячко и решил схитрить — сам подался в Ригу к ненавистному епископу Альберту. Дескать, одолела немытая Литва. Посему предлагаю тебе половину даней, что соберу с города и со всего княжества, если ты меня — при нужде — берешь под защиту.

К тому же, если уж так разбираться, то князь ровным счетом ничего не терял. Немчура уже и так подперла его земли — что с севера, что с востока. Не сегодня, так завтра и вовсе выдавят. А тут вроде бы договор. Глядишь, удастся потянуть время. Не вечно же ему за тыном борониться. Может, сызнова Владимир Полоцкий подсобит. Опять же надежда была еще и на то, что два его неспокойных соседа, немцы да Литва, обескровят друг друга.

Альберт ласково поулыбался в ответ, на все охотно согласился и тут же всучил князю Кукейноса отряд рыцарей. Как ни отпихивался от него Вячко, говоря, что в случае литовского набега он сам пришлет гонцов за помощью, но пришлось брать. А куда денешься, когда епископ, все так же ласково улыбаясь, резонно заявил, что, пока прискачет гонец да пока из Риги подоспеет помощь, поганые нехристи уже вернутся в свои леса. А там, за густыми чащобами да непроходимыми болотами, поди-ка достань этих язычников.

Тут Вячко и в самом деле крыть было нечем. Пришлось возвращаться с немцами, хотя в свой замок он все равно никого из них не пустил. Еще чего не хватало! Селище есть поблизости, там и размещайтесь на постой.

Но и тут не слава богу получилось — похоть латинян обуяла. Это ведь только название одно, что рыцари они да монахи. На деле в первый же день гости принялись лихо задирать местным бабам подолы. Да такого беспутства на Руси не только смерды, но и дружинники себе не позволяли. Во всяком случае, действовали не так нагло, без насилия. Мужичков же, которые попытались кинуться на защиту, рыцари, не мудрствуя лукаво, вздели на мечи да на копья.

Но и тут Вячко, зажав в кулак свой норов, попытался уладить все по-хорошему — приехал с увещеваниями. Мол, негоже вы творите. Не по-христиански это, неужто самим не стыдно?

А потом повнимательнее всмотрелся в их искренне недоумевающие лица и понял: зря он все это. Ни к чему бисер перед свиньями метать. И все отличие этих, закованных в латы, от тех, что хрюкают у него в загонах, состоит лишь в одном: свиньи всегда передвигаются на четырех ногах, а эти чаще на двух, хотя и не всегда. В остальном же все одинаково. Даже волосы на голове и теле почти схожи — такие же светлые, с легкой рыжинкой.

Что же до совести и стыда, то у тех и у других все это отсутствует с самого рождения. Ни к чему оно скотине, даже если она по недоразумению уродилась похожей на человека.

Старший отряда, надменный Даниил фон Леневарден, только спустя час понял, почему к ним заявился князь и о чем толкует. Высокомерно вскинув голову, он слегка сочувственно заметил, что сервов[12] у Вячко и вправду не ахти, но пусть князь не сокрушается. Он, Даниил, обязуется после первого же набега литовцев на земли Кукейноса с лихвой возместить все княжеские потери.

Вот тут-то и не удержался Вячко да сказал ему в глаза все, что думал. И о племени их проклятом, и о совести, но больше всего Даниил скривился, когда князь заявил, что теперь понимает, почему они язычников могут крестить только силой.

— Глядя на таких служителей божьих, начинаешь догадываться, в чьем обличье дьявол по белу свету бродит, — бросил он в запале.

Хорошо хоть, что со свиньями их не сравнил. Да и то не потому, что сдержался, а просто в горячке выскочило из головы. Опять же, если подумать, то даже хорошо, что не сравнил. Негоже свиней оскорблять, ставя их на одну доску с этими. С хавроний-то вреда нет, одна польза. Опять же они — твари божьи, а эти чьи — неведомо. Скорее всего, просто… твари.

Сосед князя[13] помрачнел, но сдержать себя сумел. За плечами фон Леневардена было уже немало боев с тех пор, как он в лето тысяча двухсотое от рождества Христова вместе с несколькими сотнями других рыцарей высадился в Динаминде.

За шесть годков, которые он здесь провел, Даниил привык сдерживать себя, не поддаваться первым чувствам. Потому и оставался до сих пор в живых, да не просто в живых — одним из первых получил лен[14] от рижского епископа.

— Я понял тебя, княже, — холодно глядя на Вячко светло-голубыми льдистыми глазами, ответил он. — Больше в этом селении, — сделал рыцарь особый упор на последние слова, — мои люди не тронут ни одного серва.

Через сутки он внезапно напал ночью на Кукейнос и, еще более надменно возвышаясь над Вячко, заключенным в оковы, не без иронии заявил:

— Я сдержал слово. С того дня никто из моих рыцарей не тронул ни одной девки. Зачем нам навозницы? У тебя в Кукейносе бабы куда чище.

— Да у меня и в том селе народ намного чище твоих свиней, которых ты называешь рыцарями, — гордо выпрямился Вячко, с ненавистью глядя на немецкого рыцаря.

Фон Леневарден умел сдерживаться, но только тогда, когда его к этому вынуждали обстоятельства. Сейчас нужды в этом не было, и потому через секунду после дерзкого ответа русский князь уже валялся на полу, сбитый с ног могучим ударом Даниила.

Впрочем, пленение Вячко длилось недолго. Едва узнав о случившимся, епископ Альберт прислал гонца со строгим повелением немедленно освободить из оков и князя, и всех жителей, да не просто освободить, а вернуть город и все имущество.

С последним фон Леневарден расставался неохотнее всего. Однако пришлось подчиниться, а князя самолично привезти в Ригу.

Рижский епископ встретил Вячко как родного сына. И обнимал его ласково, и переодеть дорогого гостя во все новое повелел, и подарков чуть ли не насильно напихал, сокрушаясь о том, как нехорошо все получилось.

Князь Кукейноса, не подавая вида, подарки принял, на извинения Альберта отвечал соответственно. Он даже, внутренне содрогаясь от ненависти, заставил себя пожать в знак примирения руку Даниилу и еще ухитрился выдавить из себя улыбку.

— Между почтенным рыцарем и тобой, княже, возникло лишь некоторое недоразумение, — заметил епископ. — Однако опасность литовского набега на твой град все равно осталась, а потому, после того как у нас все закончилось миром, бери-ка ты отряд рыцарей и направляйся, не мешкая, в Кукейнос. Негоже в столь тревожное время надолго оставлять свои владения. А чтоб в другой раз такого не случилось, пусть лучше рыцари поселятся в самом граде, под твоим постоянным присмотром. Да и тебе так намного спокойнее будет, — завершил он свою речь.

Пришлось везти немцев с собой. Пока добирались до города, Вячко, продолжая улыбаться, успел продумать все наперед. Тем более, как он заметил, и сам Альберт торопился, собираясь отплыть за новыми пилигримами.

Прибыв в Кукейнос, князь объявил, что негоже своих защитников размещать на постое у местных жителей, а надобно для дорогих гостей построить отдельный просторный дом, в котором они и поселятся все вместе. На это согласился даже фон Леневарден, подозрительно относящийся к Вячко. И на то, чтобы рыцари сами надзирали за местными лэттами, которые будут трудиться на постройках, он тоже дал добро.

Всего через две недели немцы, разомлевшие на жарком солнышке, в очередной раз беспечно сложили свое оружие подле ям, где добывался камень для городского строительства, и остались лишь с кнутами, которыми подхлестывали сервов, трудившихся в поте лица.

Вот тут-то Вячко и подал своей дружине долгожданный сигнал. Не успели надсмотрщики опомниться, как княжеские отроки и мужи похватали их оружие, попрыгали в ямы и устроили… Боем это назвать было нельзя. Резней вроде бы тоже. Словом, учинили им то, что рыцари проделали два месяца назад с самим князем и жителями города. Долг — он платежом красен.

Не тронули одного Даниила. С ним рассчитался сам Вячко, но не по-подлому. Он пинком небрежно швырнул ему меч, отстегнул корзно,[15] чтоб не мешало, и застыл в ожидании. Поначалу фон Леневарден даже опешил, не решаясь нагнуться, чтобы поднять оружие. Подумал, что это какая-то хитроумная ловушка.

— Не бойся, — криво ухмыльнулся князь. Обломок зуба, выбитого в ту памятную ночь, не переставал болеть ни на минуту. — Одолеешь — уйдешь живым. Никто тебя и пальцем не тронет. Только не осилить тебе в честном бою, — подхлестнул он еще колеблющегося Даниила. — Ты ж как гадюка подлая, только в спину умеешь бить.

— Не только, — возразил фон Леневарден. — И ты в этом сам сейчас убедишься.

Драться он умел. С детства учили. К тому же ему, третьему сыну захудалого рыцарского рода, ничего, кроме этого, и не оставалось. С семи лет мальчишке чуть ли не каждый день напоминали, что из отцовского наследства ему не светит ни одной серебряной марки, разве что доспехи да конь. Все остальное надлежало добыть самому, а чтобы добыть, надо научиться как следует драться.

Даниил научился.

Вот только последние несколько лет, в течение которых ему почти ни разу не встречался достойный противник, оказали фон Леневардену дурную услугу. Он не продержался и пяти минут.

К исходу первой из них он не смог держать щит в левой руке, онемевшей от пропущенного удара русского князя, к концу второй получил глубокую рану у левого бедра, а на третьей — еще одну, уже справа.

Кровь из перерезанных вен хлестала столь обильно, что на пятой минуте поединка он уже сам опустил меч, совершенно ничего не видя перед собой из-за стоящего перед глазами тумана.

Вячко не стал рубить обессиленного врага. Вместо этого он подошел к нему и, размахнувшись, от души влепил Даниилу могучую оплеуху. Рука у князя сызмальства была тяжелая, а он вдобавок специально не снял кожаную рукавицу, усиленную металлическими пластинами. Чтобы все вышло так же, как и в ту ночь, только с точностью до наоборот.

— И отдаю вам долги ваши, яко же и мы их отдаем должникам своим, — медленно и со вкусом произнес он, безбожно перевирая слова молитвы, стоя над поверженным врагом.

Тот неловко дернулся и, повернув голову набок, с усилием выхаркнул из окровавленного рта желтоватый кусочек.

— Око за око, зуб за зуб, — усмехнулся Вячко уже совсем не криво.

Странное дело, но боль в обломке собственного зуба вдруг резко утихла. Он удовлетворенно кивнул и пошел прочь.

— Это в писании зуб за зуб сказано, — произнес кто-то из старых дружинников уже вдогон. — А у тебя, княже, пять за один вышло.

Вячко резко повернулся. Точно. Не соврал старый соратник. На земле рядом с Даниилом желтело уже пять кусочков.

— То реза[16] была, — заметил он еще веселее. — Я ж взаймы брал, а не навсегда. Вот и накопилось.

И тут же, заслышав стук копыт, князь с досадой вспомнил про пятерых дозорных немцев, которые еще с утра отъехали к лесу, дабы не прозевать возможный литовский набег. Ладно, дружинники не вспомнили — им простительно, но ему самому…

— Взять, — кивнул он, указывая на всадников, стоящих у края ямы и остолбеневших при виде ужасной картины гибели своих товарищей, но тут же досадливо поморщился, вспомнив, что все кони остались вверху, а бить немцев на расстоянии тоже нечем. Чтобы усыпить бдительность рыцарей, дружинники не взяли с собой даже луки. Оставалась одна надежда — добежать до быстроногого вороного Щелчка, вскочить на него и…

Однако, пока Вячко садился на коня, пятеро немцев уже неслись во весь опор подальше от смерти. Князь попытался было настичь их, но успел догнать лишь двоих из числа отставших. Одного он просто срубил на скаку, почти не замедляя ход, зато второй успел развернуться и принять бой.

Одолеть князя, невзирая на наличие копья, он все равно не смог, но задержал Вячко изрядно, и оставшихся троих, черными точками мелькавших уже где-то у самого горизонта, князь Кукейноса преследовать не стал — бесполезно.

Вместо этого он, рассчитывая, что епископ уже давно в море, послал полоцкому князю весточку с прошением о помощи, а заодно часть захваченных трофеев: мечи, кольчуги и крепких вислобрюхих коней, привыкших держать на себе рыцарей в железном облачении.

Вроде бы Вячко и слова верные подобрал в грамоте, призывая Владимира Борисовича не мешкая идти вместе с ним на Ригу, которая не могла еще похвалиться надежными укреплениями, но нет. Снова не повезло. Тщетно подождав изрядное количество времени, Вячко все-таки дождался, но совсем не того, чего хотел. Дозорные, предусмотрительно разосланные во всех направлениях, вскоре доложили, что к Кукейносу подступает рать. Вот только идет она не с полуденной стороны, из Полоцка, а с севера.

Потом лишь князь узнал, что из-за шквальных ветров епископ на несколько дней отложил свое отплытие, и когда трое всадников на взмыленных конях прискакали в Ригу, они еще успели застать Альберта.

Епископ же в очередной раз доказал, что священнослужителем он стал лишь потому, что был у своего отца из славного рода Буксгевденов вторым по счету сыном.[17] Земельных же владений у папаши Оттона было раз-два и обчелся. Это детишек стругать легко, каковых он только мужеска пола зачал аж шестерых, а как разбойнику, то есть рыцарю, цена ему была невелика.

Потому и подался Альберт вначале в каноники к бременскому архиепископу Гартвигу, а уж потом тот его назначил сюда, преемником цистерцианского монаха Бертольда, погибшего в неравном бою с проклятыми язычниками-ливами.

Смерть Даниила фон Леневардена ливонский епископ никому с рук спускать не собирался. Это пусть в евангелии болтают о всепрощении. Такие бредни хороши для глупых мирян, а ему, служителю единственно истинной веры и почтительному сыну своей матери — великой католической церкви, надлежит помнить и цитировать совсем иное: «Не мир я вам принес, но меч». Так-то оно понадежнее будет.

Да и то сказать — умный пастырь своих овечек не только с помощью увещеваний да окриков пасет.

Он и про кнут не забывает, да и пользуется им не в пример чаще, нежели словом.

Опять же хороший пастух для сбережения стада непременно заводит собачек, потому как в одиночку ему ни за что не управиться. А чем своих псов кормить? Да тем же овечьим мясом. Вот он и привел с собой рыцарей, дабы усмирить взбунтовавшуюся отару, а заодно и дать подзаправиться ревнителям веры.

Однако, едва подойдя к Кукейносу, епископ понял, что управляться и отечески поучать ему некого. Ушел непокорный князь из своего замка. И ушел не просто, а поступив по принципу: не мне, так и никому.

Жарким погребальным костром полыхали деревянные постройки и стены, чтобы вонючая немытая немчура не смогла войти в родной и давно обжитый терем. Суровые дружинники скрипели зубами, кое у кого даже слезы на глазах выступили, но — жгли. Лишь у самого Вячко очи оставались сухими — негоже срамиться перед людьми. Зато сердце рыдало навзрыд, да не слезами горючими обливалось — кровью.

Было бы хоть чуток надежды, так он бы не задумываясь вышел ратиться с ворогом. Пусть неравны силы, пусть на каждого его воя приходилось бы два, даже три рыцаря — все равно не ушел бы без боя.

Но когда по десятку на одного — на такое решится лишь безумец. Да и не по-христиански это — толкать своих людей на верную смерть. Хорошо, если сам в этой сече гибель найдешь, а если выживешь? Тогда ведь до самого последнего часа тяжкий груз на сердце ляжет — загубил ты, князь, лучших из лучших, вернейших из верных.

Да и потом тоже складывалось из рук вон. Владимир, сделав вид, будто собирался подсобить, еще и попрекал Вячко за то, что тот не сумел продержаться до подхода его сил. Будто не видел бывший князь Кукейноса, что полоцкий князь палец о палец не ударил и даже не удосужился послать гонцов за ополчением.

Однако и тут сдержал себя Вячко — ни единого худого слова не сказал старшему в роду. Да и что с него возьмешь, с неразумного. Хоть и прожил тот на свете почти пять десятков лет, а в голове, как в юности, свистел ветер, так и доселе там свои заунывные песни выводит.

Был бы хоть чуть-чуть поумнее полоцкий князь — не стал бы еще два десятка лет тому назад дозволять монаху-августинцу Мейнгарду крестить язычников-ливов. Чем, спрашивается, так уж сильно досадили тебе их боги, что ты не только дал согласие на крещение, но еще и насовал ему за пазуху подарков?

Ладно, если бы сам Владимир и впрямь набожен был без меры, тогда Вячко еще понял бы его. С трудом, правда, но смог бы, хотя и в этом случае все равно поступать надо было иначе. Коли уж так неймется, то возьми да повели своим священникам нести нехристям православное слово. А зачем же латинянам такое доверять?! Или неведомо, что они бешеным собакам подобны — что ни увидят, все укусить норовят!

Мейнгард же, не будь дурак, ухитрился отгрохать сразу два каменных замка. Один поставил возле ливонского селения Икескола, отчего тот получил схожее название — Икскуль. Другой несколько ниже, на одном из двинских островов, прямо посреди реки. Его тоже стали величать по имени этого острова — Гольмом.

Вот тут-то и очнуться бы Владимиру, схватиться за голову. Тогда еще не поздно было. Но где там. Проворонил беспечный полоцкий князь удачную возможность прийти на помощь ливам, когда они в одиночку дрались с немцами.

Даже когда папа римский объявил, что отпускает все грехи тем, кто примет крест и придет на эти пустынные берега, чтобы силой меча поддержать только-только зарождающуюся ливонскую церковь, все равно было еще не поздно. Тем более что следующий епископ довольно-таки быстро погиб. И поделом. Мечом махать — не крестом трясти.[18] Тут и умение нужно, и навыки изрядные.

Но когда нынешний пришел — оно и впрямь стало поздновато. С той полутысячей крестоносцев, коих он с собой привел, одному полоцкому князю было не справиться. Если бы в чистом поле, так еще куда ни шло, одолели бы, а вот замки каменные брать — увы. Несвычны к этому делу русские дружинники.

А уж когда через пару лет после своего прибытия хитрый рижанин сумел создать в Ливонии новый орден, тут и вовсе хоть караул кричи.

Раньше все-таки попроще было. Пришли пилигримы за долгожданным отпущением грехов, порубили в клочья поганых туземцев, села их пожгли, дома пограбили, быстренько святой водой окропили тех, кто исхитрился уцелеть, и назад к себе подались.

На следующий год на их место приезжают новые, и вновь без должного опыта, без знания местности, — все с ними сражаться полегче. Ныне же они, и без того не слабые, с каждым годом все матереют, и епископу опять-таки есть чем их соблазнить. По уговору между магистром Винно фон Рорбахом и епископом Альбертом треть всех земель, которые завоюет орден, ему же во владение и отходил.

Ну да что уж теперь. Отныне все свои помыслы князь устремил только на одно — как бы половчее и посильнее досадить немцам. Всем. Исключений тут быть не могло. Но неудачи неумолимой чередой, как злой неотступный рок, продолжали преследовать его.

Поэтому он с такой радостью и ухватился за предложение князя Ярослава, который прямо заявил:

— Вначале помогите мне вернуть отчие земли, кои рязанский князь Константин у меня отъял не по праву, а потом и я вам подсоблю. Навалимся на проклятую немчуру всей Русью и раздавим ее, как гнилой орех.

Загоревшись этой идеей, Вячко стал едва ли не самым горячим его защитником среди прочих князей, часть из которых еще колебалась, а часть и вовсе не посчитала нужным прибыть в Киев. Словом, идти на Рязань уговорил он всех до единого. Правда, конницы полоцкие князья выставили немного, зато пешцев собрали изрядно.

И вновь неудача. Рязанец исхитрился даже не пропустить их в свои пределы. Последняя надежда рухнула, рассыпавшись в прах уже под Ростиславлем. Хотя нет, пожалуй, даже раньше, с того самого дня, когда изрубили посольство, присланное Константином.

Он, князь Вячко, так никогда не поступил бы со своими же русичами. Правильно тогда возмутился Мстислав Удатный. Вячко и сам, пожалуй, последовал бы за ним, но… Галицкий князь возвращался в свое родное княжество, богатое людьми и землей. К себе в столицы уезжали и его двоюродные братья: Мстислав Романович Киевский и Владимир Рюрикович Смоленский. Словом, всем им было куда ехать, а Вячко…

Да и потом тоже как-то глупо все получалось, начиная с бездумной лобовой атаки на малочисленное воинство Константина и заканчивая бесплодными усилиями взять Ростиславль.

Попытка хитростью выманить рязанского князя из осажденного града вроде бы почти удалась, но то-то и оно, что почти. А на войне, как и в постели, «почти» в зачет не идет. Это тебе любая баба может поведать, глаза от смущения потупив.

А уж когда они в чистом поле со свежеприбывшими рязанскими полками столкнулись, тут и вовсе ясно стало — все, приехали. Дальше ходу не будет.

Кое-кто, правда, и тогда еще хорохорился, не понимая, что на самом деле стряслось непоправимое и воеводы Константина успели примчаться на выручку своему князю. Иные до самого смертного часа считали, что одолеть и разметать три-четыре тысячи пешцев, жалкой тоненькой ниточкой выставленных у самого леса, особого труда не составит.

Вячко в такие разговоры не вмешивался. Он просто с тоской обреченного на смерть сознавал, что пришел конец. На самом деле эта изогнутая нить есть не что иное, как тетива лука, уже оттянутая пальцами умелого стрелка. Сейчас они разожмутся, и стрела полетит в цель. Без промаха и без пощады. Наверняка.

Себя он особо не жалел. Вот ту полусотню с небольшим верных дружинников, которые, как и он сам, обрекались на верную погибель, хотя пока и не подозревали о том, ему и впрямь было жалко. До слез.

Но плакать Вячко давно разучился. Да и не время. В голове билась только одна мысль — как бы изловчиться и отыскать щелку. Пусть маленькую, совсем узенькую, с волосок. Ему бы хватило и такой, чтоб вытащить своих людей.

О себе же он вовсе не думал. Если не суждено сбыться мечте, так зачем тогда и жить. Разве что дочку Сонюшку пожалел. Маленькая еще совсем. Тяжко ей в жизни придется.

Да еще украдкой шевельнулось в душе запоздалое сожаление: не туда он подался, не к тому берегу прибился. Рязанец — вот кого надо было о помощи просить. Глядишь, и вышло бы что-нибудь путное. Но что уж теперь. Поздно. С этим сожалением Вячко и в бой пошел.

Рубился князь, не щадя себя, с неистовством обреченного. В старые времена у грозных варягов таких людей, объятых священным безумием воина, называли берсерками. Но не зря же на Руси присказку сложили: «Пропадать, так с музыкой, чтоб чертям тошно стало!»

И столь страшен был напор князя Кукейноса, что пешие рязанские ратники его и впрямь не выдержали. Тем более что наметанным глазом опытного бойца Вячко очень точно определил, в какую именно точку нанести удар. Бил он в стык двух полков и уже почти прорвался, прорезал дыру для себя и своих людей, не глядя на три полученные раны, но тут кто-то угодил мечом по подпруге его лошади.

Если бы не раны, то Вячко и тут бы изловчился. Долго ли при умении дикой кошкой перепрыгнуть с одного коня на другого? Но в том-то и беда, что сил на это уже не было. Неловко свалившись, он грянулся кулем о землю и тут же потерял сознание, успев лишь подумать, что проход для своих людей все-таки очистил.

Зеленый лес и впрямь был рядышком — ныряй в него, а там, глядишь, и удастся уйти от погони. Да и не станет никто ломать строй и преследовать жалкую кучку всадников — не до того победителям. Но ни один из оставшихся в живых дружинников Вячко так и не пожелал воспользоваться этим спасительным для себя выходом.

Вместо того они сгрудились вокруг тела своего князя, будто по команде образовав возле него круг и ощетинив копья. Так и застыли молча с угрюмым вызовом в глазах: «Кому жизнь не дорога, давай налетай, а на своей мы уже крест поставили».

Понимали, конечно, что этой остановкой они сами себе подписывают смертный приговор. Чего ж тут не понять-то, как-никак, не первый год в дружине лихого князя служили. Вот только иначе поступить им было невмочь. Жизнь спасти, чтоб честь утратить? А кому ты тогда такой нужен? После этого ты и самому себе без надобности.

«Нет уж. Пришли сюда с князем и уйдем с ним», — яснее ясного читалось на суровых лицах.

И застыли все на поле.

А меж тем двое дружинников, не обращая ни на кого внимания, словно для них битва и вовсе закончилась, мигом соскочили с коней и принялись перевязывать Вячко, чтобы унять кровь.

Но странное дело. Несколько десятков луков было устремлено в их сторону, несколько десятков стрел дрожали от натуги, стремясь впиться во врага, но ни один из воинов рязанского княжества так и не спустил тетиву.

Конечно, если бы они обложили каких-нибудь половцев, то обязательно посекли бы всех, а уже потом отдали бы последнюю дань мужеству врага — захоронили бы с почестями, не оставив на потеху воронью.

На своих же, на точно таких же русичей, как и они сами, рука не поднималась. Ни мечом взмахнуть, ни копье метнуть, ни стрелу пустить. Так и стояли рязанцы в ожидании не пойми чего, пока не подъехал разгоряченный боем главный воевода.

Поначалу он уже поднял руку, чтобы дать отмашку, — раздавить жалкую кучку неумолимым пешим строем нетрудно. Однако успел по достоинству все оценить и повелел своей сотне обождать. Сам же направился к этому маленькому кружку, составленному из трех десятков всадников.

— Кто там у вас? — спросил негромко.

Дружинники вместо ответа немного раздались в стороны, чтоб воевода мог проехать внутрь кольца. Мол, сам гляди, чего языком трепать попусту.

Доехав до лежащего на земле Вячко, которому как раз перевязывали последнюю рану, Вячеслав спешился и вновь спросил:

— Кто это?

— Вячко, князь наш, — пояснил один из новоиспеченных санитаров.

На лице его проступало явное удивление — что же это за человек такой, коли он даже самого князя Вячко в лицо признать не может?

— Понятно, — кашлянул рязанский воевода, хотя на самом деле ничего не понял.

Зато ему припомнился один из рассказов Константина о Прибалтике и о каком-то там Вячко. Уж не об этом ли? Что именно о нем говорил рязанский князь, Славка, хоть убей, не мог вспомнить, но что-то хорошее[19] — это точно.

— Ладно. Потом разберемся, — буркнул он себе под нос и распорядился: — Как перевяжете, сразу в Ростиславль его, к лекарям нашим. А вы чего тут встали! — напустился он на всадников, продолжавших молча ожидать нападения. — Ну-ка, подвиньтесь, чтоб мои люди пройти могли.

Не дожидаясь исполнения отданной команды, он тут же зычным голосом отдал новую, на сей раз своим пешцам:

— Пелей! Дай мне из первой линии дюжину самых крепких!

— Дозволь, мы его сами понесем, — соскочил с коня седоусый кукейносский дружинник.

Следом за ним подошли и еще несколько человек из охранного круга.

— Ладно, — согласился Вячеслав, снял с себя плащ и, аккуратно свернув, подложил его Вячко под голову.

Ничего этого бывший князь Кукейноса не слышал и не видел. В сознание он пришел лишь через несколько дней, да и то ненадолго.

— Зря, — вымолвил он еле слышно пересохшими губами и вновь закрыл глаза.

Вот только непонятно было, к чему именно относится его слово, произнесенное с такой горечью. То ли к тому, что все его потуги прорвать кольцо оказались напрасными, то ли к тому, что он уцелел, хотя подсознательно уже настроился на встречу со смертью, а может, даже и звал ее, то ли к чему-то иному, еще более загадочному и непонятному.

Лежал он в небольшой комнатке, наособицу от всех прочих. Дружинники его тоже остались в Ростиславле, хотя Вячеслав, восхищенный их преданностью своему князю, повелел никого из них в полон не брать, а дать волю — пусть спокойно возвращаются обратно в свои земли. Они же…

— Я так мыслю. Вместе мы сюда пришли — вместе и уйдем, — еще в самый первый после того боя вечер, когда стало окончательно ясно, что раненый князь выживет, произнес верный княжеский помощник Брезг, собрав возле себя боевых соратников. — Ежели кто к воям рязанского князя надумает перейти — неволить никого не стану. Путь вам чист. А только сам я остаюсь.

Остальные просто промолчали. А чего говорить попусту? Каждый в дружине если не десять, так уж никак не меньше пяти лет — без слов всем все понятно.

По негласному уговору дожидались, когда Вячко придет в себя. Глядишь, да присоветует что-нибудь дельное.

Князя Константина кукейносские дружинники впервые увидели лишь через пару-тройку недель, да и то мельком. Рязанец был вежлив. Зайдя к Вячко, который как раз спал, будить его не стал, с минуту постоял возле изголовья и вышел, а в небольшом коридорчике напоролся взглядом на рыжебородого дружинника. Таких пышных окладистых бород в рязанском войске никто не нашивал, потому и понял, что чужой.

— Твой князь-то? — спросил рассеянно.

— А то, — осклабился рыжебородый в довольной улыбке, щеря неровные крепкие зубы.

— С Кукейноса? — продолжал спрашивать Константин.

— С него, — сразу помрачнел лицом дружинник.

Рязанский князь и это приметил, отложив на всякий случай в памяти — вдруг сгодится.

— Ладно. Пусть выздоравливает. Успеем переговорить, — кивнул он и не преминул отметить: — Слыхал я о вас. Уж больно вы своему князю верны. Мои воеводы сказывали, что много чего вам сулили, дабы вы ко мне перешли, да все бесполезно.

Дружинник почесал в затылке, собираясь с мыслями, чтобы пояснить причину, ан глядь — нет уже князя. Пролетел вихрем. Так и не понял воин, то ли в упрек им это было сказано, то ли в похвалу.

Князь же, как оказалось, исчез надолго. В другой раз он появился уже под осень. За это время выздоравливающий Вячко успел о многом подумать и еще больше наново переосмыслить. Можно было бы и бежать, на что не раз намекали свои же дружинники, тем более что никаким честным словом он связан не был, но Вячко каждый раз наотрез отказывался.

— Ежели бы у поганых в полоне сидел али у немцев орденских — иное дело, — объяснял он. — К тому же я его воеводе малость должен. Сами ведаете, кабы не он, то ни меня, ни вас давно бы в живых не было.

— Так-то оно так, — сокрушенно вздыхали дружинники. — А токмо…

Но дальше осекались, не зная, как продолжить и чем убедить. В самое яблочко били слова князя, как и вопрос, который он им как-то задал:

— А куда уйдем?

— К Мстиславу в Галич али в Новгород. Да мало ли куда, — загорались дружинники, но тут же гасли от слов Вячко, жестких и неумолимых в своей беспощадной правоте:

— Вас князья, может, и примут, а вот я для них только обузой буду. Нет уж. Если хотите туда уходить, то без меня.

— Сам ведаешь, что без тебя мы никуда, — обижались дружинники и вновь умолкали, будучи несогласны с Вячко, но не зная, как это выразить словами.

Константин появился так же внезапно, как и исчез в прошлый раз. Зайдя в ложницу к Вячко, он молча прикрыл за собой дверь, ни слова не говоря, уселся на лавку, стоящую у кровати, и некоторое время разглядывал лежащего. Тому тоже не хотелось начинать разговор, однако не выдержал первым.

— Славные у тебя вои, княже, — молвил для почину.

— И у тебя в дружине не хуже, — ответил рязанец взаимной любезностью.

После десятиминутной пустопорожней разведки наладился разговор поконкретнее.

— Слыхал я, будто ты на все грады, князья коих на тебя ополчились, ныне сам длань наложил, — заметил Вячко.

— Верно, — подтвердил Константин. — И самих княжат оттуда повыгонял. Только два городка не затронул. В Переяславле Константиновичи малолетние как сидели, так и сидят. Я оттуда лишь Ярослава изгнал. И еще один пока остался.

— Это какой же? — полюбопытствовал Вячко и вздрогнул от внезапно выстрелившего прямо в лицо ответа рязанского князя:

— Кукейнос.

— Гоже ли тебе, хошь и победителю, в чужой срам перстом тыкать? — после паузы хмуро выдавил из себя Вячко. — Али не ведаешь, что давным-давно нет моего града. Ныне он за рижским епископом.

— Слыхал я об этом, — кивнул Константин. — Люди говорят, будто он его заново отстроил, да еще краше прежнего. Каменный весь стал.

— Да хоть железный, — буркнул его собеседник. — Не мой он, так нечего и любопытствовать.

— Даже в оместники[20] пойти не желаешь? — полюбопытствовал рязанский князь.

— Не трави душу, Константин Володимерович. Сам ведаешь, что изгой я ныне и, окромя трех десятков воев, кои меня невесть почему досель не оставили, я ни кола ни двора не имею.

— Так уж и не имеешь, — усомнился рязанский князь. — Разве забыл, что тебя Авдотья Фоминишна в Полоцке дожидается? А я-то грешным делом успел ей весточку счастливую завезти. Сказал, что так, мол, и так, жив твой сокол ненаглядный, только прихворнул малость, а как только выздоровеет, так сразу к тебе прилетит, к голубке своей сизокрылой. Дочка же твоя, Сонюшка, в награду за радостную новость меня куклой липовой одарила. Да и тебе пряник медовый передала. Сказывала, что наговорный он. Только съешь, так сразу всю хворь как рукой снимет. Правда, подсох он малость, пока я ехал, но у тебя зубы крепкие, осилишь. На-ка, — выложил он гостинец на край небольшого стола, прислоненного к кровати Вячко.

— Ишь ты, — усмехнулся тот, бережно проводя пальцем по прянику, и, заметно повеселев, спросил Константина: — Я так мыслю, что это все присказка была, а вот к какой сказке ты клонишь — мне невдомек.

— Так вроде бы сказал я уже — к Кукейносу, — спокойно пояснил тот. — Решил я в нем тебя и оставить, да в придачу еще и Гернике отдать. Ведь твой брат Всеволод который им владел ранее, как я слыхал, так и остался под Ростиславлем. Значит, его удел теперь по лествичному праву[21] твоим стал. Но для начала ты грамотку отпишешь, что на веки вечные передаешь все это мне, а потом уже снова их от меня получишь, но в держание, а не в вотчину.[22] Согласен?

— И сызнова не пойму я тебя, — задумчиво произнес Вячко. — Ты что же, успел и рижского епископа потрясти? А коль и так, то все равно неясно: я-то тебе за каким лядом сдался? Али повторить, что у меня за душой ничего нет?

— Зато сама душа в наличии имеется, — веско поправил его Константин.

— А тебе ведомо, что Кукейнос мне Владимиром Полоцким лишь в держание даден был? Выходит, что я с грамотки той ничего не утеряю, а ты…

— Почему же не утеряешь? — перебил его Константин. — Это раньше Кукейнос у тебя в держании был, а ныне, после того как князь Вячко изо всего рода полоцких князей один-одинешенек остался, ты его полноправный властитель. Да и всего Полоцкого княжества тоже. Так что если ты грамотку подпишешь, то потеряешь его навсегда.

— Ты, князь, будто отговариваешь меня, — иронично хмыкнул раненый.

— Не отговариваю. Просто не хочу, чтоб ты с зажмуренными глазами подпись свою ставил, — поправил Константин.

— А если не подпишу? — прищурился Вячко.

— Тогда отпущу на все четыре стороны, и езжай куда хочешь, — спокойно ответил Константин. — Полоцк и прочие грады я тебе, конечно, не отдам, а вот Гернике и Кукейнос можешь сам попытаться взять — мешать не стану.

— Да нет, — вздохнул Вячко. — Куда уж мне. Даже если б я не тридцать человек, а тридцать сотен имел, все едино каменных стен не осилил бы.

— Правильно мыслишь, — согласился Константин. — Их сейчас взять только моим воям по плечу. А для епископа ливонского та грамотка большой неожиданностью окажется. Как я понимаю, о том, что Кукейнос лишь в держании у тебя был, он не ведал, иначе не цеплялся бы так за твое обещание половину ему отдать.

— Я ему того, что не мог, и не обещал вовсе, — поправил Вячко. — Молвил лишь, что половину даней с княжества и с града ему уделю, ежели он меня от литовских набегов убережет. Поделиться своей данью я волен был, а землю дарить — такого не было.

— Совсем хорошо, — улыбнулся Константин. — Так ты в грамотке и отпиши. Дескать, раз ты, епископ, слово свое не держишь, поскольку не далее как в прошлом году литовцы три селища в моем княжестве разорили вчистую, стало быть, уговор я с тобой рву, а все княжество вместе с градом, равно как и Гернике, дарую Константину Володимеровичу Рязанскому, ибо негоже, чтобы исконными русскими землями иноземцы владели.

— Сильно возрадуется епископ, коли ты оной грамоткой у его носа помашешь. — И впервые после ранения лицо Вячко осветилось широкой, по-мальчишески озорной улыбкой.

— Да уж, думаю, задрав рясу, заскачет от счастья, как козел при виде козы, радуясь, что я с него снимаю столько забот, — охотно согласился Константин со своим собеседником.

— Вот только не отдаст он тебе ничего, какие бы грамотки ты ему ни показывал, — посерьезнел Вячко.

— А я их потом покажу, когда сами грады возьму, — пояснил Константин.

— И сумеешь? — недоверчиво прищурился Вячко. — Тут ведь и на деревянные стены взобраться — труд тяжкий, разве что запалить их. Каменные же… Али у тебя хитромудрые стенобиты имеются?

— Вот еще, — возмутился рязанский князь. — Стану я в своем городе стены крушить. Чай, послужат еще. Конечно, не мной они строены, да и не просил я о том, ну да это не моя печаль. Умный человек, прежде чем начинать строиться, всегда у хозяина дозволения попросит. К тому же, сдается мне, что и тебе за каменными стенами спокойнее сидеться будет.

— С тремя десятками? — вновь помрачнел Вячко.

— И еще с пятью сотнями. Причем на каждый из градов, — добавил Константин.

— Ну, если так, — несколько недоверчиво протянул князь Кукейноса. — Слушай, Константин Володимерович, — загорелся он, — так ведь при этой тысяче и открытый бой принять можно! А ежели еще пять-шесть, то и вовсе орден одолеть сумеем.

— Не горячись, — сразу остудил его пыл рязанский князь. — Тут много чего намешано. Не пришло пока их время. Те же датчане еще сильны. Это сейчас епископ с ними грызется, а как нужда придет — думаешь, не позовет их, гордыню свою смирив? Опять же не хотелось бы мне неправым выглядеть, чтобы папа римский плач вселенский не поднял, будто я его паству обижаю.

— Э-э-э, княже. Вот тут у тебя промашка. Даже если ты трижды прав будешь, все равно он тебя так грязью вымажет, что ни в какой бане не отмоешься. Да и не все ли тебе равно, кто и что о тебе говорить станет?

— Плевать я хотел на их разговоры, — подтвердил Константин. — А на папу римского в первую очередь. Я и сам ведаю, что на каждый роток не накинуть платок. Пускай себе болтают о чем хотят. Но тут другое важно, Вячеслав Борисович. Надо, чтоб тамошний народец сам к нам пришел, сам в ноги поклонился и земли свои подарил в обмен на то, что мы меченосцев с датчанами изгоним. Пусть поначалу хотя бы эсты с куронами[23] и эзельцами.[24] А лучше, чтоб все вместе, заодно с ливами, лэттами, семигаллами и прочими. Вот тогда-то мы и ударим.

— Слабоваты твои будущие союзнички, — поморщился Вячко. — Я ведь княжил уже в тех краях, так что ведаю, как они воюют. Народец хлипкий, упорства настоящего в нем нет, а на сечу идут кто с чем. Копий, почитай, вовсе не имеют, вместо них палки оструганные, мечи у каждого десятого, не более, да и луки у них — с нашими не сравнить. На зверя какого, может, и хороши, а кольчугу нипочем не пробить.

— А мне от них много и не надо. Лишь бы едой моих воев обеспечили, чтоб обозы с собой не тащить, да провожатых надежных дали.

— Это да, — кивнул Вячко. — Вот только Литва. С ней как мыслишь? Людишки там дикие и злобные. Да и то взять — это ведь лет сто назад Русь с них дань взымала. Ныне же не то. Ныне кривичи с дреговичами сами им приплачивают, чтоб не лезли. Ежели они супротив тебя встанут, то жди беды.

— Супротив не получится, — уточнил Константин. — Они у нас уже сейчас сбоку получаются, а если мы половину Двины отхватим, то они и вовсе сзади окажутся. Сам понимаешь, каково это, когда тебе в спину меч воткнуть могут.

Вячко в ответ только молча развел руками. Мол, сам понимаю, только как обезопаситься?

— С ними вначале силой решать будем, — заметил Константин и пояснил: — Когда набег на твои земли придет, обратно пусть лишь один человек вернется, нами отпущенный для рассказа всем прочим. Ну а когда твой могучий кулак почувствуют, когда мы им все зубы не торопясь, с толком, чувством и расстановкой пересчитаем, — вспомнил и процитировал он Вячеслава. — Тогда и для разговоров время придет. Дикари только кулак понимают. Остальные же должны уразуметь, что мы пришли всерьез и надолго, а не просто прибежали и опять на Русь вернулись. Град взять — одно, удержать его — совсем иное.

— С каменными стенами да пятью сотнями воев? — уточнил Вячко и потянулся мечтательно. — Не сочти за похвальбу пустую, но ежели только с едой все ладно будет, то я там и год, и два выстою.

— Вот и славно, — улыбнулся Константин. — Это мне и нужно. А все, что для обороны понадобится, — получишь с лихвой. И людей не пожалею, и припасами сполна обеспечу.

— А когда мы на них?.. — уточнил Вячко, бодро вскакивая с порядком опостылевшей ему постели. — Я-то хоть сейчас готов.

— Ишь какой шустрый, — развеселился Константин. — До лета погоди. — И торопливо пояснил, заметив, как его собеседник сразу поскучнел лицом: — Каменные стены и впрямь покрепче деревянных будут, а потому надо нам людей поупражнять. Ты этим как раз и займешься вместе с моим воеводой. Есть у меня крепость в тех местах. Слыхал про Городно? Правда, стены у нее деревянные, зато она сама на такие кручи взлетела, что шапка с головы сваливается, когда наверх смотришь. К тому же, как и твой Кукейнос, на двух реках стоит, а башни из кирпича сложены. Словом, боронить ее от моего воеводы тебе будет легко.

— От кого?! — решив, что ослышался, переспросил Вячко.

— От моего воеводы, — простодушно повторил Константин. — Он со своими людьми попытается ее незаметно взять, а тебе в ней надо удержаться. Мечи, понятное дело, будут деревянными.

— Как дети, — пренебрежительно хмыкнул его собеседник.

— Пусть так, — не стал спорить Константин. — Лишь бы научились как следует. И еще одно. О нашей с тобой задумке, пока Кукейнос не возьмем, ни единой душе.

— Но в чистом поле твои пешцы их тяжелую конницу навряд ли удержат, — усомнился Вячко.

— Это только ты так думаешь или господа рыцари тоже так считают? — уточнил Константин.

— И я… и они тоже, — растерянно ответил Вячко.

— Это хорошо, что они тоже, — загадочно улыбнулся Константин, уже стоя у двери. — Это замечательно. Вот пусть и дальше так же считают. А за грамоткой к тебе монашек мой заглянет. Пименом его зовут. Вместе и составите, да печатью скрепить не забудь. Есть у тебя печать или заказать надобно?

Вячко в ответ только сконфуженно развел руками.

— Ничего страшного, — улыбнулся Константин. — Время пока терпит. До зимы еще далеко, так что успеешь в Городно поупражняться.

Глава 2

Русичи идут

…Мы стали законными чадами Бога Войны.

Там, где мы проходили, расти прекращала трава.

Не указ нам ни совесть, ни праздное чувство вины:

Бей, ты прав!.. Это — враг!.. остальное — пустые слова.

М. Семенова

Суров и недоступен замок Гольм. Суров, как лица его немногочисленных хозяев-рыцарей, и недоступен, как их сердца, куда нет хода жалости, состраданию и прочим бредням, годящимся разве что для глупых мирян и невежественных язычников.

Единственное, чем отличался замок от прочих, в изобилии наставленных рыцарями на берегах прибалтийских рек, так это отсутствием рва перед ним. Да и зачем он нужен, когда воздвигли его на острове Гольме, омываемом со всех сторон полноводной Двиной. От острова он и получил свое не совсем немецкое название.

Во всем же остальном он походил на другие европейские замки как две капли воды. Внутри кольца серых стен, сложенных из грубого необработанного камня, высилась огромная четырехугольная башня, именуемая донжоном. Камень, который пошел на ее строительство, внутри башни кое-как обтесали. Сама башня вверху была облагорожена зубцами, которые украшали выступающий карниз.

Вплотную к ней примыкали столь же грубо выстроенные жилые помещения. Чуть поодаль располагалось самое старое из всех островных строений — костел, который тоже получил название, схожее с самим замком, — Кирхгольм.

Все это построил еще монах-августинец, смиренный брат Мейнгард, за что бременский архиепископ[25] Гардвиг возвел этого энергичного служителя божьего в сан епископа. Еще не было Риги и каменного замка Динаминде, надежно охранявшего устье Двины, а Кирхгольм уже высился посреди реки.

Уже через несколько лет после окончания строительства островная твердыня выдержала первую осаду. Ливы, враждебно встретившие нового епископа Альберта, по своей глупости и невежеству не понимали, почему они должны платить дань этим дурно пахнущим пришельцам в странных женских одеждах, и попытались захватить божьего слугу в плен.

Если бы не рыцари, прибывшие с епископом, то как знать, как знать. Не исключено, что Христос лишился бы одного из самых преданных своих слуг, который столь оригинально трактовал учение небесного наставника.

А спустя еще пять лет, в 1203 году, немногочисленные обитатели крепости успешно выдержали и вторую осаду, на сей раз отбившись от дружин полоцкого князя. Была и третья, в 1205 году, и вновь замок удалось защитить, одолев плохо вооруженное и необученное войско ливов.

Именно под Гольмом нашел свой конец самый главный ненавистник рыцарей, старейшина ливов Ако, чью окровавленную голову один из рыцарей торжествующе швырнул в рижской церкви к ногам епископа.

Четвертая осада приключилась всего через несколько месяцев. И вновь гарнизон замка проявил себя во всей красе. Одиннадцать дней сражались рыцари против полчищ схизматиков, ведомых окаянным князем Владимиром, а на двенадцатый тот несолоно хлебавши отплыл назад.

С того времени много воды унесла полноводная Западная Двина в Варяжское море. Нет в живых строителя замка епископа Мейнгарда, затерялись где-то на Руси неспокойные братья — князья Вячко и Всеволод, чьи владения Кукейнос и Гернике отошли в пользу Альберта и ордена меченосцев.

Да и сам Гольм успел поменять своих владельцев. Погиб в бою с упорными язычниками прежний его хозяин, славный рыцарь Иоганн Альвеслебен. Случайная стрела, выпущенная проклятым русским схизматиком, нашла щель в его доспехах, и он рухнул прямо в ров с крепостной стены бурга Оденпе, прозываемого еще Медвежьей головой.

И полетела его душа сразу в райские чертоги, чтобы с гордостью отчитаться перед Христом, сколько поганых язычников он самолично поразил могучей рукой, какое число упорствующих пинками загнал в церковь, дабы окрестили их там во славу всевышнего.

Впрочем, насчет чертогов — вопрос спорный. Если послушать одну сторону, так он должен пребывать там и только там, а вот если другую, то к ночи лучше это место и не поминать, равно как и его обитателей.

Теперь епископскими ленниками в Гольме стали братья Иоганна — Конрад и Карл. А сегодня вот у них приключилась нечаянная радость. Прибыл Герхард — последний из братьев Альвеслебенов, привез приветы от родни, материнское благословение и подарки — ладанки с изображением соответствующих святых. Каждому отдельно, чтобы у святого голова кругом не пошла, кого из братьев в первую очередь защищать, если что.

Впрочем, теперь небесному заступнику можно было и отдохнуть. Не те времена нынче, далеко не те. Поутихли полоцкие князья после смерти Вальдемара, которого господь вовремя поразил за гонения, учиненные им против истинной веры.[26] Наследники же его грызлись между собой аж до прошлого года, деля останки княжества. А год назад они и вовсе, как сказывали сведущие купцы, торговавшие в тех краях, сложили свои буйны головы под далеким градом Ростиславлем, что в Рязанском княжестве. Там же вроде бы погибли и бывшие князья Кукейноса и Гернике. Одолел их всех рязанский князь Константин, чьи наместники сейчас правят в Полоцке.

И если десять лет назад постоянный гарнизон Гольма насчитывал с сотню рыцарей, из коих всегда проживало в замке не меньше половины, то теперь таких предосторожностей уже не предпринимали. А зачем? После того как остров отгородился от неспокойного юга и русских соседей не только Икскулем, но еще и Леневарденом, после того как на месте сгоревших деревянных крепостей Кукейноса и Гернике выросли крепкие каменные замки, от силы два-три рыцаря несли сторожевую службу на смотровой площадке высоченного донжона. Да и они больше любовались речными просторами, нежели напряженно взирали вдаль — не плывут ли русские ладьи.

Правда, нынче в замке было многолюдно. С братом Герхардом прибыли чуть ли не два десятка доблестных рыцарей во главе с епископом Ливонии Альбертом и его братьями — Теодорихом и Ротмаром. А если к ним прибавить тех, кто приплыл с верховьев реки — из Гернике, Кукейноса, Леневардена и Икскуля, то счет им и вовсе доходил до полусотни.

Словом, несчастные слуги только успевали крутиться, чтобы до вечера успеть приготовить праздничный ужин и оборудовать комнаты для ночлега. Конечно, суета началась еще с позавчерашнего дня и о многом позаботились заранее, но то тут, то там непременно отыскивалась какая-нибудь мелочь, про которую забыли. Да что говорить, каждый из нас в своей жизни хоть раз да принимал гостей, так что знает, каково оно — вроде бы все приготовлено, ан глядь, а что-то непременно упустил.

Дабы не ударить в грязь лицом перед дорогими гостями, старший из братьев еще за три дня собрал слуг из числа ливов-туземцев и клятвенно всем им пообещал, что ежели кто из прибывших выкажет недовольство, то виновных он самолично вздернет на самом высоком дубу, сколько бы их ни было. А чтобы никто не сомневался в серьезности его слов, он в том торжественно поклялся именем девы Марии, которая покровительствовала всему роду Альвеслебенов.

Хотя клятва была не обязательна. Слуги и без того знали, что Конрад и его брат Карл всегда свято выполняли обещания такого рода, так что летали они по замку в эти дни как угорелые. Впрочем, гости, надменно взирающие на туземцев в тех редких случаях, когда они их вообще замечали, остались довольны всем — и приемом, и ночлегом.

Важничать им было с чего. Как-никак, именно они — хозяева этой земли. Конечно, почва здесь не ахти какая, но каждый из пилигримов помнил и о том, что в Германии она немногим лучше, зато жизнь там гораздо тяжелее.

Это ведь название одно, что ты из древнего рыцарского рода, что гербу твоему лет сто, не меньше, а спишь ты не в крестьянской лачуге, а в собственном родовом замке. Так-то оно так, но если начинать разбираться как следует, то все это не более чем мишура.

А ты лучше встань с кровати да пошлепай по каменному настывшему полу, от которого даже в знойный летний день веет ледяным холодом. Согреть эти мрачные камни — никаких дров не напасешься. Ход от камина наружу прямой, так что большая часть тепла уходит не в дом — в трубу. Перенимать же всякие коленца с хитрыми изгибами, как в печках на Руси, вроде бы зазорно. Получится, что тем самым как бы признаешь, что варвары-русичи будут поумнее.

Ночные колпаки, пижамы, халаты да шлепанцы не зря ввела в обиход именно немецкая знать. Походи босиком пару-тройку минут, и так каждый день, да из месяца в месяц, и все — ревматизм или воспаление легких обеспечены. Это при условии, если ты вообще отдерешь от подушки примерзшие к ней волосы.

На Руси хорошо — там мехов видимо-невидимо. Можно хоть голым под меховое одеяло залезть, а попробуй уснуть под обычным, сшитым из двух кусков грубой шерстяной ткани. Тут хоть калачиком, хоть вовсе в колесо сворачивайся — ничто не поможет.

А еда какая? Даже туземцы небось реже ели вчерашний суп, да еще вприкуску с холодной бараниной, покрытой желтым застывшим жиром. И хорошо, что она вообще еще есть, а то придется с унылым видом наворачивать пустую луковую похлебку в несбыточной надежде, что удастся выудить со дна кусочек мясца.

И при всем том не забывай ежечасно благодарить бога, что ты — старший сын. Тогда именно тебе, когда вырастешь, достанется скудное отцовское наследство. Впрочем, если ты родился вторым — тоже не пропадешь. Духовные лица зачастую питаются гораздо лучше, чем благородные рыцари, а уж если получишь приход, то тебе не раз позавидует и старший брат. Тут тебе и хорошая еда, и вышколенные слуги, и любая прихожанка к твоим услугам, дабы усладить страждущую плоть.

По настоящему худо, когда ты третий или четвертый по счету. Тогда с детства готовься к тому, что, войдя в возраст, получишь ты еще дедовский — отцовский отдадут старшему — зазубренный меч с пятнами ржавчины, нахлобучат тебе на голову шлем со вмятинами и оттого очень сильно похожий на шутовской колпак, помогут надеть латаную-перелатаную кольчугу, которую прямо на тебе стянут полусгнившими ремнями, посадят на хромоногого жеребца со съеденными от старости зубами и, может быть, дадут еще пару серебряных монет на первое время.

Последнее тоже не от душевной доброты, а для того, чтоб ты два-три дня не нуждался в еде и успел отъехать от дома на приличное расстояние. Тогда, оголодав, не удумаешь, чего доброго, возвратиться обратно, в родные места.

Нет уж, милый, околевай где-нибудь там, на дороге, поскольку денег на твои похороны в скудном семейном бюджете тоже не предусмотрено. Ну разве что отпеть и службы заупокойные справить. Это можно, потому как бесплатно — на то второй сын имеется.

А тут вдруг такая удача — народ созывают ехать на пустые, ничейные земли. То есть не совсем они ничейные и очень даже не пустые, но когда и кто признавал за язычниками право собственности? Разве что их соседи-русичи. Так они и сами схизматики, то есть не совсем христиане, стало быть, тоже недочеловеки. Да так даже и лучше, что не пустые, — тут тебе надел, тут тебе и слуги.

Хочется не просто благополучия, но и завести семью, продлить свой род? И тут дорога открыта. Ведь никто не требует, чтобы ты непременно вступал в монашеский орден. Если нет желания напяливать на себя белый плащ с красным крестом и мечом, то и не надо. Оставайся служить епископу, а уж он найдет землю, чтобы наделить ею своего верного слугу.

И опять-таки земля та будет с готовыми сервами, которых можно безнаказанно развешивать на окрестных дубах хоть по десятку каждый день, и никто тебе слова поперек не скажет. Да и кто осмелится перечить служителю божьему, изрядно потрудившемуся на своем веку и поднаторевшему в деле обращения язычников?

Тем более что, прибыв сюда, ты, по слову папы римского, становишься, яко агнец божий, чист и непорочен. Убивать — пожалуйста, резать — сколько душе угодно, насиловать — нет вопросов, а уж такие мелочи, как жечь и грабить, можно и вовсе не упоминать. И пока ты не вернешься в родной фатерлянд, чистоте твоих одежд впору самим ангелам позавидовать.

Хотя с возвращением крепко подумать надо, да не один раз, а все десять. Зачем? Кто и что тебя там ждет? Старший брат, стоящий на пороге полуразвалившегося замка с настороженной улыбкой на постаревшем от забот лице и тревожно ожидающий, чего же потребует вернувшийся? А в холодной и от одного этого весьма неуютной парадной зале на столе все та же опостылевшая луковая похлебка с ломтем зачерствевшего хлеба — не выбрасывать же. Да еще дрянное кислое винцо, на три четверти — для количества — разбавленное водой.

И что тебе там делать? Можно, конечно, выпить за встречу, с тоской вспоминая сладкую ароматную медовуху. Можно кое-как запихать себе в глотку кусок хлеба, запивая его, чтоб пролез, пустой похлебкой. А дальше-то что?

Так куда и зачем возвращаться? Правильно, нет в этом ни малейшего смысла. Здесь тебя ожидает только одна опасность — гибель в бою, там же — беспросветная, унылая жизнь. Она хоть и не страшнее смерти, но зато намного противнее.

Кстати, даже если ты вернешься на родину не с пустыми руками, а привезешь изрядную толику серебра, то тебе от этого лучше не станет. Брат начнет тут же фальшиво плакаться на тяжкую жизнь, жадно поглядывая на твое богатство, а его сварливая жена в неимоверном усилии скорчит тебе жуткую и столь же фальшивую рожу, которая в ее понимании означает умиление и несказанную радость.

Ты же в это время будешь сидеть и с тоской вспоминать иное, совсем недавнее, когда перед тобой все было настоящее. Боль и кровь, упоение боя и ненависть врага, дележ добычи и радость очередной победы. А вкус запеченной на углях кабанятины, когда горячий жир течет тебе прямо на подбородок? А наслаждение молодым телом язычницы-лэттки, которой ты преподаешь ночью первые уроки безропотного послушания? А чувство всевластия, когда перед тобой и по твоему повелению раскачивается на толстой пеньковой веревке, дрыгая грязными босыми ногами, старый лив, не пожелавший отдать последнюю живность для того, чтобы ты, именно ты мог славно поужинать?

Словом, есть чем гордиться, есть от чего надменно поглядывать на покорно согнувших перед тобой спины местных язычников. Да-да, именно язычников, даже если на груди у них и болтается простенький деревянный крестик. Все равно верить никому из этого сброда нельзя, поскольку эти дрянные народцы чересчур быстро научились лгать и обманывать.

Причем даже сама ложь у них грубая и грязная. Ее нельзя и сравнивать с твоей собственной — чистой и святой ложью божьего слуги, несущего этим дикарям свет истинной веры и готового на все во имя этой всеблагой цели.

Именно это считал истиной каждый рыцарь, ступивший на землю Ливонии. Потому он и взирал свысока на любого варвара, который встречался ему на пути.

Утро в замке началось с важного события — крещения младенца Зигфрида, первенца Карла. На зубок новорожденному каждый из прибывших преподнес живой гостинец. Кто по скудости отделался шкурами, дабы юному Зигфриду помягче спалось, а кто привез живой подарок — слуг или служанок.

Глядя на этих девок, госпожа Альвеслебен только недовольно морщилась, подмечая, как радостно улыбался ее драгоценный муженек Карл, глаза которого так и светились от похоти. А эти дикарки, как на подбор, все были статными, румяными, синеглазыми, а главное — молодыми. Но у молодой матери хватало ума, чтоб благоразумно помалкивать, — потом разберемся.

Больше всего, конечно, было настоящих мужских даров. Кто преподносил красивый кинжал италийской работы, кто клал у колыбели меч или боевой топор с красивой резной рукояткой и выгравированной на лезвии надписью: «In hoc signo vices».

Что сия надпись означала, прочесть, правда, никто из рыцарей не сумел, поскольку таким пустякам, вроде грамоты, они обучены не были, и оставалось только гадать, что же такое подарил новорожденному достопочтенный Конрад фон Мейендорф, прибывший чуть ли не самым последним из-под Гернике. Хорошо, что епископ знал мудреную латынь. Он и перевел. Оказывается, очень хорошее пожелание было там начертано. «Этим победишь», — уверял безвестный мастер будущего владельца оружия.

— И этим, — добавил отец Альберт, торжественно указывая на золотой крестик, который не далее как пару часов назад самолично надел на ребенка.

Уже вечерело, когда оживленные гости в полном составе уселись за праздничный ужин. Честно говоря, многие опасались, что в связи с присутствием епископа и его братьев — также особ духовного звания стол будет не богат, потому что день Венедима-мученика[27] в этом году выдался постным.

Когда гости зашли в пиршественную залу, то увидели, что опасались не напрасно. Огромный стол, за который предстояло усесться без малого четырем десяткам наиболее именитых рыцарей, — остальным, попроще, накрыли в ином месте — был практически пуст. На выскобленных до желтизны дубовых столешницах лежали только куски черствого хлеба и сиротливо стояли кубки, но плескалось в них не вино…

— Матерь божья, так ведь это простая вода! — яростно взвыл Иоганн фон Штенберг по прозвищу Унгарн, — епископский ленник, сидевший в Кукейносе.

— И у меня!

— И у меня тоже! — слышались отовсюду негодующие возгласы рыцарей, а огромный, похожий на рыжего медведя Конрад де Икесколе, один из самых первых ленников епископа и ближайший сосед братьев Альвеслебенов, в праведном возмущении даже не заметил, как смял в руке серебряный кубок тонкой работы.

Но тут со своего места, устроенного на небольшом возвышении, поднялся епископ и поднял руку.

Не сразу, лишь погодя пару минут, гости стихли в нетерпеливом ожидании объяснения этой непотребной издевки. Даже факелы, в превеликом множестве торчащие в стенах в специальных поставцах, и те, казалось, стали потрескивать намного тише.

Отец Альберт решил не томить присутствующих.

— Вот такая тяжкая участь предстоит вам в самом скором времени, благородные рыцари, — со вздохом произнес он. — И ждать этого не столь уж долго, что вам засвидетельствуют вернувшиеся не так давно из Виронии[28] достопочтенный брат наш Петр Кайкевальдэ из Винландии, который многим из здесь присутствующих хорошо известен, и с ним Генрих из прихода на Имере. Оба они ныне находятся здесь, дабы при необходимости еще раз подтвердить сказанное мною и ответить на вопросы почтенных рыцарей, буде таковые последуют.

Петр и Генрих, светловолосые голубоглазые лэтты, разом покраснели от устремленных на них недоуменных взглядов рыцарей, но Альберт продолжал говорить, и вскоре их перестали разглядывать.

— Что же узрели они там? А узрели поразительные и постыдные деяния. Лишь четырнадцать деревень удалось им окрестить в Пудивиру вместе со старейшиной их Табелином, но прочие от крещения наотрез отказались.

— Да сжечь упорствующих, и все тут. Впервой, что ли? — недовольно буркнул сын князя Мекленбургского, молодой Генрих Борвин.

— Покрошить в капусту, дьявол меня раздери, и всего делов, — громогласно поддержал его Конрад фон Мейендорф.

— Не за что, — развел руками епископ.

— Язычника всегда есть за что повесить, если только у него на плечах имеются голова и шея, — хмыкнул невысокий хитрый Рудольф из Иерихо, один из любимчиков Альберта, получивший в лен половину замка Кукейнос.

Шутку, судя по дружному смеху рыцарей, оценили по заслугам, но веселье длилось недолго.

— На сей раз вины их и впрямь нет. Боятся они, что датчане сделают с ними то же, что проделали с Табелином, который не только крестился, но и отдал братьям из ордена своего сына. У него на плечах как раз имелась голова, достопочтенный рыцарь Рудольф, — заметил Альберт, обращаясь к своему любимцу. — Она держалась на шее, за которую датчане его и повесили.

— А что он сделал? — осведомился тот.

— Ничего, кроме того, что принял крещение из наших рук, а не из датских, — ответил епископ. — Петр и Генрих самолично видели его тело на обратном пути. В Гервене[29] же повстречался им на пути датский священник Вольтер.[30] Но тщетно убеждали они его в том, что виноградник сей божий насажен неустанным старанием пилигримов под священной хоругвью пресвятой девы. Слова свои они, набрав мужества, повторили и достопочтенному архиепископу лундскому Андрею, прибыв к нему. Но что же услышали они в ответ, братья мои во Христе? — Епископ сделал паузу, обвел присутствующих гневным взором, словно это они вложили в уста Андрея кощунственные слова и медленно продолжил: — Архиепископ заявил, что все области эстов, кои были завоеваны нами и кои пока еще не покорены, в равной степени принадлежат датскому королю Вальдемару,[31] так как уступлены ему… — тут он сделал многозначительную паузу и выдохнул: — епископом рижским, который — уверяю вас — об этом вовсе не слыхивал. А в заключение своей речи он отправил своих послов ко мне в Ригу и предложил не собирать чужого винограда и не посылать своих священников на проповедь в Эстляндию. Должный ответ ему я уже отправил, но, узнав о нем, Вальдемар позвал меня к себе вместе с братьями-рыцарями. И дошли до меня сведения от преданных людей, что он намерен удерживать меня у себя по возможности долго, не дав ничего из областей поверженной вами Эстляндии, а заручиться взамен поддержкой рыцарей ордена, наделив их Саккалой и Унгавнией,[32] кои также давным-давно покорены и окрещены во славу божью именно вами, братья мои во Христе.

Недоуменное молчание, воцарившееся в пиршественной зале, красноречиво говорило само за себя.

«А нам-то что за дело? — немо вопрошали лица рыцарей. — Какая нам разница, кто будет крестить этих язычников».

Во всяком случае епископ Ливонский именно так их понял и нанес точный удар:

— Увы, братья мои, но, как бы я ни жаждал вручить многие и многие местности в лен присутствующим здесь рыцарям, сделать этого теперь не сумею. Потому, признаюсь ныне, и наметил я вас собрать, дабы обсудить, как нам теперь с вами быть и что делать.

Неистовый рев возмущения, вырвавшийся чуть ли не разом из луженых рыцарских глоток, раскатисто прокатился по зале. Особенно громко вопили фон Мейендорф и хозяева замка, старшие братья прибывшего Герхарда. Конраду давно надоели капризы его невестки, которая разрешилась Зигфридом лишь месяц назад. Последние полгода он только и мечтал отселиться от Карла. Тот же, в свою очередь, надеялся ощутить себя полновластным хозяином, а не совладельцем, который вынужден каждое свое решение согласовывать с братом. Особенно остро этот вопрос встал теперь, после прибытия Герхарда.

— А за каким чертом ты их позвал сюда, раздери мои потроха?! Мы бы и сами с язычниками справились! А теперь расхлебывай тут, чтоб их сатана в пекло утащил вместе с этим Андреем! — сумел перекричать остальных громоподобный фон Мейендорф.

Вопрос явно адресовался епископу Альберту, который, побледнев от такой наглости, поначалу даже опешил, не зная, что именно сказать и как ответить, тем более что в этих словах была изрядная доля правды. Именно ливонский епископ был инициатором приглашения датчан.

— Каюсь перед вами, братия. Обращался я к королю Вальдемару, но просил лишь о том, чтобы он своими силами пришел на помощь молодой ливонской церкви, дабы не загубили сей юный виноградник проклятые язычники вкупе со схизматиками. И обратился я к нему тогда, когда не видел уже иного выхода, после того как многие из тех, кто здесь сидит, отступили из-под Оденпе…

Епископу очень хотелось выразиться более резко и правдиво, а не так деликатно, но благоразумие победило. На самом деле добрая половина их просто бежала, да что там бежала — драпала, улепетывала, неслась куда глаза глядят, летела сломя голову, в паническом страхе ее потерять.

Задали им тогда русичи страху. Будь поумнее те же псковичи вместе с новгородцами, имей они хотя бы пяток стенобитных машин, и тогда сам Венден, столица рыцарей ордена, не устоял бы перед ними. Да даже и без катапульт и пороков[33] они все равно взяли бы замок, если бы не… епископ Альберт.

Забыв о неприязни, питаемой к меченосцам из-за постоянных имущественных разногласий, именно он исхитрился натравить тогда литовцев на Русь. Едва прослышав о нападении на собственные пределы, новгородцы немедленно свернули осаду и вернулись обратно.

«Теперь-то они смелые, — думал епископ. — Теперь они отважные, а если осушат три-четыре чаши, так, чего доброго, прямо из-за стола в бой полезут, зато тогда…»

— Бивали мы этих русичей всегда и тогда побили бы с божьей помощью, — возмущался Рудольф из Стотлэ, которому еще в том году был обещан немалый кус в Саккале.

Перекричать их всех нечего было и думать, да епископ и не пытался. Он ждал. Ждал спокойно и с уверенностью. Ему с самого начала было ясно, что он все равно сумеет их всех переубедить. Иначе и быть не могло, ведь интересы-то у собравшихся общие, так что горячиться ни к чему. Гораздо важнее сохранить холодную голову, а пока длится крик да шум, еще раз продумать собственные доводы, добавив к ним новые.

Но тут в дверях залы возник рыцарь. Поначалу на его появление никто и внимания не обратил. Головы всех присутствующих были повернуты в противоположную от входа сторону, где стоял безмолвствующий епископ. Да тот и сам поначалу не заметил вошедшего, целиком занятый обдумыванием своего предстоящего выступления, но Генрих, сидящий рядом с ним, робко тронул его за руку и указал на неожиданного гостя. Жест этот заметили и некоторые рыцари, которые тут же повернулись и невольно замолкли, пристально вглядываясь в безмолвную фигуру.

Когда окровавленный прихрамывающий рыцарь, с видимым трудом оттолкнувшись от дверного косяка, двинулся к епископу, гомон уже стихал. Когда же он остановился прямо перед Альбертом, воцарилась гробовая тишина.

— Беда, святой отец, — отрывисто, с видимым трудом выбрасывая из себя каждую фразу, произнес этот человек. — Русичи взяли Кокенгаузен. Из всех уцелел лишь я. Добрался до реки, взял лодку, плыл всю ночь и еще полдня. Хорошо, в Леневардене заметили. Дали гребцов. Иначе бы не добрался.

Он натужно закашлялся и сплюнул розовую от крови слюну прямо на пол.

— А Гернике? — пробасил фон Мейендорф. — Что с моим Гернике?!

Но ответа так и не дождался.

Генрих протянул вошедшему кубок. Рыцарь враждебно посмотрел на него, но кубок принял и несколькими глотками жадно осушил его до дна.

Затем, указав на Генриха, мрачно произнес:

— А ливы твои — дрянь. Ни один не вступился. Пальцем не пошевелили, чтоб помочь. Продали законных хозяев.

Генрих смущенно потупился и промолчал, хотя ему было что сказать, особенно насчет законных хозяев, да и насчет любви к рыцарям тоже. В чувствах своих соплеменников Генрих, который еще помнил свое первое имя Гайлэ, данное ему при рождении матерью, разбирался хорошо. Но он понимал и то, чем вызваны эти чувства.

Искреннюю симпатию он испытывал, пожалуй, лишь к двоим из всех присутствующих. Первым из них был епископ, вторым — соплеменник Генриха Петр Кайкевальдэ, который, как и он сам, будучи давным-давно оторванным от родных корней, за все время пребывания в Риге не видел ничего хорошего со стороны надменных немецких господ.

«А за что им вас защищать? — очень хотелось ему спросить рыцаря. — За побои, на которые вы так щедры? Или за виселицы, торчащие возле каждого замка, трупы на которых постоянно обновляются? А может, за то, что вы обдираете мой народ как липку, не оставляя даже малости на собственное пропитание?»

Спросить громко и звонко, чтобы слышал не только этот окровавленный гость, но и все, кто здесь присутствует. Может, он так и сделал бы, но понимание того, что вместе с ним озверевшая толпа в клочья разорвет и брата Петра, удержало его от самоубийственных фраз. А еще надежда на то, что придет светлый час, когда не останется ни одного некрещеного лива, лита, лэтта, семигалла и прочих, после чего тяжкий гнет над его соплеменниками непременно должен будет ослабнуть.

И он только деликатно поправил:

— Я — лэтт.

— Все вы… — Рыцарь, не договорив, вновь закашлялся, ноги его подкосились, и он рухнул на холодный пол, застланный свежей соломой.

— Унести, — распорядился епископ. — А вы помогите ему прийти в чувство, — обратился он к Петру и Генриху.

Мозг его, как и всегда в критические минуты, заработал с молниеносной быстротой, откидывая ненужное. Потому он и сообразил немедленно под благовидным предлогом удалить своих людей из залы, дальнейшее пребывание в которой становилось для них весьма нежелательным. Да что там — смертельно опасным.

Тут же, не давая никому опомниться, он, повелительно указывая на пустующие столы, громко заметил хозяевам Гольма:

— Пока меня не будет, надо бы как следует накормить гостей. Вели подать на столы, Конрад. Да и вина не позабудьте, Карл, — после чего произнес, обращаясь ко всем остальным: — На дворе уже стемнело, и до утра все равно мы ничего сделать не сможем. К тому же многое еще неясно. Сейчас я попробую привести раненого в чувство и как следует расспросить его, после чего немедленно вернусь.

— Да чего тут расспрашивать?! Нужно немедля спешить к Кокенгаузену! — возмутился Рудольф из Иерихо. Его, как владельца замка, больше всех прочих обуревала жажда действовать, причем действовать немедленно.

— Да, — пробасил фон Мейендорф, которого продолжала терзать тревога за Гернике. Но тут в залу на огромном блюде внесли целиком запеченного молочного кабанчика, и он, сглотнув обильную слюну, закончил свою фразу совсем в ином ключе: — Хотя… может, так и впрямь будет лучше. Ночью не больно-то повоюешь, — примирительно заметил он Рудольфу. — К тому же, — это он произнес, уже отрывая заднюю ляжку кабанчика, — я как-то не привык воевать с пустым брюхом и не опрокинув шесть-семь чаш доброго вина.

Слуги нескончаемой чередой вносили все новые и новые блюда, так что изрядно проголодавшиеся рыцари громким чавканьем выразили свое абсолютное согласие с фон Мейендорфом. Рудольф окинул сумрачным взглядом своих соседей, хотел было сказать что-то резкое, но затем сдержался, решив, что скорее всего и впрямь лучше дождаться возвращения епископа.

А епископ остановился у самого выхода, обернулся и не очень громко, но отчетливо произнес, пристально глядя на другого Рудольфа, прибывшего из Стотлэ:

— Ты грозился побить русичей, рыцарь? Я думаю, что совсем скоро у тебя будет возможность померяться с ними силой.

Не дожидаясь ответа, он вновь развернулся и пошел дальше.

— Да хоть завтра, — запальчиво крикнул в спину уходящему епископу Рудольф и вгрызся зубами в гусиный огузок.

Через час, когда почти все уже насытились, а добрая половина присутствующих вдобавок успела еще и изрядно захмелеть, Альберт вновь появился среди рыцарей. На сей раз он был уже один, распорядившись, чтобы Петра и Генриха покормили отдельно. Большую часть того, что ему было нужно, он узнал. Едва он появился в зале, как все мгновенно притихли.

Худое аскетичное лицо епископа оставалось непроницаемым. Лишь когда он занял свое прежнее место, кое-кто успел заметить, что тонкие длинные пальцы его, которыми он все время машинально касался своего кубка, заметно дрожали. Некоторое время он стоял молча, затем, сделав глубокий вдох, медленно произнес:

— Рыцарь Иордан скончался.

— Как скончался?! Он же… — раздался чей-то одинокий возглас, но нетерпеливого тут же осадили увесистым тычком в бок.

— Да, скончался. Он выполнил свой последний долг, предупредил всех нас об опасности и ушел с миром. Однако в свой смертный час он успел покаяться передо мною в своих грехах, и вот что он мне поведал. Оказывается, в нарушение всех и всяческих правил, в ночные часы рыцари, оставшиеся в замке, выставляли на стены ливов.

— Так это они предали наших братьев?! — ахнул кто-то.

— О том доподлинно не известно, ибо, когда Иордан выступил против них с мечом, русичи уже были в замке. Впрочем, когда он уходил к подземному ходу, заметил несколько убитых ливов, так что если среди них и были предатели, то далеко не все. Хотя для того, чтобы открыть ворота замка, достаточно всего одного человека.

— Но надо было еще спустить мост через ров, а эта работа под силу только четверым сразу, — мрачно заметил Рудольф.

— Возможно. Но сейчас это не важно. Рыцарь Иордан так и не смог поведать мне, откуда взялись эти русичи, сколь велико их число, как они смогли незаметно пробраться к замку, а главное — кто их послал.

— А братья из Гернике? Почему они не предупредили? Они же ближе к Полоцкому княжеству, — не унимался Рудольф, с гневом поглядывая на здоровяка Конрада.

— Мне это неизвестно, а Иордан на мой вопрос о Гернике не сказал ничего, хотя заметил, что если бы он был на месте русичей, то первым делом попытался бы взять именно этот замок, чтобы не опасаться удара в спину. Возможно, что проклятые схизматики так и поступили. Предупредить же обитателей Кукейноса те не сумели по той простой причине, что среди них не нашлось ни одного, сумевшего выскользнуть из лап смерти.

— Да я их!.. — взревел фон Мейендорф.

— Ныне надлежит всем лечь спать пораньше. Благодарение богу, что в Леневардене все уже знают о том, что им грозит, но мешкать мы все равно не будем. Завтра на рассвете почтенные хозяева Гольма немедленно отправят во все стороны гонцов, дабы собрать всех рыцарей, а также отряды туземцев. Кто бы ни были эти русичи, но если они решили остаться в Кукейносе, то им несдобровать, — торжественно пообещал епископ. — Теперь же я должен покинуть вас, ибо мне надлежит трудиться всю ночь над составлением грамот для гонцов.

Епископ слегка склонил голову и быстро удалился. Он знал, что стоит ему хоть на секунду задержаться, как его сразу же засыплют со всех сторон вопросами, как глупыми так и не очень, но все равно ни на один из них ответить Альберт не смог бы, а выказывать хоть тень сомнений или неуверенности ему было нельзя. Не то время и не те обстоятельства.

— Учитель, — робко окликнул его Генрих, помогавший епископу в его приготовлениях ко сну, когда с грамотами было уже покончено.

Иногда он позволял себе по старой памяти именно так называть этого немолодого уже человека, которому лэтт не переставал удивляться. Удивляться не бодрости и силе его поджарого тела, но неукротимому стальному духу, который не ослабевал ни на миг, как бы тяжко ему ни приходилось.

Епископ, разоблаченный уже до нижней тонкой рубахи, молча повернулся.

— Учитель, — вновь повторил Генрих. — А ты и впрямь думаешь, что русичи еще не ушли из замка?

Отец Альберт тяжело вздохнул. Кому другому он никогда бы не сознался в своих сокровенных мыслях, но молодого лэтта он воспитывал сам и часто восхищался его смышленостью и пытливым умом. А десять лет назад тот, раскрасневшийся от смущения, поведал епископу на очередной исповеди, что решил записывать все те бурные события, которыми были насыщены до предела каждый год и каждый месяц, испрашивая, благоугодно это будет господу или нет.

Отец Альберт благословил его на сей тяжкий труд, но особого внимания не придал — не до того было. Он вспомнил об этом лишь через два года и невзначай поинтересовался, как идут дела. Генрих молча принес записи, которые он уже сделал, и, поклонившись, так же молча удалился из епископских покоев.

Потом отец Альберт долго искал ученика. Тот сидел на пригорке почти у самой реки, уткнув голову в колени, и машинально теребил в руках какой-то луговой цветок. Епископ, не говоря ни слова, уселся рядом.

Минут через десять молодой лэтт робко спросил, по-прежнему не поднимая головы:

— Я плохо написал?

Видно было, что слова давались ему с большим трудом. Большие, смешно оттопыренные уши горели кумачом, и все-таки он спросил, хотя и был заранее уверен в суровой отповеди учителя, который обязательно скажет, что не следует браться не за свое дело, что вместо занятия глупостями лучше подучить латынь и вообще подготовиться к предстоящему посвящению в сан… Словом, все в этом духе. Конечно, в самой глубине души он надеялся услышать и иное, но это где-то там, глубоко-глубоко, в чем боялся признаться даже самому себе.

У отца Альберта были, разумеется, кое-какие критические замечания, и он собирался искренне, без обиняков, высказать их, но вместо этого проникновенным голосом произнес:

— Ты молодец.

Генрих растерянно поднял голову. Такого он и в сокровенных мечтах не ожидал услышать от своего учителя, а тот, поймав недоверчивый взгляд юноши, заторопился:

— Правда, правда. Признаюсь тебе, как на духу, я даже не ожидал такого. Теперь убедился, что ты был хорошим учеником… — и тут же поправился: — нет, не так. Ты — мой самый лучший ученик.

Потому-то ни с кем, кроме этого молодого лопоухого лэтта, ливонский епископ никогда не откровенничал, он позволял себе чуточку расслабиться и поделиться сокровенным лишь с Генрихом. К тому же, как давно заметил отец Альберт, это было полезно и для дела. Епископ некогда поймал себя на мысли, что в присутствии любимого ученика он размышляет более четко и ясно и намного быстрее приходит к верным и грамотным выводам.

Вот и теперь он внимательно посмотрел на Генриха, после чего честно ответил:

— Более того. Я этого боюсь.

— Почему? — удивился Генрих. — Ведь это будет означать, что твои рыцари сумеют покарать ночных убийц.

— Брать замок, даже если его стены из дерева, всегда нелегкое дело. Кукейнос же выстроен из камня, — ответил отец Альберт задумчиво. — Да и не это главное. Тут важно иное. Если они напали и сразу трусливо убежали — это набег. К ним мы уже привыкли. Если же они не ушли — значит, в них есть уверенность. Более того, это означает и то, что они вознамерились оставить сей замок у себя. И вывод тут напрашивается только один. Все это — дело рук воинов рязанского князя. Больше некому. А у него под властью столько земель, что он для нас становится не просто опасен, но смертельно опасен. Хотя то, как он вел себя зимой, и его нынешнее поведение не совсем сходятся. Неужто я в нем ошибся? — пробормотал он еле слышно, недовольно покачивая головой. — Да нет. Скорее всего, его подтолкнул кто-то из советников. И поверь, что ныне нет ничего важнее, чтобы немедленно дать ему самый жестокий и беспощадный отпор, чтобы он воочию сумел убедиться, что с нами лучше не связываться.

— Но если выступят все разом — твои рыцари, орденские, воины датчан, то неужто он будет в силах их одолеть? — не унимался Генрих.

— Я сделаю все возможное для этого объединения, — тихо заметил епископ. — Но гораздо больше надежд возлагаю на каменные стены наших замков. Если рязанский князь простоит под первым из них хотя бы два-три месяца и потеряет несколько сотен, а лучше тысяч, из числа своих воинов, то я надеюсь, что он и сам поймет всю тщетность своих усилий. И тут кроется другая опасность, которая заключается в том, что за это время мы изрядно ослабнем и потеряем много людей. То есть ослабнем настолько, что, когда Константин уйдет, с нами совершенно перестанут считаться не только датчане, но и рыцари ордена. А впрочем, утро вечера мудренее. Кажется, так говорят эти русичи. Давай-ка хоть немного поспим. Нас ждет тяжкий день.

Епископ потянулся и с наслаждением улегся на холодный соломенный тюфяк.

«Хоть бы пару шкур постелили», — успел он подумать с некоторым недовольством, но усталость почти мгновенно взяла свое. Уже через пару секунд отец Альберт мирно почивал на жестком ложе.

Генрих некоторое время стоял у изголовья, любуясь безмятежно спящим человеком. Затем он заботливо поправил сползшее с одного края одеяло и на цыпочках, затаив дыхание, вышел из комнаты. Учитель был прав, как, впрочем, и всегда. Перед тяжелым днем надлежало хоть немного поспать.

Глава 3

Операция «Тихий штурм»

Через ливонские я проезжал поля,

Вокруг меня все было так уныло…

Бесцветный грунт небес, песчаная земля —

Все на душу раздумье наводило.

Я вспомнил о былом печальной сей земли —

Кровавую и мрачную ту пору,

Когда сыны ее, простертые в пыли,

Лобзали рыцарскую шпору.

Ф. Тютчев

В том, что Гернике и Кукейнос будут взяты, причем с минимальными потерями, Константин был уверен еще задолго до того, как начались последние приготовления к операции. Вячеслав, большой любитель звучных названий, тут же окрестил ее «Тихий штурм».

— И суть дела отражает, и вообще… — Он неопределенно помахал рукой. — Словом, никто не догадается, о чем речь идет, даже если случайно услышит.

— Тогда ты ее лучше операцией «Ы» назови, — посоветовал Константин, скептически относящийся к подобного рода изыскам друга.

— Нет, это будет нечестно по отношению к Гайдаю и Никулину, — серьезно возразил воевода. — А вот «Тихий штурм» — самое то. Кстати, как оно по-немецки будет звучать?

Отвечать другу, что он этого не знает, не хотелось, но князь исхитрился достойно выйти из щекотливой ситуации.

— По-немецки нельзя, — авторитетно заявил Константин. — Враги догадаются. Лучше по-английски. Тем более что ты как раз его в школе проходил, сам рассказывал. Да и в училище тоже.

— Я много чего проходил, — тоскливо вздохнул Вячеслав. — Разве сейчас все упомнишь, да еще так сразу. Вот если бы изучал — другое дело.

— А есть такой предмет, который ты изучал? — осведомился Константин.

— Да сколько угодно, — недовольно передернул плечами воевода. — Вот, например, действия при ядерном взрыве, — весело заявил он.

— Это когда накрываешься белой простыней и ползешь на кладбище? — улыбнулся князь.

— Точно, только ползти ты должен медленно, — внес коррективы Вячеслав.

— Почему?

— Чтобы не поднимать радиоактивной пыли и не создавать среди населения паники, — пояснил воевода.

— Ну ладно, давай лучше применительно к нынешнему дню.

— А применительно к нынешнему надо первым делом отбросить от себя меч, чтобы расплавленное железо не капало на сапоги, — заявил Вячеслав.

— Тьфу ты. Какое еще расплавленное железо? Ты вообще о чем?

— Я о последствиях ядерной вспышки применительно к нынешнему дню, — невинно пожал плечами воевода. — А ты о чем?

— А я о твоем штурме, который тихий. Лучше давай резервные варианты еще раз просчитаем. Вдруг неудача и отступать придется?..

— Так вчера просчитали, — заныл Вячеслав. — Ну чего десять раз об одном и том же. Да и ни к чему они. Работаем по основному плану без сучка и задоринки. Все тысячи выдвигаются одновременно с разведкой и останавливаются недалеко от границ.

— Двина, — напомнил Константин.

— И это мы вчера обсудили. Две дозорные линии и два заслона. Всех купцов, которые в это время идут вниз по Двине, тормозим уже в Полоцке. Наши будут орать, что у немцев тиф, чума, ящур и стригущий лишай. Словом, все будет как надо. Выжидаем удачный момент и по свистку разведки накрываем Ольховик. Ладьи выставляем на боевое дежурство ниже по течению, чтобы мышь не проскользнула. Потом отоспимся, снова в ладьи и — дубль два, то бишь Глинищи. Сразу после них Гернике и в следующую же ночь — Кукейнос. Вот и все. Слушай, а что за странные названия у них?

— Ничего странного. Латвийские. Про Гернике ничего не скажу — не знаю, а Кукейнос стоит в устье речки Кокны, которая впадает в Двину. И само название было поначалу Куконос, то есть мыс Кокны.

— И еще одно. Не мое это, конечно, дело. — Вячеслав несколько замялся и заметно посерьезнел лицом. — Но ты сам хорошо все обдумал?

— Ты о чем?

— Да все о том же. Ты уверен, что поступаешь правильно, собираясь дергать тигра за хвост? Я, конечно, не собираюсь лезть в твои дела, поскольку политика — не мое ремесло, но не лучше ли ахнуть вначале по татарам на Калке, а уж потом перейти к Прибалтике.

— И ударить разом по всем замкам, не ограничиваясь Гернике и Кукейносом, — в тон другу подхватил Константин, закончив его мысль.

— Именно. А так мы, сделав паузу, даем им время на приготовления к большой войне. Нет, те два городка, которые они у нас летом хапнули, надо все равно обратно забрать — это само собой, но стоит ли соваться дальше?

— Ты же сам говорил, что к полномасштабной войне мы пока еще не готовы, — напомнил Константин. — Только потому мы ее и не начинаем. А те два города, которые мы у рыцарей возьмем, наши по закону. Вспомни Вячко. Честно говоря, я бы и сам не хотел начинать так рано, — сознался князь. — Если бы не их наглость с городками, я бы еще подождал до Калки, но раз они так, то пора напомнить Европе, как хозяйские носки пахнут.

Он и впрямь не собирался начинать военные действия в Прибалтике, предпочитая готовить силы против иного врага. Но рижский епископ Альберт на этот раз перехитрил самого себя. Уже привыкнув отрывать куски от земель слабых соседей, он попытался изъять из полоцких владений сразу два городка — Ольховик и Глинищи. Расчет его был вполне логичен — откуда взяться дружинам, чтобы отомстить за обиду, если они чуть ли не все разгромлены под Ростиславлем? К тому же ходили слухи, что там вместе с ратниками полегли и почти все полоцкие князья.

«Ну, пусть не все, — рассуждал епископ. — Пусть найдется наследник. Но что он сможет сделать против моих рыцарей в одиночку или, скажем, с двумя-тремя десятками уцелевших воинов? Да ничего».

Когда Константин пришел туда со своими людьми, было уже поздно. Ворота Ольховика и Глинищ были крепко заперты, а со стен насмешливо скалились иноземные рожи.

Князь даже тогда хотел решить все миром, но ему разъяснили, что оба поселения испокон веков принадлежали княжеству Гернике, а так как им сейчас правит епископ Альберт, то… Короче, все вопросы к рижским властям.

Константин уже хотел было брать их силой, но пока дожидался спецназовцев Вячеслава, которые застряли под Городно, у него созрел план похитрее.

Вспомнив про раненого Вячко, который находился у него, и пробормотав вполголоса: «Ладно, будет вам закон», он отступил под дружное улюлюканье немецких рыцарей.

Всю зиму Константин, заранее зная, чем кончится дело, гонял послов к Альберту. Епископ принимал их ласково, был гостеприимен, разговаривал любезно, но на попятную не шел. Когда же посланцы рязанского князя порядком ему надоели, прибыв в четвертый раз — уже в конце февраля, он уже начал откровенно хамить.

Во всяком случае, Константин именно так расценил вежливое по форме, но наглое по своей сути предложение рижанина обратиться рязанскому князю с жалобой на него, епископа, к… римскому папе. Если тот признает неправоту Альберта, то тогда он непременно прикажет своим людям освободить оба города.

Епископ, может быть, и не упирался бы так сильно, если бы…

Во-первых, уж очень миролюбивым и даже где-то боязливым показался ему сам Константин, судя по робкому поведению его послов. Именно поэтому ему и хотелось проверить, насколько далеко зашла княжеская боязливость, а заодно и как можно лучше прощупать характер своего нового соседа.

Во-вторых, уж больно хорошо стояли эти городки, особенно Ольховик, — всего в пятидесяти верстах от самого Полоцка. Если Константин и впрямь окажется таким тютей и размазней, то имелся отличный шанс завладеть этим крупным городом, столицей княжества. Так что лишаться такого удобного плацдарма епископ не собирался. Одним словом, все шло именно так, как и предполагал… рязанский князь, то есть вместе с его увеличивающимся миролюбием на глазах росла и наглость рижанина.

Получив ожидаемый хамский ответ, Константин сделал все возможное, чтобы не только жители Полоцка, но и купцы, в том числе немецкие, полностью уверились в том, будто он и впрямь идиот.

В один из ясных февральских дней по искрящемуся морозной пылью свежевыпавшему снегу двинулся целый санный поезд — посольство Константина в Рим.

В Риге о нем узнали буквально через пару недель. Могли и раньше, но новость не относилась к разряду тревожных, а потому шпионы Альберта весть о посольстве отправляли не нарочным, а с оказией.

Теперь как минимум год, а то и два епископ мог себя чувствовать совершенно спокойным. Южный сосед оказался дурнем почище старого Владимира Полоцкого.

Константин же, на самом деле отправив послов… к польским князьям Конраду Мазовецкому и Лешку Белому, отдал долгожданную команду Вячеславу, которому теперь приходилось терпеливо объяснять, что время для всей Прибалтики еще не пришло.

— Опять же датский король Вальдемар Второй пока еще в силе, — втолковывал другу Константин. — Вот и получается, что нам для начала надо взять свое законное. А потом, зная, что они не угомонятся, пока не отберут обратно то, чем уже владели, ждать их удара. Но самое главное — это то, что сейчас половина прибалтийских племен еще не покорилась им. Именно сейчас мы получим хорошую поддержку со стороны местного населения, особенно эстов, а где-то к двадцать третьему году их всех окончательно поработят.

— Ну и давай ахнем дружно, чтоб они опомниться не успели.

— Говорю же, Вальдемар еще силен, и опять-таки крестовый поход может начаться.

— А если мы только эти два замка возьмем, то Вальдемар промолчит?

— А они не его, — улыбнулся Константин. — У датчан как раз назрела масса противоречий с орденом и епископом, так что воевать с нами из-за собственности отца Альберта они никогда не станут. Да и братья из ордена выручать епископа тоже без всякой охоты подадутся. Кроме того, выдвинув так далеко вперед свои владения по Двине, мы создаем шикарный плацдарм, с которого в свое время и выступим разом во все стороны.

— Ну, разве что так, — неохотно протянул Вячеслав.

— И опять же психология. Мы берем замки, спокойно отбиваем попытки немцев вернуть их обратно, и все видят на деле, что мы сильны, причем настолько, что ни Альберт, ни орден не в силах ничего поделать. Следовательно, местные племена уверятся в том, что если они попросят нас о помощи, то мы запросто сможем ее оказать. Это раз.

— А два?

— Русь. Не наша, что уже взята под Рязань, а та, что осталась. Сам прикинь. Впервые за все время мы в Прибалтике не отступаем, а атакуем, возвращаем исконные земли. Это как? Опять же поддержку церкви получим, ведь те же ливы и прочие, кто уже окрещен, сразу в православие перейдут.

— Или в язычество вернутся, — проворчал Вячеслав.

— Найдутся и такие, — согласился с другом Константин. — Более того, поначалу их вообще больше всего будет. Но их боги Христу не конкуренты. Слабоваты. А с учетом того, что мы торопиться не собираемся и насильно крестить их не будем, то утратит силу закон противодействия, когда хочется поступить непременно наоборот. То есть в язычестве многие пребудут недолго, от силы полгода-год. Да пусть хоть десять или двадцать лет — неважно. Все равно в конечном итоге все они придут в церковь. А там уже очередь и до пруссов с литовцами дойдет, с которыми тоже мешкать нельзя, потому что они потихоньку начинают собирать силы воедино. Лет через десять, когда Миндовг войдет в силу, одолеть их будет значительно тяжелее. Так что пусть они не в удачные набеги ходят — на Псков с Новгородом, а в неудачные — на нас.

— Звучит вроде бы все правильно, — вздохнул Вячеслав. — Вот только как оно на самом деле будет?

— Я не господь бог, — развел руками Константин. — Сам этого не знаю. Да и никто не знает. Кстати, ты так и не сказал, почему решил не оставаться в Кукейносе, а возглавить остальных?

— Ну, главная причина — это если у рыцарей бзик случится и они почему-то сразу на Гернике пойдут.

— Минуя незахваченный Кукейнос? Вряд ли.

— Но вариант этот исключать нельзя. Тогда все наши хитромудрости с Вячко сразу отпадут, а я на этот счет еще кое-какую чертовщину приготовил. Опять же группу боевых пловцов испытать на деле нужно. Ну и еще кое-что. Нефти у меня не так много, но на это хватит, а сажи сколько угодно.

— Ты чего придумал-то? — с подозрением уставился на друга Константин.

— Танец с саблями, точнее, с нефтью. Музыка купеческая, учитывая завоз, а уж слова мои, — бесшабашно улыбнулся бывший спецназовец. — Надо же повеселить честну компанию. Все, княже, я побежал, а то меня уже Вячко заждался.

Когда он так загадочно улыбался, Константину было ясно только одно — в ближайшем будущем надо ожидать сюрприза. Причем какого именно, этот тип — хоть убей — все равно не скажет. Иногда они выходили такие, что лучше бы их не было, как случилось с занятием Пронска два года назад, но по большей части — то, что надо.

— Ну ладно, — махнул рукой Константин. — Беги.

Оставшись один, князь задумчиво поскреб в затылке. «А точно ли все сделали? Или, может, что-то упустили? Да нет, вроде бы все в порядке. Ладно, время покажет», — вздохнул он.

Уже через пару недель время показало, что на сей раз все было и впрямь подготовлено идеально.

Не зря Вячеслав целую зиму изо дня в день гонял своих спецназовцев на высокие стены в Городно. Как они сами потом признались воеводе, после зимних неустанных тренировок и далеко не всегда успешных попыток обмануть, застать врасплох бдительных дружинников князя Вячко, которые зорко караулили на стенах, взятие стен Гернике, а еще через день — Кукейноса оказалось для них сущим пустяком. Про Глинищи и Ольховик и вовсе говорить не стоило.

Крушить каменные стены не в пример тяжелее, чем деревянные. Зато преодолевать их — как бы даже не наоборот. Возможно, что с гладкими кирпичными пришлось бы потруднее, но необработанные камни имели столько удобных выступов, что орлы Вячеслава, можно сказать, чуть ли не шагали по ним. К тому же крепостные сооружения в Городно были гораздо выше. В Кукейносе еще куда ни шло, а у Гернике они и вовсе оказались какими-то корявыми — от силы метров восемь, а то и ниже. Может, достроить не успели?

К тому же разведчики Вячко, обученные этому мастерству рязанским воеводой, со своей задачей не просто справились, а блистательно. Засланные туда вместе с тремя рязанскими орлами — Николкой Паниным, по прозвищу Торопыга, Жданко и Званко, — они уже на четвертый день нашли несколько пожилых ливов из числа замковых слуг, которые еще помнили, что при русичах им жилось куда лучше, чем ныне.

По этой причине их не понадобилось даже подкупать. Более того, один из них, по имени Вилиенде, заявил, что готов дать себе отрубить левую руку по самый локоть, лишь бы вновь увидеть хозяином замка русского князя.

О том, что надо выехать в Гольм, разговоры между рыцарями шли еще за неделю до отплытия. Никто и не думал таиться, спокойно разговаривая об этом в присутствии слуг. Ведь что такое лив? Это серв, то есть домашний скот, только двуногий, а какой человек в здравом уме будет опасаться лошади или коровы, в присутствии которой он болтает с приятелем?

Так и тут. Один выразил сожаление, что его туда не позвали, другой из зависти заявил, что там подбирается не очень достойная компания, к тому же в отсутствие тех-то и тех-то можно будет недурственно развлечься и здесь.

А уж после того, как выяснилось, что в большом сборе на островном замке примут участие все ленники епископа, а значит, будут отсутствовать самые умелые, самые опасные, которые способны в считанные минуты организовать сопротивление, в Полоцк полетел второй голубок с маленьким кусочком пергамента, привязанным к лапке.

На следующий день после отплытия рыцарей из Гернике в двадцати верстах от замка, спрятавшись в густых камышовых зарослях, уже сидела наготове тысяча воинов, ожидая, пока все уснут.

С ночной стражей из местных жителей, которых ленивые рыцари выставили вместо себя на стены, тоже не возникло никаких проблем. Из жалости к белобрысым недотепам спецназовцы, черными тенями вскарабкавшиеся на стены, даже не убивали их, а просто глушили, легонько приложив ребром ладони по кадыку либо тюкнув по темечку обушком небольшого топорика, замотанного в тряпку.

Дальнейшее было совсем просто — дойти до замковых ворот, открыть их и опустить мост через глубокий ров. Тут же в замок ворвались три десятка испытанных и закаленных во многих боях дружинников во главе с самим князем Вячко. Они шли раздавать долги. Судя по тому, что в Гернике и Кукейносе уцелел лишь один рыцарь Иордан, удача им улыбалась — отдали они их вместе с процентами, изрядно скопившимися за десять лет.

И уже следом за ними шли рязанские воины. Полсотни воевода набрал из Ряжского полка, еще столько же — из ростовского и по два-три десятка выдернул из всех прочих. Брал он, разумеется, с выбором, чтобы и мечом владели, и секира в руках летала, и копьем чтоб орудовать умели. Еще Вячеслав прихватил пару сотен арбалетчиков и такое же количество лучников.

Правда, во время взятия замков мало кому довелось обагрить во вражеской крови свой меч, зато потом, во время последующей осады замка немцами, и лучники, и арбалетчики успели себя выказать с самой лучшей стороны.

Ребятки из Ряжского полка, оказавшиеся в Кукейносе, вспомнив половцев, показали всем остальным, как правильно готовить свои стрелы к бою.

Узнав об этом, Константин только почесал затылок и… разрешил, но с обязательным напоминанием, те стрелы, что вымазаны гнилой кровью или смочены змеиным ядом, использовать исключительно против рыцарей.

Те, к горькому сожалению лучников, шли на приступ в последнюю очередь, применяя всевозможные меры предосторожности, но все равно из каждых десяти травленых стрел хоть одна обязательно отыскивала уязвимое местечко.

Поначалу гибель от ран атакующие считали несчастливой случайностью. Потом до магистра ордена дошло, что тут что-то не так. А за три дня до переговоров епископа с Константином по лагерю рыцарей прокатился чуть ли не мор. Сразу слегло почти полсотни рыцарей, из которых ни одному не было суждено выжить.

К тому же две камнеметные машины, которые с грехом пополам осаждающие соорудили на месте, вышли из строя, не сделав ни одного выстрела — лопнули кожаные ремни. При ближайшем рассмотрении оказалось, что кожа не была гнилой. Кто-то очень умело ее подрезал.

Ревнители веры выставили на ночь охрану, но наутро обнаружилась та же самая картина, хотя караульные — между прочим, из рыцарей — клялись и божились, что никто к ним не подходил.

На следующую ночь караулы удвоили, и это, возможно, помогло бы, но почти на рассвете в лагерь ворвалось полсотни всадников. Неведомые воины с черными лицами, восседавшие на вороных скакунах, с визгом и дикими воплями носились по лагерю, заставляя рыцарей хвататься не за мечи, а за кресты и ладанки, а потом ускакали прочь. Наиболее смелые к этому времени уже пришли в себя, сообразили, что это все-таки не демоны, а люди, но было поздно. Какая-то черная, дурно пахнущая жидкость, вылитая из кожаных мешков на осадные машины, к этому времени уже вовсю полыхала, и погасить ее не было никакой возможности, как, впрочем, и догнать самих всадников в чистом поле.

Через пару дней наспех сооруженные катапульты вновь красовались почти в центре лагеря. На этот раз их обкопали рвом со всех сторон, и ночные всадники сделать уже ничего не смогли, хотя и пытались.

Неудач хватало не только со стороны суши.

Ближе к Двине тоже стояли рыцарские отряды, чтобы осажденные не получили помощи со стороны реки. Точнее, это так предполагалось. Чем они могли помешать на самом деле, если бы такая помощь пришла, никто не понимал. Между самими стенами крепости и водой шла совсем небольшая полоса суши — саженей шестьдесят, не больше. Словом, говоря современным языком, зона прямого обстрела. Размещаться там было смерти подобно.

Именно поэтому отряды были выставлены значительно дальше от крепости, чтобы стрелы не могли их достать. Идти туда, под самые стены, предполагалось лишь в случае появления на Двине русских ладей. Атаковать эти отряды должны были именно в тот момент, когда ладьи уже причаливали бы к мосткам, заменяющим пристань. Таким образом схизматики лишались бы продовольствия, а благородные рыцари приобретали бы его, не утруждаясь выездами в ближайшие села.

Словом, задумано все было правильно, к тому же подобные действия не раз уже осуществлялись крестоносцами на практике, при осаде других крепостей, в которых сидели непокорные туземцы, не желающие добровольно надевать на свои шеи скромный деревянный крестик, а вместе с ним тяжелое ярмо.

Единственное, что мешало рыцарям на сей раз, так это жалкая попытка осажденных не пустить святое воинство к пристани. С этой целью они непонятно когда успели выкопать ров глубиной сажени в три и столько же вширь, наполнив его речной водой. Тянулся он прямо от основания стен и до самой Двины. Точно такой же они сделали и со стороны Кокны.

Выбранная изо рвов земля у них тоже пошла в дело. Из нее русичи насыпали валы с внутренней части рва. Таким образом, чтобы добраться до пристани, необходимо было одолеть ров, взобраться на вал, порубить его защитников, а уж потом отнимать привезенное продовольствие.

Делать это в самый последний момент, когда ладьи уже покажутся на Двине, было слишком рискованно, поэтому святое воинство решило захватить наспех построенный вал сразу же, в первый день осады, тем более что эта задача представлялась достаточно легкой.

Впрочем, она и на самом деле была бы легкой, если бы эти проклятые русичи дрались именно так, как это и положено в благородной Европе, то есть стрелами, копьями, мечами ну и секирами.

Тут уж все зависело бы лишь от крепости доспехов, которые надежно защищали каждого рыцаря, делая его практически неуязвимым, как это и должно быть с воином, осуществляющим столь возвышенную миссию и идущего в бой с именем божьим на устах.

Тело каждого из них надежно закрывала прочная кольчуга, которая надевалась на кожаную или стеганую поддевку, предохраняющую от ушибов. Более того, чтобы копье или стрела туземца, незримо направляемая рукой дьявола, не нашла случайной щелочки между стальными кольцами, у доброй половины рыцарей туника, надеваемая поверх кольчуги, с изнаночной стороны была подбита металлическими пластинами или мелкой чешуей, которая крепилась отдельными штифтами.

Словом, пробить такой двойной слой было почти невозможно. Ноги и руки, благодаря всевозможным наплечникам, наручам от плеча до локтя, наколенникам и поножам от колена до ступни, тоже имели надежную защиту. Хитроумные умельцы из Гамбурга, Любека и прочих германских городов к этим наручам и наколенникам приделывали небольшие подвижные части из соединенных между собой узких поперечных полосок металла, которые закрывали коленки и локти.

Немудрено, что боевые потери в сражениях против ливов, лэттов и прочих дикарей исчислялись как один к ста. И это только если битва была ожесточенной и упорной. В сечах против схизматиков терять приходилось побольше, но тоже где-то один к десяти. Так было на протяжении всех двадцати лет покорения Ливонии и Эстляндии. Так продолжалось бы и дальше, если бы ныне русичи тоже вели себя честно и ограничились бы тем перечнем оружия, о котором было сказано и которое единственно достойно воина-христианина.

Но подлые схизматики с присущей им вероломностью, даже не предупредив об этом, коварно изменили все правила боя. В этом рыцари убедились уж в первый день осады, когда было решено преодолеть вал сразу в трех местах и безжалостно истребить всех его защитников, взяв их в смертоносные клещи.

Однако огромные звероподобные русичи, не мудрствуя лукаво, поступали с рыцарями точно так же, как с вытащенной на берег рыбой, когда надо ее побыстрее угомонить. Они просто глушили атакующих.

Шлем, похожий на кадку, очень удобен, если нужно защитить его владельца от стрелы, копья или меча. Нижние его края опускаются прямо на плечи. В лицо угодить тоже не получится. Узенькие щели для глаз — это единственная лазейка, но попасть в нее практически невозможно.

Зато возможно иное. На голову рыцаря, взбирающегося на вал, сверху обрушивался могучий удар. Чем били? Можно сказать, дубиной, хотя деревцо толщиной в две, а то и в три руки взрослого человека назвать так язык не поворачивается. Особенно учитывая его длину — не менее трех метров, а порою и все пять.

О дальнейшем же можно рассказать буквально в трех словах: бум — хлоп — буль. Оглушенные рыцари, оказавшиеся во рвах, залитых речной водой, самостоятельно выбраться оттуда не могли, так что тонули быстро и качественно.

О помощи ливов и говорить не приходилось. Те поначалу добросовестно шли на штурм, но сразу же валились на спину от первого же не удара — толчка русских воинов. Благополучно скатываясь в ров, они, довольные, выбирались из него, и на этом их участие в бою заканчивалось.

Рыцари пробовали отправить их обратно, чтобы спасать тонущих, но и здесь толку было мало. Пока эти дикари нащупают тело в мутной воде, пока подцепят как следует да ухватятся дружно — времени проходило изрядно. Вытаскивали на берег уже не рыцарей — безгласные тела. И ведь не попрекнешь — стараются вроде, суетятся, торопятся помочь. Словом, делают все так, как указывал… князь Константин.

Именно он, едва только замок был взят, наутро разослал свои летучие отряды по ближайшим деревенькам. Князь, осуществляя этот сбор, преследовал сразу две цели.

Одна — явная. Для ее достижения каждый из мужчин ливов пришел к замку с заступом или с лопатой в руке. А кому эти валы рыть — воинам? Они, конечно, черной работы не боятся, но у них и своих дел хватает. Например, те же камнеметные машины изготавливать, обтесывать снаряды для них.

Гладкие-то камни куда как точнее в цель садятся, если кто понимает.

И еще кое над чем нужно было потрудиться, чтобы сюрпризы приготовить, а они ведь тогда хорошо получаются, когда их не только продумаешь, но и сделаешь все как следует.

Нет, во рву бок о бок с ливами тоже трудились русичи, не меньше сотни. Но это был дипломатический ход. Так сказать, для укрепления будущей крепкой дружбы между народами. Потому и работали там не просто самые сильные из всего воинства, чтоб показать — с такими и черту не справиться, не говоря уж про каких-то рыцарей, которые при всех своих пакостях, гнусностях и зверствах сравнимы разве что с мелкими бесами, да и только. Но они же были и самые добродушные.

Сила на Руси всегда доброту предполагала. Да оно и понятно. Если ты кулаком быка убить можешь — злобствовать попусту не станешь. У сильного человека на первый план сразу великодушие выдвигается, желание ближнему помочь. А чего? Вон сколько у меня силушки — на всех хватит. Пользуйся, не стесняйся. Все равно останется, да еще с лихвой.

И здесь все сработало, как и было задумано Константином. К концу недели русичи и местные, не чинясь, хлебали варево из одного котла, чему сами ливы были только рады-радешеньки. Им ведь свою мучную болтанку приправить было и вовсе нечем. Бросят для запаха пару корешков да травок, а больше и нет ничего. Постарались рыцари от души, устроив своим новообращенным подданным вечные постные дни.

Русичи, видя такое дело, поначалу просто угощали, а потом и вовсе так разделились, чтоб у каждого котла, поставленного на огонь местными жителями, столовался хоть один из них. Вот он-то и бухал щедрой рукой мясо в кипящее варево, весело подмигивая тем, кто жадно глядел на него. Мол, сейчас поедим на славу.

Но помимо явной у Константина была еще и тайная цель.

Едва ему доложили, что первые отряды крестоносцев уже на подходе, как он тут же созвал старейшин и без обиняков спросил:

— Как дальше жить будем? Вы со мной, против меня или сами по себе?

Те поначалу нерешительно мялись. Врать по причине своей «нецивилизованности» они до сих пор не привыкли, а говорить правду — себе дороже. Уж больно страшно отказывать, а согласие давать тоже боязно. Знать бы, что надолго пришли старые-новые хозяева на их земли, тут и говорить было бы нечего. Как один встали бы под знамена князя Константина и дрались бы не щадя жизни. Тогда бы они все им попомнили: и виселицы многочисленные, и то, что обдирали их каждый год как липку, да и за разбитые кумирни со старыми богами воздали должное.

Может, потому и урожаи скудными стали, что который год не ловят ливы доброго бога Юмиса[34] на своих полях, пригласив его остаться пожить вместе со всей семьей.

Да и со скотом худо. Намного чаще стали дохнуть лошади и коровы. А может, дело тут не только в бескормице, но и в том, что уже и забыли ливы, когда плясали в честь бога Усиньша,[35] в первый раз выгоняя после зимы лошадей на пастбище? Да и жертву ему давным-давно не приносили.

С милой богиней Марей немного полегче. Тут рыцарей и обмануть можно. В их каменном капище есть изваяния доброй женщины с младенцем на руках, можно представить себе, что это и есть славная хорошая Маря — коровья охранительница,[36] и помолиться ей. К тому же и имена у них почти созвучны. Может, потому коровы намного меньше дохли, чем лошади?

Но если с другой стороны брать — уж очень большой риск получался. А если этот веселый и совсем не страшный князь уйдет, не сумев одолеть железные полчища проклятых пришельцев? Тогда ведь ливам вновь придется оставаться один на один с этими велнсами,[37] как они их тихонько между собой называли.

Да, именно так. Ливы — народ умный. Их вокруг пальца не обведешь. Пусть эти, что в латы с ног до головы закованы, называют себя как хотят — хоть слугами божьими, хоть даже и богами. Но старики ливы сразу поняли, что лгут они. Впрочем, велнсы всегда лгут. Так им на роду написано. И никакие они не слуги божьи, а совсем наоборот.

Да они и сами себя чуть ли не сразу выдали, когда заговорили в первый раз о царстве усопших и о боге своем Кристе, который там восседает вместе с отцом и распределяет покойников — кого куда. У самих-то ливов такой тоже имеется, хотя и один всего — Виелона.[38] Но оно и понятно. Ливов мало, им и одного бога хватит, а чужеземцев много. Тут и двое с трудом управляются.

Остальное же все сходится. Только для Виелоны кости жгли, а этому Кристу в капище каменном свечи восковые палят.

Вот только очень уж злобен их бог. Виелона как-то попроще будет, а этот… Не любит он других богов. Прямо-таки на дух их не переносит. И служители его тоже под стать своему хозяину — зверье зверьем.

О том, как раньше под русичами жилось, теперь лишь легенды остались. Их старики рассказывают, которые те времена помнят. Хорошо рассказывают, красиво. Дескать, тому же князю Вячко никакого дела не было до того, кому именно его подданные молятся, кому жертву приносят, для кого пляшут у костра. И жрецы его хоть и ворчали, но зла не творили.

Да и брали с них тогда по совести. Ливы и сами понимают: княжье дело такое. Должен же он воев своих кормить, слуг разных, семью опять же. Им не жалко было. Но последнее зерно из закромов князь никогда не забирал, последнюю лошадь из конюшни его слуги не уводили, последнюю корову из стойла не резали.

Да и этот Константин тоже молодец. Голову до небес не задирает, слова сквозь зубы в разговоре не цедит, как на скотину не глядит. Опять же уважение оказал неслыханное. Когда бы еще старейшины в господский дом внутри замка попали, да не вниз, к слугам, а наверх, в господские покои. И их за стол усадил, и сам рядом уселся.

И разговаривает с ними не чинясь. Кое в чем толмач помогает, но и сам князь уже несколько слов освоил, а ведь он тут — всего ничего, вот и понимай. С таким, наверное, хорошо было бы жить, если только это он поначалу не прикидывается, пока в силу не вошел. А как войдет, тогда сызнова держись, лив.

Хотя это вряд ли. Достаточно в глаза ему посмотреть, чтобы понять. У тех велнсов они светло-льдистые, холодные. Только одно презрение да алчность в них и увидишь. У этого они потемнее малость будут, но главное — потеплее. И силен, это сразу видно. Как он замок-то лихо взял. Всего за одну ночь. Ну, чистый Перконс.[39]

Но это только в былинах да сказаниях могучий Перконс всегда одолевает Велнса, а в жизни… Как знать, кто окажется сильнее, стоящий перед ними светлоликий князь или мрачные велнсы, которые сейчас приближаются.

А если не суждено этому князю, как некогда Вячко, одолеть нечисть, то что тогда? Впрочем, об этом они как раз все знали. Мстить будут велнсы, страшно мстить, а свою землю не покинешь, не уйдешь, все бросив без жалости. Да и некуда им идти. Вот и угадай, как правильно тут поступить. Эх, знать бы, что там у Карты[40] на уме, — проще было бы. Но богиня молчит, не хочет ничего подсказывать. И то правда. Ее-то ливы тоже стали подзабывать, потому как за такие вещи у рыцарей строго. Хоть Карте жертву принеси, хоть ее сестрам — Лайме и Декле, а кара едина — смерть. Вот потому-то и не приходят добрые богини ливов к их новорожденным, которые мрут как мухи. А как им не помирать, если к их изголовью является одна Гильтине.[41] Эту звать не надо, она сама всегда непрошеной приходит.

Наконец после долгих переглядываний, перемигиваний да перешептываний старики решили сказать все как есть. Коли князь к ним с таким уважением, то негоже душой кривить. Такой должен их понять.

Первым взял слово Нинн, самый старый изо всех:

— Свои жизни мы тебе, княже, хоть сейчас вверили бы и с радостью пошли бы за тобой куда скажешь. Вот только как нам с бабами да детишками быть, подскажи. Прознают велнсы — никого не пощадят. Дома наши сожгут, посевы вытопчут, скот угонят да и в живых тоже навряд ли кого оставят, если ты обратно вернуться вздумаешь. Вот и выходит, что со всех краев беда поджидает. С тобой остаться — оттуда смерть, с ними пойти, хоть и не хочется, — ты не пощадишь. Опять же, сам посуди, ты ныне здесь, а на будущее лето глядь — и нет тебя. Оно и понятно — не все время ты тут сидеть будешь. К тому же Русь большая — есть куда уйти, а наша земля маленькая, да и не ждет нас никто в иных краях. — И замолчал, выжидающе глядя на князя.

Старики довольно переглянулись между собой. Ох и хитер старый Нинн. Вроде бы и все сказал как есть, а на самом деле, если вдуматься, ничего не ответил да еще и самого князя подбил на откровенность. Мол, сам-то ты как дальше жить думаешь и что делать собираешься?

— Я никого из вас и ваших людей принуждать и карать не собираюсь, — медленно произнес Константин. — И вас я понимаю. Не за себя, а за людей своих душой болеете. Так и надо.

И вновь старики одобрительно переглянулись. Совсем успокоил их князь такими одобрительными словами. Понял, стало быть.

— А сказать я вам вот о чем хотел. Немецкие рыцари непременно поставят ваших людей в свое войско. Хитры они и свою кровь жалеть будут. Возжелают вашей отделаться, поэтому именно ливов в первых рядах и погонят на эти стены.

Вновь помрачнели старики, да и было с чего. Сущую правду сказал князь. Так оно и будет вскоре.

— И что же нам делать? — не выдержал Имаут.

Он чуть ли не самым молодым среди собравшихся был, вот и не сдержал себя. Но шикать и рот затыкать ему не стали. У каждого точно такой же вопрос на языке вертелся. Глупый в общем-то, потому как никто не мог дать на него ответа, который устраивал бы всех. А другой ответ тоже известен — убивать ливов будут, которых немцы на штурм погонят. А иначе как? Иначе русичам самим погибать. Тут уж или-или и серединки, приемлемой для всех, все равно не сыскать. Хотя постой-ка. Неужто этот русобородый здоровяк и впрямь нашел что-то подходящее? Ну-ка, ну-ка, послушаем.

— Я ваших людей убивать не хочу. Понимаю: подневольные они. Но и своих терять не могу. Однако выход и тут имеется. Одно дело, показывать вид, будто ты лезешь на стену или на тот же вал, который мы вместе с вами вырыли. Пусть ваши люди лезут, но не противятся, когда мои воины станут их спихивать со стен. Делать они это будут тоже осторожно, чтоб по возможности никого не убить. Мне с вами делить нечего. Помочь же мне вы все равно сможете.

— Помочь?! — удивился Нинн.

— Да, помочь, — твердо повторил рязанский князь. — Скажем, упал рыцарь в ров с водой и камнем на дно ушел, так не надо спешить его вытаскивать. Пусть ливы суетятся, ныряют, кричат погромче, а сами выжидают, чтоб этот рыцарь захлебнуться успел. Опять же машины их камнеметные, если таковые у немцев будут. Я вам для них жидкость особую дам. Облить их ею — дело недолгое, а там только искорку поднести, и все разом полыхнет. Словом, много чем вы мне помочь можете, причем так, чтобы вас в измене не уличили. Но сразу хочу всех упредить, — Константин помрачнел, — совсем без смертей тоже не обойдется. Среди ваших людей будут и раненые, и убитые.

— А без этого никак? — заикнулся было кто-то из присутствующих.

— А как вы бы хотели? — вопросом на вопрос ответил Константин.

После долгой паузы вновь поднялся Нинн. Раз уж он начал разговор, то и дальше ему впереди всех вышагивать.

— Князь прав, — произнес он сурово. — В этой жизни за все платить надо, а за трусость вдвойне. К тому же если бы мы за князем пошли открыто, то намного больше отдали бы. Пускай погибшие за весь наш народ жертвой будут. Иначе Виелона от нас никогда не отступится, — Нинн строго обвел всех глазами, чтоб примолкли, и уже не таясь спросил: — А сам-то ты надолго здесь остаться хочешь?..

— Я здесь… навсегда, — сурово произнес, как отрезал, Константин. — Вот отобьюсь, погляжу, как эти псы покажут себя в сраженьях, а года через два-три и вовсе их за море выкину. Нечего им на вашей земле делать.

От таких слов у Нинна аж слезы на глаза навернулись. Вообще-то он всегда осторожным был, а тут расчувствовался не в меру, вот и ляпнул сгоряча, не подумав:

— Да благославит тебя Перконс пресветлый.

И мгновенно осекся, поняв, что сказанул лишнего. У русичей ведь такой же бог, как и у велнсов этих, только кумирни деревянные и внутри малость иначе все обустроено. Даже жертвы похожи — такие же свечи восковые. Эх, старый, старый! Что ж ты, до седых волос дожил, а с головой так и не подружился. И вроде так славно все начал, а теперь…

Старики опустили глаза, ждали, что теперь им скажет князь, хотя и так было ясно, что ничего хорошего они не услышат.

Константин окинул всех суровым взглядом.

— Стало быть, ты, старик, в старых богов по-прежнему веруешь? — спросил он негромко.

У Нинна сердце так и замерло. Хорошо еще, если его одного сейчас к дубу потащат, а ведь могут и всех прочих, без разбора, тоже вздернуть. Вот горе так уж горе. Однако деваться некуда. Коль пришел твой смертный час, умей встретить его достойно. Это в рождении своем дите не властно. Когда оно на свет появится, в чьей семье, — все в руках пресветлых богов. А смерть иной раз напрямую от самого человека зависит. Не всегда, правда, но бывает. У Нинна именно так и получалось. Теперь главное, седин своих окончательно не опозорить, не смалодушничать.

— Верил, верую и в последний свой час верить буду, — ответил он гордо, и даже голос его, скрипучий и слегка дребезжащий от тяжести прожитых лет, изменился, стал звучным, будто его обладатель разом смахнул с плеч два-три десятка прожитых лет.

Сам же Нинн только об одном сейчас и сожалел: неужто из-за такой малости князь весь уговор, почти состоявшийся, безвозвратно порушит? И, будто сбылись его самые худшие опасения, не стал русич торопиться, а тем же негромким голосом спросил у остальных:

— Кто еще из вас верует в старых богов?

Первым с места поднялся сосед Нинна, Виенцо, за ним встал Имаут, потом — старейшина лэттов Дотэ. А еще через минуту уже все приглашенные стояли в ожидании приговора.

— Вот уж не подумал бы, — озадаченно произнес Константин.

Было ему, конечно, немного жаль, что среди стариков не нашлось ни одного, уверовавшего во Христа. Впрочем, иного и ожидать нельзя. Если б его самого загнали палкой в новую веру, так он бы тоже принципиально продолжал хранить верность старым богам. А с другой стороны взять — какая, собственно говоря, разница?

— Да вы чего повставали-то? — добродушно заметил он. — Я же сказал: в моих землях каждый верует так, как он того возжелает. Когда я их, — выделил он последнее слово, — изгоню прочь, то дозволю всем вам молиться любым богам. — И, заметив некоторое недоверие во взглядах, устремленных на него, вынул из ножен меч и торжественно произнес: — Ныне вам роту на мече[42] даю и от слов своих не отступлюсь.

— А мы им, едва вернемся по домам, за твою победу жертву принесем, — ответил Нинн. — Пусть Перконс светлоликий на твоих, нет, на наших ворогов огненных стрел нашлет в изобилии.

На том и закончился их разговор в тот день. Взятые на себя обязательства обе стороны честно выполнили. Когда ливы и лэтты штурмовали те же валы, до иного из них русичи даже не успевали дотронуться копьем — тот сам послушно летел обратно в ров.

То же самое происходило и на стенах. Воины князя целили местным больше в руки да в ноги. Причем норовили угодить так, чтоб стрела проходила вскользь, по мякоти. Не всегда, правда, это удавалось, но тут уж как кому на роду написано. Во всяком случае после семи дней осады в войске ливов насчитывалось только четыре десятка погибших.

И вот что еще интересно. Наверное, просто так совпало, что за какую-то неделю в этих местах пронеслись сразу две грозы. Причем каждая гремела не впустую. В первый раз молнии уложили наповал шестерых, во второй — распрощались с жизнью еще четверо. И все они были рыцарями.

Иной, скептически усмехнувшись, скажет, что железо всегда притягивало молнию и это известно даже школьнику. Так-то оно так, но воины Константина на стенах тоже без кольчуг и мечей не появлялись, а вблизи них хоть бы один разряд ударил.

Совпадение? Скорее всего. Но кто может что-либо наверняка утверждать? Только глупец с пеной у рта будет стоять на своем. Умный же промолчит, ибо доподлинно тут никому ничего не известно. Если мы чего-то не знаем, то это вовсе не говорит о том, что такого не может быть.

Ну да оставим в покое Перконса. Не о нем ныне речь. К тому же десяток вражеских жизней, отнятых то ли богом, то ли чертом, — это хорошо, но с остальными все равно надо самим справляться. Воины Константина о том хорошо знали, поэтому спуску рыцарям не давали ни в чем. Взять, к примеру, тот отгороженный с двух сторон плацдарм у реки, где находилась пристань.

После нескольких неудачных лобовых атак на валы магистр Волквин нацелился именно на нее. Действительно, зачем упираться, когда тех, кто засел в обороне, можно преспокойно обойти, подплыв к ним по Двине? Уж тут-то они ничего сделать не смогут. Со стен же навряд ли кто станет стрелять, опасаясь попасть в своих. Да и бесполезны стрелы при таких защитных доспехах. К тому же можно и епископу нос утереть, если все как надо выйдет. Раз главная заслуга во взятии замка будет принадлежать орденским рыцарям, то им должна принадлежать по праву не третья часть Кукейноса и даже не половина, как пообещал сам Альберт, а гораздо больше.

Посему Волквин лично отобрал лучших из лучших, усадил их в ладьи и благословил на победу во славу божью. Дальше же случилось такое, что и вспоминать не хочется…

* * *

Двадцать второй год уж наступил с посвящения епископа Альберта. Но в тишине недолго жила ливонская область…

…В то лето собрались в Полоцке к королю Константину[43] все злодеи из соседних областей, изменники, убийцы братьев-рыцарей и купцов, зачинщики злых замыслов против церкви ливонской. Главой и господином их был сам король.

И взяли они коварством и вероломством, на которое были горазды, замки Кокенгаузен и Гернике у простодушных тевтонов, перебив малочисленные их гарнизоны. А в землях этих принялись тут же все сжигать, убивать, опустошать и угонять скот, но, услышав, что к Кукейносу идет с сильным войском сам епископ, сразу убоялись и сели в замках в осаду.

Взять их было трудно, ибо были замки весьма крепки. Стрелки епископа и братья-рыцари многих у русских ранили и убили. Точно так же и русские в замке кое-кого ранили стрелами из своих луков.

Генрих Латыш. «Ливонские хроники». Перевод Российской академии наук. СПб., 1725

* * *

Глядючи на люд, избиваемый басурманами, в железа закованными, возопиша Константине-княже и тако рек: «Аще оные не люди? Так почто же вы их терзахом и избивахом яко зверей диких?» А княже Вячко, кой оными землями володети учал опосля того, яко его братия полегла под Ростиславлем, грамоту харатейну отписаша Константину и тако в ней рек: «Бери княжество Полоцкое и володей им, а я из твоих рук Кукейнос приму, и мне того довольно буде». Константин же оное дарение прияша и пришед на земли свои, а тех, кои володели ими не по покону и не по правде Русской, изгнаша прочь.

Гонимые Русью епископ и слуги ево собраша силы воедино и пошед к граду Кукейносу, дабы воевати оный. Но зрил Господь с высот горних на неправду их и всташа в голове воинства Константинова и бысть о ту пору биты латиняне и епископ их, кой запамятовал вовсе, что несть прилику слуге Божьему в руце меч держати, а не крест Господень.

Из Владимирско-Пименовской летописи 1256 года. Издание Российской академии наук. СПб., 1760

* * *

Ссылки на то, будто князь Константин получил от князя Вячко грамоту на владение всеми землями Полоцка, а также Кукейноса и Гернике, чрезвычайно скудны и неопределенны. Самой же грамоты в архивах так и не найдено.

Вполне возможно, что это был всего-навсего слух, умело пущенный людьми рязанского князя, дабы подтвердить всю законность его притязаний на прибалтийские земли, которые он вознамерился присоединить к своим обширным владениям.

Хотя, учитывая, что впоследствии мы видим самого Вячко в качестве управляющего Кукейносом, следует думать, что какой-то документ, касающийся этих земель, действительно был составлен, только несколько позже описываемых событий, так как во время первой осады немецкими рыцарями Вячко там еще нет.

Нам же вновь неясен до конца вопрос — каким образом Константин ухитрился овладеть двумя каменными замками, причем чуть ли не одновременно? Остается только гадать, но скорее всего здесь действительно была применена хитрость, о которой туманно пишет в своих хрониках Генрих Латыш, упоминая о некоем вероломстве.

Этому автору до конца доверять, конечно же, нельзя, поскольку немцы у него всегда правы, а все прочие только и способны на подлость и коварство. Однако именно в этом конкретном случае с большой долей вероятности можно предположить, что он не лжет, и некое предательство со стороны слуг-ливов, живших в замках, действительно имело место.

Ясно одно — опомнились немцы не сразу, и когда, собрав крупные силы, они подошли к своим бывшим владениям, в замках уже сидели русские гарнизоны.

Албул О. А. Наиболее полная история российской государственности. СПб., 1830. Т. 3, с. 18

Глава 4

Чертовщина

…Бывало,

Расколют череп, человек умрет —

И тут всему конец. Теперь покойник,

На чьем челе смертельных двадцать ран,

Встает из гроба, с места нас сгоняя,

А это пострашнее, чем убийство.

В. Шекспир

Рыцари даже не успели подплыть к пристани, когда выяснили для себя неизвестный доселе факт. Оказалось, что люди князя Константина, в отличие от новгородцев, псковичей и воинов полоцких князей, не просто знакомы с камнеметными машинами. Они с ними хорошо и близко знакомы. Пожалуй, даже слишком хорошо и чересчур близко.

Понятно, что кто-то им подсобил. Не сами же дикие невежественные варвары сумели такое создать — у них на это просто не хватило бы ума. Но тут гораздо важнее было иное: кто их научил так быстро, а главное, точно метать камни в цель? Где нашелся тот иуда-немец, что за тридцать сребреников изготовил машины, которые были использованы против святого воинства?

Первый и самый неожиданный залп настиг ладьи с рыцарями еще до того, как они пришвартовались к пристани. Пять из двадцати ладей потонули так быстро, что никто ничего даже не успел сообразить. Мысль была только одна: быстрее к берегу.

Но едва удалось причалить, как последовал новый залп. Русичи поступили как самые последние и подлые варвары, не став, согласно благородным рыцарским обычаям, дожидаться, пока святое войско выстроится на берегу, чтобы выйти ему навстречу и сразиться по-честному, как оно водится.

Нет же, сразу семь ладей (четыре в щепки, а три перевернулись) ушли на речное дно. Хорошо хоть, что место это было относительно мелкое. За исключением тех, в кого угодили камни, почти все остальные выплыли и вышли на берег в готовности принять бой.

Но дикари и есть дикари. Едва рыцари построились и протрубили в трубы, вызывая смельчаков сразиться, как со стен опять полетели камни. И снова с десяток рыцарей оказались поверженными.

— Трусы! — ревел в исступлении рыцарь Иоганн фон Штенберг по прозвищу Унгарн. — Хватит прятаться! Выходи сражаться!

— Так мы уже сражаемся, — невозмутимо откликнулись со стен русичи и в подтверждение того дали четвертый и самый удачный залп, угодивший в гущу немецкого строя.

Пятый настиг уже тех воинов, которые бежали к реке и отчаливали на уцелевших ладьях. Тут, правда, получился недолет. Лишь один камень угодил в цель.

Уцелевшие борцы за веру были потрясены и возмущены происходящим до глубины своей тонкой и сентиментальной немецкой души.

Еще немного, и они бы обиженно завопили: «Это нечестно!», «Не по правилам!», «Мы так не договаривались!».

Действительно, за предыдущие двадцать лет все военные действия в Прибалтике осуществлялись по справедливым рыцарским законам, заключавшимся в следующем. Сотня рыцарей выезжала в туземные деревни, вырезала всех, кто отказывался креститься, надевала на оставшихся в живых крестики, брызгала на них святой водой и в награду за свой величайший подвиг забирала земли и самих аборигенов в свое полное владение.

У упорствующих сжигались дома, вытаптывались посевы, уводился весь скот. Потери считались большими, если при карательных и завоевательных, извините, крестильных мероприятиях на тысячу этого тупого быдла, погрязшего в грехе, приходилось два-три погибших рыцаря и с десяток раненых.

Управляли покоренными строго, но в то же время по-отечески, то есть справедливо. Последнее не отбирали, всегда, нет, почти всегда оставляя съестные припасы, которых новообращенным при разумном использовании вполне хватило бы на трехразовое питание, скажем, во вторник, в четверг и в субботу. Таким образом осуществлялось и еще одно доброе дело. Недавний язычник невольно вынужден был соблюдать все посты, предписанные церковью.

Излишней работой варваров тоже никто не обременял. Построй замок, включая стены, башни и прочие помещения, вырой ров, засей и убери хлеб с господских полей, заготовь сена для скота и дров на зиму, внеси положенную дань — вот и все дела. Можешь спокойно отправляться на свое собственное поле.

Что, уже все под снегом и давно вымерзло? Ну, братец, это уж ты сам виноват, потому как лентяй. Тогда отправляйся в костел и помолись как следует, авось господь что-нибудь пошлет тебе с небес, ибо он не только всемогущ, но и милостив к тем, кто искренне в него верует. Что, не послал? И снова твоя вина. Видать, грехов много накопил, да и веруешь ты не истинно, а ложно.

А в качестве наглядного тому доказательства погляди на рыцарей. Щеки у них румяные от божьего благословения, губы лоснятся от обилия мяса, ниспосланного вседержителем, а в замке тепло, если сидеть прямо возле камина. И не от твоих дров, дурень, а от благословляющего их божьего дыхания. Ну-ка, сходи еще раз помолись, только теперь как следует и от души.

К тому же, когда человек голоден, молитва у него получается гораздо проникновеннее и намного доходчивее. По себе знаю, в детстве, под Гамбургом, в отцовской развалюхе, я всегда голодным молился, и как видишь, вымолил… приехав к вам.

Так оно и длилось до недавнего времени, точнее, до нынешнего лета. Это было справедливо и угодно богу. Теперь же…

Считать собственные потери всегда тоскливо и неприятно. Но одно дело, когда ты после заключенного на время перемирия собираешь погибших в чистом поле. Тут можно оглянуться по сторонам и с удовлетворением отметить: вон язычник валяется, вон еще трое, а вон их и вовсе целую гору какой-то благородный рыцарь возле себя навалил.

То есть погибшие имеются, но с обеих сторон, причем у врага их еще больше. И сразу становится как-то веселее.

Совсем другое, если ты изо дня в день видишь трупы лишь своих воинов, но при этом ни одного неприятельского. Это, знаете ли, наводит на некоторые тягостные раздумья.

Нет-нет, никто не сомневается в том, что рыцарское дело правое, а все эти потери есть лишь суровое испытание вседержителя, ниспосланное творцом истинным борцам за его дело. Все равно бог с нами. И все же как-то не по себе.

А если уж ты точно знаешь (как это и произошло во время неудачной высадки на берегу), что не пострадал ни один из врагов, а ваши потери исчисляются без малого шестью десятками рыцарей, то на душе делается и вовсе тоскливо.

Если бы магистр меченосцев Волквин знал, что может по праву гордиться тем, что в этот прекрасный солнечный день лета одна тысяча двести двадцатого от рождества Христова он изобрел новый род войск — морскую пехоту, то он мог бы утешить себя хоть этим. К тому же он ведь не только его изобрел, но даже успел применить его на практике, хотя и безуспешно, согласно русской поговорке, гласящей, что первый блин всегда комом.

Но Волквин ничего этого не знал, а поэтому сразу же после неудачного десантирования он настолько опечалился, что ушел к себе в палатку и целый день предавался тяжкой скорби и прочим грустным размышлениям, чередуя их с молитвами. Едва же он оттуда вышел, как ему доложили, что помимо боевых потерь с каждым днем стало увеличиваться число смертей загадочных, и та чертовщина, которая по ночам будоражила рыцарей в чистом поле, еще сильнее проявляет себя на воде.

Рыцари, которые в первые дни дежурили близ реки и должны были перехватывать русские ладьи с провиантом, стали исчезать, но не просто так. Находились очевидцы, рассказывающие, что самолично видели, как что-то мерзкое и зеленое, облепленное с ног до головы тиной и водорослями, хватало их и волокло в реку. А буквально через день ласковая двинская волна мягким неспешным движением выбрасывала на берег дочиста обглоданные человеческие кости и черепа.

— Водяной голоден, — перешептывались боязливо ливы и лэтты, исподтишка принимая свои собственные меры, чтобы задобрить речное божество.

Конечно, можно сказать, что все это суеверия, но ведь и впрямь ни один лэтт или иной туземец не был утащен на дно.

— Немецкое мясо вкуснее, — хмуро прокомментировал такую разборчивость Волквин, но меры принял. Побережье реки было полностью очищено от рыцарских отрядов, и набеги «водяного» прекратились.

Зато на суше…

После того как выяснилось, что камнеметы установлены слишком далеко от крепостных стен, весь день был истрачен на то, чтобы засыпать только что выкопанный ров и подтянуть их поближе к крепостным стенам, а едва стемнело, раздался громоподобный голос. Причем доносился он не со стороны замка, а с противоположной, трижды прокричав лишь одно и то же слово: «Прокляты! Прокляты! Прокляты!»

Полсотни чернолицых всадников появились вновь перед самым рассветом. И опять они носились по лагерю, устраивая кутерьму, снова пугали всех дикими визгами и воплями, а едва ускакали прочь, как чудовищный грохот потряс землю.

Тем рыцарям, которые оказались поближе к катапультам, не повезло больше всех. Неведомая титаническая сила вдруг ухватила обе машины своими невидимыми руками и резко рванула в разные стороны, разметав обломки саженей на десять.

В результате погибло больше дюжины рыцарей, почти два десятка получили раны, от коих трое к полудню скончались, а еще двоим, как сказали умудренные опытом лекари, навряд ли было суждено увидеть рассвет следующего дня. Остальные отделались полегче — они просто оглохли. Кто наполовину, то есть что-то еще слышал, хотя и с трудом, а кто и вовсе лишился слуха.

Одним словом, с каждым днем потери осаждающих все больше увеличивались, и конца им не было видно. Особенно ощутимо они наблюдались в стане туземцев. Нет-нет, скончалось у них значительно меньше людей, чем даже у рыцарей, так что убыль каких-то пяти-шести десятков никто бы и не заметил, но все равно войско почему-то редело, и спустя уже неделю от восьмитысячной армии ливов, лэттов и тех семигаллов, которых удалось окрестить, в наличии оказалась едва ли половина.

В ответ на вопросы рыцарей старейшины только разводили руками и молча пожимали плечами, бросая красноречивые взгляды на небо. Да что там туземцы, когда уже и в немецком стане все громче и громче стали раздаваться голоса о том, что замок этот находится под незримым покровительством того, о котором лучше не говорить вслух.

Особенно часто поминались черные всадники, а также сила, с которой были разбросаны обе катапульты. Правда или нет, но ходили упорные слухи и о том, что рыцарей вблизи катапульт было несколько больше и что пяти тел недосчитались именно потому, что сам нечистый или его слуги забрали их всех к себе, туда, — и люди красноречиво указывали пальцем в землю.

На любой довод скептиков у апологетов, твердо уверовавших в сверхъестественные чудеса, творящиеся вокруг них, находились десятки и сотни увесистых аргументов, многие из которых крыть было просто нечем. За основу брался состоявшийся факт, который не мог отрицать самый твердолобый скептик, и объяснялся он именно вмешательством могущественных потусторонних сил.

— Сам вспомни, где был рыцарь Виуманн? — наседали они на очередного реалиста, вынужденного отбиваться в одиночку сразу от трех или четырех человек. — Ага, не помнишь. А я тебе скажу. Сам, своими глазами видел, как он вот здесь сидел. А где он теперь? Нет его. То-то. Стало быть, куда он делся? Да чего ты гадаешь, когда это и так ясно. Да скажи ему, Гельмольд, что ты своими глазами видел. Давай, давай, не молчи.

— А что. И скажу, — вступал в разговор второй. — Я лица, правда, не видел, поскольку он спиной ко мне сидел, — начинал он солидно. — Может, и не Виуманн это был вовсе. Но из рыцарей — это точно. Он вон там был, где они стояли.

Почему-то слова «машины», «камнеметы» и прочие синонимы, применяемые к катапультам, неожиданно тоже оказались под запретом. Тех, кто их употреблял, тут же начинали обходить, избегая приближаться ближе чем на две-три сажени.

— И вот когда ахнуло, — неспешно продолжал Гельмольд, — я сам своими глазами видел, как две черные руки вытянулись из земли, ухватили его, как куренка, открутили голову и назад нырнули. Куда-куда — туда! Куда ж им еще-то. Им на небеса хода нет.

В этом случае в правоте рассказчика всех особенно убеждало то, что он честно сознавался, что лица схваченного человека не видел. Если бы он врал, то и это бы придумал, чтоб было больше веры. А так он все поведал как на духу: и про руки черные, и про то, что рыцаря не опознал.

— Да Виуманн это был, больше некому, — подписывался третий. — Он же во все постные дни мясо жрал, как нехристь.

— Точно-точно. А в страстной четверг о прошлом годе он бабу-ливку обжимал на сеновале. Я сам его голос слыхал, — добавлял четвертый. — Это вместо молитв-то. А еще крест на плаще носил. Вот господь и не стерпел такого глумления.

— Так ведь утащил-то его кто? — слабо, больше ради приличия, возражал скептик.

— Ты что, дурной? Неужто неясно кто?

— А ты говоришь — господь. Как же так?

— Я говорю: не стерпел он. Понимать надо. Взял и отвернулся от закоснелого грешника. А когда господь от человека отворачивается, это значит, что он ему больше заступой быть не желает. Ну а тот, другой, рад-радешенек.

На другом конце лагеря рыцарей ордена в эти же дни и даже чуть ли не в то же самое время возникал иной, но столь же душещипательный разговор о схожих событиях:

— А с братом Ламбертом-то слыхали, что содеялось?

— А что такое?

— Да он сразу же, как оглох, денно и нощно из шатра не выходил — все богородице молился.

— Ну и…

— Вот тебе и ну. Она же милостивая. Видит: раскаялся человек. Взяла щипцы и давай ему в ушах ковыряться, куда черт залез.

— Ты того! Не поминай нечистого на ночь.

— Да я о его посрамлении.

— А-а, ну тогда ничего, валяй.

— Так вот, долго она там ковырялась. Наконец ухватила его за хвост и давай тащить наружу.

— И что?

— А то. Богородица все-таки. Разве она не осилит рогатого. Вытащила. Только нечистый одно ухо зубами успел порвать или когтями. А может, рогами упирался. Откуда я знаю. Ведомо лишь, что кровь у Ламберта оттуда хлестала. Зато сейчас он на одно ухо уже слышит.

И тут же на помощь рассказчику приходил другой, со схожей и столь же душещипательной историей:

— А вот что получается, братья. Ламберт-то — простой рыцарь, а богородица его простила. Геривенд же — комтур, а, после того как ему тоже черти в уши забрались, он только головой тряс, вино пил да сквернословил.

— Геривенд это может. Он такой, — осуждающе кивали, соглашаясь с рассказчиком, другие рыцари.

— Так богородица пришла к нему и сказала: «Коли ты в раскаяние не впал, не будет тебе моей заступы». А если мне не верите, то спросите у брата Кренгольма, который сам это слышал, своими собственными ушами. Он к комтуру в шатер-то заглянул, а там…

— Неужто богородицу увидел?! — ахал кто-то из особо нетерпеливых и экзальтированных слушателей.

— Не-ет, брат Кренгольм, который это слышал, рыцарь честный. Так что он врать не будет. Если не видел, то не видел — лишнего не скажет. А вот слышал — точно. Он как раз у шатра Геривенда стоял. Испугался поначалу, но потом смелости набрался и вовнутрь заглянул, а там…

— Неужто богородица?! — вновь встревал нетерпеливый.

— Сказано тебе: не видел он ее! — злился рассказчик. — Но зато, братья, свечение там было воистину ангельское. И благоухание неземное.

— Наверное, от ее одежд, — глубокомысленно замечал кто-то.

— Или от нее самой. Там, в раю, любые благовония имеются, — поправлял второй.

Заткнуть рот можно было одному, другому, третьему, но не всем…

Боевой дух с каждым днем все больше покидал осаждающих, и Волквин с ужасом думал о том, что будет завтра или — что еще страшней — через два-три дня.

Опять же назревали серьезные проблемы с продовольствием. Взять в ближайших убогих селениях было совершенно нечего. Проклятые схизматики выгребли все подчистую, не забыв даже про мелкую живность — кур, гусей и уток. Отряды, посланные за пропитанием в Гольм, Левенвальде и другие замки, еще не вернулись, а людей нужно было кормить сейчас.

Речь уже не шла о том, чтобы еда была вкусной, — хотя бы сытной. Да что сытной — просто чтоб была. Ну хоть какая-нибудь. Хорошо ливам, которые могут неделями сидеть на своей жидкой мучной болтушке и жрать какие-то неведомые корешки. А что делать, если брюхо требует чего-то более существенного.

Кое-как выручала река. Отправленные на рыбалку лэтты привозили неплохие уловы, но мало радости столько суток сидеть на одной рыбе, когда даже по самым строгим христианским канонам воинам дозволено не соблюдать постных дней.

Душещипательные проповеди епископа и все те ободряющие слова, которые он в обилии изливал на свою возлюбленную братию, напоминая о святом долге, о том, что необходимо немного претерпеть, а час победы уже близок, почему-то не помогали.

Магистр распорядился было выдать каждому из рыцарей по две кварты доброго вина из тех запасов, которые он приготовил для того, чтобы отметить взятие замка. Тащить его обратно Волквин не собирался, а его уверенность в том, что откупорить бочонки в пиршественной зале Кукейноса не получится, с каждым днем все больше увеличивалась.

Однако вино тоже не сумело поднять настроение рыцарей, не говоря уж о том, чтобы вдохновить их на новые подвиги. Грязные, измученные бесцельным ожиданием неизвестно чего, но непременно страшного, крестоносцы молча вливали в себя одну кружку за другой, но хмель мало кого брал.

Каждый из них тупо ждал ночи, которая сулила кратковременное забытье, и в тоже время страшился, что она опять преподнесет нечто такое, от чего волосы на голове вновь встанут дыбом и в который уже раз возникнет непреодолимое желание бежать куда глаза глядят. И чем дальше от этого проклятого замка, тем лучше.

Может, хоть эта ночь будет спокойной? Но все надежды оказались тщетны.

— Глядите, братья! — раздался первый испуганный возглас.

Все дружно посмотрели в сторону крепостных стен, куда указывал один из рыцарей, и чуть ли не разом содрогнулись от увиденной картины.

На стене появилась человеческая фигура в белых светящихся одеждах. Как она двигалась, сказать было трудно, поскольку ноги ее скрывались одеянием, а ниже щиколоток еще и были закрыты зубцами стен.

— Братья, — произнес кто-то дрожащим голосом. — Я на этих стенах сам не раз бывал. Там даже Конраду фон Мейендорфу и то эти зубцы высотой по грудь. Это что ж такое, братья?

Все подавленно молчали. И так было ясно, что это не обычный человек, который просто не может так плавно двигаться и так возвышаться над крепостными сооружениями. К тому же неясное приглушенное свечение исходило не только от одеяния идущего, но и от головы, и даже от его рук, не говоря уж о кресте, который это привидение держало в них.

Прогулка длилась недолго, где-то минут десять-пятнадцать. И все это время крестоносцы, приблизившись почти к самому рву крепости и затаив дыхание, продолжали наблюдать за ней. Более того, в собравшейся толпе рыцарей сыскалось несколько человек, которые с уверенностью признали в бродившем князя Вячко.

— Тот самый?! — ужасались одни.

— Ну да! Это он Кукейносом владел, до того как мы его… ну… прогнали.

— Из могилы встал, — шептались в толпе. — Даже после смерти град свой пришел защитить.

— А может, это он нам знак какой дает? — гадали иные.

— А почему обязательно защитить? — обиженно бубнили третьи. — Может, он призывает нас одолеть эти стены? Может, показывает, что силы небесные за нас?

— Ну да, чтобы русич нам по доброй воле замок отдал, — хмыкали скептики.

— Отдал же его брат нашему епископу замок Гернике, — возражали оптимисты.

— Тут не только замок отдашь, но и последнюю одежду с себя снимешь, чтоб жену с детишками вернуть, — вздыхали те, кто прекрасно знал, как было на самом деле.[44]

Но вскоре гадать стало не о чем. Поведение русского князя, прибывшего с небес, красноречиво показало, на чьей он стороне. Вначале он троекратно осенил крестом замок, повернувшись спиной к столпившимся, а затем…

Справа и слева от Вячко в воздухе вдруг зависли два рыцарских плаща меченосцев. Ошибиться было невозможно. Ночи в тех местах хоть и не совсем белые, как севернее, но достаточно светлые, чтобы можно было разглядеть на фоне белой материи темнеющий крест и меч.

В руках князя появились два горящих факела. Он поднес их к рыцарским плащам, и одежды разом вспыхнули. Толпа хором охнула. Одновременно с этим полыхнул огонь и перед самим Вячко. Тот еще раз перекрестил замок и… медленно стал опускаться в ярко полыхающее пламя.

И такое длилось три ночи, внося окончательную сумятицу в рыцарские головы и доводя чуть ли не половину воинов до состояния панического ужаса, когда у человека остается одно-единственное желание — бежать без оглядки.

А само привидение после третьей прогулки по специально сооруженному для этих целей помосту стянуло с себя хламиду, в изобилии усыпанную светящимися гнилушками, прикрепленными к ней нитками и рыбьим клеем, с отвращением извлекло из волос еще пяток, и хмуро заявило Константину голосом князя Вячко:

— Воля твоя, княже, но больше я в этом одеянии на стене не появлюсь.

— Так больше и не надо, — обрадовал его рязанский князь. — Ты разве забыл, что мы на три раза и договаривались? Порядочное привидение больше трех раз народу являться и не должно.

— Ну, слава богу, — с облегчением вздохнул Вячко. — А то я в этой одежке себя как скоморох какой чувствовал. Еще сплясать только осталось на потеху этим поганцам.

— Зря ты так говоришь, — возразил Константин. — Со стороны это смотрится совершенно иначе. Торжественно, сурово и даже мрачно. Воевода Вячеслав сегодня днем весточку передал, что даже с двухсот саженей, — а ближе он подобраться не мог — зрелище было такое, что все, кто с ним был, то и дело крестились. Будто ты и в самом деле с небес появился, чтобы свой замок защитить. А уж когда ты невредимым в огонь вошел, так тут даже твои люди имя божье поминали.

— Прямо уж в огонь, — снова не поверил Вячко.

— Но ты же сам видел со стороны, когда мы это на стене в Городно проделывали, — удивился Константин. — Если медные листы до блеска начистить, то они почти как зеркало действуют и пламя отражают — будь здоров, если под правильным углом их разместить. Поверь, ни один из рыцарей не усомнился, что ты прямо в огонь ушел.

— Ну уж, — фыркнул польщенный Вячко и поинтересовался: — А теперь мне можно на стену?

— Снова за свое, — всплеснул руками Константин. — А наш уговор как? Я понимаю, что очень хочется, но пока надо потерпеть. Мы свое слово держим твердо. Обещали тебе, что за каждого нашего воина мы десять жизней у рыцарей отнимем, — пожалуйста.

— Даже с лихвой, — кивнул удовлетворенно Вячко, и лицо его озарилось мстительной улыбкой. — У нас всего-то пяток погиб, а у них, поди, сотни две уже в ад отправились.

— Ну вот. Тогда уж и ты держи свое слово. Не время тебе живому появляться. К тому же недолго осталось. Завтра, на худой конец послезавтра, но они переговоры обязательно затеют. Коль не удалось нас силой одолеть, непременно попытаются взять хитростью.

— Мне бы тоже хотелось епископу глянуть в зенки его лживые, — вздохнул Вячко и покосился на Константина, но тот оставался неумолим.

— Нет, нет и нет, — решительно отрезал он.

— Обманет тебя лиса эта двоедушная, ох обманет, — горестно произнес Вячко.

— Не бойся, — улыбнулся рязанский князь. — Если он что-то и пообещает мне, то я вначале дождусь, пока он это выполнит, а уж потом и свое слово сдержу.

Константин не ошибся. Епископ изъявил желание встретиться уже на следующий день.

Глава 5

Переговоры

— Деньги вперед, — заявил монтер, — утром — деньги, вечером — стулья или вечером — деньги, а на другой день утром — стулья.

— А может быть, сегодня — стулья, а завтра — деньги? — пытал Остап.

— Я же, дуся, человек измученный. Такие условия душа не принимает…

И. Ильф, Е. Петров

Уже через пару минут после начала беседы между князем Константином и отцом Альбертом ливонский епископ уверился в том, что ему ничто не угрожает.

Он с усмешкой вспомнил, как утром чуть ли не на коленях Генрих умолял его отказаться от безрассудной затеи самому сунуть голову в пасть кровожадного дракона.

— Это ловушка, — неустанно твердил он со слезами на глазах. — Ему наплевать на своих людей. К тому же он собирается оставить в закладе лишь трех человек. Да он тридцать три бы отдал, лишь бы ты сам к нему пришел. Проголодается у себя в замке — сам к нам выйдет.

— Неизвестно, когда это произойдет, а мы уже проголодались, — заметил епископ. — Так что иного выхода я не вижу. Да и напрасно ты перепугался. Вспомни-ка все наши переговоры с Владимиром Полоцким. Тот ведь тоже был весьма зол на меня и моих людей. А что вышло?

Генрих в ответ только тяжело вздохнул. На этот убийственный довод возразить было нечем. Действительно, десять лет назад при личной встрече с полоцким князем его учитель так умело повел переговоры, что Владимир, настроенный поначалу весьма решительно, не просто пошел на некоторые уступки. Он даже согласился на чрезвычайно выгодный не для себя, а для Риги торговый договор, который открывал немецким купцам водный путь по Двине, причем не только в Полоцк, но и в Смоленск. Помимо того они получили и немало пошлинных льгот.

Полоцкий князь добился лишь обещания епископа ежегодно вносить установленную плату за всех бывших данников. Таким образом получалось, что князь и впредь отстраняется от сношений с коренным населением.

Более того, отец Альберт, не иначе как с божьей помощью, сумел так обольстить Владимира, что русич даже послал ему ратную помощь для войны с эстами.

А взять второе их свидание, которое состоялось два года спустя в Гернике, когда полоцкий князь рвал и метал, требуя от епископа обещанных ратей против литовцев и дани с ливов.

Конечно, тогда отцу Альберту во многом помогли два посредника: Иоанн, пробст рижского собора Святой Марии, и бывший псковский князь Владимир, к тому времени давно живший в Риге у своего зятя Дитриха, который доводится ливонскому епископу родным братом. С этим никто и не спорит — и впрямь помогли. Но все-таки основную роль в успешном завершении переговоров сыграл именно отец Альберт, закончив их на триумфальной ноте — добился права свободного плавания по Двине и вынудил полоцкого князя добровольно отказаться от взимания дани с ливов.

— Убежден, что господь, пребывающий в душе моей, и ныне возможет одолеть все козни схизматиков, — уверенно заявил епископ Генриху.

— А если… князь Вячко сам явится? — затаив дыхание, спросил тот.

Епископ задумался, но потом с показной уверенностью ответил:

— Привидения ходят только по ночам, а не при дневном свете. К тому же я ему ничего дурного не сделал, не за что ему мне мстить.

В ответ Генрих только недовольно засопел, выражая таким образом свое молчаливое несогласие с последней фразой учителя.

«Уж передо мной мог бы и не кривить душой, — обиженно подумал он. — Ты еще скажи, что и князю Всеволоду из Гернике ты ничего плохого тоже не сделал. Так только, город спалил и полон взял, да его семью в придачу. Словом, сущие пустяки».

Почувствовав скрытое несогласие, епископ назидательно добавил:

— И вообще, как он может причинить вред духовной особе?

Немного помедлив, он добавил задумчиво:

— Да и привидение ли это? Уж очень много всякой чертовщины творится у этого замка. Если бы что-то одно, то я бы еще поверил, а все разом… Так не бывает.

Оставив озадаченного молодого священника размышлять над этим, отец Альберт легко поднялся со своей низенькой скамеечки и вышел из шатра, невольно зажмурив глаза от брызнувшего в глаза жаркого июньского солнышка.

— Эх, жаль только, что про ослика я не подумал, — вздохнул он сокрушенно, взбираясь на невысокого конька, который то и дело недовольно фыркал и мотал головой.

Мост приветливо опустился еще задолго до того, как епископ со своей небольшой свитой подъехал к нему.

«То ли хочет показать, что не боится, то ли решил лишний раз свое доверие мне выказать», — подумал отец Альберт.

Уже находясь на середине моста, он обернулся назад и взмахнул рукой, то ли приветствуя свое войско, то ли прощаясь с ним. Что именно — он и сам толком не понял. Но увиденное бодрости ему не придало. Вся эта армия, насчитывающая более шести тысяч человек, так и оставалась разобщенной и расколотой на три части.

Самая большая, из туземцев, стояла наособицу, скучившись на правом крыле. Центр заняли горделивые рыцари ордена. Было их немало. При всей своей неприязни к епископу магистр Волквин и его помощник Рудольф собрали под Кукейносом изрядное количество своих воинов — более восьмисот человек. Примерно столько же было собственных рыцарей епископа. Хотя нет. Столько же, это если приплюсовать к ним еще и рижских горожан.

В душе епископа вновь колыхнулось беспокойство. Редко в каком замке в эти дни оставалось больше десятка рыцарей. В основном же пять-шесть, от силы семь-восемь. Стоило тем же семигаллам из Терветена, так и не покорившимся до конца, поднять мятеж, как их предводителю Вестгарду[45] вполне удастся захватить несколько замков. Попробуй тогда выкурить их оттуда.

Вот он, наглядный пример перед глазами. Проворонили Кукейнос, причем самым бездарным образом, а теперь что с ним делать, скажите на милость? Как там сами русичи говорят: близок локоть, да не укусишь — так, кажется? Все правильно говорят. Теперь надежда только на собственное красноречие да на то, что удастся запугать князя. Можно, к примеру, заявить, что они будут стоять здесь хоть до страшного суда, намертво блокировав все подступы. Впрочем, об этом лучше не говорить — уж очень смешно будет звучать. Достаточно вспомнить, что приключилось с рыцарями, которые вознамерились захватить пристань.

Не-ет, тут нужно действовать значительно тоньше и умнее.

«Может, ему выкуп предложить? — подумалось вдруг. — Стыдно, конечно. Получится, что русский князь нас одолел, но ведь так оно и есть. За последние десять лет мы с Волквином не потеряли столько рыцарей, сколько сейчас, всего за какую-то неделю с небольшим. Да, я правильно сделал, когда уже на второй день осады, почувствовав неладное, пообещал магистру, что в случае взятия замка отдам ордену не треть, а половину».

Бедный Волквин так воодушевился, что на другой день попробовал взять Кукейнос со стороны реки, после чего быстро растерял всю решимость. Епископ попытался было привести магистра в чувство, заявив на шестой день, что передумал и решил подарить весь замок братьям из ордена, но что толку.

Теперь, учитывая, что выкупать его придется на свои кровные, договор, разумеется, аннулируется, лишь бы только князь Константин согласился на выкуп. А если нет?

Епископ скрипнул зубами в бессильной злобе. Больше всего он не любил ситуаций, из которых не видел приемлемого для себя выхода. Случалось они в его жизни редко, даже крайне редко, но от этого он еще болезненнее переживал каждую из них.

Оставалась, правда, хлипкая надежда на то, что русский князь внемлет словам о том, что закон есть закон. И с князем Вячко и с князем Всеволодом у епископа имелись соответствующие договоры, где ясно говорилось, что в результате сделки половина Кукейноса и все Гернике по праву принадлежат ливонской церкви, но когда удачливые завоеватели считались с законом?!

Улестить, умастить, наобещав с три короба, — это отец Альберт умел. Вот только поддастся ли Константин на уговоры? На глупого и простодушного полоцкого князя рязанец навряд ли похож, иначе ему нипочем бы не одолеть вначале Владимиро-Суздальскую Русь, а затем, почти одновременно, огромные полчища половцев на юге и могучую рать почти всех русских князей.

Перед тем как появиться под стенами Кукейноса, отец Альберт сделал все, что только мог. Он отыскал в Риге тех купцов, которые за последние годы пусть изредка, но общались с рязанскими торговцами. Нашел даже одного, который трижды успел побывать на торжище в самой Рязани, а также в Ожске, откуда когда-то и начинал свое победоносное шествие Константин.

Расспрашивал епископ дотошно, не жалея времени, пытаясь вызнать все самые мельчайшие подробности о характере князя, его вкусах, пристрастиях и привычках, что он любит, а чего не жалует. Одному богу известно, что изо всего этого может пригодиться, если речь дойдет до переговоров. Поэтому, въехав внутрь замка, отец Альберт продолжал напряженно размышлять.

Во внутреннем дворе чистота и порядок, ни следа крови — значит, воинов своих князь держит твердой рукой, умеет заставить их выполнить черную работу. Или у него много сервов, оставленных в замке прежними хозяевами? Ну-ка, ну-ка. Да, так и есть. Вон одна любопытная рожица высунулась из окна нижнего этажа, а вон и другая рядом с ней. Стоп, это еще что такое? Или показалось? Нет, точно — и впрямь улыбаются, пальцами в епископа тычут.

«Не иначе как именно они открыли ворота и опустили мост, — пришел к окончательному выводу епископ, неторопливо проехав весь небольшой внутренний дворик, чисто выметенный и чуть ли не вылизанный. — Значит, все-таки предательство. Ну, правильно. Воины Константина не летучие мыши, чтобы бесшумно добраться до замка, и не совы, чтобы видеть в темноте, да и когтей у них нет, по стенам не вскарабкаться. Точно, предательство. Надо бы запомнить эти улыбающиеся рожи, а потом расплатиться с каждым в отдельности».

Что неприятно поразило отца Альберта в первые же мгновения самой встречи с князем, так это почти полное отсутствие почтения к его высокому духовному сану. Впрочем, что со схизматика возьмешь, хотя, помнится, тот же полоцкий князь проявил при свидании с ним гораздо больше уважения — и руку поцеловал, и даже попросил его благословения, а этот…

«Впрочем, возможно, что я слишком пристрастен, — размышлял епископ, неспешно шествуя вслед за князем. — Известно, a prima facie[46] вещи и люди часто кажутся нам не такими, какие они есть на самом деле. В конце концов, если что-то неясно, то лучше не торопиться с выводами. Да и с разговором тоже. Пусть сам князь начинает, а мы будем лишь направлять его речь в ту сторону, которая нам наиболее выгодна».

Как-то незаметно свита епископа, которая, правда, и насчитывала-то всего лишь три человека, растаяла по пути. В небольшой комнатке, скудостью убранства напоминающей прибежище монаха-схимника, они оказались вдвоем — сам епископ и князь.

Впрочем, глянув на грубо сколоченный стол, ломившийся от всевозможных яств и напитков, а также на два удобных вместительных кресла, придвинутых к нему с противоположных сторон, про келью епископ уже не думал.

Разговор начинать пришлось, к огорчению отца Альберта, ему самому. Константин же ограничивался преимущественно односложными репликами, причем какими-то двусмысленными, если не сказать — загадочными.

Например, один раз он и вовсе произнес фразу, которую епископ после вертел в уме битых полчаса, но так и не смог ее понять:

— Ну, я не знаю, отче. Да нет, пожалуй.

«То ли он согласился с моими словами, то ли отверг их, то ли… Фу-ты, господи…» — от столь непосильной задачи епископ даже вспотел и пожалел, что по причине своей самоуверенности не взял на переговоры хорошего переводчика.

Если бы кто-то из братьев-рыцарей знал язык схизматиков, то епископ непременно прихватил бы его с собой, но таковых не имелось, а брать кого-то из местных жителей ему совершенно не хотелось — мало ли о чем они с князем договорятся.

Теперь же словарного запаса явно не хватало, и время от времени епископ невольно прибегал к спасительной латыни. Тут он столкнулся с первой неожиданностью. Оказывается, русский князь не был таким уж остолопом и древний язык великих римлян немного понимал.

Во всяком случае, когда отец Альберт, брезгливо указывая на меч Константина, презрительно произнес: «Leges barbarorum»,[47] то собеседник отреагировал должным образом. Пожав плечами, он усмехнулся и, указав глазами на нагрудный крест епископа, заметил: «Suum cuique».[48]

А вот общие рассуждения о народном благе или свете истинной веры, который князь по неразумению заслонил своим поведением от недавних язычников, совершенно не устыдили Константина.

Он лишь лениво осведомился, почему бы в этом случае ливонскому епископу не распустить свое войско по замкам, оставив лишь пяток священников, и пусть те по-прежнему осуществляют богослужение в своих храмах.

— Каждая вера поначалу нуждается в защите, — заметил отец Альберт.

— Защите словом или защите мечом? — уточнил Константин.

— Поначалу слов не всегда бывает достаточно, — уклонился епископ от прямого ответа.

— Всегда, — не согласился рязанский князь. — Но только при условии, что человек принял веру добровольно, проникнувшись этим словом. Если же он окрещен насильно, то удержать его в ней и впрямь возможно лишь с помощью меча.

— Тем не менее замок ты захватил с помощью тех, кто пропитан черной неблагодарностью и склонен укусить протянутую руку. Мой настоящий долг — по-отечески предостеречь тебя от излишнего доверия к предателям. Тот, кто единожды изменил своему господину, непременно попытается это повторить, едва сочтет, что извлечет из этого выгоду и… — Тут епископ, не договорив, изумленно вскинул бровь, потому что его собеседник как-то странно дернулся и натужно закашлялся.

— Ты… — начал Константин неуверенно, — как ты догадался, что в замке нашлись предатели?

— А как бы иначе твои воины смогли одолеть ров и стены? — вопросом на вопрос ответил отец Альберт.

— Ну, я не знаю, — неуверенно протянул рязанский князь.

— Вот видишь, — поучительно заметил епископ. — Ты даже не нашелся, как получше солгать мне. Или у тебя язык не повернулся обмануть слугу божьего, — продолжал епископ все более уверенно, решив, что сумел одержать пусть первую и весьма небольшую, но победу.

Теперь было важно развить крошечный успех, а для этого схизматику ни в коем случае нельзя дать опомниться, прийти в себя. Самое время было перейти к упрекам, чтобы он почувствовал себя виноватым.

— Отчего же, сын мой, ты не дождался своего посольства, которое было тобою отправлено к наместнику Христа в Рим? — осведомился он.

Константин чуть было не сказал, что оно туда вовсе не направлялось.

«Вот было бы забавно поглядеть на его недоумевающую рожу, — даже хихикнул он мысленно, но тут же строго одернул себя: — Не вздумай. Похоже, Альберт до сих пор судит о тебе по тем посольствам, которые ты отправлял к нему в Ригу, вот и пусть дальше остается при своем мнении».

— Я подумал, а хорошо ли это — отвлекать столь великого человека от высоких дум и обращать его взор на земные низменные дрязги? — вместо этого ответил рязанский князь. — Мое посольство успело добраться лишь до Конрада Мазовецкого и Лешко Белого, так что обратная дорога получилась у них совсем короткой.

«Не вышло, — досадливо крякнул епископ. — Попробуем зайти с другого бока».

— А скажи-ка мне, сын мой, — вновь начал епископ. — На днях все мы видели на стенах замка подлинное чудо. Хотелось бы знать, несчастный владетель Кукейноса, который одарил нас своим замком, действительно погиб или… это был живой человек?

— Он почти прорвал кольцо моих воинов под Ростиславлем, — медленно начал Константин. — Получил несколько ран, но еще бился. Затем силы окончательно оставили его, он упал с коня и… — не договорив, рязанский князь благочестиво перекрестился и тяжело вздохнул. — Но вообще-то для меня это большая новость. Служитель церкви, а не верит в чудеса. Ведь если бы Вячко был жив, то разве мог где бы то ни было появиться его призрак?

— А ведомо ли тебе, князь, что свой град он передал мне? — осведомился епископ.

— А я слыхал другое, — задумчиво произнес Константин. — Что он предложил тебе, отче, половину доходов от своего княжества и града Кукейноса, если ты защитишь его от литовцев, чего ты, кстати, не сделал.

— Нет-нет. Это всего лишь слухи, — заторопился епископ. — Да у меня и подлинная грамота имеется, собственноручно им подписанная. Вот она. — И с этими словами он протянул Константину свернутую в трубочку грамоту со шнурком, на котором сиротливо болталась большая вислая печать. — Вообще-то их две. Одна — на вашем языке. Это та, что ты в руках держишь. Вторую же я оставил на хранение в Риге.

Константин развернул документ.

— Это он сам писал? — уточнил на всякий случай.

— Писано в Риге, но не его рукой, — покачал головой епископ. — Неужто, сын мой, ты считаешь, что слуга божий может лгать?

— А как же pia fraus?[49] — осведомился Константин.

— Находясь in partibus infidelium,[50] мы порою и впрямь вынуждены к ней прибегать, — покорно согласился епископ. — Но делаем это лишь по отношению к злобным язычникам, закосневшим в грехе и мраке заблуждения. Тогда-то qui cum Jesu itis[51] и прибегают к этому. Но тебя, человека, носящего на груди крест, я бы постыдился обманывать. А если ты не веришь той грамоте, что у тебя в руках, то вот и другая, которую составили мы с Всеволодом, князем Гернике. Посему должен сказать, что овладел ты этими замками не по праву и не по закону.

— А вы, значит, по закону? — раздраженно фыркнул Константин.

— Именно так, — склонил голову епископ.

— Ну, хорошо. Давай-ка мы ее вначале почитаем, — предложил Константин. — Во имя святой и нераздельной троицы.[52] Аминь. Альберт, милостью божьей епископ рижский, смиренный слуга народов в вере. Чтобы со временем не постигло забвение того, о чем необходимо сохранить память навеки, предусмотрительное тщание современников знает целительное средство в письменном свидетельстве…

Читал он долго, запинаясь и спотыкаясь на завитушках старательного писца, и наконец текст закончился.

— Та-а-ак, — протянул рязанский князь, протирая усталые глаза и откладывая грамоту в сторону.

— Там дальше еще есть подписи. Его, моя и множества свидетелей, — почтительно подсказал епископ.

— Верю, — кивнул равнодушно Константин. — Но любопытно получается, святой отец. Вначале вы напали на град, разграбили его подчистую, захватили в полон жителей, саму княгиню, после чего подожгли и ушли. А к князю послали гонцов с сообщением о том, что он сможет получить семью обратно лишь в том случае, если отдаст Гернике тебе. Выходит, подписана она Всеволодом по принуждению, следовательно, законной силы не имеет.

«Все знает, — вздрогнул от неожиданности епископ. — Но откуда?!»

— Ты не совсем знаком с обстоятельствами того времени, — начал он неспешно, лихорадочно собираясь с мыслями. — Первым начал вражду князь Всеволод. Он постоянно связывался с литовцами и вредил нам как только мог. У меня не было другого выбора. А как бы ты сам поступил на моем месте? — лукаво осведомился он.

— Во всяком случае, я бы не лицемерил, прикрываясь именем божьим, как это все время делаешь ты, епископ, — ответил Константин. — Да и с Кукейносом тоже получилось, мягко говоря, нехорошо. Отдавать за военную помощь половину даней, получаемых с княжества, — это одно, а отдать земли — совсем другое. Выходит, что ты мне опять лжешь. К тому же ты занял весь замок.

— Но только после того, как он уничтожил целый отряд рыцарей, напав на них без малейшей причины, — нашелся епископ.

— А разве то, что месяцем ранее этот отряд обманом захватил Кукейнос, не причина? — не скрывал насмешки рязанский князь, презрительно взирая на своего собеседника.

— Я вручил ему дары, загладив тем самым вину моих людей. К тому же они в моем присутствии пожали друг другу руки, простив тем самым все, как и подобает добрым христианам. Чего же еще? — недоуменно пожал плечами епископ, начиная злиться.

— Ну, хорошо, — вздохнул Константин. — Ты хочешь по закону? Изволь. Всеволод и Вячко не имели права дарить тебе даже части своих владений, ибо они лишь пользовались ими, а принадлежало все полоцкому князю. Посему, святой отец, эти грамотки ты можешь засунуть себе под рясу и… — Константин не договорил, но и без того рекомендация была достаточно ясна.

— Но у тебя тоже нет на них никаких прав, — хмуро возразил епископ.

— Отчего же. После смерти полоцкого князя по русскому лествичному праву стол его, равно как и все прочие владения, перешли к его брату. Когда тот погиб под Ростиславлем вместе с еще одним братом, их владения унаследовал князь Вячко. Будучи полноправным властителем он и завещал мне свои земли, включая не только Полоцк, но также Гернике и Кукейнос. А вот и грамотка, им самим составленная.

— Стало быть, под Ростиславлем ты взял его в полон и вытребовал у умирающего это дарение, — констатировал отец Альберт. — Чем же ты лучше меня, князь?

— Еще раз повторюсь: тем, что не лицемерю. Если бы я решил посвятить себя служению богу, то никогда не водил бы воинов с мечами и копьями на мирных людей. Я бы не радовался тому, что удалось убить сотни невинных и взять богатую добычу. Разве ты добрый пастырь после этого? Ты — волк. Нет, даже хуже. Намного хуже, — поправился Константин. — Волк — животное благородное. Он режет овец, это так, но только тогда, когда ему нечего есть, и столько, сколько необходимо. Вы же готовы вырезать тысячи, чтобы напялить свои дурацкие кресты на десяток оставшихся в живых. Так что ты и твои люди, епископ, намного хуже зверей, — разошелся он не на шутку.

— Да христианин ли ты?! — изумился побагровевший от злобы отец Альберт. — Какой ты веры, княже?!

Константин уже успел мысленно обругать себя за эту внезапную вспышку, прекрасно сознавая, что ничего хорошего такая откровенность не сулит. Однако делать было нечего. Сказал «а», говори и «б».

Поэтому он уже более спокойным тоном, но досказал до конца:

— У нас с тобой разные боги, епископ, и разная вера. Ты поклоняешься богу зла и ненависти, принося ему в жертву человеческую кровь. Я людоедам не кланяюсь. Христос завещал иное, а о таких, как ты, сказал: «Multi sunt vocati, pauci vero electi».[53] Так что ты, епископ, не относишься к числу избранных.

— Себя же ты, несомненно, причисляешь к последним, — криво усмехнулся епископ.

— Господу виднее. Во всяком случае, у нас на Руси не понуждают человека сменять своих богов на тех, в кого он верить не хочет, угрожая при этом мечом.

— А я слышал, что твой предок, князь Владимир, делал иначе, когда крестил твоих соплеменников.

— Это его грех, — пожал плечами Константин. — И он тоже был не прав. Каждый должен сам выбирать себе богов.

— Есть только один истинный, — возвысил голос отец Альберт. — Остальные же — ложны, и не боги они вовсе, а идолы. Ты видел их капища? Как могут боги быть вырезаны из дерева? Один удар топора, и нет этого бога.

— Один удар топора по иконе, и нет твоего бога, — парировал князь. — Впрочем, я много слышал о тебе, а потому давай оставим богословские споры на другой раз.

— Могу я узнать, что же ты слышал обо мне? — осведомился епископ.

— Ты уверен, что тебе это нужно знать?

— Люди злы. Возможно, что кто-то, разгневавшись на меня, сказал тебе неправду. К тому же всегда полезно знать, что о тебе думают другие.

Константин прищурился и в который раз за этот день поблагодарил свою память, хранящую все те латинские высказывания и поговорки, которые он некогда выучил еще в институте.

Пристально глядя на епископа, он произнес:

— Mel in ore, verba lactis, fel in corde, fraus in factis.[54] Достаточно? — спросил с усмешкой.

— Вполне, — кивнул епископ.

Багровый румянец злобы уже сменился на его лице мертвенной белизной ненависти, и, уже отбросив всяческую осторожность, отец Альберт прошипел сквозь зубы:

— Я пойду на все, чтобы вернуть эти земли. Ты еще не знаешь, князь, всей мощи римского престола, который незримо возвышается за моей спиной. Сюда придут рыцари из Полонии, Германии, Франции, Англии, Италии, Кастилии.

— Стоит ли изгонять волка из овчарни с помощью медведя? — усмехнулся Константин. — Или тебе мало датского короля Вальдемара, который ныне наложил лапу на всех эстов?

— Я только хотел сказать, что никогда не смирюсь с этим захватом, — взял себя в руки епископ. — Тебе никогда не будет покоя на этих землях. Так что тебе гораздо выгоднее было бы просто уступить их мне. Разумеется, по праву победителя тебе надлежит дать выкуп. Изволь, я готов заплатить тысячу марок.

Константин только усмехнулся в ответ.

— Я имел в виду тысячу за каждый замок, — мгновенно поправился оживившийся отец Альберт, и было с чего, если дело дошло до торга, то можно считать, что он наполовину уже победил.

Однако улыбка на лице рязанского князя стала еще шире.

— Ну и, разумеется, еще пятьсот марок за земли. Всего у нас получается три тысячи. Это очень много, — вздохнул епископ, уверенный в том, что схизматик не устоит. — Но я добр и щедр…

— Когда деваться некуда, — перебил его Константин.

«Хотя, может, и правда продать их ему? Уж очень много денег понадобится в ближайшие годы, — мелькнуло у него в голове. — Тогда и Миньку на Урал гонять не надо. Да и найдет ли он еще это серебро с железом, а то, может, лишь проездит зря. А-а, ладно. Продам, — решил он. — Но уж и обдеру его как липку».

— Только за обиду, причиненную моим людям, и за сожженный град Великий Устюг булгары подарили мне десять тысяч рязанских гривен, — произнес он. — Я же тебе уступаю сразу два княжества.

— Ты хочешь больше? Скажи сколько? — раздраженно уточнил епископ.

— Пятьдесят тысяч за Кукейнос и столько же за Гернике. Еще по пятьдесят за земли. Всего — двести тысяч. Учитывая, сколько ты собрал с них даней за десять лет неправедного пользования и сколько еще соберешь, — получается совсем дешево. — Константин мило улыбнулся и предупредил: — В иное время ни за что бы не продал, но гривны позарез нужны, так что пользуйся случаем, святой отец.

От такой наглости у отца Альберта даже дыхание перехватило. Он еще немного поторговался, но, видя, что рязанец не намерен уступать, попытался зайти с другой стороны:

— Я мог бы взять все твои долги на себя. Тебе же нет разницы, кто будет платить, а мне было бы полегче с расчетами.

— У меня нет долгов, — лаконично ответил Константин. — Но мне предстоят большие расходы.

— Ты что-то собираешься купить? Назови, и я расплачусь нужными тебе товарами, — загорелся епископ, но его собеседник был неумолим:

— Только гривны.

— Ну, хорошо, — вздохнул отец Альберт. — Сделаем так. Ты в течение трех дней освобождаешь замки. Я пишу долговое обязательство, которое помимо меня подпишут десять самых знатных рыцарей. Они же станут и моими поручителями. Не позднее рождества Христова я обязуюсь доставить тебе эту сумму прямиком в Рязань или туда, куда ты скажешь. Так пойдет?

— К рождеству так к рождеству, — покладисто согласился Константин. — Как только ты привезешь гривны, так я сразу съеду.

— Нет, — упрямо мотнул головой епископ. — Тебе надлежит освободить захваченные замки через три дня, от силы — через неделю. Это самый больший срок, который я могу обождать. Иначе наша сделка не состоится.

— Ну нет так нет. Быть посему, — хлопнул по резным подлокотникам кресла Константин, легко поднимаясь со своего места.

С наслаждением наблюдая, как лицо епископа плывет в сдерживаемой с огромным трудом улыбке, князь со столь же милой, безмятежной, чуть ли не ангельской улыбкой пояснил:

— Не состоится так не состоится. Тогда и говорить не о чем.

Покосившись с некоторым сочувствием на отца Альберта, впавшего чуть ли не в полуобморочное состояние, Константин пожалел о том, что нет сейчас рядом с ним князя Вячко. Уж он бы оценил по достоинству эту гримасу, состоящую наполовину из тихого бешенства, наполовину из ярости и сверху густо посыпанную почти неприкрытой звериной ненавистью.

— Тебе нехорошо, отче? — выражая беспокойство, спросил он, продолжая наслаждаться торжеством победы, вкус которой он оценил только теперь, разглядывая отца Альберта.

— Нет-нет, благодарю тебя, князь. Беседа с тобой была для меня истинным наслаждением, — нашел в себе силы ответить епископ, но, не удержавшись, добавил: — Отныне я буду молить господа лишь о том, чтобы он удостоил меня еще одной столь же приятной беседы с рязанским князем и я смог бы по достоинству угостить его в своих скромных рижских покоях.

— Как знать. Может, и заеду погостить на денек-другой, — не переставая улыбаться, поддакнул Константин и сделал окончательный вывод относительно умственных способностей своего собеседника: «Не дурак, конечно, но и гением не назовешь», забыв, что недооценка врага бывает во сто крат хуже переоценки.

— До встречи, — позволил себе епископ многозначительное обещание, но, очевидно, чем-то выдал свои чувства, поскольку улыбка с лица русича мгновенно сошла.

«Ну и ладно, — подумал отец Альберт. — Так даже лучше. Пускай знает схизматик, — но тут же поправился: — Не-ет, он намного хуже. Он не схизматик и даже не язычник. Те хоть не ведают, что не хотят принимать, а этот… богоотступник».

— До встречи, — эхом откликнулся Константин, машинально повторив слова епископа и размышляя про себя, насколько круто пересолил он в разговоре с ним и как это может аукнуться в дальнейшем.

Однако почти сразу он отмахнулся от этой мысли, здраво рассудив, что как бы то ни было, а ничего уже не изменишь.

Через два дня было заключено перемирие до лета 1222 года. Полчища крестоносцев, повинуясь договору, неохотно двинулись восвояси, очищая земли Кукейноса — до Гернике они так и не дошли — от своего смрадного присутствия. Настроение у рыцарей было прескверным. Впервые за долгие годы пребывания в этих местах им нанесли тягчайшее оскорбление — не дали себя победить да еще и отняли увесистый кусок владений, составлявший чуть ли не половину всех земель вдоль Двины.

Если бы не упорство немецких купцов, терявших из-за войны свои доходы от несостоявшихся торговых сделок, то магистр ордена еще поспорил бы с епископом, но давление было ощутимым, и он скрепя сердце тоже поставил свою закорючку под договором, превратив его тем самым в трехсторонний.

Казалось бы, пути епископа Ливонии и рязанского князя разошлись всерьез и надолго. Обоим было некогда, оба лихорадочно трудились в совершенно разных местах — один в Прибалтике, а другой — на Руси. Отличие было лишь в том, что если Константин напрочь выбросил из головы отца Альберта — ему и впрямь было не до того, то епископ о рязанском князе не забывал ни на минуту, стремясь тщательно подготовить их следующую встречу, которую он считал неизбежной.

Вот только теперь она должна была состояться там, где будет угодно именно ему, смиренному слуге божьему, а не проклятому схизматику. Отец Альберт хорошо помнил, что есть время собирать камни и время разбрасывать их, время для посева и время для жатвы. И он терпеливо ждал своего времени — времени убивать. А когда наступит время любить, он не интересовался.

Две самых главных движущих силы толкают человека на великие деяния, кажущиеся со стороны невозможными: любовь и ненависть. Остальные — суть производные этих основных страстей. И если епископ Ливонии ехал на переговоры, не испытывая особо сильных чувств к рязанскому князю, то возвращался он с них, питая к русичу самую чистую и горячую ненависть, какая только могла вспыхнуть в его холодном сердце.

Отныне и навсегда он поклялся в душе сделать все возможное и даже невозможное, чтобы точно так же втоптать Константина в грязь, улыбаясь ему в это время столь же мило и радушно, как это делал рязанский князь почти на всем протяжении их бесплодной беседы и даже в момент прощания.

Едва прибыв в Ригу, он, позволив себе передохнуть только остаток вечера, уже на другой день незамедлительно вызвал к себе своего верного секретаря Генриха.

Каждый раз, заходя к епископу, молодой лэтт не уставал простодушно восхищаться скромностью и непритязательностью внутреннего убранства комнат отца Альберта. Пожалуй, пробст рижского собора Святой девы Марии Иоанн жил попышнее. Да что там пробст, когда даже иные горожане, как, например, судья Филипп, позволяли себе и ткани для обивки стен побогаче, и мебель покрасивее, всю в резных узорах, и кухонную утварь из серебра.

Епископ же жил, совершенно не задумываясь ни об уюте, а уж тем более о том, чтобы пустить кому-то пыль в глаза. Только одна всепоглощающая страсть владела этим низеньким лысоватым человеком, чем-то внешне похожим на апостола Павла, — власть.

Причем власть, никак не сочетаемая с ее внешними пышными атрибутами. К чему они? Ко всей этой блестящей мишуре он относился равнодушно и даже пренебрежительно. Конечно, если бы ему предложили сан архиепископа, то он не отказался бы. Более того, он и сам жаждал им стать, но для чего? Да лишь для того, чтобы ему не могли помешать в святом деле обращения столь многих народов к свету истинной веры.

Заветная его мечта, которую он никогда не открывал ни одному человеку, тоже никаким боком не касалась ни богатств, ни почестей. Отцу Альберту очень хотелось, чтобы после смерти его канонизировали, то есть сделали бы святым. Стать мучеником он бы тоже решился, хотя и не так охотно. Что ни говори, а ранг святого будет намного выше.

Именно поэтому он не просто согласился поехать в дикую Ливонию, но даже сам вызвался туда отправиться. Когда архиепископ Бременский еще только думал и гадал, кого именно отрядить в те далекие пустынные края, у его каноника Альберта уж был готов ответ: «Меня!»

Епископ хорошо знал, как щедро платит церковь тем, кто расширяет ее территорию и увеличивает паству. Причем неважно, какая именно церковь. Цена и у католиков, и у православных одинакова. Если ты бросил на алтарь целую страну, так тут и вовсе можно стать равноапостольным, невзирая на руки, обагренные кровью. Именно так произошло с императором Константином в Византии и с великим князем Владимиром на Руси.

Разумеется, платила церковь не одинаково, многое зависело от щедрости самого дара. Число славян было намного больше, чем тех же норвежцев, у которых и земель и людей не ахти, а посему рассчитался римский престол с королем Норвегии Олафом II поскромнее, назначив его не равноапостольным, а всего-навсего святым.[55]

Впрочем, короли есть короли. Им даже не обязательно обращать свою страну в христианство, чтобы получить такой титул. Достаточно лишь соблюдать предписания церкви и всячески ей покровительствовать, даже если это идет вразрез с интересами собственного народа, чтобы получить звание святого. Или правильнее сказать — титул? Впрочем, один черт.

Зато, если ты простой человек, то тут предстоит немало потрудиться на почве миссионерства, причем опять-таки желательно еще и быть в высоком духовном звании, не ниже епископа. С последним у отца Альберта все было в полном порядке — нужный минимум он имел. А вот с обращением туземцев-язычников в христианство дело обстояло значительно хуже.

Основная проблема заключалась в том, что здешние народцы — те же лэтты, ливы, селы, семигаллы или закосневшие в своем невежестве эсты, куроны и эзельцы — упорно цеплялись за своих старых богов.

Если бы не буйный, своенравный и жестокий нрав рыцарей, то положение дел как-то можно было бы исправить. Однако те своими зверствами и неразумным стремлением выжать из новых подданных все разом вызывали одно восстание за другим.

Сколько раз он повторял упрямцам, что овца дает шерсть ежегодно, но мясо — только однажды. Если подсчитать стоимость того и другого, то сразу станет ясно, что гораздо выгоднее стричь, нежели резать. Однако втолковать такие простые и, казалось бы, совершенно очевидные истины ему так и не удалось.

Да и кому там втолковывать? Почти все рыцари, прибывшие в Ливонию за отпущением грехов, отличались буйством, неповиновением и своеволием.

Время от времени отец Альберт брал в руки записи Генриха, которые молодой лэтт продолжал делать, и, читая их, недовольно морщился от кратких характеристик, даваемых его рыцарям. Морщился, но ни разу не делал замечания по этому поводу. Да и что тут скажешь, если Генрих был еще деликатен, называя одного лихоимцем, другого — неправедным судьей, третьего — бесчестным нарушителем договора, четвертого — предателем.

Впрочем, что уж там говорить про рыцарей, когда даже лица духовного звания, вроде Бернарда из Липпэ, ставшего епископом у семигаллов, в молодости был в той же Германии «виновником многих битв, пожаров и грабежей». И с этими людьми, предпочитающими резать, а не стричь своих овец, ему предстояло трудиться, потому что других просто не было.

Да тут еще такие помощники, что никаких врагов с ними не надо. И винить в этом некого. Тех же меченосцев, которые сейчас грызутся с ним из-за дележа земель, сам же отец Альберт и породил. И не только их одних.

Это ведь он, рижский епископ, со слезами на глазах просил короля Дании Вальдемара оказать помощь молодой ливонской церкви, подвергаемой сильнейшим гонениям со стороны язычников-эстов и русских схизматиков. А что получил в результате? Да, сейчас уже две трети Эстляндии покорены, но для кого? Для короля Вальдемара.

Более того. Датчане ухитрились испохабить даже самое святое — обряд крещения. Ну как можно додуматься до того, чтобы передавать в деревни святую воду, чтобы каждый из поселян побрызгал ею себя и своих домочадцев? И датские священники всерьез называют это кощунственное действо святым таинством крещения?! Да лучше бы они вовсе не крестили людей, чем так издеваться над обрядом.

Ну разве можно с такими, как они, договариваться о каких-либо совместных действиях против тех же русичей! О чем вообще можно говорить с Вальдемаром, если все дело крещения под угрозой, а «помощь» датского короля заключается только в том, что он в этом году не выпустил из Любека и Гамбурга ни одного корабля с пилигримами? Да что там пилигримы, когда он вот уже с полгода удерживает его родного брата, отца Германа, рукоположенного Альбертом в сан епископа Эстляндии, не давая ему выехать из Германии.

Отец Альберт в своем раздражении дошел бы и до того, чтобы предложить рязанскому князю напасть на людей Вальдемара, которых он оставил у эстов, и разнести по камешкам град Ревель, поставленный датским королем на морском берегу, если бы не понимал одной простой истины: русичи стали намного опаснее датчан. Те далеко, плыть и плыть, так что много людей они на кораблях не доставят, а вот Полоцк да Смоленск под боком. Особенно Полоцк, откуда Константин уже не просто грозит его землям, а начинает их захватывать.

Так легко ни Гольм, ни Венден,[56] ни прочие замки ему уже не взять, но одно то, что теперь большая часть русских владений сосредоточилась в одних руках, уже страшило дальновидного епископа.

Он зябко передернул плечами и пересел поближе к ярко пылающему камину, широко раскрывшему свою прожорливую пасть в ожидании новой порции дров.

«Да-а-а, — подумал он. — А эти схизматики не так уж неправы, что предпочитают обходиться печками».

Отец Альберт пару раз наведывался не только в Полоцк, но и в Киев и знал различие между тем и другим. Да и в доме, выстроенном из дерева, значительно теплее, чем в каменных покоях.

Умница Генрих застыл за столом в ожидании того, что епископ вот-вот начнет диктовать ему свои письма, но епископ не торопился. Он справедливо считал, что мысль нельзя подстегивать. Когда женщина рожает до срока, ничего хорошего ждать не приходится. Так и здесь. Нельзя обрывать яблоки, если они еще не созрели.

Пока ясно было одно: необходимо бить во все колокола, призывая на помощь христианских рыцарей, особенно братьев из воинствующих монашеских орденов.

«Святых мест, включая Иерусалим, уже не вернуть, — цинично подумал Альберт. — Так что пора обернуть их взоры сюда. Конечно, за помощь придется платить, но уж как-нибудь поладим. Во всяком случае эти — свои, а рязанский князь — чужой. И лучше иметь дело с кем угодно, нежели с ним».

Ergo,[57] получалось, что помимо святого престола необходимо было написать магистрам всех рыцарских орденов, но в первую очередь во Францию, адресовав просьбу о помощи великому магистру тамплиеров,[58] а также братьям немецкого дома,[59] тем более что с магистром ордена Германом фон Зальца он знаком лично.

— Пиши, Генрих, — наконец прервал он свое раздумье и начал медленно диктовать текст письма.

Слова, искренние и проникновенные, наконец-то нашлись. Отец Альберт не забыл даже о таких мелочах, как цвета одежд, диктуя письмо для тамплиеров:

— Наш орден Братства воинства Христова настолько близок к вашему, что даже имеет сходные цвета в одеянии — как у плаща, так и у креста.[60] Одно это говорит о нашей неразрывной духовной близости, более тесной, нежели у родных братьев. И кто же должен прийти на помощь рыцарю в тяжкий час испытаний, как не его же брат-рыцарь?

Отписывая Герману фон Зальца, епископ Ливонии попытался надавить на иные чувства:

— Оказавшись в окружении мерзких язычников, схизматиков и богоотступников, к кому же нам и взывать о помощи, как не к своим же братьям по крови, единственным, чей родной язык является и нашим родным языком![61]

Он хотел было добавить еще что-то, но затем устало махнул рукой, решив, что написано достаточно.

— А теперь, Генрих, мы с тобой немного порассуждаем, — обратился отец Альберт к своему секретарю.

* * *

Такая формулировка означала, что рассуждать будет только епископ, а не Генрих, чьим уделом было внимание и молчание.

— Итак, что мы имеем на нынешний день? Утерян Кокенгаузен, Гернике, и утрачены все земли по средней Двине. Это, конечно, плохо. Хорошо другое: Константин остановился и заключил с нами перемирие, опасаясь разбить лоб о наши каменные твердыни. Наивные схизматики, как правило, остаются верны своему слову, и можно быть уверенным, что в ближайшие два года он не предпримет никаких попыток напасть на нас. Более того, он ждет того же и от нас. Однако мы вправе не сдержать своего обещания, ибо дали его даже не схизматику, но богоотступнику, который равнодушно взирает на то, как селы, ливы, семигаллы, литы и прочие язычники ныне отреклись от истинной веры и снова принялись поклоняться своим идолам. Но это потом, когда мы наберем достаточно сил для могучего удара, перед которым ему не устоять. Однако за это время он может еще больше усилиться, если сумеет уговорить всех князей на Руси объединиться под своей рукой.

— А он разве уже не король? — робко переспросил Генрих.

— Ты немного путаешь, мой мальчик, называя в своих хрониках всех русских князей королями, — усмехнулся епископ. — Я не виню тебя, поскольку разобраться в их лествичном праве и впрямь тяжело. К тому же каждый из них правит самостоятельно и никому не подчиняется. Если смотреть с этой точки зрения, то тогда и он — король, и смоленский Вальдемар,[62] и киевский Мстислаб, и волынец Даниил, и Мстислаб из Галича. Пока там много королей, сам Константин нам еще не так страшен, хотя и весьма опасен. Но ныне он хочет окончательно подвести под свою руку всех прочих русских властителей. Вот тогда он усилится настолько, что нам с ним, пожалуй, и вовсе не справиться.

— Даже с божьей помощью? — вновь робко спросил Генрих.

— Она хороша, когда твоя рука крепко сжимает меч, а за твоей спиной стоят тысячи и тысячи братьев-рыцарей, — вздохнул епископ. — Так что теперь нам надлежит сделать все, чтобы этого объединения не произошло. Поэтому запиши сейчас имена тех купцов, которых ты тайно призовешь на беседу ко мне, чтобы мы смогли попытаться повлиять на решение остальных князей, причем не в пользу Константина.

— А кого бы ты, святой отец, хотел видеть на троне? — полюбопытствовал Генрих.

— Никого, — быстро ответил епископ. — Вообще никого. Этого объединения в любом случае допускать нельзя, иначе мы и здесь, в Риге, долго не продержимся.

— За каменными стенами? — не поверил Генрих.

— Увы, но это так. Наши стены оставались хороши для глупцов из Новгорода и Пскова, которым неведомы камнеметы. Но воины Константина хорошо умеют ими владеть. Да что я тебе рассказываю, когда ты и сам прекрасно видел, что они вытворяли под Кокенгаузеном. И еще об одном не следует забывать. У схизматиков месяц назад скончался митрополит Матфей.[63] Я больше чем уверен, что рязанский князь захочет поставить на его место кого-то из своих послушных епископов, чтобы иметь возможность влиять на остальных князей еще и с этой стороны. Об этом нам надо также позаботиться заранее.

— Купцы, — понимающе кивнул Генрих.

— Не только, — усмехнулся отец Альберт. — Мы отпишем папе римскому, чтобы он через своих легатов[64] связался с патриархом Константинопольским, который сейчас сидит в Никее…

— Но константинопольский патриарх сидит в Константинополе, а не в Никее, — перебил Генрих. — Ты ничего не спутал, святой отец?

— Там сидит наш патриарх. Схизматики Руси ему не подчиняются, считая истинным того, который находится в Никее, — терпеливо прояснил епископ. — Он и только он имеет право утвердить русского епископа, избранного митрополитом, в его новом сане. Или… не утвердить, — заключил он с угрозой в голосе.

— Но что могут сделать легаты папы? Разве схизматики выполнят их повеление?

— Повеление — нет, — покачал головой епископ. — А вот рекомендацию… Дело в том, что сейчас римский престол намекает, что при определенных уступках готов заключить унию со схизматиками. К этой унии склоняется и сам константинопольский патриарх и многие из его окружения. Так вот, если папский легат порекомендует не утверждать в сане митрополита русского епископа, а дать им своего грека, то к нему должны прислушаться. Схизматики непременно пойдут навстречу, чтобы тем самым показать всю серьезность своих намерений относительно предстоящей унии. Хотя я надеюсь, что до этого дело не дойдет, — протянул он задумчиво.

Генрих молчал, выжидательно глядя на своего духовного наставника.

— Мы постараемся, чтобы был избран кто-то другой. Ну, скажем, архиепископ Новгородский или епископ Смоленский. Словом, любой из числа тех, чья епархия не входит во владения князя Константина. И тогда на княжеском совете против объединения подаст голос особа самого высокого духовного звания.

— А если новый митрополит все равно будет за то, чтобы они объединились, но только под началом другого князя?

— Пусть, — беззаботно махнул рукой отец Альберт. — Так даже лучше, потому что в этом случае против такого выбора встанет сам Константин и объединение точно не состоится. Более того, все прочие князья оскорбятся, поняв, что все его слова о благе Руси есть ложь и лицемерие. На самом же деле он хочет только одного — короны.

— Они нападут на него, — подхватил Генрих. — Победят и отнимут все его владения, а потом еще раздерутся между собой, деля добычу.

— Это навряд ли. Уж слишком силен рязанский князь, — сокрушенно вздохнул епископ. — Но хорошо уже и то, что они ни в чем, даже в самой малости не станут его поддерживать, а, напротив, будут всегда поступать вопреки. Да и сам Константин будет вынужден действовать с опаской, ожидая получить удар в спину.

— И чем хуже будет Константину, тем лучше для нас, — подхватил Генрих. — Мы сможем вернуть Кокенгаузен и Гернике под твою руку. А там…

— А там и до самого Полоцка недалеко. К тому же если нам удастся захватить князя Вячко живым, я попытаюсь убедить его в том, что он ошибся, подарив рязанскому князю свои владения. Возможно, после моих слов он захочет переписать свою грамоту в пользу ливонской церкви. И когда у русичей начнется междоусобица, наши рыцари войдут в Полоцк и другие города этого княжества на законных основаниях, потому что они будут не завоевателями, а правопреемниками полоцких князей. Иногда очень важно соблюсти законность, Генрих, — наставительно произнес он. — Но остальные дела мы отложим на завтра, чтобы решить их со светлой головой.

* * *

Многие из русичей в замке Кокенгаузен, который они немедленно переименовали на своем варварском языке в Кукейнос, были ранены стрелами и еще больше убито, но упорные люди не прекращали сопротивления, хотя и не могли принести рыцарям того вреда, который бы хотели причинить.

Однако видя многочисленность войска ливонского и те опасности, что подстерегали их каждый день пребывания в осаде, русичи стали просить мира и разрешения поговорить с епископом.

И так умолял его рязанский князь Константин, что епископ сжалился над ними и уговорил остальных, включая магистра Волквина, простить им. Прибыв в замок Кокенгаузен, он заставил князя рязанского целовать святой крест, поверив его обещанию никогда не нарушать спокойствия на епископских землях.

А жажда мира так прочно царила в сердце боголюбивого епископа Ливонии, что он, видя горести войны и тяготы бедствий, которые обрушились на его паству, поспешил немедленно заключить мир.

Войско же со своей добычей вернулось в Ливонию, принося благодарность Богу.

Криводушный же народ ливов и лэттов, живший в этих местах, немедленно отверг веру Христову, насмеялся над благодатью крещения, смыв его с себя в мутных речных водах, и не убоялся вновь оскверниться языческими обрядами.

Генрих Латыш. «Ливонские хроники». Перевод Российской академии наук, СПб., 1725

* * *

Трудно сказать, насколько преувеличивал тенденциозный средневековый хронист и как тяжело было положение осажденных в Кукейносе, однако с уверенностью можно отметить лишь одно: наступление Константина на Прибалтику в 1220 году было окончательно сорвано.

Причин тому несколько. Во-первых, по всей видимости, произошла недооценка сил противника (имеются в виду войска не только епископа Ливонии, но и отряды рыцарей-меченосцев). Во-вторых, имела место недостаточная численность собственных сил. К тому же она усугубилась неумелыми действиями рязанских воевод, которые вначале позволили себя запереть в замках Кукейнос и Гернике, а затем предпринимали вялые попытки обороняться в них.

Лишь мужество рядовых ратников, стойко отбивавших все атаки немецкого войска, позволило заключить почетный мир, оставивший за Рязанской Русью все территориальные завоевания.

Ответ на вопрос, почему же епископ Ливонии не предложил осаждать Кукейнос до победного конца, кроется в сложной ситуации, сложившейся в том регионе. На обладание землями Прибалтики, особенно Эстляндии, претендовали сразу три крупные силы: сам епископ, братья ордена меченосцев, а также датский король Вальдемар II Победитель, и была немалая опасность, что оставленные без защиты замки будут немедленно захвачены последним.

Именно в этом заключается основная причина того, что епископ вынужден был заключить с князем Константином перемирие и отвести свои войска от этих княжеств.

Словом, что бы там ни писали русские летописи, ясно одно — это было поражение. Во всяком случае, в глазах самого рязанского князя. Доказывает же мое утверждение его дальнейшее поведение.

Константин настолько разочаровался столь малым успехом задуманного, что просто махнул на Прибалтику рукой. Только этим можно объяснить его бездействие и равнодушие при практически поголовном обращении коренного населения к своим прежним языческим богам. Этим, да еще временной политикой задабривания туземцев, которые и без того были счастливы, скинув со своих плеч груз тяжкого немецкого гнета.

Албул О. А. Наиболее полная история российской государственности. СПб., 1830. Т. 3, с. 22.

Глава 6

Что делать, когда с тобой не согласны

О, все до случая честны,

До случая умны отменно!

Но государь мой, неизменно

Умны, да не во всем умны!

Лопе де Вега

— А ты уверен, княже, что тебе и впрямь нужно туда ехать? — хмуро уточнил Вячеслав. — Я, конечно, понимаю, что дело нужное, но вот место сбора мне что-то совсем не по душе.

— Киев богат и с почетом примет дорогих гостей. Но у меня тоже есть сомнения, — задумчиво произнес Эйнар. — Мои люди храбры. Я знал таких, которые бесстрашно охотились на кашалотов. Но я не знаком с теми, кто пытался голой рукой пересчитать у акулы ее острые зубы, потому что ни один из них не пережил подобной затеи.

Константин устало вздохнул. Совет, собранный им в малой гриднице, упрямо высказывался против поездки в Киев, затеянной рязанским князем.

Знали бы они, чего ему стоило договориться об этой встрече, сколько пришлось дать обещаний, распинаясь в братской дружбе и отсутствии злых намерений, иначе бы заговорили. Ну хотя бы из уважения к его трудам.

— Ныне заканчивается лето шесть тысяч семьсот двадцать восьмое от сотворения мира,[65] — произнес он негромко. — Я уже сказывал вам, почтенные бояре, тысяцкие и воеводы, какое великое испытание ждет нас через два года. Враг, который придет на наши земли, неумолим и безжалостен. Ему будет сладок дым наших горящих домов и приятны вопли плачущих женщин. Они сильны в бою, с ними гораздо тяжелее управиться, нежели с половцами.

— Зачем нас пугать? Мы тоже сильны, — заметил Попович.

— Пусть они попробуют управиться в честной схватке с любым твоим дружинником, — хмыкнул Добрыня, расправляя богатырские плечи.

— Каждый из вас сильнее любого из их воинства, — согласился Константин. — Но это в битве один на один. Однако если произойдет сеча, то сражаться в ней станут десятки тысяч с каждой стороны, а это совсем иное дело.

— По-моему, если с каждого боку от меня будут стоять такие же ратники, то наша общая сила только увеличится, — не согласился Добрыня. — Я готов спорить на свой золотой пояс.

Жертва, что и говорить, была немалой. Сам дружинник отличался редкостным добродушием даже к врагу, особенно если он был уже повержен. Но вот любовь к красивым дорогим нарядам и доспехам была своеобразным пунктиком рязанского богатыря.

Достаточно сказать, что синее корзно обошлось Добрыне почти в годовое жалование, а его пояс и вовсе отличался такой роскошной отделкой, которой мог похвастаться далеко не каждый князь. Ныне этот раритет уже слегка пообтрепался, а золоченая нить изрядно потускнела от времени, но когда-то именно за него рязанского богатыря так и прозвали в Ростове — Золотой Пояс.

— Только если мы будем держаться заодно, — ответил Константин.

— А как же иначе? — удивился Добрыня.

— А так, — подал голос тысяцкий Лисуня. — Вроде и вместе, а каждый порознь. Тогда и пояса можно в одночасье лишиться.

Умен был Лисуня, полностью оправдывая свое прозвище. Когда-то именно его уговорил рязанский князь принять под командование тысячу пешцев вместо конной дружины, и он согласился. Были, конечно, поначалу с его стороны колебания, но все-таки он их принял, потому что чуть ли не самым первым среди ростовских удальцов понял, какие необозримые дали и выси скрываются за этим несокрушимым строем, который при хорошем обучении может сдержать даже напор конницы.

Один на один — нет вопросов. Разумеется, всадник сильнее. Но если вести речь о войсках в целом, то тут сила пехоты и конницы постепенно начинает уравниваться. Конечно, и здесь все в немалой степени зависит от обучения. Зато если выучка отличная, то пешие одолеют конных. Разве что догнать потом не смогут, но это уже дело десятое.

Да что далеко ходить. Когда на Рясском поле русские полки ломали хребет былого половецкого могущества и на самом опасном участке верховный воевода Вячеслав поставил пеших ростовчан Лисуни, то — Перун свидетель — выстояли его вои.

А ведь Котян двинул на левое крыло русских ратей чуть ли не половину своей орды, причем самую отборную. Равенства в численности и в помине не было. На каждого пешего русича приходилось не по одному — по три, если не по четыре половца. Чуть ли не по колено в своей и чужой крови дрались ростовчане, но не дали прорвать собственные ряды.

Рядом же полк Дубака из Дмитрова точно такого же натиска выдержать не сумел. Лопнула нитка, и просочились половцы сквозь дыру. Хозяйственным был Дубак. Чего греха таить, именно этим своим качеством да еще расторопностью и услужливостью сумел бывший тысяцкий Дмитрова подкупить сердце Вячеслава. Только услужливость плохо сочетается с ратным искусством. Никудышным воякой оказался Дубак. И сам был ранен, и людей своих не уберег.

А ведь на них и не наседали с такой силой, как на ростовчан. Да и половцев на их участке от силы тысячи полторы было. Но Дубак, как выяснилось, обучил своих парней лишь смирно стоять в строю. Едва же налетела лава, как они с отчаянными воплями кинулись врассыпную. Хорошо, что рядом стояли опытные полки. Те же ростовчане и себя защитили, и беглецов уберегли, приняв под свое надежное крыло.

Только с тех пор не стало Дмитровского полка в войске рязанского князя. Не потому, что его воины погибли. Таких было как раз не больше сотни. Потому что опозорились. Всех дмитровцев да москвичей раскидали кого куда, частично к звенигородцам, частично — в коломенский полк.

— Так не бывает, — замотал головой Добрыня. — Как можно порознь? Видишь, что товарищу смерть грозит, так хоть помри, а подсоби. То покон[66] любого воя, а не только дружинника.

— Когда каждый порознь, так и получится, — заметил князь. — И сам сгинул, и товарищу не помог. Если ты, Добрыня, против любого другого на ристалище выедешь, то тебе цены нет. Достойных с тобой сразиться даже из сидящих в этой гриднице перечесть если, пальцев на одной руке хватит, а то и останутся, — польстил он самолюбию богатыря.

— Знамо, — довольно откинулся тот.

— А вот если ты с конными против того же Лисуни и его людей тягаться учнешь, то тут, пожалуй, я бы твой заклад принял и даже своей сабли бессерменской не пожалел бы.

— Не жаль отдарка купецкого? — ухмыльнулся Добрыня.

— Если б Лисуня супротив тебя встал бы? Или Пелей с его полком? Да нет, не жалко. Могу и Юрко Золото с ряжцами. Будешь биться об заклад? — лукаво поинтересовался Константин, намекая на недавно произошедшее сражение как раз между ряжскими пешцами и конными дружинниками, в число которых входил и Добрыня.

Разумеется, оружие на учениях было только деревянное, включая мечи, а наконечники копий обвернуты тряпками, хотя все равно без легких ранений не обошлось. Но дело не в этом. Главное заключалось в том, что пеший полк Юрко так и не позволил конным дружинникам прорвать свои ряды.

— Ну, тут да. — Добрыня вытер со лба мгновенно выступивший пот и протянул руку к своему именному кубку, на котором по ободку было четко выгравировано его имя и даже прозвище, чтобы уж никто не сомневался в том, кому этот кубок принадлежит.

Такой же именной кубок стоял перед каждым из присутствующих. Этот обычай с полгода назад завел сам Константин, придавая еще больше почета новоявленной знати Рязанской Руси. Каждый не на шутку гордился тем, что его удостоили включения в число этих избранных.

Для случайных же людей, попадавших в княжий терем, будь то хоть князья, доставали иную посуду. И пусть она иногда была даже золотой, но никто из сидящих здесь, в малой гриднице, ни за какие гривны не согласился бы променять свой серебряный кубок на любой другой. И даже если тот другой будет весь изукрашен самоцветами — честь стоила дороже и весила намного больше. Она порою и жизнь перевешивала, так что уж там о гривнах говорить, хотя рязанский князь на них тоже не скупился.

А куда деваться, коли ни у одного из тысячников не было деревенек и селищ, ни один не имел реальной власти над смердами, разве только при сборах ополчения и в боевых походах, но никак не в мирное время. Надо ж на что-то все это заменить. А на что? Да только на честь, то есть видимый почет, а также на гривны. Иначе было нельзя.

Гражданская сила повсюду была в руках тиунов, но опять-таки не полная, а лишь в части сбора налогов или, как ее еще называли в те времена, — дани. Но они не могли покарать смерда, заточить его в поруб или отобрать имущество. Такие дела решала третья сила — судебная.

То есть, по сути дела, у каждой из этих трех сил имелась лишь часть власти, но не вся полностью. Это ранее она практически целиком замыкалась в одних руках — боярских. Скорее всего, если бы на месте нынешних тысячников сидели бояре из прежних, старых, то мирно решить этот вопрос и не получилось бы даже на первых порах. И заговор давно бы созрел, и князя с престола скинули бы. Но в том-то и дело, что они все были из новых и этого упоения своим всевластием не ведали вовсе.

«Хотя оно тоже до поры до времени, — реально оценивал ситуацию Константин. — Пока мои тысячники и этим довольны, а потом, особенно насмотревшись на соседей в том же Киеве или Смоленске, непременно захотят большего. И что тогда? Значит, нужно срочное объединение, чтобы некуда было глядеть и некому завидовать, а иначе… иначе мне и на рязанском престоле не удержаться».

— Что да, то да, — сознался Добрыня, осушив до дна свою чару, которую тут же сам вновь наполнил доверху из пузатой братины.

— И как оно в тебе помещается? — вполголоса заметил ему сосед Осаня. — Шестую выдуваешь.

— Да мне и дюжина нипочем, — усмехнулся Золотой Пояс. — Чай не мед, так что хмеля опасаться нечего.

Это было еще одним новшеством, которое тоже с прошлого года неукоснительно соблюдалось на совещаниях подобного рода. Хмельное на столах имелось, но пить его, пока не закончилось обсуждение, стало считаться признаком дурного тона. А как иначе, если сам князь исключительно сбитень да квасок попивает. И когда Вячеслав говорил князю, что пора бы устроить очередное заседание общества трезвости, это означало, что нужно обсудить ряд назревших важных вопросов.

Правда, самые наиглавнейшие проблемы все равно решались не здесь, а в более узком кругу, который включал в себя всего четыре-пять человек. Трое присутствовали почти всегда — воевода, изобретатель Минька и владыка Рязанской и Муромской епархии епископ Мефодий I.

Остальные приглашались по обстановке. Если обсуждались торговые дела, то в этом принимал участие Тимофей Малой, для решения проблем, связанных с переселенцами, приглашался старый еврей Исаак бен Рафаил, дипломатические вопросы решались с непременным участием Евпатия Коловрата, а хозяйственные и финансовые — Зворыки. Все эти люди тоже входили в разряд «именных» гостей.

Однако иногда Константин, не желая обижать других, устраивал большое собрание. Вот только его решение не всегда оказывалось оптимальным, и сегодня был как раз такой редкий случай.

Теперь предстояло как-то выпутываться из создавшейся щекотливой ситуации.

— Ну что ж, гости мои дорогие, — вздохнул Константин. — Все мне понятно. Благодарствую всем, кто проявил заботу обо мне. Поберечься и впрямь не помешает. А посему мыслю я так. Зимнюю ратную учебу на сей раз проведем близ Чернигова, но не у самого града, а ниже по Десне. Если что, так оттуда рукой до Киева подать, одвуконь за день обернуться можно. Княжича Святослава я с собой тоже брать не стану, чтоб было кому занять рязанский стол, ежели со мной чего случится. Да и сам буду осторожен. На этом и порешим.

Он хлопнул по резному подлокотнику своего стольца,[67] давая понять, что решение принято и дальнейшие разговоры на эту тему окончены.

Когда все вышли из гридницы, к Константину подошел отец Мефодий.

— Хорошо, что ты сам задержался, — заметил князь. — Я как раз хотел с тобой переговорить, а то ты за все время так ни одного слова и не сказал. Так я и не понял, ты сам-то за то, чтобы я поехал, или против?

— Так ведь ты уже все решил, княже, — смущенно пожал плечами рязанский епископ. — Толку не будет, даже если я и скажу сейчас, что против. Ничего же теперь от этого не изменится.

— Я всегда тебя считал деликатным человеком, — задумчиво произнес Константин. — Но во время поездки в Византию ты, на мой взгляд, чересчур старательно освоил увертки тамошних дипломатов. Со мной хитрить не надо, отец Николай… Ой, прости, отче, опять оговорился. Никак я к твоему новому имени не привыкну. И зачем ты его только поменял, да еще на такое? Или тебе его подсунули, не спрашивая, как младенцу новорожденному?

— Так ведь положено монаху новое имя брать, — пожал плечами бывший отец Николай. — А чем тебе Мефодий не угодил? — полюбопытствовал он.

— Да ну. Затхлое какое-то имя. С плесенью, — поморщился Константин. — Нет в нем нужного звучания.

— А я его не из-за звучания выбирал, — заметил епископ и упрекнул князя: — А еще историк. Разве забыл, какой великий человек его носил?

— А какой? — удивился Константин. — Ну-ка, ну-ка, просвети.

— Младший брат самого Кирилла, — торжественно произнес епископ и, видя, что князь продолжает вопросительно смотреть на него, пояснил: — Ну же, вспомни. Пришли на Русь в девятом столетии два брата из Болгарии: Кирилл и Мефодий. Азбуку славянам дали, алфавит создали, а сколько книг богослужебных с греческого на славянский язык перевели — уму непостижимо. Теперь они оба святыми почитаются.

— Так, с именем понятно, — кивнул Константин. — А что ты думаешь по поводу съезда?

— А мне думать нечего, — почти сердито откликнулся сразу насупившийся отец Мефодий. — За меня ты давно мыслишь. Решил — в епископы сунул. Сейчас вот в митрополиты пихаешь, не спрося.

— У тебя же планов громадье, отче, — взмолился Константин. — Кто кричал, что детишек надо учить, все писания богослужебные исправлять? Кто шумел, что не дело, когда попы в селищах в грязных лаптях по церкви шастают и служат абы как, потому что ни черта не знают.

— Я так не говорил, — буркнул отец Мефодий. — И не поминай ты, ради Христа, хотя бы при мне имя нечистого, да еще в речах о священниках. Грех это, княже.

— Ну, забылся, не хотел. Не сердись, отче. Но ведь они и впрямь ни фига не знают, — вновь перешел в наступление Константин.

— Вот! — назидательно заметил рязанский епископ. — Потому и негоже мне в митрополиты лезть, пока я в своей епархии порядок не наведу.

— А ты его никогда не наведешь, если в епископах останешься, — убежденно заверил Константин. — Да, лапти они за порогом церковным оставлять будут и в сапоги переобуются, с этим ты справишься. А с детишками как?

— Неужто и для этого власть митрополичья потребна? — хмыкнул отец Мефодий.

— А ты как думал? — всплеснул руками князь. — Нет, мне, конечно, приятно, что в столице моего княжества, а также близ нее, в Переяславле-Рязанском, в Пронске, в Ряжске, в Ростиславле — словом, всюду мальцы грамоту знать будут. Но ты не забывай, что есть еще Владимир с Ростовом, Суздаль с Черниговом, Полоцк с южным Переяславлем, даже Москва с прочими деревнями, и везде народ учить надо. А власть у тебя на них есть?

— А ты на что надобен? — лукаво улыбнулся епископ.

— Вот только этого еще мне не хватало, — хмуро прокомментировал Константин и посоветовал с язвительной усмешкой: — И что ж ты одну грамоту-то помянул? Ты и все остальные до кучи тоже на меня взвали и сам сверху сядь. Совсем красота будет. Знай лишь благословляй всех, кто мимо пройдет, и ножками сучи от удовольствия. Да и помимо детишек тоже дела имеются, которые даже мне не потянуть. Вот, например, как ты евангелия и прочие богослужебные книги под общий знаменатель подведешь? Митрополиту поручишь? А он возьмет и пошлет тебя куда подальше с твоими идеями. А если у вас на епископском съезде раздрай получится, то патриарх вообще грека из Никеи пришлет, а тому главное — серебро с Руси качать в пользу заморского хозяина. Между прочим, звонкая монета и тебе пригодилась бы. Ну, там, для образования, для переделки книг и прочего. А мы ее в Никею. Тебя сразу ошарашить, сказав, сколько туда ежегодно уходит, как в прорву бездонную, или не стоит пока пугать?

— А что — много? — сразу навострил уши отец Мефодий и смущенно пояснил: — Ты и сам ведаешь, не корыстолюбив я, княже, да и не для кого мне. Для дел же благих нехватку постоянно ощущаю.

— И дальше будешь ощущать, — многообещающе кивнул Константин. — Храм я построю, раз слово дал, но помимо своих гривен я на него и всю твою десятину спущу, без остатка. Ты меня знаешь, владыка, я свое слово держать умею.

— Так мы не договаривались, — возразил епископ.

— А мы вообще никак не договаривались. Мы до сих пор договориться не можем, — неуступчиво заметил князь.

— Да нельзя мне в митрополиты, — взмолился отец Мефодий. — Я и в епархии своей без году неделя. Никто меня не выдвинет. Или ты сам решил этим заняться? — испуганно отшатнулся он от князя.

— Это не твоя печаль. Не забывай, что я потому и собираю предварительно в Чернигове всех своих, чтобы выработать общую стратегию. Там и Туровский епископ будет, и Полоцкий, и Владимирский с Ростовским прикатят, и Переяславский подвалит. Словом, с тобой считая, ровно половина из всех, что на Руси имеются. Пока главное, чтобы ты согласился. А то сам представь, что получится, если я тебя в Чернигове выдвину, а ты самоотвод возьмешь. Ну что, убедил?

— Вот ты говоришь, мол, евангелие напечатаем, школы повсюду заведем, а где монахов ученых взять? — издалека начал отец Мефодий. — Это же стыдобища какая — во всей епархии ни одного монастыря нет. Откуда я кадры для воспитания детишек наберу? — Он лукаво покосился на князя и осведомился: — Далее излагать или ты сам все понял?

— Ну и хитер же ты, владыка, — облегченно засмеялся Константин. — Будет тебе монастырь. Близ Рязани, правда, места все заняты, но…

— И не надо близ нее, — перебил епископ, улыбаясь. — Я уже сыскал местечко. Аккурат у того леска, где ты свою первую, но главное — бескровную победу одержал над воинством княжича Ингваря.

— Ладно, ставь. В честь Георгия Победоносца назовешь? — уточнил Константин.

— Бескровная же победа-то была, — возразил отец Мефодий. — Думаю назвать в честь святых просветителей Кирилла и Мефодия. Так-то оно лучше будет. А с гривенками подсобишь?

— Подсоблю, — вздохнул князь, но не удержался и съязвил: — Ты любого рэкетира за пояс заткнешь, владыка. Как тут откажешь.

На том они и разошлись, оставшись довольны друг другом.

В Чернигове все прошло хорошо. После того как Вячеслав полунасильно-полудобровольно оформил епископу Симону почетную ссылку в Суздаль, желающих возражать князю не нашлось. Во всяком случае явно.

Да и тайно мало кто об этом помышлял. Себе дороже выйдет, если Константин дознается. Немало тому способствовал и изрядный возраст церковных князей — понимали, что к чему. Из молодых присутствовал один только бывший игумен Владимирского мужского монастыря, поставленного с полсотни лет назад на Клязьме во имя святых Космы и Дамиана, которого именно Константин и выдвинул на Суздальско-Владимирскую епархию. Выдвинул не первого встречного, не методом тыка. Поначалу князь вскользь поинтересовался у своего летописца:

— Скажи, отец Пимен, ты ведь повсюду со мной ездишь. Не раз и во Владимире бывал, и в Суздале, и в Ростове… Успел со многими из церковного клира перезнакомиться. Кто из них, по твоему мнению, самый начитанный, умный да и по характеру спокойный, чтоб со мной потом не задирался?

Тот даже плечи свои сутулые выпрямил, став чуть ли не на полголовы выше себя самого. Честь-то какая оказана! Шутка ли, сам князь советуется, да еще по какому важному делу. Однако, подумав пару минут, он будто пар из себя выпустил и, сокрушенно вздохнув, растерянно произнес, чуть не плача от досады:

— Так сразу и не скажешь.

— А ты не сразу, — посоветовал Константин, ободряюще похлопал монашка по костлявому плечу и… отправил его в командировку по монастырям.

Наказ был четким. Помимо указанных требований было весьма желательно, чтобы кандидаты не питали обид на князя.

— Ты сам знаешь, за что именно.

Пимен только молча кивнул. Знамо, понятно — за то, что деревеньки со смердами отнял.

Вернулся он только в середине лета. Шутка ли, в каждый монастырь заехать, а их в одном только Владимире эвон сколько. Тут тебе и во имя спасителя, и во имя святых Космы и Дамиана, в честь вознесения господня и в честь рождества пресвятой богородицы, во имя святого великомученика Феодора и во имя святого великомученика Георгия Победоносца. Так это только те, что на Клязьме расположены, а еще и на Кидекше есть, да в Муроме, да в Суздале.

К тому же Пимену надлежало не просто переписать имена и прочие данные. Если бы так, то и одного дня на каждый монастырь за глаза хватило бы. В том и беда, что эта перепись была лишь предлогом. Надлежало выяснить, что за человек в игуменах ходит, а поди-ка пролезь к нему в душу, да еще и пошуруй там — и все незаметно, как бы невзначай.

Спасибо князю, изначально надоумил, что вопрошать лучше всего опосредованно.

Пимен-то и слова такого раньше никогда не слыхал, а уж что оно означает — тем паче, но Константин растолковал, подробно изложив, как на блюдечке:

— К монахам подойди. Они ближе всех к нему. К келарю с ключником не забудь обратиться, они и вовсе его первые помощники. Сам речь заводи об игумене, не стесняйся. Похвали простодушно, а там слово за слово, и они либо подтвердят все то хорошее, что ты о нем скажешь, либо опровергнут. Но и другое не забывай. Все они — его подчиненные. Могут и не сказать кое-чего. На то у тебя смерды имеются из селищ, которые всего два года назад числились за этими монастырями. Они должны помнить, как он себя с ними вел. Теперь им опасаться его нечего, так что все вывалят как на духу.

— А с ними с чего начинать? — вновь не понял Пимен.

— Да ты просто интерес прояви, — пожал плечами князь. — Дескать, когда за монастырем были, наверное, жили как у Христа за пазухой, а теперь княжьими стали, так тяжело небось? И посочувствуй. Эх, мол, бедные вы, разнесчастные. Тиун-то княжий дерет, поди, три шкуры? Понял?

— Вроде да, — вздохнул монашек.

— Только не сразу все это выкладывай, — поучал Константин. — Поначалу просто заведи разговор о житье-бытье, об урожае, о погоде, о скотине. Затем на самого человека речь переведи, спроси, как ему живется. И слушай внимательно, с любопытством, чтоб он всей душой к тебе потянулся, сердце открыл нараспашку. Тогда только и заходи.

— Куда? — захлопал глазами монашек.

— Да в сердце же, — вздохнул князь.

— Лепо[68] ли? — усомнился Пимен. — Он ко мне со всей душой, а я, стало быть, к нему с тайным умыслом. Как-то оно… — И, не договорив, осекся, засмущался, покраснел от стыда, ругая себя мысленно: «Князя поправлять вздумал, орясина дубовая! Совсем ума нет!»

Однако Константин не обиделся, не оговорил, напротив, терпеливо разъяснил:

— Какой ему будет вред, что бы он тебе ни сказал? — И сам же ответил: — Никакого. Главное, чтоб не огульно оно все шло, а с доказательствами.

— На каждое слово видока требовать? — вновь не понял Пимен.

— Зачем видока? — искренне удивился Константин. — Тот, кто говорит, им и станет, если умеючи. Тут, главное, вовремя усомниться в том, что человек не врет.

— А не накостыляет по шее-то, ежели я во лжи его… — начал было монашек, но князь сразу перебил.

— Обязательно накостыляет, — уверил без тени улыбки. — Кому же понравится, когда ему не верят!

— Тогда как же я?

— А ты не обвиняй, — пояснил Константин. — Усомнись только. Самую малость. Скажи «да ну?», или там «неужто вправду такое было?», или просто головой помотай: «ишь ты, прямо не верится».

— Вон ты как славно мне все расписываешь, — вздохнул Пимен и простодушно заметил: — У самого, поди, во сто крат лучшей вышло бы… — И замолк окончательно, тут только сообразив, какую ересь сморозил.

Лицо парня было уже не румяное, а кумачовое. Да что там кумач, цветом оно уже напоминало переспевшую малину. Это же додуматься еще надо — князю такой совет подать.

«Ну ты что, вовсе без ума? — вопрошал он себя мысленно и отвечал тут же, не раздумывая: — Да разве не видно сразу? Конечно, без него, родимого. Ну, теперь князь-батюшка точно взашей прогонит».

И не теплого уютного местечка было ему жаль. Хотя, что уж греха таить, таких духмяных калачей да с пахучим медком в монастыре родном ему и в скоромные дни не доставалось, а тут в постные — ешь, хоть облопайся.

Но в первую очередь монашек все-таки сожалел об ином. Прости-прощай теперь интересные разговоры с князем. Не станет он больше рассказывать Пимену о таком, о чем он раньше и слыхом не слыхивал.

«И правильно сделает, — мрачно подумалось ему. — Нужды нет метать бисер перед свиньями».

Так и стоял он молча, опустив голову и не зная, что сказать, как загладить хоть чуток свою вину. Лишь через минуту осмелился взглянуть на князя, и тут же словно камень пудовый с души свалился. Кто обиделся, тот так ласково улыбаться не станет.

— Вообще-то, ты думай хоть немного, когда говоришь, — только и посоветовал Константин.

Вот тебе и все наказание.

— Да я, княже… — встрепенулся Пимен.

— Ладно-ладно. Сам вижу, что понял. — Лицо князя посерьезнело, но почти тут же вновь осветилось мечтательной улыбкой. Легкой такой, будто ветерок летний.

— Ты даже не представляешь, с какой радостью я бы тебя подменил, хотя бы на месячишко-другой, — произнес он мечтательно. — Это ж так здорово. Идешь себе, с людьми говоришь о том о сем. Лепота, да и только. А тут… — Он тоскливо оглянулся на свой стол, заваленный бумагами.

— Взглянуть бы, — шепотом протянул Пимен.

— Ничего хорошего, — хмыкнул Константин. — А интересного — тем паче. Да вон, сам смотри, если поймешь.

Он ухватил первый попавшийся лист и протянул его своему летописцу. Буквицы на листе, выведенные рукой Константина, были натыканы густо-густо, к тому ж многих не хватало.

«А ведь с ошибками пишет князь, — мысленно отметил Пимен. — Вон там и там ять[69] надобно было поставить, а у него… Да и тут тоже не ферту место, а фите.[70] И ер[71] почти нигде не стоит. Неужто он грамотой так плохо владеет?» — мелькнуло страшное подозрение, но князь тут же его развеял:

— Это я просто тороплюсь сильно при письме, вот и… — Он не договорил, но Пимену и без того стало понятно и вновь… немножко стыдно.

«Но хоть вслух не ляпнул», — успокоил он себя.

Читать и впрямь было неинтересно: «Сукно ипьское у нас по три гривны за штуку, но проще его же сменять у половцев на войлок. Тогда обойдется вдвое, если не втрое дешевле. То же самое с мехами — при самостоятельной торговле доход возрастает многократно. Значит, следует…»

Дочитывать Пимен не стал — скучно.

— А ты и впрямь думал, что у князя всего и хлопот, что меч из ножен достать и с верной дружиной лютого ворога сечь? — поинтересовался Константин, с улыбкой глядя на разочарованное лицо юного монашка. — Той же дружине гривенок ой как много надобно, да и ратников пеших удоволить надлежит, а их у меня ныне и сам видишь сколько. Где мне серебро взять? Со смерда три шкуры драть нещадно?

— Не надо, — жалобно пискнул Пимен и вновь осекся.

— Сам не хочу, — очень серьезно ответил князь. — Тогда что-то иное измысливать надо. Так что о торговом деле забывать не след. Любое дело серебром подпитывать приходится, даже самое малое, а иначе никак. Вот тебя, например, в путь-дорогу отправляю — тоже гривенок дать надобно.

— Да мне-то ни к чему, — засмущался парень, стеснительно теребя свою рясу. — Пару хлебцев захвачу с поварни да в путь, а там… — Он беззаботно махнул рукой. — Уж как-нибудь накормят. Русь не без добрых людей, с голоду не помру. И в монастырях опять же то и дело буду останавливаться.

— А ты что же, лошадей голодом морить станешь? — строго спросил князь. — С собой-то больше одного-двух мешков овса не увезешь. А раскуются ежели, тогда как?

— Так я что же, верхом?..

— Зачем верхом? В возке покатишь, как положено.

— Пешком сподручнее, — вздохнул монашек.

Что и говорить, катить в возке намного приятнее, но как-то стыдно причинять князю столько неудобств. К тому же с лошадьми и впрямь без гривен не обойтись. Он-то, Пимен, и поголодать денек-другой может, чай, привычный. Всяко в его сиротской жизни бывало, а вот животина того не понимает. Имея ее, и впрямь без гривны не обойтись, а то и двух. Эхма, разор-то какой князю выходит.

Он виновато поглядел на Константина и робко предложил:

— А может, ну ее, поездку эту. Вон какие убытки выходят.

— Окупятся, — поучительно заметил князь. — Хорошие люди всегда все окупают, ты уж мне поверь. Так что тут скупиться нельзя, потом себе дороже выйдет. — И распорядился властно: — Подойдешь к Зворыке и скажешь, чтоб он тебе десяток гривен выделил. Хватит тебе десяти-то? Или мало?

— Сколько?! — вырвалось у монашка.

— А ты как думал? До весенней распутицы не успеешь, придется сани на телегу менять. Думаешь, за так сумеешь? Да и самому пить-есть надо. Не христарадничать же. Тебе такое и по чину не положено. Ты же не монах бродячий, понимать должен.

— А кто? — вновь вырвалось у Пимена, прежде чем он сообразил закрыть рот.

— Княжий летописец, — строго ответил Константин, а потом сказал и вовсе что-то мудреное: — А еще исполняющий обязанности начальника церковного отдела кадров.

Про исполняющего парень еще понял, про церковь и начальника — тоже, хотя над кем — не ясно, а вот про остальное…

— Забудь, — вновь засмеялся Константин, глядя на Пимена, превратившегося в живое олицетворение вопроса. — Должность твоя тайная, а потому тебе ее растолковывать все равно никому не придется. Просто пока мне в этом деле больше положиться не на кого. А ты не подведешь.

Пимен и впрямь не подвел. Чего это стоило, знал только он сам. Особенно тяжко было поначалу. Княжеская грамота, в которой строго-настрого наказывалось, чтоб ему всякий оказывал помощь в дороге, была, конечно, как нельзя кстати и не раз выручала монашка. Но это в пути.

В разговорах же пришлось трудненько. Потом, конечно, Пимен малость пообвыкся, полегчало, а по первости — хоть плачь. Молчали монахи, отмахиваясь от отрока, будто от надоедливой мухи. Да и со смердами тоже семь потов прольешь, пока на задушевный разговор вытянешь.

В первом монастыре Пимен проторчал больше десяти дней, пока до конца не уяснил, что к чему. Дольше все покатило быстрее и быстрее. Но до распутицы — и тут князь как в воду глядел — монашек все равно не успел управиться с поручением. И то хорошо, что удалось добраться до Владимира. Там монастырей что близ города, что в нем самом — видимо-невидимо. Пока один навестил, пока другой — глядишь, и распутица прошла, дорога подсохла.

Так что воротился он к князю посреди лета. На мелко исписанных листах монах поставил жирные точки напротив трех имен. И непонятно никому, даже если кто любопытный заглянет невзначай, и Пимену память хорошая. Словом, листы протягивал с гордостью и похвалу от князя принимал, лишь немного покраснев. Да и то больше от удовольствия, чем от смущения.

Но особенно ему по душе пришлось, когда Константин, внимательно выслушав Пимена, поинтересовался как бы невзначай:

— А ты сам кого бы предложил?

Летописец солидно кашлянул, прочищая горло, приосанился, распрямил плечи от гордости — не каждый день с ним великий князь совет держит, да еще келейный, один на один, и приступил:

— Все трое достойны. Одначе мыслю я, что более всех для избрания подходит игумен Владимирского монастыря во имя святых Космы и Дамиана.

— Обоснуй, — предложил Константин.

— Игумен Суздальского, что на Сполье, всем хорош, но уж больно он хозяйственный.

— Так это же правильно, — пожал плечами князь.

— Ежели в меру, — вздохнул Пимен. — Сказано в книге Исуса, сына Сирахова: «Ни на кого не налагай лишнего». А он же, — монашек сокрушенно вздохнул, — резу он дерет, княже, нещадную с тех, кто к нему с протянутой рукой идет.

— И большая реза? — поинтересовался князь.

— По два десятка кун на гривну.[72] Но знаниями умудрен обильно, — заторопился Пимен.

— А второй? — уточнил Константин. — Тот, что из монастыря под Боголюбовом. Он чем плох?

— Всем он хорош, княже. В одном лишь отличка имеется. Тот монастырь был изрядно одарен еще князем Андреем Боголюбским. Да и князь Всеволод Юрьич тоже не скупился. Добрую дюжину селищ ты от этого монастыря отъял. На словах настоятель Иоаким не перечит, а что он там себе на уме мыслит, один вседержитель ведает.

«И Любим», — подумал Константин, решив в другой раз непременно отправить их вдвоем. Все-таки слишком солидна должность епископа в церковной иерархии, чтобы позволить себе роскошь ошибиться. Это если на светскую перевести, никак не ниже тысяцкого получается, а то и выше.

— А вот отец Иоанн из захудалого монастыря, — продолжал Пимен. — Не принято было у Владимирских князей оную обитель одаривать.

— Действительно, — засмеялся Константин. — Посвящен бессребреникам, а им угодья и селища ни к чему. Уж больно не сходится одно с другим.

— Вот-вот, — подтвердил монашек. — Потому он и в сердце на тебя темных помыслов держать не может — не за что. Шли туда люди простые. Он и сам угодил в эту обитель еще малолетним сиротой, но оказался в грамоте вельми разумен. Потом его над всеми переписчиками поставили. С их трудов, почитай, весь монастырь кормился, да и ныне кормится.

— И как он ими повелевал?

— Как потом и всей обителью, с разумной строгостью, но без злобствования. И помощников себе славных подобрал. Я чаю, и без него ныне монастырь сей не пропадет, от глада не возопит.

— Помощников — это прекрасно. Как раз такой нам и нужен. — Князь довольно кивнул и заметил, улыбнувшись: — Хорошо, что мысли у нас с тобой сходятся. Лишняя порука, что человек должен оказаться хорошим.

Тут уж отрок и вовсе чуть ли не к небу воспарил от блаженства и от предвкушения того, что он нынче же вечером в своей летописи о самом себе напишет. Нет, имени он указывать не будет, разве что разок — и все же, и все же…

Константин же досадовал только на то, что он немного промедлил с этим вопросом и из-за этого игумен Иоанн не успел перейти из кандидатов в настоящие епископы.

Впрочем, как раз этот вопрос был в Чернигове благополучно разрешен. Только обычно с настолованием, властью, данной ему от патриарха, управлялся сам митрополит,[73] а тут его подменяли шесть епископов. Но тоже уровень солидный — чуть ли не половина всех духовных владык Руси. С новоявленным же владыкой Суздальской и Владимирской, Юрьевской и Тарусской епархии и вовсе выходила ровно половина голосов на будущем съезде.

Правда, Иоанну надлежало еще съездить в Никею для окончательного утверждения в сане, но это уже дело десятое. Зато теперь половина голосов делегатов будущего церковного съезда была у Константина в кармане.

Конечно, сомнения у князя все равно оставались. Явно все помалкивают, а как там с тайными мыслями? Например, старый туровский ворчун, который отсидел на епископской кафедре дольше всех на Руси, вслух не сказал ничего, но Любим, предусмотрительно взятый Константином в Чернигов, мысли его уловил хорошо, сдержанно пояснив князю:

— А епископ Мамонт, что из Турова, сам с собой воюет. То и дело вопросом задается, а почему, мол, я, старейший, не гожусь, да сам же себя за гордыню попрекает. Недостоин, мол. Да и Митрофан Черниговский тоже недовольство выказывает. Но он себя тем успокаивает, что ветхий летами, — поспешил добавить дружинник. — Мол, куда ему за море отправляться. Не выдержит дороги тяжкой, — и хихикнул в кулак. — Надо же, святой отец, а так срамно изъяснился.

— Про меня, что ли? Или про владыку Мефодия? — полюбопытствовал Константин.

— Про дорогу к патриарху. Говорит, ну, то есть думает, «к черту на рога».

— Да, забавно. — Князь устало улыбнулся и поинтересовался: — А что ростовский епископ? Ну, тот, который в уголке тихонько сидел и молчал все время? Он как?

— Недопонял я, княже. У него думы, как голос гадючий. Шип один слышался. Так я и не разобрался толком, — повинился Любим. — Только и понял про крест какой-то да про гривенки в мешках. Более же ничего.

— Ну, это ладно, — вздохнул с облегченьем Константин. — Даже хорошо. Такого угомонить легко. Пообещал серебра — и дело с концом.

Он хоть и мало был знаком с ростовчанином, однако успел понять, что был епископ непомерно жаден, хотя по уму и начитанности тоже слыл одним из первейших.

— Остальные же владыку нашего хорошо приняли. А епископ Полоцкий даже возрадовался.

— Еще бы ему не радоваться, когда я его паству на десяток тысяч увеличил, — хмыкнул насмешливо Константин.

— Так они, я слыхал, дружно в Двине омылись и сызнова обернулись в язычество. Так ли, княже? — робко спросил Любим.

— Пустяки, — отмахнулся князь. — Им очень хотелось старое вернуть, вот они и отринули крест, да и то не все. Погоди немного — пройдет время, увидят, что их никто в церковь за шиворот не тащит, и сами обратно подадутся. Только на этот раз уже навсегда, потому как по доброй воле, — пояснил он дружиннику, устало потянулся и пожаловался: — Теперь бы отоспаться всласть, побездельничать пару дней — ан нельзя. Завтра поутру если не выедем, то в Киев опоздаем, не попадем на праздничную службу в честь рождества Христова. Так что скажи там Епифану, чтоб чуть свет меня поднял. В дороге отосплюсь.

Чуть погодя он несколько помрачнел и вполголоса добавил к сказанному:

— Главное, чтобы и в Киеве все удачно прошло. Чтобы там мне никто не помешал. — И повторил как заклинание: — Чтобы все удачно прошло.

* * *

Константин же княже учал и в делах пресвятой церкви свой покон вводити, а дабы никто помешати ему не возмог, он и владык в епархиях избраша тех, кои токмо раболепствуют перед ним, немы и покорливы, ибо истинных отцов церкви оный князь всем нутром своим ненавидя, возжелаша истребити их нещадна.

Из Суздальско-Филаретовской летописи 1236 года. Издание Российской академии наук. СПб., 1817

* * *

Константин же княже, мудростью преисполнясь и о клире церковном не забыхом, радея о наидостойнейших. Их же розыск учиниша чрез мужей вятших и разумом умудренных обильно, дабы промашки в оном деле не допустити.

И аз, недостойный, к оным выборным делам приобщен бысть и свою лепту малую в избрание наидостойнейших внес по слову княжому…

Из Владимирско-Пименовской летописи 1256 года. Издание Российской академии наук. СПб., 1760

* * *

Мы знаем, что князья и раньше играли главную роль в подборе достойной кандидатуры епископа своей епархии. Однако по еле уловимым записям в летописях мы можем сделать вывод, что Константин и здесь внес определенные новшества. Трудно сказать, какие именно. То ли он собирал совет настоятелей всех монастырей, то ли это был смешанный совет, в равной мере состоящий из мирских мужей и духовных, но определенные новшества были.

Кстати, скорее всего, именно по причине своего неизбрания на пост епископа Суздальской и Владимирской епархий так злобствует на князя отец Филарет, автор одной из самых знаменитых летописей того времени. По всей видимости, именно Константин принимал участие в тех выборах, он и отвел кандидатуру Филарета, не допустив его в епископы.

Из тех же источников мы примерно узнаем и возраст Пимена, автора другой летописи. Согласитесь, что какому-то юному монашку навряд ли доверят столь ответственное дело, как участие в выборах духовного владыки, тем более такой богатой и многочисленной епархии. Князь Константин просто никогда бы на такое не пошел. По всей видимости, к 1220 году Пимен был в возрасте сорока, а то и пятидесяти лет.

Албул О. А. Наиболее полная история российской государственности. СПб., 1830. Т. 3, с. 26.

Глава 7

Епископы — суть человецы

Тут вообще началось —

Не опишешь в словах, —

И откуда взялось

Столько силы в руках!..

В. Высоцкий

«Вот уж воистину — каждому свое», — думал Константин, останавливаясь по просьбе владыки Мефодия перед знаменитыми Золотыми воротами.

В то время как рязанский епископ истово крестился двумя перстами и склонялся в поклонах перед надвратной Благовещенской церковью, Константин, стоя чуть сзади, тихонько пробегался глазами, внимательно разглядывая укрепления.

Посмотреть было на что. Не зря он поддался на уговоры отца Мефодия и приехал сюда на экскурсию, воспользовавшись свободной минуткой. Сами-то они въезжали в Киев через западные Подольские ворота, которые выглядели значительно скромнее. А тут…

Огромные валы достигали в высоту никак не меньше полутора десятков метров. Глубину рва измерить он не мог, но до воды, замерзшей глубоко внизу, было около четырех метров. Словом, штурмом взять город было бы затруднительно.

«А вот ворота, хоть они и крепки, тараном осилить можно, — прикинул он в уме. — Метров семь по ширине, так что если бить в самый центр, то очень даже запросто. Эх, Миньку бы сюда. Он за час бы вычислил, какая ударная сила нужна, чтобы их сломать, — но тут же одернул себя: — И думать не моги. Черной славы Андрея Боголюбского захотел».[74]

Впрочем, брать Киев, да еще вот так, на копье, то есть кровавым штурмом с непременным последующим побоищем, Константин и в мыслях не собирался. Намерения у него были самые что ни на есть мирные, так что прикидывал все это он скорее по привычке.

Одними пожеланиями удачу не приманишь. Константин это хорошо знал, поэтому старался предусмотреть малейшие случайности и даже время для поездки выбрал, как ему казалось, наиболее удачное. Рождество Христово подходило ему по всем статьям. Сам-то он все эти обряды да службы не ахти как любил, едва заходил в храм, как тут же вспоминал слова из песни:

В церкви — смрад и полумрак,

Дьяки курят ладан…

Нет, и в церкви все не так,

Все не так, как надо![75]

Он и в храме Святой Софии с гораздо большим удовольствием любовался бы не изображениями евангелистов или там разных святых, а чем-либо иным, попроще. Не лежала у него душа смотреть на угодников и великомучеников, которые к тому же выглядели будто братья-близнецы, — очевидно, сказывалось, что трудились над ними в основном византийские мастера со своим четко выработанным уставом.

Сдерживая зевоту, князь отворачивался от сухих, узких, безжизненных лиц древних страдальцев, сожалея, что мозаики и витражи, запечатлевшие игры на константинопольском гипподроме, скоморохов в шутовских колпаках, ряженых, музыкантов, бешено несущиеся по кругу колесницы, травлю медведей, охоту на волков и прочее, находятся внутри двух круглых башен. Правда, еще до богослужения он успел забраться по узкой спиральной лестнице в каждую из них и вдоволь налюбовался бытовыми картинками безвестных мастеров.

Тут сразу чувствовалось, что и византийцы дали себе поблажку, отступив от вековых правил, которых, скорее всего, и не существовало для изображений подобного рода, и что без русских живописцев тоже дело не обошлось. Словом, могут, если на церковный устав и прочие правила внимания не обращают.

А во время самой службы ему оставалось лишь разглядывать саркофаг из белого мрамора, стоящий в левом внутреннем притворе, в котором покоился его пращур князь Ярослав Мудрый. Стены саркофага и его двускатная крыша были богато украшены изваяниями не только крестов, но и деревьев, птиц, рыб. К тому же он был не один. Совсем рядом с Ярославом Владимировичем покоился его любимый сын Всеволод, а также внуки — знаменитый Владимир Мономах и меньшой его брат Ростислав.

Одна беда — стоять-то Константину надлежало в самом центре, так что из-за обилия людей, заполнявших храм, разглядеть саркофаги как следует тоже не представлялось возможным. От духоты и явной нехватки кислорода ему невыносимо хотелось зевать, чего, разумеется, допускать было ни в коем случае нельзя.

Вот так, в утомительной и упорной борьбе с собственным ртом, то и дело норовившим открыться в самый неподходящий момент, и прошло для рязанского князя все торжественное богослужение.

Однако для своих целей Константин, тем не менее, весьма сильно полагался на этот великий праздник. Рассчитывал так: остальные же на него не похожи. Значит, должны испытывать определенное вдохновение, тем более епископы, а после службы, помимо усталости, еще и умиротворенность, можно сказать, благость. Ведь нынче отмечается не просто память какого-нибудь отца Сидора, а день рождения духовного учителя, бога-сына. Чего уж тут ссориться, ругаться из-за каких-то там пустяков. Подумаешь, митрополита выбираем.

Им поневоле иное на ум должно прийти: «Все мы, братия, сана оного достойны и недостойны одновременно, ибо и епископы — человецы, а стало быть, грешны. Но коли уже предложили одного, к тому же за него половина присутствующих заранее голоса отдает, так чего теперь. Может, есть кто и достойнее, но разве в такой день возможны свары? Пусть он и будет набольшим из нас».

Вот так или примерно так представлял себе Константин грядущую картину.

Конечно, выборы предполагалось провести только на следующий день, но не может же тихая умиротворенность так быстро пропасть, не должна она бесследно испариться.

Поначалу все и впрямь именно так и шло — чинно и мирно. Казалось бы, после торжественной молитвы о том, дабы просветил господь умы и помог избрать достойнейшего изо всех, собравшиеся окончательно расчувствуются, как тут-то все и началось, причем чуть ли не сразу.

Фортуна, между нами говоря, капризный нрав имеет, будто девка вздорная. Так ее и эдак уламываешь и уж думаешь, будто совсем уговорил по-твоему поступить, ан глядь — тряхнула своенравная подолом, мотнула головой упрямо и совсем иначе все закрутила.

Да и не понять ее толком. Вроде бы с улыбкой ласковой лицо к тебе повернула, а подойди поближе — как бы не так. Это ж она губы скривила в ироничной ухмылке. А если всмотришься как следует, то и вовсе содрогнешься, разглядев угрожающий оскал.

Сам-то Константин на выборах присутствовать не мог. Он ведь простой мирянин, хоть и князь. Стало быть, поди прочь и смиренно склонись пред тем выбором, который сделали твои духовные отцы.

Началось все чуть ли не сразу после оглашения кандидатуры епископа Мефодия.

Нет, с самим-то оглашением как раз все было в порядке. Туровский епископ, старейший из всех, которого Константин попросил взять на себя столь ответственную миссию, князя не подвел. Владыка Мамонт встал, выпрямившись во весь свой исполинский рост, и все, что было положено, степенно произнес.

Далее же дело пошло прямо по библии, то есть вой, стенания и зубовный скрежет. Причем стенали и скрежетали чуть ли не все присутствующие разом, дружненько так, хотя слова, ими изрекаемые, разумеется, у каждого были свои.

— Умудренного, самого умудренного избрать надобно, — тоненьким голоском вопил смоленский епископ Лазарь.

— Кто ближе всего саном своим к митрополичьему, того и следует избрать, — басил новгородский архиепископ Митрофан, явственно намекая на себя.

— Мефодий духовником у своего князя был и не смог удержать братоубийцу! — гневно возмущался епископ Иасаф, представляющий Владимиро-Волынскую епархию.

Сам владыка Мефодий стоял ни жив ни мертв, готовый хоть сейчас от стыда провалиться сквозь дощатый пол. Он проклинал и свое малодушие, и слабохарактерность, и чрезмерную уступчивость, благодаря которым позволил князю Константину уговорить себя дать согласие на это избрание.

«Господи, позор-то какой, — тоскливо взывал он к небесам. — Останови их, господи! Дай хоть вздохнуть в остатный раз».

Если бы крикуны примолкли хоть на секундочку, то епископ Мефодий тут же, без малейших колебаний, успел бы заявить, что он сам отказывается от столь высокой и незаслуженной чести, но те явно не хотели униматься. Впрочем, голоса разделились. Не все рязанского князя в тяжких грехах обвиняли, далеко не все. Нашлись и заступники.

— Братоубийца отродясь так с дитями — княжичами малыми не поступил бы, яко Константин Рязанский. И Константиновичей осиротевших удоволил, и Юрьевича. Стыдитесь, братья, напраслину на князя оного возводить, — звенел дрожащий от негодования голос епископа Петра.

Приехав из своей Переяславской епархии, он еще в Чернигове показал себя ярым сторонником Константина и тут тоже смолчать не смог.

Ему вторил и епископ Алексий из Полоцка. Он и вовсе чуть ли не слово в слово повторил речь Константина:

— Доколе же нам грызться, уподобляясь неразумным князьям?! Миряне, на нас глядя, и вовсе от церкви святой отвернутся.

Даже епископ Иоанн, которому предстояла поездка в Никею для утверждения в этом сане, не удержался, разумно заметив, что выбор сделан Мамонтом весьма правильный, ибо епархия у епископа Мефодия невелика, но имеет частицу креста господня, каковой более никто из присутствующих здесь похвалиться не может.

Да и старого Мамонта взяла кровная обида. Он же самолично предложил кандидатуру рязанского епископа. Выходит, те отцы церкви, которые сейчас возмущаются, не только недовольны владыкой Мефодием, но и выступают против него самого!

Невзирая на свой возраст, старик настолько распалился в своем праведном негодовании, что недолго думая закричал:

— А ты-то куда прешь, сморчок поганый?! — И с размаху хватанул по лбу своего соседа, тщедушного епископа Феодора из Юрьева.

Длань туровского епископа, пусть и старейшего из всех присутствующих, была по-молодому тяжела. Владыка Феодор, не ожидавший такого убедительного внушения, тут же кувыркнулся с лавки на пол.

— Не замай брата во Христе, — прорычал епископ Никифор.

В душе он считал свою епархию второй после Киева, равно как и сам град Галич, а потому втайне мечтал о выдвижении собственной кандидатуры. К тому же теперь в этом княжестве сидел сам Мстислав Удатный — первейший и храбрейший на Руси, так почто же в митрополиты пытаются поставить этого Мефодия из Рязани?!

У него и без того руки чесались от переизбытка чувств, а тут появился славный повод — слабого защитить. Хрясь, и сам Мамонт брякнулся с лавки. Обычного в таком случае крика «Наших бьют!» никто не издал, но драка удалась на славу.

Засучив рукава, епископы уже особо и не разбирали, кто там за кого. Лупили истово, да так махали дюжими кулачищами, что доставалось и ближайшему соседу, ни в чем не повинному, а то и союзному.

Но, пожалуй, яростнее всего наминали друг другу бока бывший архиепископ Антоний, совсем недавно изгнанный своенравными горожанами из Новгорода, а ныне возглавляющий Перемышльскую епархию, и вторично севший на его место архиепископ Митрофан.

Изгнанный архиепископ был незлобив и из града уехал безропотно, но сейчас вдруг взыграло ретивое, вспомнилась бывшему новгородскому боярину разудалая мирская юность. Нет, это не кроткий Антоний с увлечением крушил ребра ненавистному Митрофану. Тот на такое был не способен. Это трудился Добрыня Ядрейкович, как некогда звали его все соседи по улице.

Впрочем, кто кому крушил — сказать трудно. Архиепископ новгородский, не обращая внимания на получаемые удары, точно так же увлеченно хекал и крякал, пытаясь проломить грудную клетку соперника.

— Сейчас я тебе крестик в грудину-то вомну, вомну, — приговаривал он с упоением.

— Не дождесся, — тяжело отвечал владыка Антоний. — Я ранее успею, да не в грудину — пониже его тебе засуну, христопродавец поганый.

— Так их, так, — повизгивал в упоении маленький и худенький владыка Лазарь из Смоленска.

Силенок его хватало лишь на то, чтобы время от времени плюнуть в ближайшего, кто оказывался рядом, пока старика в суматохе не свалили на пол.

И напрасно взывал к гласу разума епископ Иоанн, а владыка Мефодий бесстрашно пытался разнять воев в рясах, ожесточенно вцепившихся друг в дружку.

— Да опомнитесь же вы, святые отцы, — простонал он в изнеможении, как вдруг и впрямь все разом стихло.

Нет, никто к нему не прислушался, а просто совпало так, что устали все, причем почти одновременно. Правда, на угрозы сил еще доставало, так что, расползаясь по лавкам, каждый обещал что-то невразумительное своему обидчику.

Последним угомонился тщедушный Лазарь. Перед тем как успокоиться, он еще раз плюнул, выползая из-под лавки, и метко угодил в бороду владыки Мефодия.

Все покосились на рязанского епископа — как теперь себя поведет и что скажет? Но тот лишь кротко вытер плевок и мирно заметил:

— Бог тебе судья, владыка Лазарь, а я длань на тебя не подниму, ибо негоже сие для сана моего, да и летами я тебе в сыновья гожусь.

— К тому же неправ, — поучительно вздел перст к потолку смоленский епископ, на что сосед, владыка Мамонт, рыкнул негромко:

— А не замолчишь, так я тебя оглажу, — пояснив благодушно: — Мне можно, я старше.

Тот стих.

Епископ же Мефодий продолжал сокрушаться, причем, что странно, больше всего винил в случившемся именно себя. Покаянно прижав руку к груди, он уже дошел до того, что начал просить у всех прощения:

— Знай я, что так оно все обернется, неужто встал бы супротив своей братии. Ныне же паки и паки реку вам слезно — взгляните с любовью друг на дружку, на кресты, символ христианской доброты и смирения, а тако же безропотных мук спасителя нашего. И вот вам слово мое, братия, от коего я не отступлюсь…

Далее владыка Мефодий хотел было заявить, что он отказывается от митрополичьей кафедры в пользу любого, за кого только выскажутся все присутствующие, ибо самое главное — это мир, царящий в душе.

Трудно сказать, до чего договорились бы после этих примирительных слов остальные епископы, но тут Мефодия несколько бесцеремонно перебил владыка ростовской епархии.

— Обожди, брате, — коснулся он руки рязанского епископа. — Дай прежде я слово молвлю, ибо наболело.

Он обвел еще раз пристальным взглядом всю аудиторию и презрительно усмехнулся. В отличие от всех прочих ростовчанин всю драку скромно просидел в уголке, хотя был и в силе и в теле. Просто накануне встречи к нему вновь заглянул давний знакомец — рижский купец Иоганн.

Униженно склонив голову и то и дело порываясь поцеловать руку епископа Кирилла, Иоганн поинтересовался, как протекает эта бессмысленная затея с избранием. Бессмысленная потому, что константинопольский патриарх епископа из русских на митрополичьей кафедре последний раз утверждал аж полтора века назад, в лето шесть тысяч шестьсот пятьдесят девятое от сотворения мира.[76] Прочие были греки по национальности.

Да и тогда главная заслуга в том была не самого митрополита Иллариона, а могучего киевского князя Ярослава Мудрого. Трудно было не утвердить человека, не просто избранного соборно, — это как раз пустяк, а выдвинутого князем, который не только звался великим, но и был таковым. После же… Да что там говорить.

Так что, по мнению епископа Кирилла, он вовсе не предавал страну, обещая рижскому купцу помешать избранию русского митрополита. Не предавал, ибо, по его глубокому убеждению, нельзя предать то, чего уже не существует. Он считал, что Руси как таковой нет. Есть лишь большая и пока еще сильная куча отдельных княжеств, с которой мало кто считается, и уж тем паче никто к ней не прислушается, включая патриарха.

Все равно будет так, как скажет тот, кто за морем, и сядет в Киеве именно тот, на кого укажет его перст. И пусть эти глупцы думают что угодно, блуждая в бесплодных мечтаниях в горних высотах, а он, владыка ростовский, обеими ногами твердо стоит на земле.

Если же в благодарность за то, что никого не изберут, некая малая толика мирских благ перепадет и самому епископу Кириллу, то глупо отказываться. К тому же полученный массивный золотой крест с лалами и яхонтами надлежало отрабатывать, равно как и два увесистых мешка даже не серебряных гривен, а настоящих золотых византийских монет.

Потому владыка ростовской епархии и не участвовал в глупой сваре, взирая на нее с превеликим равнодушием, потому и сейчас безошибочно выбрал самый подходящий момент. Лучшего случая для того, чтобы окончательно развалить и без того потрескавшееся единство епископов, могло и не представиться.

— Стыжусь я, братия! — начал он проникновенно. — Даже себя стыжусь, хотя смог сдержать душу в покое, вас же и вовсе безмерно! Псы дворовые за кость с таким лаем не грызутся, яко вы тут учали. Почто мы съехались сюда — дабы лаяться охально и кулаки чесать?! Для того ли длани господь всеблагой нам даровал, чтобы мы ими ребра друг у друга пересчитывали?! Нет моей мочи терпеть, глядючи на оное, а посему покидаю я сей вертеп. Иных же слов, дабы наречь сие сборище, я не подберу.

Сказано — сделано. Не успел никто толком опомниться, как он быстрым решительным шагом, чтоб никто не успел сообразить и остановить, направился прочь из залы. Сам же епископ Кирилл, уже выходя из покоев на улицу, остановился лишь для того, чтобы дождаться своего удобного крытого возка с четверкой лошадей — меньшее количество ростовскому владыке было бы в зазор.

Ждать пришлось не столь уж долго, но достаточно для того, чтобы остальные его догнали. Досадно. Но он и из этого сумел извлечь выгоду.

Оценив наметанным глазом наиболее разочаровавшихся в съезде духовных отцов, Кирилл доверительно заметил черниговскому епископу:

— Поедемте-ка вместе, владыко Митрофан.

Тот, опешив от столь неожиданного предложения, ошалело посмотрел на Кирилла, потом на остальных и растерянно пробормотал:

— Мне бы одежу накинуть на плечи.

— Да у меня в возке шуб на троих с избытком достанет, — произнес ростовский епископ, нежно приобнял низенького Митрофана за плечи и увлек его в сторону подъезжающего возка.

— А трапеза как же? — сделал последнюю попытку вырваться черниговец.

— И трапеза уже приготовлена, — заверил его ростовчанин, по-прежнему не обращая на всех остальных ни малейшего внимания, будто и не существовало вовсе ни их самих, ни, тем более, их голосов.

Они уже залезли в возок, где и впрямь в достатке имелись теплые шубы, причем на выбор: одна бобровая, вторая волчья и еще две лисьих. Епископ Кирилл уже успел заботливо укутать старика сразу в две, на которые тот указал пальцем, сам старательно запахнулся, чтоб не упустить ни крупицы тепла, но возок все продолжал стоять, не двигаясь с места.

— Да что там такое? — не выдержал он наконец, выглядывая наружу. — Долго ты там еще копаться изволишь? — рявкнул Кирилл на монаха, сидящего на облучке.

Тот растерянно указал куда-то вперед и негромко произнес:

— Да тут князь, владыко. Тебя жаждет узреть.

— Какой еще… — больше по инерции начал Кирилл, но тут же спохватился.

Прямо подле вороного коренника, ласково поглаживая лошадиную морду, молча стоял рязанский князь Константин, пристально глядя на ростовского епископа.

Его появления Кирилл никак не ожидал. Нужно было что-то предпринять, притом немедленно. Выбор был весьма ограничен, поэтому пришлось вылезать из возка и идти изъясняться с князем.

Однако епископ и тут сделал все возможное.

— Сил нет объяснять все тебе, княже, ибо не видел ты мерзостного побоища. — Он взмахнул рукой, указывая широким жестом на всех остальных. — Яко псы учали промеж собой грызться. Взирать на оное — мука страшная. Дозволь уехати прочь, уж больно тягостно и отвратно сие зрелище.

— Не дозволю, — скучным голосом произнес Константин, по-прежнему не отрывая глаз от лица епископа.

Что он надеялся увидеть — неизвестно, ибо даже сейчас на челе Кирилла ни одна живая душа не смогла бы прочесть ничего сверх того, что разрешил бы он сам. Искреннее негодование — это да, возмущение произошедшим — сколько угодно, безысходную скорбь — пожалуйста. Более же — ни-ни.

— Не расслышал ты, княже, — терпеливо повторил епископ. — Я сказываю…

— Я слышал, — перебил его Константин. — Однако и это надлежит стерпеть. Уж больно цена велика. — И широким жестом указал на митрополичьи палаты.

Пришлось покориться. О побеге нечего было и думать. Рязанский князь поднимался на крыльцо последним, и настрой его был весьма решителен.

Оказался он тут не случайно — Любим подсказал. Уж больно сильно он переживал за Чернигов, где так и не смог прочесть мысли епископа Кирилла, вот и попытался компенсировать свою оплошность.

Константин едва себя сдерживал, однако держался ровно. Со стороны посмотреть — не князь, а воплощенное спокойствие.

Один только раз, склонившись низко-низко к самому уху епископа, чтобы его услышал лишь он один, произнес негромко:

— Знаю я все, владыко. Знаю, но прощу, ежели дальше себя разумно поведешь. — И тут же невозмутимо выпрямился, будто ничего и не говорил.

Кирилл задумался, благо время позволяло.

«Не иначе купца схватили, — решил он. — Но кто же мог донести обо мне? Или он сам не выдержал пыток и во всем сознался? Похоже на то. Тогда плакали мои мешки с золотом. Ну и ладно, — вздохнул с легким сожалением. — Иного случая дождемся, поудобнее».

Константин же времени даром не терял. Сызнова рассадив всех за стол, он внимательно обвел глазами собравшихся. Хороши святоши, нечего сказать. У кого рдеет под глазом багровый кровоподтек, у кого запеклась под носом кровь, а кто и вовсе рукой нижнюю челюсть тихонько трогает, проверяя на целостность.

Мораль, однако, читать не стал. Чувствовал: лишней будет, да и не по чину ему, светскому человеку, вразумлять отцов церкви.

— Не стыдно? — спросил лишь негромко.

Все дружно промолчали. А чего тут скажешь, когда без слов все ясно. Лишь владыка Мамонт не удержался от пояснения и гулко пробасил:

— Епископы тоже суть человецы, и ничто человеческое им не чуждо.

Да и то, чувствуя себя виновным больше всех, — как ни крути, а он первый перешел от слов к рукоприкладству, — епископ не оправдывал себя, но лишь уравнивал, ставя в один ряд с прочими драчунами.

— Ну ладно, — вздохнул Константин, посчитав лишним как-то отреагировать на эту реплику. — Не иначе как лукавый вас смутил, воспользовавшись смертью митрополита Матфея. Однако я не думаю, что он в этих покоях надолго задержится, и потому предлагаю…

Дальше же князь чуть ли не в двух словах изложил им всю дальнейшую программу — сказалось длительное общение со Славкой. Рязанский воевода, вне всяких сомнений, был первоклассным трепачом, но если время поджимало, то рапортовал быстро и четко. Сразу чувствовалась военная косточка.

Так поступил и Константин.

— До утра отдыхаем, — сказал он и не сумел удержаться от иронии: — Раны боевые залечиваем. Затем, сразу после заутрени, вы собираетесь вновь. Каждый вправе хоть себя, хоть кого иного назвать. Об одном сразу прошу. Добиться того, чтобы все дружно назвали одно и то же имя, все равно не выйдет, а потому давайте договоримся, сколько голосов надо, чтобы все прочие подчинились этому большинству.

Тут епископы немного подискутировали, но лениво — сказывалась боевая усталость. Наконец они пришли к выводу, что если десять участников совещания выскажутся за кого-то одного, то оставшиеся подчинятся общему мнению.

Кто-то попробовал предложить принцип единогласия, но всем ясно было, что тут и десяток голосов маловероятно собрать, а посему отцы церкви согласились с князем.

Самому же упрямому изо всех, епископу Лазарю, рязанский князь сказал:

— Отче, ежели тебе новый грек понадобился на митрополичьем подворье в Киеве, так ты скажи сразу. К тому же за него и вовсе голос подавать нужды нет. Отпиши только в Никею, и он вмиг примчится.

Владыка Смоленской епархии вздохнул и умолк. Грека он не хотел. Может, чужак и будет беспристрастен, но тут напрашивается вполне логичный вопрос: а так ли уж нужна его объективность? Селища все давно поделены, а уж про грады и вовсе говорить ни к чему — и так ясно. То есть никто из русских владык никому дорожку не перебегает, все живут так, как князья когда-то договаривались.[77]

Вот только князья чуть ли не сразу благополучно забыли об этом принципе,[78] а духовные отцы — нет. Так что ни к чему будет в Киеве пришелец из далекого Царьграда. И опять же мыслишка тайная промелькнула в голове епископа Лазаря: «А ежели меня предложат? Пусть ни рязанский епископ, ни полоцкий, ни владимирский за меня голос не подадут, да и переяславльский навряд ли, то есть четверо будут против. Но ведь избрание возможно десятью голосами из четырнадцати, то есть протиснуться можно».

И Лазарь тоже головой мотнул, дескать, уступаю тебе, князь.

Вот тут-то и пришел черед Константина. Чуть позже он и сам диву давался, как много успел сделать в тот вечер.

Для начала князь заглянул к тем из своих, в ком все-таки сомневался. Епископа черниговского Митрофана удалось улестить, пообещав лично ходатайствовать о том, чтобы его владения стали титулярной митрополией.[79]

Затем пришел черед епархий, не входящих в состав Рязанского княжества. Тут пришлось сложнее, тем более что эти епископы уже решили выставить единого кандидата от всех и дружно проголосовать за него. Таковым, по принципу старшинства, оказался владыка Смоленской епархии Лазарь.

Дело казалось безнадежным, но на Константина нашло какое-то дикое вдохновение, и он успел. Памятуя о том, как быстро дробятся на составные части Галицкая и Владимиро-Волынская епархии, он сумел запугать их епископов тем, что с приходом к власти владыки Лазаря разделы не прекратятся. Не сумеет старик сказать в Никее твердое слово, ибо слишком ветх для этого. Зато если изберут Мефодия, то такого уже никогда не случится.

Уговорив таким образом Иоасафа и Никифора, рязанский князь метнулся к белгородскому епископу и пообещал ему, что в случае прихода к власти рязанского владыки он будет самолично добиваться присвоения ему сана титулярного митрополита.

После этого настал черед Антония — епископа перемышльского. С ним Константин поступил иначе. Вначале он бурно порадовался, что наконец-то у них с новгородским архиепископом наступило замирье и что хоть в одном вопросе они пришли к единому мнению и сделали единый выбор.

В ответ возмущенный владыка заявил о том, что лишь на том свете, уже представ перед богом, он, может быть, сумеет помириться с этим… О дальнейших эпитетах в адрес архиепископа читатель пусть догадывается сам. Скажу лишь, что если попытаться на мгновение представить, что владыка Новгородской епархии и впрямь был бы наделен всеми этими недостатками, то в сравнении с ним любой библейский персонаж, включая царя Ирода и печально известного Иуду Искариота, выглядел бы почти что ангелом, только без крыльев.

В отношении самого архиепископа Митрофана Константин поступил иначе. Сетуя на то, как переменчива судьба, он заявил ему, что всегда был противником обычая, по которому своенравные жители Новгорода позволяют себе выгонять живого владыку.

— И это вместо того, чтобы, подобно всем прочим, дождаться, когда он почиет в бозе, — гневно добавил Константин. — Уж больно много воли они себе забрали. Вовсе не по чину. Вот и епископ Мефодий искренне о сем скорбит. Десятка голосов ему никогда не набрать, но если бы он стал митрополитом, то сумел бы обратить внимание патриарха на подобные безобразия.

— Да-а, жаль, что его не изберут, — произнес со вздохом архиепископ, чувствуя непрочность новгородской кафедры, и призадумался, а Константин на цыпочках удалился в соседнюю келью, где ему предстоял самый важный разговор.

Почтительно склонив голову перед Лазарем, Константин испросил благословения, получил его и тут же излил душу старцу:

— Что-то не верю я, будто хитрые греки утвердят ваш выбор. А ведь они, назначив своего митрополита, запросто могут поступить с избранным вами точно так же, как некогда с Феодорцем Ростовским.[80]

Пример был настолько ярок, что Лазарь вздрогнул и от испуга начал икать. К тому же он и сам хорошо помнил все события, поскольку в те годы ему, иноку Киево-Печорской лавры, было уже почти двадцать лет. Вроде бы немало времени прошло с той поры, но Лазарь до сих пор отчетливо помнил и дубовую плаху, и невнятный хрип несчастного Феодорца, когда дюжий палач неумело тащил щипцами его язык, и его истошный вой, когда бывшему ростовскому епископу выкалывали глаза, и густую, темно-красную кровь, хлынувшую из отрубленной правой руки несчастного.

— Отче, — возопил Константин, кидаясь на колени перед старичком с трясущимися губами. — Не дай погибнуть в расцвете духовных сил епископу Мефодию. Подсоби мне изыскать слова, напоенные млеком мудрости и медом убеждения, дабы завтра он сам отказался приять духовный сан. Конечно, навряд ли он наберет десять голосов, но вдруг случится чудо. Люблю я своего духовного отца всей душой, и тяжко мне становится, едва лишь помыслю, что могу лишиться его.

— А кто же тогда вместо него?.. — проблеял смоленский епископ.

— Может, ты, отче… — замялся в нерешительности рязанский князь, выразительно глядя на Лазаря.

— Чем же я хуже его? — возмутился епископ. — Меня-то отчего тебе не жаль? Только лишь потому, что моя епархия тебе не подвластна?

— Ты лучше, отче, несоизмеримо лучше, — горячо заверил Константин. — К тому же ты и значительно мудрее, — произнес он со скорбным видом.

— Я тебе не агнец на закланье! — взвизгнул епископ, окончательно потерявший самообладание. — Чего буркалы на меня вытаращил… яко волк на овцу?!

— Но у тебя седина уже давно, да и лета не малые, — произнес Константин умоляюще. — Все равно уж…

— Так меня теперь в жертву принести надобно?! А может, я еще пожить хочу?!

— Так потому и молю тебя принять сей крест со смирением. Тебя ведь, снисходя к сединам, и пощадить могут.

— Кто?! Греки?! Да они матерям и отцам родным глаза выкалывают, когда те поперек их пути стоят! Ишь чего удумал — крест приять!

— Но ты со своей мудростью непременно найдешь слова, которые умягчат их души. Ну хоть немного, — настойчиво уверял рязанский князь. — Глядишь, и не убьют они тебя, а всего-навсего ослепят.

— Вон! — истошно завизжал Лазарь, окончательно выведенный из себя. — Вон! А то я прямо сейчас сам у тебя гляделки повыдираю.

Он и впрямь не шутил, придя в полное исступление и уже угрожающе нацелился своими сухими пальцами с длинными ногтями в глаза князя, так что Константин, отшатываясь от него, действительно не играл, изображая страх. Да кто его знает, до чего вообще может докатиться паникующий старикашка!

На следующий день, сразу после очередного молебна о ниспослании вразумления и просветления, едва дождавшись финального «аминь», слово взял епископ Смоленский.

— Все ведают, сколь много труда вложил я в свою епархию, — обратился он к присутствующим.

Те дружно молчали — уж больно издалека зашел Лазарь.

— Негоже оставлять мне ее на старости лет ради высокого чина. И еще об одном не могу умолчать, — решительно произнес он и потупил голову. — Каюсь пред вами, братия, ибо грешен я и в силу грехов своих тягостных не смогу начальствовать над вами, а посему зову всех дать свой голос в пользу епископа Мефодия. Он крепок телесно и бодр духом. Ему и быть митрополитом Киевским и всея Руси.

Окончательный результат ошеломил даже самого Константина, который скромно надеялся на десять голосов в пользу рязанского епископа. На деле оказалось, что «за» проголосовали тринадцать. Единственным участником высокого собрания, кто решительно встал против отца Мефодия, был… сам отец Мефодий.

— Торжествуешь? — засопел рязанский епископ, оставшись наедине с Константином. — Ну-ну. Погоди, дай срок. Вот до Рязани доберемся, я те выволочку задам, задам.

— Ты не прав, отче, — вздохнул Константин. — Ибо столь единодушный глас духовных отцов означает не что иное, как небесный призыв к служению.

— Истинный глас духовных отцов я слышал вчера, — сурово возразил владыка Мефодий. — Ныне же свою роль сыграло твое иезуитское лукавство вкупе с самым бессовестным враньем.

— Ну уж ты и скажешь. Будто сам вместе со мной по их кельям ходил, — обиженно вскинул голову Константин. — Да я им всем одну только правду говорил… почти, — быстро уточнил он. — А если и сбрехал, то самую малость, и то не по злому умыслу, а увлекшись. И не вранье это было, а безудержная фантазия. Эх, отче, — вздохнул он сокрушенно. — Если бы ты знал, какой талант во мне погиб, так и не найдя себе творческого выхода. Да Макиавелли просто позеленел бы от зависти, если бы только услышал мои вчерашние речи.

— Слава господу, что я их тоже не слыхал, — пробурчал Мефодий, — А то с ним за компанию позеленел бы. Ну что, ликуй теперь, своего добившись.

— Еще нет, — тяжело вздохнул Константин. — Самое главное впереди, так что ты тоже, ваше преподобие, давай думай, как нам всех князей к общему согласию привести.

— Ты считаешь, это возможно? — скептически хмыкнул новоиспеченный митрополит.

Константин только передернул плечами. В успехе своего грандиозного замысла, честно говоря, он сам тоже изрядно сомневался. Не пойдут на это князья по доброй воле, ох не пойдут. Их пока жареный петух, то бишь Батый, не клюнет в одно место, навряд ли чем удастся пронять. Да и когда клюнет — тоже. Почему Русь полтора века безропотно платила дань завоевателям? Да потому, что все это время князья по-прежнему грызлись меж собой. Все они упоенно делили остатки власти в вечной тревоге, завистливо поглядывая один на другого: «А не досталось ли тебе, любезный сосед, на полкрошки больше?!» А сколько раз они сами золотоордынских ханов на Русь звали для бесконечных разборок — о-го-го!

Хорошо хоть, что с церковными делами все уладилось, так что теперь можно было полностью переключить внимание на князей, съезжающихся в Киев.

— Без тебя точно ничего не выйдет, а вот если ты перед ними вдохновенную речугу закатишь, тогда шанс появится, — сказал Константин и честно признался: — Хотя и мизерный.

— И в чью поддержку мне эту речугу произносить? — поинтересовался владыка Мефодий.

Константин немного помедлил, хотя над этим вопросом думал не раз и не два. Как ни крути, но кандидат, который подходил по наибольшему количеству позиций, имелся только один. Прочие в эту роль не укладывались вовсе и были отметены рязанским князем изначально.

Однако, глядя на владыку Мефодия, он лишь буркнул:

— Завтра я тебе его назову. Сегодня же еще раз подумаю и прикину все в последний раз.

Константин не соврал. На следующий день он действительно озвучил своему митрополиту имя первого русского царя и усмехнулся, заметив удивление на лице Мефодия.

— А ты думал, владыка, что я себя назову? Говорил же, что я у князей вообще не котируюсь, — и повторил: — Только Мстислав Удалой. Если эти Рюриковичи и на него не согласятся, то тогда вообще все бесполезно.

* * *

И бысть велико горе по всей Руси о ту пору, ибо по неразумию свому и неведению избраша отцы церкви не наидостойнейшего, но паки и паки наиплохейшего изо всех, ибо бысть епископ Мефодий первейшим потатчиком рязанскому князю во всех его поганых помыслах и злых началах.

Из Суздальско-Филаретовской летописи 1236 года. Издание Российской академии наук. СПб., 1817

* * *

Взликоваша земля Русская, ибо избрахом о ту пору на златой престол митрополичий наидобрейшего и мудрейшего из епископов, коему, яко русичу, все беды и злосчастия земли и людишек, на ней живущих, доподлинно ведомы бысть. Первый раз к избранию подобному длань Ярослав Мудрый приложил, егда в митрополичий сан в лето 6559-е от сотворения мира святого Иллариона облекли. Ныне же Константин Божий Заступник оному избранию немало спопешествовавши.

Из Владимирско-Пименовской летописи 1256 года. Издание Российской академии наук. СПб., 1760

* * *

Я полагаю, что, учитывая возрастающий с каждым годом авторитет князя Константина, который стоял не просто во главе княжества, но Рязанской Руси, к тому же памятуя, что он вдобавок имел рычаги давления на половину всех епископов, возведение в сан митрополита епископа Рязани и Мурома владыки Мефодия не составило для него ни малейшего труда.

В немалой степени этому поспособствовала и сама личность духовного владыки. Пожалуй, каждый из епископов, собравшихся на церковный съезд, отчетливо сознавал, что именно он и есть самый достойнейший из них.

Все это в совокупности и повлияло на единогласное избрание владыки Мефодия, который уже с первых дней своего служения проявил себя деятельным и энергичным человеком. Правда, справедливости ради отметим, что он не был полностью беспристрастным. То есть до конца объективным назвать его затруднительно, что и показал последовавший вслед за церковным съезд русских князей…

Кстати, вполне логично предположить, что именно по этой самой причине владыка Мефодий и получил столь резкую негативную оценку со стороны суздальского летописца Филарета, у которого к тому же еще не улеглась обида на Константина за то, что тот решительно отверг его кандидатуру при избрании владыки Суздальской и Владимирской епархии.

То есть, выказывая свое критическое суждение, сам автор летописи также далек от беспристрастной объективной оценки сложившейся ситуации.

Албул О. А. Наиболее полная история российской государственности. СПб., 1830. Т. 3, с. 28.

Глава 8

А почему не я?

Зачем кому-то в битвах погибать?

Как влажно дышит пашня под ногами,

Какое небо щедрое над нами!

Зачем под этим небом враждовать?..

М. Семенова

Князей в покоях Мстислава Романовича Старого собралось изрядно. Даже после всех кровопролитных битв, после, казалось бы, почти полной гибели всех князей Владимиро-Суздальской Руси, их набралось ровно два десятка. И это было первым, весьма неприятным сюрпризом для Константина.

Он-то предполагал, что их будет всего четверо, из Киевского княжества, Смоленского, Галицкого и Владимиро-Волынского. Пятым был бы он сам, князь рязанский.

В конце-то концов, пусть даже прибыл бы князь новгородский, хотя это уже было бы неправильно, поскольку в Великом Новгороде сидел Всеволод — второй сын Мстислава Романовича Старого, который таким образом приобретал бы сразу два голоса.

Однако Константин никак не ожидал встретить на съезде того же Александра Бельзского, почти сразу же по прибытии выказавшего свой гнусный норов и принявшегося шептаться то с одним, то с другим князем. Вообще-то Бельзским его называли лишь по привычке. В его столице, равно как и в прочих землях, прочно сидел рязанский наместник. Скорее немолодого, сухопарого и желчного Александра правильнее было бы назвать князем-изгоем. Никак нельзя доверять такому человеку участвовать в выборе будущего царя, это…

Впрочем, разве он один таким был? Хорошо, что родня Мстислава Удалого прибыла. Это даже на руку. Скорее всего Владимир Псковский и Давыд Торопецкий подадут голоса за своего старшенького, тем более что в этом случае кто-то из них по лествичному праву сразу же переберется в Галич — второй по величине и своему богатству город Юго-Западной Руси.

Но вот выползший из Мазовии Михаил Городненский, невесть откуда вынырнувший Ростислав Степаньский, Владимир Пиньский, Иван Пересопнинский, Владимир и Ярослав Луцкие — это уж ни в какие ворота.

«Да кто их вообще пригласил в Киев?» — хотел уже он поинтересоваться у Мстислава Киевского, который тоже поглядывал на Александра с легким недоумением, но потом мельком столкнулся взглядом с князем Ярославом и сразу понял — его работа. Больше подобную пакость сотворить было просто некому.

Странное дело, вроде бы не воевали они ныне с бывшим властителем Новгорода, а чуть позже — Переяславля-Залесского, но чувство, что тот вот-вот прилюдно накинется на него с мечом в руках, не покидало Константина ни на миг. Уж больно люто полыхал ненавистью единственный уцелевший глаз Ярослава, неистребимой злобой рдели безобразные рубцы на его лице, изуродованном осколками гранат.

Даже стоя на праздничном богослужении в храме Святой Софии, Ярослав нет-нет да и бросал в сторону рязанского князя тяжелый взгляд, не обещавший ничего доброго.

Пожалуй, если бы весь этот негасимый огонь смертной вражды мог убивать, сжигать на месте, то от Константина осталось бы… Да ничего не осталось. Ну разве что крохотная кучка пепла на полу кафедрального собора, изящно выложенного муравчатыми плитками.

Правда, для того чтобы посмотреть на ненавистного рязанца, Ярославу нужно было обернуться назад — поторопился он пролезть в почетный первый ряд. А вот у Константина имелась возможность спокойно разглядывать стоящих впереди и не спеша размышлять, прикидывать и оценивать, кто и как поведет себя на беседе, предстоящей после совместной трапезы.

Размышлять и… жалеть о том, что многое сделать просто не успел. Слишком многое. Вроде бы почти полторы недели имелось у Константина в запасе, чтобы уважительно поговорить с одним, что-то пообещать другому, как-то улестить третьего, ан глядь — и времени уже не осталось.

А все хлебосольный хозяин Мстислав Романович Старый. То на охоту зазовет — вот тебе и день пропал, то святые места пригласит навестить, дабы угодникам и великомученикам поклониться, которые далеко не всегда находились в городе, — вот тебе и еще сутки прочь.

От посещения монастыря, который стал усыпальницей черниговских князей, Константину откреститься удалось. Дескать, был он уже там по пути в Киев, да и еще раньше тоже доводилось. Зато от визитов в другие, лежащие к югу от Киева, в местечках Берестово и Выдубичи, отказаться никак не получилось.

Признаться, Константин питал надежду во время этих поездок остаться один на один с киевским князем и попытаться завязать с ним дружеские отношения. Однако сопровождал рязанца в дороге не сам Мстислав Романович, а его младший сын — Андрей.

Ну и ладно. Оставалась лишь надежда на то, что владыка Мефодий, который почти митрополит, осталось лишь рукоположить его в Никее, сумеет закатить соответствующую речугу, да еще на свое личное красноречие.

«К тому же нет худа без добра, — размышлял он, стоя в храме и злорадно глядя в спину князя Ярослава. — Возможно, вся эта приглашенная мелочь как раз и сыграет мне на руку. Этот дурачок решил, что они все злы на меня, а потому будут против моего избрания. Вообще-то правильно решил, вот только я буду выдвигать Мстислава Удалого, а он на это даже не рассчитывает. К тому же есть у меня хорошая морковка, которой их всех можно поманить за собой и заставить сделать все так, как нужно мне…»

Едва только Мстислав Романович на правах хозяина степенно довел до сведения остальных еще раз то, для чего они собрались, как тут же Константин, будто на уроке в школе, поднял руку, попросив слова.

Князья смотрели на него мрачно и хмуро, но осадить пока никто не пытался. Они просто не ожидали подобной прыти от рязанского князя.

Кое-кому даже интересно стало — неужто тот до такой наглости дойдет, что сам себя предложит на царский трон? А потому, когда Константин начал говорить, все притихли из любопытства.

— Я тут недавно слышал, как наши епископы митрополита избирали. Стыдоба да и только. Коли уж отцы наши духовные, коим надлежит себя сдерживать, не сумели превозмочь горячность, то опасаюсь, как бы и у нас такого не приключилось, а посему предлагаю… — Константин сделал паузу, обвел всех взглядом — слушают внимательно, а это хорошо, — перевел дыхание и предложил: — Дабы не учинилось такое повторно, давайте изберем одного из нас, чтобы он вел очередь, кому из желающих дать слово. А все прочие пусть накрепко запомнят, что перебивать говорящего негоже. Сейчас ты такому же князю не дал до конца мысль высказать, а через миг и тебя перебьют. Избрать же, как мне думается, надлежит самого старейшего изо всех нас и опять же хозяина этих покоев Мстислава Романовича, ибо в таких делах лучше всего довериться опытному человеку. Как мыслите, верно ли я реку или у кого что иное на уме есть?

Легкий одобрительный гул прошел по гриднице. Даже язвительный Александр Бельзский не нашел, что сказать против. Да что там Бельзский, когда даже у Ярослава Всеволодовича и то возражений не сыскалось.

— И вот еще что, — выждав немного, произнес Константин. — Если кто-то все-таки не утерпит и начнет встревать, то пусть тут наш митрополит с места поднимется. Как он встанет, то всем прочим надлежит сразу умолкнуть, ибо наша власть земная, а у него — духовная, которая превыше.

Вот это уже некоторых насторожило. Владыку Мефодия избрали меньше двух недель тому назад, а до того он был рязанским епископом. Неужто он своему князю поблажку не даст? Но с другой стороны, и возразить тоже особо нечего. Скрепя сердце и на сей раз князья промолчали.

— Последнее же, что мне хотелось бы сказать, так это о том, чтобы мы не спешили с выбором самого достойнейшего изо всех нас.

— А зачем тогда собрались-то? — недоуменно переспросил слегка разочарованный Владимир Рюрикович Смоленский.

— Свои княжьи права, равно как и обязанности перед народом, мы все хорошо знаем, — словоохотливо пояснил Константин. — Но надо бы нам вначале обсудить, в чем мы их дозволим урезать в пользу будущего царя, какую ему над нами власть отдадим и в чем. Да и о его обязанностях пред нами тоже надлежит подумать. Затем монашка покличем, чтобы он все, что нами решено, переложил на харатью и чтоб каждый ее подписал, поручаясь и за себя, и за детей с внуками, и за весь свой род.

— Эдак мы не одну седмицу здесь просидим, — недовольно буркнул Иван Пересопнинский.

— Государи издавна во многих землях правят. Поэтому, чтобы не мудрствовать лукаво, я все те правила, кои там у них в ходу, уже перенес на харатью, — пояснил Константин и, перекрикивая поднявшийся гомон, пояснил: — Не говорю, что мы должны взять у них все в точности. Для того и собрались — обсудим каждое правило в отдельности. Записал же я их только для того, чтобы мы с вами имели основу, от коей можно оттолкнуться. А уж далее сами решим. Ежели что вовсе не подходит, то недолго и вычеркнуть, коли частично — подумаем, как лучше исправить, а уж коли согласны все с ним — так оставим.

Князь Ярослав, зло прищурив единственный глаз, тут же мысленно решил не соглашаться ни с чем предложенным. Рязанец мог написать только то, что ему выгодно. Стало быть, одобрять это нельзя. Тем более что тот в своей харатье, скорее всего, очень сильно урезал княжеские права в пользу будущего государя всея Руси, то есть себя самого. С другой стороны, ежели изберут не его, а кого-нибудь еще, то оно, пожалуй, даже на руку ему, Ярославу. И как тут быть, как лучше поступить? И так крепко он задумался, что чуть не упустил момент, когда Константин сел и можно было бы что-то возразить.

Будто сквозь туман до него донеслись слова Мстислава Киевского:

— Так что, братья, все ли с рязанским князем согласны или кто иначе мыслит?

Старый князь хотел уж было повелеть, дабы зачли предложенную харатью, но тут Ярослав встрепенулся и успел вставить свое словечко.

— Я думаю, что эту грамотку всем нам надлежит составлять в любви и согласии, — начал он. — Про любовь молчу — все равно каждый своих обид соседу простить не сможет, да и не девки мы красные. Согласие же нам нужно непременно. Но как мы о нем будем речь вести, коли я на того же рязанского князя Константина, кой отчин меня лишил, сердцем доселе зол? Допреж всего надо бы с этим урядить, а уж потом об остальном думать.

— И я так же мыслю, — пружиной взметнулся со своего места князь Иван. Он единственный из всего потомства новгород-северского князя Игоря Святославича уцелел под Ростиславлем. — Пусть отчины мои возвращает.

Краем глаза Константин уловил какое-то движение справа от себя, перевел взгляд на соседа — им был его двоюродный племянник Ингварь Ингваревич — и еле заметно качнул головой. Мол, не лезь, я сам разберусь. Брат Давыд, сидящий рядом с ним, успокаивающе накрыл ладонью нервно подрагивающие пальцы Ингваря.

«Ну, слава богу, хоть здесь можно быть спокойным», — вздохнул Константин.

А с той стороны, где сидели турово-пинские и прочие захудалые князья, ставшие ныне изгоями, нескончаемым потоком неслись возмущенные возгласы.

— И мне тоже пущай отдаст, — послышался хрипловатый голос Александра Бельзского.

— И нам, — дружно подали голос Владимир и Ярослав, жаждущие получить обратно свой Луцк.

— Пусть все отдаст, что охапить успел да своим племянничкам раздарить, — подвел итог Мстислав Давыдович Черниговский.

Этот, как и Ярослав, имел к Константину, пожалуй, самый крупный счет. Был он в роду самым младшим, равно как и его отец Давыд. Да что отец, когда черед княжить в стольном Чернигове не дошел даже до его родного деда Олега Святославича. Ныне же судьба явно возносила его наверх как последнего в роду и достигшего совершеннолетия. Упускать ее улыбку тезка киевского князя не собирался.

— Что скажешь, Константин Володимерович? — солидно осведомился Мстислав Романович.

Роль третейского судьи пришлась ему по душе. В кои веки выпало на деле возглавить съезд всех русских князей, а там как знать, как знать. Глядишь, и выше шагнуть получится. О том, кто именно предложил ему старшинство на съезде, старый князь не забыл и потому спрашивал рязанца даже с некоторым сочувствием.

— Отвечу по порядку, — вновь поднялся со своего места Константин.

В том, что такой вопрос будет ему непременно задан, он был уверен еще задолго до съезда, а потому был готов и отвечал без малейших колебаний, будучи убежденным в своей правоте.

— Ярослав Всеволодович забыл, наверное, что земли свои он, равно как и брат его Юрий, сам мне отдал, — отчетливо произнес рязанский князь, пристально глядя в лицо своего непримиримого врага.

— Лжа голимая! — немедленно выкрикнул Ярослав, и все шрамы его разом налились кровью, став иссиня-багровыми.

— Нет, не лжа! — звонко ответил Константин. — Напомню тебе, княже, слова моего боярина Хвоща, коего я к вам прислал, дабы миром дело решить. Сказывал ведь он тебе под Коломной, что если ты решил отнять у меня все земли, то и я вправе так же с тобой и Юрием поступить?

— Мало ли что твой боярин сбрехал. Да и нет его давно в живых! — упрямо выкрикнул Ярослав.

— О том, как вы вдвоем с Мстиславом Черниговским управились с безоружным стариком, я бы помолчал, — хладнокровно заметил Константин. — Такое даже рядовичу[81] зазорно вспоминать, а уж князю — тем паче. Но ныне речь не о том. Я про иное говорю — про ответ ваш, который был ему даден. А вы сказывали так: коли одолеет твой князь, то пусть забирает все наши земли. Хвощ давно в земле и видоком быть не может, но ежели желаешь, я тебе найду не меньше десятка тех, кто все это слышал собственными ушами. Причем все они будут твои люди, а не мои. Что ты на это скажешь?

Ярослав молчал. Единственный его глаз побагровел от внезапного прилива крови. И уже не рубцы, а само лицо его стало багровым, хотя шрамы и теперь продолжали выделяться, густо налившись темным фиолетовым цветом.

Наконец он разжал рот и нехотя сказал:

— Чего иной раз в горячке не ляпнешь.

— Выходит, твое слово дешевле куны стоит? — ехидно осведомился Константин. — К тому же не было никакой горячки. Пред тобой посол мой стоял, за каждое слово которого я отвечал лично, будто сам его произнес. Да и с ответом он никого из вас не торопил.

— А Константиновичи, Юрьевичи?.. — попытался вывернуться Ярослав. — Братаничей[82] моих почто изобидел?

— Я им целое княжество отдал, — возразил Константин.

— Которое тут же себе и охапил! — не унимался Ярослав. — Меня из него изгнал, а чад малых примучивал до тех пор, пока они тебе роту не дали как простые сподручники, а не будущие князья.

— Роту они дали, это ты верно сказал, — согласился Константин. — Но сделано ими это было по доброй воле, и никто их в этом не примучивал.

— Лжа! — истово выкрикнул Ярослав.

В добровольность клятвы княжичей он и впрямь не верил. В конце концов, он столько рассказывал им о рязанском князе, что покориться ему по доброй воле они никак не могли. Скорее всего, проклятый Константин заставил их силой.

— Снова и снова говорю, что лжа это! — вновь уверенно повторил он. — Ежели не убоишься, так повели, дабы они пред нами всеми предстали. Пусть снова повторят, почему в подручники пошли, а мы уж дознаемся, чем ты их улестил.

— Ныне мы не о том говорим, княже, — попытался помочь Константину Мстислав Романович. — Для иного собрались, а ты неведомо куда свою речь увел.

— Нет! — уперся Ярослав. — Ежели он нам в этом лжет, то как можно ему хоть в чем-то верить? Он сам тебя в старшины предложил, так повели ему привезти княжичей из Переяславля.

Киевский князь пожевал губами. Ну и задачку задал этот одноглазый уродец. И ведь не поспоришь — все прочие мигом решат, что он на сторону рязанца встал, а приказать доставить детей боязно. Откажется ведь Константин, как есть откажется, не желая потакать всяким прихотям своего смертного ворога. К тому же, может, и впрямь с той ротой не все чисто, так что если рязанец из ума не выжил, то свой обман он ни за что вскрывать не станет. Дети — они ж простодушны. Как есть все выболтают. Выходит, первое же повеление его тут же, с ходу и останется невыполненным.

Мстислав Романович беспомощно, почти умоляюще поглядел на рязанца. Что, мол, скажешь?

Константин поначалу хотел просто послать далеко-далеко Ярослава со всеми его претензиями, но не успел — со всего маху напоролся на пытливый взгляд Мстислава Удатного.

В его ушах тут же прозвучала просьба галицкого князя, которую тот высказал во время их единственной встречи, уже на прощанье, вдевая ногу в стремя:

— Ты с Ярославом как хошь поступай, а Константиновичей малых не забижай. Они за своего стрыя[83] не в ответе.

А может, и не совсем так эта фраза звучала, но какая разница. Тут главное — смысл произнесенного не исказить, а за это Константин ручался. Значит…

Он медленно поднялся с места и спокойно произнес:

— Я так мыслю, Мстислав Романович, что ты тоже решил позвать княжичей в Киев. Хоть и обидно, что веры мне до конца нет, но коли ты так надумал, то быть по-твоему. Нынче же грамотку отпишу и людишек за ними в Переяславль отправлю. Одно прошу: дозволь двух меньших сюда не везти, дабы в дороге, чего доброго, не застудились.

Сказал и низко голову склонил. Дескать, во всем на твою волю полагаюсь.

— Знаем, что ты в грамотке той отпишешь, — выкрикнул Ярослав и тут же, упреждая возражения ненавистного рязанца, добавил: — А не отпишешь, так на словах людишек своих упредишь.

— Чтоб никто не сомневался, грамотку любой из вас прочесть сможет. Мне таиться нечего, — отрубил Константин. — Людишек же не своих пошлю, а… Дозволь, княже, твоими воспользоваться ради такого дела, — обратился он уважительно к Удатному и тут же, с насмешкой, вновь к Ярославу: — Надеюсь, тестю своему ты доверяешь?

Тот лишь зло скрипнул зубами, но промолчал. А чего тут говорить-то? Снова счет не в его пользу. В который раз рязанец его обыгрывал, да теперь еще и прилюдно, а оттого — вдвойне обиднее.

«Ну погоди! — дал зарок Ярослав. — Дойдет до избрания, ты у меня иначе запоешь!»

Галицкий князь после обращения к нему Константина тоже не сказал ни слова, лишь утвердительно кивнул. В глазах же его, устремленных на рязанца, читалось нечто иное, совсем противоположное тому, что чувствовал Ярослав. Да еще — или это показалось Константину — искорки в них мелькнули всполошные. Ненадолго, всего-то на пару секунд, однако заметить их он все равно успел и даже подумал: «Прямо как у Ростиславы».

И Константин уверенно и спокойно продолжил разговор.

— Теперь тебе отвечу, Мстислав Давыдович, — обратился он ко второму претенденту. — По лествичному праву, если помнишь таковое, ты на черниговский стол вовсе прав не имеешь. Ни отец твой, ни дед отродясь там не сиживали. Стало быть, у тебя я и вовсе ничего не отбирал. Так зачем же ты тут прочих князей смущаешь, прирок[84] на меня возводя?

— Я — наследник Мстислава Святославовича, который доводится мне дедом.

— Двухродным, — уточнил Константин. — И это его земли я переорати[85] решил, а не твои. Поначалу он мои отчины охапить захотел, да только не вышло у него, а затем уж и я. Долг платежом красен. И спор этот наш с ним. Ты же тут и вовсе ни при чем.

— Так ты на стол этот прав еще менее имеешь! — возмутился Мстислав.

— Я его по праву меча у Мстислава Святославовича отнял. Ныне мой он, и кончен разговор, — отрубил Константин. — Что же до вас касаемо, — повернул он голову к Александру Бельзскому и турово-пинским князьям, — и вам так же скажу. Рати на ваши земли я повел лишь в ответ, после того как вы на рязанские пришли. И никто вас силком ко мне не гнал, сами за поживой ринулись, да еще и степняков позвали. А теперь что же — не сумели в сече одолеть, так жаждете за столом своего добиться, так, что ли? Хотя, — он тут же резко изменил тон, желая дать надежду, а то уедут, чего доброго, — если ко мне с просьбой обращаются, то и я покладист становлюсь. Вот только поначалу давайте с царем порешим, а уж когда изберем его, тогда и разговоры вести станем. Все вернуть не обещаю, но часть отдам. В том, ежели вам, как Ярославу, моего слова мало, могу хоть сейчас роту на мече дать.

Выждав немного для приличия — вдруг кто-нибудь и впрямь таким бессовестным окажется, что попросит поклясться, — Константин вновь почтительно обратился к киевскому князю:

— Дозволь же теперь, Мстислав Романович, приступить к чтению харатьи.

Дождавшись, когда тот наклонит голову в знак согласия, рязанский князь повернулся к своему летописцу, махнул ему повелительно.

Тут-то все и началось.

Уже одно из самых первых положений, суть которого состояла в том, чтобы «все князья роту царю давали», вызвало такую бурю негодования, что угомонить разбушевавшуюся вольницу сумел только митрополит.

Поднявшись со своего места, он обвел укоризненным взглядом крикунов и негромко произнес:

— Зрю я, что ваше нежелание присягнуть будущему избраннику явно от гордыни бесовской исходит, коя матерью всем смертным грехам доводится. Негоже, глаголите вы, чтобы Рюриковичи другому Рюриковичу в верности клялись. Но в чем же тут непотребство зрите? Али ваши бояре и дружинники не такую же роту вам дают? Они же — суть такие, яко и вы, человецы о двух руках, двух ногах и голове. Более того, выходит, что у них умишка поболе вашего, ибо разумеют, что без роты вы им на куну малую не доверите. А как же царь вам верить возможет? И в чем тут поношение чести вашей? Вы ж не просто обычному Рюриковичу бразды в руки вручите, но самому изо вас достойнейшему, вами же избранному. Опять же иное в разум возьмите. Кто знает — может, именно вам эту роту давать и не придется. Может, это вам все прочие давать ее станут. Царь-то будущий ныне среди вас сидит, за этим столом.

Митрополит пристально посмотрел вначале на киевского князя, затем на смоленского, на галичского, не забыл и про Ярослава. Потом очередь и до всех прочих дошла. Никого не забыл, сумев каким-то непостижимым образом почти в каждого вселить веру именно в его собственное избрание.

Даже у самых захудалых после взгляда, устремленного в его сторону владыкой Мефодием, вдруг внезапно появлялась надежда: «А и впрямь — почему бы не я? Чем я-то плох?» И — князья угомонились.

А Константин лишь устало вздохнул. У него никаких таких мыслей не всколыхнулось, да и не могло. Ему владыка Мефодий глазами иное сказал: «Держись, княже. А если совсем невмоготу будет, то я подсоблю, не сомневайся».

С тем митрополит и сел. После его речи против клятвы верности никто и слова не сказал — следующее обсуждать принялись.

К счастью, дальше предложения пошли попроще. Споры, разумеется, все равно возникали, но были они непринципиальны, например по поводу сбора и дележа дани.

В тексте грамоты этот вопрос звучал следующим образом: «Исчислив число своих людишек, князь должен за каждого из них каждое лето вносить в царскую казну по две гривны серебром. Прочее же он может оставить себе, но, дабы смердов не обременять чрез меру, воспретить брать с каждого из них более трех гривен».

Тут, разумеется, в первую очередь возмутились те, кто побогаче.

— Ты сам, княже, сможешь ли с каждого своего смерда по три гривны получить? — криво усмехаясь, поинтересовался у Константина Владимир Рюрикович.

— Опять же сколько из них на дружину выделить надобно, — добавил Мстислав Удатный.

— И про монастыри с храмами не забыть, — уточнил Мстислав Романович.

Почти торжествующе — утерли, кажись, нос рязанцу, чтоб не шибко умничал, — князья приговорили жертвовать царю с каждого смерда по полугривне серебром, то есть половину общего сбора, сокращенного, таким образом, аж в три раза.

На этом порешили на сегодня закончить. Голова чуть ли не у каждого второго к тому времени уже кругом шла, да и предлог подходящий сыскался — вечерняя служба в храме вот-вот должна была начаться. В иное время князья на нее попросту рукой махнули бы — подумаешь, впервой, что ли, вечерню пропускать, но теперь все они прямо-таки пылали показным благочестием.

Как знать, может, именно религиозность и окажется решающим доводом, когда дело дойдет до выборов. Да и благосклонность нового митрополита тоже нелишне получить. Вдруг в самый последний миг голоса разделятся поровну и придется обращаться к духовному владыке Руси. И по всему выходило, что от этого спокойного невысокого человека зависит очень многое. Нет уж, спина от десятка земных поклонов не разломится, и лучше ими расплатиться, чем, поленившись, потом на самого себя досадовать.

К тому же утешало князей и то, что сразу после вечерни их ждала сытная трапеза, да и хмельного меду с устатка тоже не мешало пропустить, а мед в погребах у Мстислава Романовича хорош — крепкий, духмяный, до двадцати лет выдержки. В этот вечер одна-две бочки непременно опустеют. Что получше — на стол князьям пойдет, попроще — верным дружинникам. Словом, никто в обиде не останется.

Не были обижены и вои Мстислава Удатного, которые подались в эту ночь за княжичами в Переяславль. У каждого из них с собой была доверху наполненная объемистая фляга. Мало ли что в дороге случиться может, а медок, ежели в меру, он для сугрева самое то.

Глава 9

Устами младенца

Я млад пока еще летами,

Но вот что вам скажу теперь,

А вы уж там решайте сами.

Не обойтись вам без потерь:

Един закон, чтоб всех судить,

Един господь на небесах,

И царь единый должен быть,

Иначе Русь повергнут в прах…

П. Миленин

Целых пять дней еще судили да рядили Рюриковичи, крутя и так и эдак предложения рязанского князя. Иногда цеплялись вовсе за пустяк, затрачивая на него чуть ли не по полдня, но бывало и наоборот. То, что по предварительным прикидкам Константина должно было вызвать ожесточенные споры, неожиданно воспринималось очень спокойно. Например, слова о том, что любые территориальные претензии будут находиться в ведении царя, прошли почти незаметно. Не только князья-изгои, которым такое и впрямь на руку, — где самому-то силы взять, чтобы тягаться с могучим соседом? — но и властители Киевского и Смоленского княжеств восприняли это хладнокровно.

Да и к самим предложениям рязанского князя отношение постепенно становилось иным. Если в первый день многие воспринимали их настороженно, выискивали тайный смысл, то на второй день уже успокоились, расслабились.

А уж когда к князьям вышли молодые Константиновичи, то тут вообще некоторые умилились. Особенно после того, как на вопрос Мстислава Романовича, не обижал ли их князь Константин Рязанский, Василько, как старший, тут же, не колеблясь, замотал головой и ответил:

— Не-е, он хороший. Сказы нам всякие сказывал о странах дальних. И о батюшке покойном тоже много чего говорил.

— А о батюшке чего?.. — насторожился обиженный Ярослав Всеволодович, которому Мстислав Удатный не позволил пообщаться с племяшами без свидетелей.

Спросил и замер в надежде. Вдруг они сейчас, сами того не подозревая, выдадут своим неосторожным ответом Константина. Василько же с детским простодушием произнес совсем иное:

— О том, какой он славный был и мудрый. Знаниями же не гордился, охотно с книгочеями беседы вел.

— А еще о том сказывал, каким он воителем был великим, — добавил Всеволод.

— Да уж, воителем, — пренебрежительно хмыкнул Ярослав. — Из Ростова разлюбезного не вылезал до самой смерти.

— Однова же вылез, когда под Липицей вместях с князем Мстиславом Мстиславовичем Удатным тебя, стрый, побил нещадно, — набычился Василько.

Отвык мальчик от такого пренебрежения к отцу, потому и огрызнулся, чтоб память родителя никто порочить не посмел. От подобной дерзости у Ярослава даже дыхание перехватило. А тут еще и смех дружный раздался. Нет, нет, княжичи как раз помалкивали. Стрый есть стрый. Зато все прочие… Особенно выделялся басовитый хохот тестя.

«Радуется, поди, что еще раз про его победу помянули. Нет бы своему родному зятю заступу дать. Пусть не обо мне, так хоть о дочери позаботился бы. Ишь, регочет, аки жеребец стоялый перед случкой», — зло сопел Ярослав, не зная, что тут ответить.

И еще один ответ княжича многих поразил своей необычной взрослостью. Произошло это, когда Василько отвечал на вопрос о добровольности своей роты.

— Един бог на небесах, едина правда в сердцах, един царь должон быть на Руси. Тогда токмо никакой ворог ей страшен не будет, — отчеканил он.

Мстислав Романович — люди к старости вообще сентиментальны становятся — даже прослезился, услышав такое.

— Устами младенцев глаголет истина, — не удержался от реплики митрополит, едва княжичи удалились из гридницы, и осведомился: — Никто более не желает о чем-либо спросить князя Константина?

Наступившая тишина была самым красноречивым ответом.

Что же касается самого обсуждения, то последующие дни трудными назвать было нельзя. Тяжело рязанскому князю пришлось лишь пару раз, но отбился, отстоял свои позиции. Иногда он просто уступал в малом, непринципиальном, но затронуть основополагающее не дал.

Меж тем дело близилось к избранию. Оставалось всего ничего — обсудить порядок наследования. Оно поначалу тоже вызывало недовольство. Как же это? Некоторые князья по простоте своей думали, что царя избирать будут каждый раз, а оказывается — только сейчас и уже навсегда. Далее же он сам себе станет назначать замену. И опять же — почему от отца к сыну? Завсегда было иное — от брата к брату. И лествица древняя о том же говорит. Не мы придумали, не нам и менять.

И вновь шум и крик поднялся, только на этот раз Мстиславу Романовичу спорщиков было не остановить. И вдруг всех перебил зычный голос Мстислава Удалого. И не то чтобы он был особенно громким, просто в нем прозвучала такая неизбывная тоска, что многим стало не по себе.

— А если вовсе нет сыновей?

Было непонятно, то ли вопрос, то ли жалоба, и уж никак не к тем, кто рядом с ним за столом сидит. Бери выше — к небесам это было обращено. Как стон.

Константин вздохнул и ответил:

— Я так мыслю, что в этом случае царь, понимая, что наследника у него нет, должен сам себе подыскать достойную замену. Тогда да, княжеский совет сызнова понадобится собрать, потому как царь наследника лишь предложит, а совет должен согласиться или отвергнуть оного. Но это лишь при условии, что царь совсем бездетен. Если же он имеет дочерей, то тут престол должна старшая занять.

Тут уж крику и шуму прибавилось вдвое против прежнего. Не бывало такого на Руси, чтобы баба княжила. А тут и вовсе — шутка ли — трон царский. Опять-таки войны возьми. Кто рати супротив врагов поведет?

И вновь не меньше часа князья спорили до хрипоты. Порешили в конце концов на том, что как рязанец сказал, так тому и быть, но… без баб. На том все твердо урядились и побрели к вечерней трапезе. На сей раз особого веселья во время ужина не замечалось. Напротив, почти каждый впал как бы в задумчивость, понимая, что раз все до конца обсудили, то завтра грядет решающий день — само избрание.

Иные уныло вздыхали, прекрасно понимая, что царская корона им не светит и скорее небо на землю рухнет, чем она на его голову. Другие подходили к этому вопросу более деловито, решая, за кого будет выгодней отдать свой голос. Третьи же, из числа реальных кандидатов на престол, размышляли, к кому стоило бы еще раз подойти под благовидным предлогом, чтоб перетолковать, постараться аккуратно намекнуть на некие выгоды, а кто и без посулов голос за них отдаст.

Что-то и сам Константин успел провернуть, кое с кем перемолвившись, но далеко не со всеми. Да и времени свободного явно не хватало. Даже с Мстиславом Удатным, которого надлежало предупредить, ему лишь один раз, улучив момент, и удалось перемолвиться.

— Сам-то как мыслишь о царе будущем? — спросил галицкий князь.

— А я слова своего не меняю, — твердо ответил Константин. — О чем мы с тобой тогда в шатре говорили, то я и теперь перед всеми повторить готов. Вот только не обессудь, Мстислав Мстиславич, но нельзя мне самому твое имя предлагать. Тут же припомнят, как ты до Ростиславля не дошел, да еще и половину ратей с собой увел. Решат сразу, будто в сговоре мы с тобой.

— Это кто ж обо мне такое помыслить посмеет?! — вспыхнул от гнева галицкий князь.

— Сам ведаешь, найдутся. Вслух не скажут, а промеж себя перешептываться станут. Но я так мыслю, что сыщутся люди, кои и без меня твое имечко назовут. Да такие, что рот им никто заткнуть не посмеет.

— А ты почем знаешь?

— Да уж знаю, — лукаво улыбнулся Константин. — Разве такое можно на самотек пускать? Так что поверь на слово, княже, назовут твое имя.

— А я вот иначе мыслю… — начал было задумчиво галичский князь, но тут откуда ни возьмись появился Александр Бельзский, который в последние дни старался как можно дольше и чаще маячить перед будущим вероятным кандидатом на престол, и Мстислав, досадливо махнув рукой, лишь бросил Константину: — Опосля поговорим.

Однако разговора так и не получилось, о чем Константин вскорости очень сильно пожалел. Эх, кабы знать ему, что задумал галицкий князь, уж он бы…

Да что там говорить. Все мы себе соломки бы подстелили, чтоб помягче приземляться пришлось, да вот беда — не знаешь, где это самое падение тебя подстеречь может…

День избрания выдался на редкость хмурым. Мать городов русских и без того уже неделю не баловала князей солнечными днями, но этот был не просто пасмурным. Свинцовые снеговые тучи безостановочно засыпали древнюю столицу Руси тяжелыми хлопьями. Поэтому на улице целый день царили сумерки, а через тонкие веницейские стекла, вставленные в окошки терема, и вовсе ничего нельзя было разглядеть.

В гриднице стояла жара. К теплу, щедро изливавшемуся от муравленых изразцов русской печи, прибавлялась немалая толика от дыхания свечей, в обилии горящих на многочисленных ажурных поставцах, закрепленных прямо в бревенчатых стенах.

Не поскупился Мстислав Романович, повелел, дабы холопы как можно ярче залили всю гридницу светом, ибо в сей торжественный день негоже, чтобы хоть кто-то был укрыт в тени. И опять-таки свет — он от бога идет, потому и важно, чтоб нигде полумрака не наблюдалось, разве что под столом, покрытым нарядной льняной скатертью с богатой вышивкой по краям. Можно было бы и подороже ткань выбрать, но все они были цветными, а для такого случая — опять-таки с намеком — требовалась непременно белоснежная, символизирующая чистоту помыслов и слов.

Сам киевский князь тоже по такому случаю принарядился. Сарафанец[86] его с обилием серебряных пуговиц был попросту накинут на плечи. Из-под него выглядывала красиво расшитая по вороту и подолу длинная, почти до колен рубаха из золотого аксамита.[87]

Широкие серебряные браслеты в виде змеек, кусающих себя за хвост, туго охватывали запястья Мстислава Романовича. Глаза змей изумрудно поблескивали. Довершал великолепное убранство киевского князя широкий пояс, переливавшийся обильным разноцветьем рубинов, сапфиров, алмазов и прочих драгоценных камней.

По сравнению с ним даже Мстислав Удатный, Владимир Рюрикович и старший сын киевского князя Святослав Мстиславович, одетые наряднее всех, выглядели уже серовато, а что касается прочих, то они и вовсе близко не стояли.

Константин слегка подосадовал на то, что вовремя не позаботился о своей экипировке, выглядевшей более чем скромно.

«Ну и ладно, — подумал он. — Зато у меня штаны с карманами. Таких ни у кого нет, даже у киевского князя, вот».

Торжественное заседание, как и в предыдущие дни, начал митрополит Мефодий. Вот только обычно он предлагал вознести молитву для того, чтобы господь послал ясность уму и умягчил душу, изгнав из нее всяческую корысть, после чего его миссия заканчивалась. Теперь же он не ограничился молитвой.

Повернувшись к князьям, он строго оглядел всех собравшихся в гриднице, величавым движением руки усадил их на лавки, после чего произнес:

— Правда без силы немощна. Посему собрались мы с вами, дабы избрать единого правителя, нарекая его царем и добровольно вверяя в его руки всю силу Руси. Вникните, князья, умудренные жизнью и вовсе юные, убеленные сединами и младые ликом, на свершение коего великого дела посягаем мы ныне, проникнитесь благодатью небесной, дабы при выборе чистота ваших помыслов не была замутнена мерзкими водами корысти, вражды и ненависти. Особливо же, дети мои во Христе, надлежит при этом чураться черной зависти, — возвысил он голос и строго оглядел окружающих. — Мыслите тако: не на величие вы ныне изберете одного из вас, а напротив — для трудов тяжких и неусыпных во славу Руси. Корона лишь с виду искриста яхонтами и рдеет златом и серебром. На деле она — венец терновый, кой тяжек и неудобен. И яко нескончаема его тяжесть, такоже нескончаемы будут заботы и труды избранника нашего на благо родной земли. Вечор призывал я всех вас погрузиться в благочестивое раздумье, просить господа поведать имя, за кое вы отдадите свой голос. Верую, что многие из вас тако и поступили. Мне же, яко носителю власти духовной, стоящей превыше всех князей и царей, надлежит первым произнести это имя. Одначе допреж того поведаю я об этом князе. Уродился он Рюриковичем, яко и все вы, но град имеша захудалый, а княжество — невеликое, — певуче начал митрополит свой рассказ.

Князья настороженно переглянулись, и почти каждый краешком глаза посмотрел в самый дальний конец стола, где, распрямив плечи, гордо сидел Константин Рязанский.

«Что происходит?! — взывал к Мстиславу Романовичу Киевскому красноречивый взгляд Владимира Рюриковича Смоленского. — Это же он про своего рязанского князя речь ведет?! Сейчас еще, чего доброго, имя его назовет, и тогда все — убийца моего сына сядет на царский трон. Сделай же хоть что-нибудь, братан многомудрый, иначе поздно будет!»

И тут же в голове его мелькнуло запоздалое сожаление: «А я еще, остолоп, кочевряжился, князя галицкого не желая, да все мыслил, как самому на трон вскарабкаться. Вот и доупирался. Или не все еще потеряно и удастся Мстиславу венец вручить?»

— И бысть у князя оного в жизни его одна главная мысль — дабы правда на Руси силу обрела, кривда же подлая в ад низринулась, — тем временем продолжал владыка Мефодий. — Не даровал ему господь многочадия, но возвеличил имя его, кое ныне слышно во всех уголках русской земли. Но славен сей князь первым делом потому, что всегда, во всех битвах стоял за правду. Ради нее не жалел он ничего и никого, ибо дороже всех ему истина святая была. И потому господь в своей милости даровал возлюбленному чаду свому победы над ворогами своими, яко внутри земель русских, тако же и за пределами их, отчего и княжество его ныне велико, богато и людом обильно.

«Да-а, промахнулись мы с Ярославом и Владимиром, — сокрушался и киевский князь, горько досадуя на себя самого и пеняя на собственную гордыню. — Куда уж теперь самому вверх карабкаться? В самую пору задуматься, как Мстислава отстоять. А все моя вина. Забыл, что нынешний митрополит две седмицы назад еще в рязанских епископах хаживал. Вот он за своего князя голос и подал. Эх, не надо было на предложение Константина соглашаться, дабы первым слово духовному владыке давали. И что теперь делать?» — думал он, беспомощно глядя на Владимира Рюриковича.

«А не бывать тому, — ходили у того желваки на скулах. — Хоть Мстислав Галицкий, хоть черт, хоть сам сатана, но рязанцу сесть я не дам!»

— За правду оный князь и родни не щадил, — журчал голос митрополита.

Насмешливо кривились губы и рубцы на лице князя Ярослава.

«Так я и думал, что этим все кончится. И ведь какая же я дубина! Знал ведь, что митрополит своего разлюбезного рязанца предложит, а не настоял, чтобы ему слова не давали, да еще самому первому. А теперь попробуй-ка останови его, перебей. Не князь речь держит, а сам духовный владыка всей русской земли. Эх!» — чуть не крякнул он досадливо вслух, но удержался.

Ярослав осторожно покосился в сторону Константина и в душе взвыл от злости. Рязанец не просто внимал речам митрополита — он явно наслаждался ими, благосклонно кивая время от времени. Ну, ни дать ни взять — мартовский кот, перекормленный сметаной.

— А о том, как добра его душа, одному богу ведомо. Иные люди, достойные царского венца, тоже сидят в этой гриднице, но повторюсь, что оный князь достойнее прочих.

Ярослав с тоской покосился на своего тестя, который — удивительное дело — сидел весь какой-то просветленный, сосредоточенно внимая словам митрополита.

«Дубина! — захотелось ему заорать во весь голос. — Ты-то чего молчишь?! Ну ладно, ладно, в конце концов, отче криводушный, твое слово — не последнее. Ты предложил, я предложу — посмотрим, кого князья изберут».

— И ежели ваш выбор падет на него, то я, чада мои возлюбленные, не просто его благословлю, но сделаю это с превеликой радостью, — завершил свою речь владыка Мефодий и… сел.

— А… имя? — первым подал простодушную реплику Михаил Городненский.

— Имя, имя назови, отче, — поддержали князя остальные.

— Разве же я не назвал? — удивился митрополит и встал. — Вот те на. Совсем памятью слаб становлюсь, — пожаловался он сокрушенно и торжественно произнес: — Мстислав Мстиславич Галицкий, в народе по праву прозываемый Удатным. Верую, что оный князь, будучи царем, принесет удачу не токмо своему княжеству, но и всей Руси.

Реакция присутствующих на сказанное была разной. Ярослав, уже привставший с места, чтобы категорично заявить: «Не бывать тому», растерянно плюхнулся на лавку, не в силах вымолвить ни слова. Мстислав Романович только покрутил головой, избавляясь от оцепенения, а Владимир Рюрикович с облегчением вздохнул. Некоторые князья из числа тех, кто под конец речи митрополита тоже решил, что тот рассказывает о Константине Рязанском, дружными вздохами поддержали смоленского князя, оставшиеся тугодумы восприняли названное имя как должное.

Наиболее загадочно повели себя двое. Первым был сам рязанец. Как ни удивительно, но на лице его гуляла легкая беззаботная улыбка, будто и он, подобно другим, ожидал услышать именно это имя. На нем не промелькнуло ни тени разочарования или злости.

А чего злиться, когда все идет как надо? Ведь это он, Константин, посоветовал Мефодию так составить свое выступление, чтобы все подумали, будто речь идет именно о рязанском князе. Он не собирался попусту трепать нервы присутствующим — цель его была абсолютно практическая.

— Представь, отче, какая буря негодования поднимется в душе у каждого, кто решит, будто ты сейчас назовешь мое имя. И на тебя, как на бессовестного обманщика, и на меня, на которого чуть ли не у всех зуб имеется.

— Ну, представил, — растерянно произнес ничего не понимающий митрополит. — А зачем тебе эта буря?

— Вместе с ней еще и девятый вал поднимется, чтобы отстоять своего кандидата, который не окаянный рязанец, а Мстислав Удатный. И даже те, кто еще колебался с выбором, немедленно захотят выступить в защиту галицкого князя.

— Так-так, — задумчиво протянул владыка Мефодий, уже начиная кое-что понимать.

— А дальше все элементарно, — развел руками Константин. — Ты называешь имя Мстислава, а положительные эмоции в отношении его в головах уже есть. Так разом схлынуть они просто не могут — по закону инерции человеческих чувств на это нужно время. И тогда все разом проголосуют за галицкого князя, что нам и нужно.

— Как-то оно… — поморщился митрополит. — Чем-то неприятным от затеи твоей отдает. Только не пойму, чем именно. Знаю лишь, что не очень хорошим. Прохиндейство какое-то получается, да и только. А по-простому нельзя?

— Можно, — согласился Константин. — Но вот шансов на избрание Удатного тогда будет меньше. Не думаю я, что его двоюродные братья так вот безропотно царский венец ему уступят. Один уже сейчас на старейшем столе сидит и совсем не прочь корону на свою голову напялить. Второй в затылок ему дышит, потому что не сегодня завтра тот умрет и киевский стол смоленскому князю должен перейти. А вот теперь представь, что все они начнут о своих правах вспоминать — и что тогда получится?

— А что получится? — осведомился митрополит.

— Разброд, всеобщее шатание и никакого царя. Это я тебе гарантирую. А времени до Калки остается все меньше и меньше. Так что, владыка ты мой разлюбезный, это у нас последний шанс добром и миром все решить. Ва-банк — иначе не скажешь. Да и не сделаешь ты ничего предосудительного. Ну, пугнешь малость народишко. Не страшно. В конце-то концов, они сами виноваты, если решат, будто ты обо мне говоришь. Ты же по-честному, без обмана.

— А как же я буду о нем говорить, но так, чтоб о тебе все подумали? — сдался митрополит.

— Это ерунда. Будем исходить из сходства биографий и опираться именно на них, — улыбнулся Константин. — Я уже все продумал детально. Слушай внимательно, — принялся он растолковывать отцу Мефодию, что именно тот должен упомянуть в своей речи.

Но все это было накануне. Теперь же, сидя в жарко натопленной гриднице и блаженно улыбаясь, Константин начинал осознавать, что до момента, когда все сбудется именно так, как он задумывал еще несколько месяцев назад, оставалось всего ничего — считанные минуты.

— Кто инако мыслит? — спросил митрополит и строго оглядел сидящих.

— Да нет, чего уж тут, — послышались разрозненные голоса.

— Славный выбор наш митрополит учинил.

— По совести.

— Быть Удатному!

Выждав для приличия десяток секунд, владыка Мефодий удовлетворенно кивнул и уже хотел было обратиться к Мстиславу Мстиславовичу с напутственной речью, но тут, опережая митрополита, со своего места тяжело поднялся сам галицкий князь.

Он хмуро оглядел всех присутствующих, глухо кашлянул в кулак и медленно произнес:

— За то, что восхотели избрать меня, благодарствую, — он тяжело склонил свою седеющую голову, в которой — Константин это хорошо помнил — белоснежных волос по сравнению с их предыдущей встречей изрядно поприбавилось. — Тут наш митрополит накануне всем предложил еще раз помыслить как следует, кого возвести на царский стол. И я тоже поразмыслил. И впрямь изрядно достойных людей здесь собралось. Это славно. И молодых немало, — широким жестом указал он на своего зятя Даниила с братом Василько, не забыв и про Ингваря с Давыдом. — И тех, что в соку самом, — последовал взгляд в сторону Владимира Рюриковича и Святослава Мстиславовича. — И тех, кто поболе меня сединой убелен да опытом умудрен, — отдал он дань уважения хозяину терема.

«А на меня даже не посмотрел. — Мимолетное сожаление мелькнуло на краткий миг в голове Константина, но он тут же отогнал его прочь. — А ты что хотел? — упрекнул он себя. — Сейчас он целоваться к тебе полезет. Выкуси! Да и ни к чему мне его спасибо. Лишь бы он…»

Додумать рязанский князь не успел. Точнее, все мысли у него из головы своим неожиданным поворотом вышиб галицкий князь. Сказанул такое, что…

— Подумал я и о том, что ведь и мое имечко выкрикнуть могут. Как тогда — смогу ли я? Хватит ли у меня сил всех удоволить, чтоб никто в обиде не был? Словом, много чего мне передумалось, и порешил я следующее. Кто бы меня ни кликнул, а надлежит мне отказаться от такого почета. Не мое ныне времечко, и не о том мыслить царю надобно, чтоб не обидеть никого. Русский владыка должен так поступать, дабы держава его вся целиком цвела. Потому и говорю вам: недостоин я венца. Отказуюсь же от него в пользу…

Галицкий князь пристально обвел взглядом присутствующих, будто не имел еще ответа на этот вопрос и не сделал своего окончательного выбора. В этот момент не только у старейших и самых знатных что-то екнуло в душе: «Неужто меня выкликнет?!»

— Вот на кого надлежит венец златой надеть, — провозгласил он громогласно, уперев свой палец чуть ли не в грудь Константина, и тут же уточнил: — Опять же по лествице он от Святослава исходит, а тот постарше Всеволода будет.

Первым возмутился Владимир Рюрикович. Пока митрополит расписывал будущего кандидата в цари, он уже приготовил для рязанского князя хороший отвод, да потом выяснилось, что владыка предлагает не Константина, а Мстислава Удатного. Сейчас же для него пришла самая пора.

— Это верно, — заявил, поднявшись, смоленский князь. — Святослав постарше Всеволода. Да только если по лествице судить, то тут старшинство не за ним, а за Ярославом Всеволодовичем, который на одно колено постарше всех нас будет.[88]

Ярослав мгновенно приосанился, но смоленский князь гнул свою линию и отдавать царский трон в чужие руки не собирался:

— Однако уже после того решили наши пращуры, что право на великий киевский стол надо оставить лишь за Мономашичами, дабы не учинилось всеобщей распри. Из них же Мстислав Романович — самый старший.

Тут пришел черед расправлять плечи самому киевскому князю. Он с благодарностью посмотрел на своего двоюродного брата.

— Можно и иначе поступить. Чин за Мстиславом Романовичем прежний оставить — великий князь. Пусть память о старине у нас будет. Царем же следующего по старшинству избрать.

Красиво сказал Владимир Рюрикович. Красиво и умно. Так все вывернул, чтоб и всех прочих претендентов осадить, и себя напоказ выставить. Ведь именно он и был этим самым следующим.

Вот только сам смоленский князь мало кого устраивал. Тут-то и началось то, чего так боялся Константин. Чуть ли не каждый припомнил злополучную лествицу именно к своей выгоде. Уже никто никого не слушал — все кричали о своем. Кое-кто пытался даже ухватиться за меч, но предусмотрительный Константин еще накануне через митрополита порекомендовал киевскому князю, дабы Мстислав Романович во всеуслышание объявил о том, что если кто забудется и прихватит с собой по привычке меч или иное оружие, то все это будет немедленно изъято его гриднями.

«Ну, хоть в чем-то пользу оказать смог, — грустно подумал Константин. — И еще хорошо, что князья — не епископы, приучены не кулаками махать, а мечами».

Об остальном же и думать не хотелось. И так ясно, что все пошло прахом.

Последнюю попытку примирить собравшихся предпринял виновник всего учинившегося непотребства — Мстислав Удатный.

— Тихо тут! — взревел он от досады, начиная понимать, что если бы не его опрометчивое выступление, то ничего этого не случилось бы.

Шум слегка утих, хотя и ненадолго, но галицкому князю хватило и этой небольшой паузы.

— Скажи мне, Мстислав Романович, — обратился он к своему киевскому тезке. — Чем тебе князь Константин не угодил? — И тут же, не дожидаясь ответа, перенес свой указующий перст на смоленского князя. — А тебе, Владимир Рюрикович, чем Константин не по душе? Ответьте мне вы оба!

Киевлянин слегка замялся, не желая называть истинную причину, но его двоюродный брат оказался откровеннее.

— Вои рязанские моего сына срубили, — тихо произнес он. — Ты же сам, брате, чадо потерял. Ведаешь, какое это горе.

Воцарилась тишина. Даже сам Мстислав опешил, не зная, что говорить дальше. О том, как тягостно переживать такое, он и в самом деле знал не понаслышке — его единственный сын умер от тяжелой нутряной болезни всего два года назад.

— К тому же больно властен рязанец, — произнес Мстислав Романович, поддерживая смоленского князя. — Он и без царева венца вона как о себе возомнил. — И катнул по столу блестящий серебряный кругляш в сторону князя Вячко. — Ну-ка, зачти, Вячеслав Борисович, что там он сам о себе понаписывал.

— А я и так знаю, — отодвинул в сторону монету Вячко. — Правильно там написано. Кто из вас может сказать, что он не только свои земли хранит, но и вотчины пращуров обратно под свою длань возвращает? Среди нас и есть всего двое таких — Мстислав Мстиславич Удатный, который у угорского короля Андрея Галич отнял, да Константин Рязанский.

— Мы тоже не раз хаживали на немцев орденских, — возмутился Святослав Новгородский.

— И чудь[89] не раз примучивали, — это уже Ярослав голос подал.

— Чудь лишь дурень не примучит. Из них вои никакие, — заметил ему Вячко. — Ты немцев поди одолей. Да чтоб крепкой ногой встать в тех местах! Чтоб навечно!

— Подумаешь, Кукейнос с Гернике взял рязанец. Вот ежели бы он вовсе немчуру орденскую в море загнал, то я бы первый — богом клянусь — за него голос подал, — задиристо выкрикнул Ярослав, размашисто перекрестился и тут же осекся.

Но было поздно. С противоположного конца длинного стола тяжело поднимался Константин.

— А если загоню? — спросил он негромко и продолжил, обращаясь уже ко всем: — Все слышали, братья Рюриковичи, что тут сейчас Ярослав Всеволодович сказал? Обидой это я бы не назвал. Он мне на слово не обязан верить в том, что я и впрямь хоть сейчас могу те земли до самого моря очистить. Меня другое заботит — кто еще так же мыслит, как он?

— Сомнения и меня берут изрядные, — уклончиво ответил Мстислав Романович. — Не сочти за обиду, Константин Володимерович, но не похвальба ли это пустая?

— Выходит, ты целиком с князем Ярославом согласен?

— Выходит, что так.

— И я так же думаю, как и брат мой. Не совладать тебе с немецкой и датской силой в одиночку, — с вызовом произнес Владимир Рюрикович.

— То есть и ты к его словам свою руку прикладываешь?

— Прикладываю, — согласился смоленский князь.

— И я! И я! И я! — посыпалось отовсюду.

Князьям помельче бояться теперь и впрямь было уже нечего. Силен рязанский князь, но и смоленский не лыком шит, крепки вои у Константина, но и у Мстислава Романовича тоже дружины добрые. Словом, имеются могучие спины, есть за кого схорониться, ежели что. Вон даже Мстислав Удатный, и тот не сдержался. Одним из самых последних высказался, но ведь произнес свое слово, и было оно тоже не в пользу Константина.

— Ты, Константин Володимерович, и впрямь того, — крякнул он смущенно. — Сдается мне, погорячился малость. Лучше бы ты гнев свой унял да разумно все рассудил. Немец, он, конечно, не то чтоб непобедим был — бивал я его не раз, знаю. Однако и с чудью заволоцкой его тоже равнять негоже. Сила у него крепкая.

Но рязанский князь, судя по всему, всерьез закусил удила и уступать уже не собирался.

— А теперь слушайте меня, — решительно произнес он. — Князь Ярослав Всеволодович при всех сказал, что если я от немчуры полностью все земли очищу до самого моря, то он на выборах за мое избрание первым голос подаст. Вы же все с ним согласились. Выходит, как только я это содею, так мы все соберемся и вы меня увенчаете царской короной? Это было слово каждого из вас, сказанное по доброй воле. Так?! — почти выкрикнул он.

— Ты допрежь короны дело сделай, — буркнул Ярослав, начиная жалеть, что ляпнул не подумавши.

А вдруг и впрямь рязанец немцев одолеет? Это что тогда выходит — корону ему?! Хотя… Орден и епископ и впрямь сильны, а тут еще и датчане с ними заодно встанут. Нет, не одолеть их Константину. Зато силенку поистратит изрядно, и тогда уж…

Додумывать он не стал, решительно махнул рукой и с задором выкрикнул:

— А понял ты правильно. Твоя корона. Как латинян в море искупаешь, так забирай себе царев венец.

— Вы что скажете? Или ты передумал, Мстислав Романович? Или решишь свои слова обратно взять, Владимир Рюрикович? — обрывисто раскидывал свои вопросы рязанский князь.

Смотрел он при этом чуточку насмешливо, и красноречивый взгляд стегал значительно больнее слов: «Слабо стало, Мстислав Романович? Струсил, Владимир Рюрикович?»

— Так кто желает отказаться от своего слова? — обратился Константин напоследок ко всем.

Никто не проронил ни звука.

Митрополит, до этого времени сидевший молча, еще раз внимательно посмотрел на Константина, который еле заметно моргнул ему сразу двумя глазами, и размашисто осенил князей крестным знамением.

— Благословляю на решение единодушное, к коему вас всех господь подвигнул. Да будет все так, как изречено вами по доброй воле, ибо нет ничего крепче княжеского слова. Целуйте же крест сей, подтверждая изреченное, и помните, что и в писании так же сказано: «Твердо держи слово и будь верен ему — и ты во всякое время найдешь нужное для себя».[90]

Подставляя крест для поцелуя, владыка Мефодий и здесь успевал произнести что-нибудь из библии, приличествующее случаю. Самое суровое и даже чуточку угрожающее напутствие досталось Ярославу Всеволодовичу. Протянув ему золотой крест, митрополит напомнил:

— Когда даешь обет богу, то не медли исполнить его, потому что он не благоволит к глупым: что обещал, исполни. Лучше тебе не обещать, нежели обещать и не исполнить,[91] — и тут же вновь обратился ко всем: — А теперь давайте дружно вознесем благодарственную молитву за то, что сподобил нас господь прийти к единодушию.

Князья послушно встали и принялись покорно повторять за митрополитом слова молитвы.

Первый раз за все время Константин по-настоящему, до конца расслабился на вечерней трапезе. Шутки-прибаутки так и неслись у него с языка одна за другой, но чем гуще был их нескончаемый поток, тем мрачнее становилось лицо Ярослава, который всем нутром чуял, что рязанец вновь, в который раз его в чем-то надул.

Не очень-то веселились и прочие. Князей-изгоев расстроило заявление Константина о том, что раз царь не избран, то и о выделении им даже малой части бывших владений надо забыть. Но даже среди явных сторонников рязанского князя царило затишье.

Один только Мстислав Галицкий, подгадавший так, чтобы усесться рядом, казался таким же беззаботным, как и рязанский князь. Судя по всему, он ни на секунду не сомневался в победе русских ратников. Пока длился пир, он то и дело поглядывал на Константина с явным одобрением, с удовольствием похохатывал над его шутками и анекдотами, которые рязанский князь тоже аккуратно запустил в обиход, но, разумеется, из числа соответствующих времени.

Особенно ему понравилась история про Илью Муромца и побитых Змея Горыныча с Соловьем-разбойником. Дошел ее смысл до князя не сразу, и после заключительной фразы рассказчика: «И говорит тут Змей Горыныч Соловью-разбойнику: «Как трезвый — ну золото настоящее, а как напьется — дурак дураком»» — Мстислав с минуту еще напряженно думал. Константин с досадой решил уже было, что тот так и не въедет в суть хохмы, но тут Удатный расплылся в широкой улыбке и буквально взорвался от простодушного, по-детски искреннего смеха.

Поинтересовавшимся соседям галицкий князь самолично рассказывал о причине своего хохота и был очень доволен тем, что они тоже некоторое время озадаченно хлопали глазами, вникая в суть, и лишь после этого начинали смеяться.

Под конец пира Мстислав смотрел на рязанского князя настолько влюбленными глазами, что даже у его младшего зятя, почти всегда улыбчивого Даниила Романовича, слегка подпортилось настроение. О старшем зяте Ярославе и говорить было нечего — сидел чернее тучи.

А галицкий князь настолько простер свое благоволение на Константина, что даже намекнул:

— Не знаю, ведомо ли тебе, княже, что у меня три дочери имеются, из коих младшенькая лета через три-четыре заневестится.

Константин знал это и явный намек на княжну Елену понял прекрасно. Поначалу он попытался отделаться шуткой:

— А у меня как раз сыновцы неженатые имеются, — и кивнул на Ингваря с Давыдом.

Но Мстислав, решив, что рязанский князь не понял его, еще откровеннее заявил:

— Погодь о сыновцах-то думать. Тебе и самому лет-то всего ничего. Нешто естество мужское свово не требует?

— Естество-то требует, но ведь сдается мне, что с ней сейчас в ладушки сподручнее играть, нежели утехам любви предаваться. Увы, но староват я для нее.

Заметив, как тут же омрачилось лицо галицкого князя, Константин торопливым шепотом добавил:

— А главное — однолюб я, Мстислав Мстиславич. Ты уж прости меня, но сердцу не прикажешь. А кого я люблю, то тебе ведомо, — и с радостью заметил, как Удатный вновь посветлел.

— Это ты верно сказанул, Константин Володимерович. Вот только… — Мстислав, не договорив, бросил выразительный взгляд на Ярослава Всеволодовича.

— А я верю, что господь ниспошлет мне счастье, — упрямо заявил рязанский князь.

— Ишь ты какой, — проворчал Мстислав с невольным уважением, и больше они не возвращались ни к этой теме, ни к вопросу о том, как Константин собирается одолеть немцев.

Лишь перед самым отъездом в Галич Удатный поинтересовался:

— Ты роту епископу рижскому на мече давал?

— И еще крест целовал, — добавил Константин.

— Совсем худо, — вздохнул Мстислав и осведомился строго: — И как ты теперь мыслишь от слова своего отказаться?

— Там видно будет, — беззаботно ответил Константин, но, заметив, как нахмурился галицкий князь, торопливо пояснил: — Я так думаю, что они раньше меня от своего слова откажутся. Тогда уж и мне уговора не обязательно держаться.

— Ну, ежели так, то конечно, — с сомнением протянул Удатный.

Сам того не подозревая, он подтолкнул рязанского князя к новой идее, которую Константин старательно прокручивал в голове всю обратную дорогу, пока она не обрела определенные контуры.

Однако едва он прибыл в Рязань, как понял, что действовать будет совсем иначе. Внести существенные изменения в первоначальный план потребовала сама жизнь, а точнее, нежданно-негаданно прибывшие тайные послы.

* * *

И собрашася князья русские в Киеве, и решиша избрати единого над собою. Одначе понеже князь Константин себя насаждал всем, аки муха надоедлива, иных же он не желаша вовсе, порешили все оставить оную затею. И даже митрополит, там сидючи, глас подаваша за Мстислава Галицкого, а не за свово князя. Все отвергоша Константина, и все за один противу него встали.

Из Суздальско-Филаретовской летописи 1236 года. Издание Российской академии наук. СПб., 1817

* * *

И всташа Мстислав Мстиславич, князь Галича по прозвищу Удатный, и тако рекоша: «Зрю я наидостойнейшега, и лишь единага изо всех очи мои видят — то княже резанский Константин Володимерович». И случилось тут замятня велика, и приговорили все князю резанскому допреж венца царева службу великую сполнить, дабы славу и величие Руси подъяти. И на том они крест целоваша митрополичий…

Из Владимирско-Пименовской летописи 1256 года Издание Российской академии наук. СПб., 1760

* * *

Предполагать, что именно произошло на этом съезде русских князей, можно до бесконечности. Во-первых, неясна причина, по которой все съехались для выбора царя. Триста пятьдесят лет стояла Русь без него, обходясь великим киевским князем, который зачастую и сил не имел, чтобы повелевать прочими, а тут вдруг на тебе — давайте царя выберем.

Итак, кто инициаторы? Я предполагаю, что ими были в первую очередь князья юго-западной Руси, а также Владимир Рюрикович Смоленский, которых поддержали новгородцы и псковичи. Цель их тоже понятна — от страха перед все более растущим могуществом Константина у них появилась идея таким образом обуздать опасного соседа.

Не знаю, как им удалось обольстить самого рязанского князя и что они пообещали ему, чтобы он согласился приехать в Киев, да это и не важно.

Далее же, скорее всего, мы имеем дело с одним из тех немногих случаев, когда, по моему мнению, более близок к истине именно летописец Филарет. При такой обширной территории и столь могучих вооруженных силах Константину было бы просто глупо соглашаться на любую другую кандидатуру в цари.

Вполне возможно, что определенная «домашняя заготовка» у князей была, но уговорить на нее рязанского князя им так и не удалось. Кстати, по поводу того, кто именно был намечен первоначально, есть указания в обеих летописях.

Но очень уж неудачно слукавил Пимен, рассказывая, что Константина в цари предлагал Мстислав Удатный. Зная его честолюбивый и вспыльчивый характер, можно утверждать, что навряд ли он выдвинул бы кандидатуру рязанского князя. А вот самого Удатного, одного из немногих, кто не воевал с Константином, вполне могли избрать, но тут встал самый могучий из русских князей, и этот выбор не состоялся.

Ну а слова склонного к литературным преувеличениям Пимена о том, что князья предложили Константину какую-то непонятную «службу сполнить», принимать за факт и вовсе не стоит. Неужто нашелся бы в то время смельчак, отважившийся даже не приказать, но хотя бы поставить в более мягкой форме некое условие, обязательное для получения царского венца? Да и что за службу можно было ему поручить — яблок молодильных принести или жар-птицу раздобыть?

Словом, здесь у Константинова любимца налицо явная передозировка предельно допустимой нормы вымысла, что заметно практически сразу.

Албул О. А. Наиболее полная история российской государственности. СПб., 1830. Т. 3, с. 39.

Глава 10

Приди и владей

Мечи из ножен вырвем, как мужи,

Чтоб за отчизну падшую вступиться.

Там, что ни день, стон вдов, и крик сирот,

И вопли скорби бьют по лику неба,

Которое им отзвук шлет…

В. Шекспир

Развитие диких в ту пору прибалтийских племен было в точности таким же, как некогда, лет пятьсот назад, на самой Руси, то есть всем заправляли жрецы. И не важно, как именно они назывались — то ли волхвы, то ли служители Брахмы или Будды, то ли еще вычурнее и загадочнее. Не в этом суть.

Главное заключалось в другом. Именно они давали указания в любом деле, большом или малом. В их компетенцию входили все вопросы, начиная со сроков начала посева и заканчивая объявлением войны. Лишь на время боевых действий они неохотно отщипывали кусочек своей необъятной власти и со вздохом протягивали ее тому, кто поведет людей в бой. В мирное же время…

Однако времена менялись, причем так стремительно, что и прибалтийским волхвам стало понятно: если хочешь удержать власть, то надо ею поделиться. Иначе не выйдет.

Причем делиться надлежало лишь с тем, кто согласится принять ее в, так сказать, усеченном виде, то есть оставит изрядную долю и им самим. Жестокие и свирепые служители Криста, пришедшие морем, для этого не подходили. И дело не в том, что они зачем-то окунали всех в воду, а потом пели гнусавыми голосами какие-то дикие протяжные песни на загадочном чужом языке. Все это можно было бы вытерпеть, но они никому не оставляли ни крошки этой самой власти.

Вот и получалось, что местным жрецам необходимо было найти такого человека, который поможет выгнать непрошеных гостей прочь, в те края, откуда они появились, и в то же время не поставит обязательное условие о замене одного нового бога на другого, но такого же чужого и непонятного. Причем с учетом реалий найти надлежало срочно, образно говоря, вчера. Крайний срок — сегодня, потому что завтра грозило полным истреблением не только самих жрецов, но и всего племени.

Союзники вроде бы жили совсем рядом — в Новгороде и Пскове. Они не требовали, чтобы мирные эсты и ливы отвергли свою веру, относились с пониманием к их богам, духам и священным местам, но…

В этом «но» и заключалось главное. Единственное, чем они могли помочь, так это устроить большой набег. С одной стороны, это даже хорошо — пришли и ушли, не мешая жить по-прежнему. Вот только сил у них явно не хватало, чтобы добиться окончательной победы. Едва они уходили, как проклятые чужеземцы возвращались.

К тому же они и сами изрядно грабили, не всегда разбирая, кто свой, а кто — чужой. Зато рязанский князь и в этом отличался в лучшую сторону. Во всяком случае, так рассказывали лэтты, ливы и семигаллы из числа тех, чьими землями в княжествах Кукейнос и Гернике вновь овладел Константин.

Помимо того, что этот русич строго-настрого запретил своим воям обижать туземцев, он еще и установил твердую, причем довольно-таки щадящую дань, а если ему требовалось что-то сверх того, то он — неслыханное дело! — покупал все необходимое за звонкое серебро.

Более того, он даже не покарал тех, кто был вынужден по повелению рыцарей штурмовать Кукейнос. То есть не то чтобы не казнил, но даже не удосужился выдрать плетьми.

И еще одно обрадовало жрецов. И в Кукейносе, и в Гернике жители теперь опять безбоязненно ходили к своим древним капищам и даже успели заново вырезать из дерева идолов, уничтоженных заморскими пришельцами. У эстов катились слезы умиления, когда они, тайно побывав в гостях у соседей, лично увидели столь радостную картину, после чего все единодушно решили пасть доброму князю в ноги.

Причем поступить они решили по-хитрому: не предлагать союз, но просить принять их под его руку. Подразумевалось, что раз он примет их, следовательно, других хозяев на своих землях уже не потерпит и сам, без всяких просьб, начнет войну с рыцарями.

А чтобы посольство выглядело солиднее, оно было составлено не только из старейшин Толовы, Унгавы, Саккалы, Виронии, Гервы, Гаррии и прочих областей Эстляндии, изнывающих под датчанами и немцами. Вместе с ними послали своих людей и воинственные куроны, и неукротимые эзельцы, и, казалось бы, давно покоренные немцам семигаллы из Терветена, от которых по такому случаю прибыл их кунигас Вестгард вместе с Мадэ, Гайлэ и старейшиной Аскраты Виэвальдом.

Князя-старейшину всех эстов, которого уже не было в живых, заменил его брат Уннепевэ, а от старейшин Саккалы прибыли Ганиалэ и Анно. Словом, лучших из лучших своих сынов послала к рязанскому князю прибалтийская земля, изнемогающая под тяжелой дланью немцев и датчан.

Шли они тайными тропами и потому добрались до Рязанской Руси незамеченными, а там было уже полегче, хотя все равно ехали не в открытую — таились от рижских купцов, могущих донести своему епископу.

Правда, начало выдалось неудачное. Едва они прибыли в Рязань, как выяснилось, что князь Константин ныне пребывает в Киеве, хотя вот-вот должен оттуда приехать.

Однако нет худа без добра. Пока длилось томительное ожидание, послам удалось проведать, что верстах в тридцати от столицы есть заповедная дубрава, посвященная Перуну, в которой до сих пор служит волхв Всевед, который, по слухам, в чести у самого князя. Так что старейшины не теряли даром времени, успев и знакомство свести, и принести жертвы во исполнение задуманного, и даже обсудить дальнейший план действий, тем более что таиться приходилось даже тут — один из глазастых лэттов приметил рижского купца Петера, якобы припоздавшего с отплытием.

Вот и думай, то ли и впрямь он не успел отправиться в обратную дорогу, то ли задержался специально, чтобы по тайному поручению Альберта все высматривать и вынюхивать в логове главного врага ливонского епископа.

Словом, послы решили не рисковать. Проведав, что князь Константин на обратном пути непременно должен заглянуть в некий град Ожск, они подались туда, однако и там их подстерегала неудача, по повелению рязанского правителя иноземным гостям въезд в град был воспрещен. Делать нечего, немного подивившись такому странному запрету, послы поехали еще западнее, к Ольгову. В Рязани же они оставили всего одного человека — того самого, глазастого, по имени Веко.

Ждать им пришлось еще с неделю. Уже подошло к концу захваченное с собой серебро, когда от Веко прибыла долгожданная весточка — князь наконец вернулся.

И вновь возник вопрос: каким образом встретиться с ним так, чтобы ничьи лишние уши о том не услышали? Лучше всего это было бы сделать в самом Ольгове, но вот беда — кто они и кто князь? Неужто Константин сам согласится к ним приехать? Скорее всего нет. Более того, обидевшись, он может вообще отказаться разговаривать с посольством. Да и какое ему дело до бедствий тех же эстов и прочих.

После долгих споров решили спросить Всеведа. Может, посоветует что-нибудь волхв. Как-никак он тоже не христианин, а, считай, одной с ними веры. Пусть у ливов мечущего гром и молнии седого старика называют Перконсом, а на Руси — Перуном. Суть не в имени, тем более столь созвучном.

И тут им повезло первый раз за все время путешествия. Какими путями передал Всевед князю просьбу о встрече, как с ним договорился, никто не знал. Да и не важно это, если уж так разбираться. Гораздо важнее другое — в один из ясных зимних дней прибыл в Ольгов вместе с Веко хмурый и абсолютно лысый мужик в странной войлочной шапчонке, сыскал их посольство и передал, чтоб ждали. Через два дня князь Константин самолично приедет сюда к ним.

Старейшины, ошарашенные услышанным, недоверчиво уставились на Веко, не в силах вымолвить ни слова, но тот лишь важно кивнул, подтверждая сказанное.

Давно хоромины, принадлежавшие когда-то боярину Онуфрию, не видели такого обилия гостей. Человек двадцать собралось под причудливой четырехскатной крышей высокого двухэтажного терема. Константин взял с собой лишь семерых: дружинника Любима, чтобы выяснить, нет ли тайного злого умысла у кого-то из гостей, Изибора Березовый Меч, который командовал всей конной дружиной, ярла викингов Эйнара, и как нельзя более кстати оказавшегося в Рязани тысяцкого Лисуню, а также воевод Позвизда и Пелея, командовавших Ожским и Ольговским полками. Был еще и Евпатий Коловрат, который недавно вернулся из успешной поездки в Волжскую Булгарию.

Изначально Константин планировал, что с его стороны будет участвовать в переговорах еще и Вячеслав, но тот почему-то так и не подъехал к назначенному сроку из Мурома, хотя по расчету князя гонцы должны были успеть обернуться. Да и самому Вячеславу времени с лихвой хватало на то, чтобы он успел подкатить.

«Ну да ладно. Жаль, конечно, что начнем без него, но, с другой стороны, дела-то пока будем обсуждать не военные, а сугубо дипломатические, так что ничего страшного, — рассудил Константин. — К тому же сегодня мы только выслушаем их, а решим все послезавтра».

Слушая гостей, князь еле сдерживал радостную улыбку. Наконец-то удача начала ему улыбаться. Теперь он получал возможность, не нарушая своего слова, прийти в Прибалтику, а епископу заявить:

— Извини, старина, но меня пригласили исконные владельцы этой земли. Оказывается, под тобой они быть не желают, а все как один хотят под мою руку. Так что давай-ка ты, дядя, проваливай вместе со своими железными дровосеками. Ах, не-ет? Ну тогда пеняй на себя. Сейчас я тебе покажу, кто в Изумрудном городе настоящий Гудвин, великий и ужасный.

Он уже просчитал почти все нюансы, пока послы продолжали убеждать князя, что встретят его с распростертыми объятиями и вообще вооруженные силы эстов, летгаллов, ливов и куронов в его полном распоряжении, равно как и они сами. Отныне и навеки. Словом, приди и владей. Условие ставилось всего одно: веротерпимость.

Все закончилось тем, что рязанский князь милостиво пообещал обсудить сказанное ими, а заодно и сам предложил подумать над тем, что Русь, как ни крути, страна христианская, а посему веротерпимость — это одно, но как они посмотрят на строительство церквей в своих местах и православное богослужение? Разумеется, никто их не собирается загонять в божьи храмы, поскольку русичи — не немецкие варвары, но его воинам где-то надо молиться.

Кроме того, есть еще одно условие — веротерпимость должна быть обоюдной. Он, князь, не собирается преследовать тех, кто поклоняется своим богам, но и они должны будут пообещать, что не станут мешать своим людям из числа тех, кто захочет обратиться в христианство.

Высказать свое мнение об этом послы должны были через два дня.

«Вполне достаточно, чтобы Славка тоже успел подъехать и порадоваться. В конце концов, он чуть ли не громче меня ратовал за полный разгром немчуры», — рассуждал Константин, но на всякий случай еще перед вечерним застольем велел местному воеводе Позвизду немедленно направить в Рязань трех дружинников на самых быстрых конях, чтобы они поторопили верховного воеводу с приездом.

— А если его там еще нет? — на всякий случай уточнил обстоятельный Позвизд.

— Тогда… — Константин ненадолго задумался. — Тогда пусть они прямиком по Оке гонят коней к Мурому. Лед крепкий, так что наш воевода непременно по реке двинется. Не должны они разминуться.

Пиршество прошло обычным порядком. Звучали здравицы в честь хозяина и ответные тосты, в которых прославлялась мудрость мужей эстов, красота земли летгаллов, величавое очарование острова Эзель и прочая, прочая, прочая.

Однако на следующий день Вячеслав так и не подъехал. Добросовестно прождав своего запаздывавшего друга до самого вечера, Константин, озлившись, собрал всех на совет. Дальше откладывать было некуда.

Заседали недолго. Евпатий Коловрат поначалу предложил прикинуть, что отвечать послам, если они не согласятся с теми дополнительными условиями, которые подкинул им князь, но тут вмешался Константин.

— И думать нечего. Сразу скажем «нет», — категорично заявил он и пояснил: — Если они упираться будут, значит, не до такой степени у них на душе накипело. Жаль, конечно, но мы и подождать можем, а вот они…

— Я говорил с ратниками, которые прибыли из Кукейноса, — подал голос Пелей. — Так они сказывали, что немцы — вои добрые, но воюют только так, как уж привыкли. Если их ворог что-то новое и придумает, то они все равно по-прежнему напролом прут.

— Вот только крепости у них… — усомнился Позвизд, но тут же опроверг сам себя: — Хотя сотня Вячеслава любые ворота откроет.

— А хватит их на все орденские грады? — спросил Коловрат.

— Даже если и не хватит, мы их камнеметами заменим. Ты же сам сказывал, княже, что наши подале бьют, чем ихние, — встрял Лисуня.

— А ты, Изибор, что молчишь? — повернул голову Константин. — Как ни крути, а лоб в лоб нам сойтись придется. Устоят твои дружинники против немчуры и датчан?

— Таран хорош, когда он тяжелый, — задумчиво ответил Изибор. — У них кони добрые, да и сами рыцари так в броню закованы, что щель не сразу сыщешь. Трудненько придется.

Константин задумался. Действительно, перед мощным таранным ударом тяжелой конницы, закованной в стальные доспехи, пожалуй, могут дрогнуть самые лучшие пешие полки.

— А мы начнем все через месяц, — спокойно произнес он и загадочно улыбнулся.

— К весне поближе? — удивился Изибор. — У меня же лошади в грязь по самые бабки уйдут. Какие уж тут сражения?

— Вот именно, — подтвердил Константин. — Так это у тебя. А ты теперь задумайся, каково крестоносцам придется?

— Так они вообще до нас не доскачут. — Лисуня первым понял хитрую мысль своего князя и живо представил себе всю дальнейшую картину.

— А мы им еще и ров выкопаем, — добавил Константин.

— Навряд ли получится. Слыхали они, небось, про такую хитрость, — усомнился Позвизд.

— Во-первых, им деваться некуда. Тут уж либо пан, либо пропал, — начал загибать пальцы Константин. — Во-вторых, слишком велика будет их радость, когда увидят, что трусливые русичи наконец-то вышли в поле на открытый бой. В-третьих, ровики выкопаем совсем узенькие, в локоть шириной, не больше. Опять же снежком их присыплем, как под Коломной. К тому же еще одно не забывайте. Сейчас они слабее всего, а с весны к ним люди из-за моря начнут прибывать.

— А тогда и думать нечего, — передернул плечами Пелей. — Бить их, пока не опомнились, и всего делов.

— Ну что, на этом и порешим? — довольно улыбнулся Константин.

— Вот только договор у нас с ними, — напомнил Коловрат.

После смерти боярина Хвоща Константин поставил именно его во главе всех посольских дел, памятуя непревзойденное умение молодого боярина сглаживать острые углы, талантливо обходить все шероховатости, закручивать разговор так, чтобы собеседники первыми заговаривали обо всех щекотливых проблемах, и подводить их к нужному выводу. Нужному для рязанского княжества.

Однако хитрости, оговорки, недомолвки и прочее он допускал только во время самих переговоров. Едва же составлялся сам договор и высказанные слова превращались в обязательства, как тот же Коловрат считал необходимым выполнять их от и до. Если же князь, по его мнению, забывал о том, что подписи уже поставлены и взаимные клятвы зафиксированы, то Евпатий не стеснялся и напомнить.

— А как же иначе? Ты же меня сам на это место усадил, — разводил он руками. — Выходит, что я для всех соседей первейший блюститель княжьей чести. Уговор как кирпичик. Пока в стену не вложил, крути-верти в руках, как хошь. И туда его примости, и сюда, а то и обтеши легонько, ежели не подходит, на все твоя воля. Но коли в раствор его окунул да в стену вставил — все. Теперь его трогать не моги. А если выдернешь, то остальные сами посыплются, потому как веры твоему слову не будет.

Особых разногласий у боярина с Константином до этого времени пока что не было, поскольку оба придерживались одинакового мнения, и вот теперь, судя по всему, князь собирался впервые на памяти Коловрата нарушить данное слово. То, что уговор был подписан с латинянами, значения не имело. Какая разница, хоть с чертом, но ведь договорились и вдруг на попятную. Как же так?

Евпатий оторопело посмотрел на князя и вновь настойчиво повторил:

— Так как с уговором мирным быть? Негоже как-то выходит.

— Гоже, — поправил его Константин. — Выйдет все гоже. Во-первых, к нам истинные хозяева приехали. Чья земля, тот ею и распоряжается. К тому же есть у меня одна мыслишка. Думаю, что не мы тот уговор нарушим, а крестоносцы. Они на нас первыми нападут. Но об этом потом. Завтра мы дадим свое согласие, и тут же надо будет начинать подготовку, пока есть кому для нас на бумаге начертить все реки и леса, указать все замки немецкие и сообщить, сколько людей в каждом из них. Словом, дел предстоит изрядно.

Во время второй встречи все случилось именно так, как безошибочно предсказал Константин. Выступив вперед, старый Анно со вздохом произнес:

— Когда наших людей в роще осадили враги, они кричали: «Таареми та!»,[92] но никто не спустился с небес, чтобы помочь своим сынам. Видать, наши боги стары и не могут устоять перед новыми, как мне ни больно это говорить. Однако и ты, княже, должен дать свое крепкое слово, что мы, как в старину, сможем ходить с нашим Пекко[93] по полям во время сева, что ты не будешь травить собаками наших тоорумеесов,[94] будто они дикие звери, что ты не тронешь священные места, где мы приносим жертвы Калевиноэгу.[95]

— Клянусь, — негромко произнес Константин.

— И еще одно. Одни боги не должны мешать другим богам, вот почему нам хотелось бы услышать от тебя обещание не ставить свои святилища на заповедных местах, где живут наши духи.

— И в этом клянусь, — подтвердил Константин.

В остальных вопросах особых проблем тоже не возникло, так что бумаги вскоре были составлены и еще раз зачитаны вслух. Вместо подписи каждый из старейшин должен был приложить к ней свой палец.

Первым к столу, где незаменимый Пимен уже держал наготове тряпицу, обильно смоченную чернилами, подошел кунигас семигаллов Вестгард. Гордый старейшина скептически посмотрел на тряпочку, услужливо протянутую ему монахом, насмешливо хмыкнул и отрицательно покачал головой:

— Сегодня мы себя и весь народ свой тебе передаем, княже. Для такого случая не чернила надобны.

Никто не успел даже опомниться, как он выхватил из-за пояса старый кремневый нож и с маху полоснул себя по подушечке большого пальца.

Глядя на обильно выступившую кровь, он удовлетворенно заметил:

— Вот теперь дело. Отныне и навеки, до тех пор, пока ты будешь верен своему слову, наша кровь принадлежит тебе, князь Константин Володимерович. Бери и владей.

И Вестгард с маху придавил окровавленный палец к желтоватому листу пергамента, оставляя на нем четкий кровавый отпечаток капиллярных линий, посреди которых высветился легкий шрамик, похожий на латинскую букву «V».

«Хорошее предзнаменование, если вспомнить что с нее слово «победа» начинается», — подумал Константин.

Почин был сделан, и каждый следующий из старейшин без колебаний располосовывал свой палец, украшая договорную грамоту нерушимыми печатями.

— Бери и владей, — повторяли они сурово.

Когда от стола отошел последний участник посольства, бледный Пимен облегченно вздохнул, протянул князю тряпицу, затем, спохватившись, заменил ее на гусиное перо.

Константин задумчиво повертел его в руках и вернул обратно монаху.

— И впрямь такой договор негоже чем-то иным подписывать, — громко заметил он и повернулся к стоящему поодаль Вестгарду.

Глаза старейшины семигаллов одобрительно блеснули, и он тут же вложил нож в руку князя.

«Вот только заражения крови мне не хватает для полного счастья, — усмехнулся Константин — Ну да ладно. Раз уж взялся…»

Он легонько провел пальцем по кремню, желая проверить, хороша ли заточка, и с удивлением обнаружил, что дело уже сделано и из широкого пореза нетерпеливо выглянули первые алые капли.

— Ну ничего себе, — пробормотал под нос и, с силой вдавливая окровавленную подушечку пальца в небольшой пустующий участок пергамента, решительно произнес:

— Беру!

И вновь совершенно неуместная мысль пришла ему в голову: «А ведь в этот момент в дебильной голливудской пародии на исторический фильм раздались бы громкие аплодисменты. Да-а. На самом деле, если бы сейчас кто-нибудь захлопал в ладоши, все остальные посмотрели бы на него, как на… Короче, нехорошо бы посмотрели. И чего это мне всякая ерунда в такие исторические моменты в голову лезет?» — удивился он и широким жестом пригласил всех в соседнюю гридницу, где длинный стол уже ломился от обилия яств и напитков.

Гости пили немного, зато вопросов задавали изрядно. Среди них из уст старого Анно прозвучал и тот самый, который задал еще накануне боярин Коловрат:

— Слыхал я, княже, что у тебя с епископом тоже уговор подписан. Ныне же вот еще и с нами. Оно бы все ничего, да разные они. Дабы один выполнить, надобно другой нарушить.

Старик уставился на Константина своими блекло-голубыми глазами, выгоревшими от долгой жизни, ожидая, что тот ответит.

Понять его тревогу и опасение было можно. Вопрос не в том, какой договор князь будет выполнять. Тут-то как раз все ясно. Плохо то, что один из них он все-таки порвет, и не так важно даже, какой именно. Сегодня он обманет твоего врага, а завтра?

Старики — не молодые. Как ни парадоксально звучит, но чем меньше остается человеку жить, тем больше он стремится заглянуть вперед, увидеть, что там вырисовывается.

А может, и нет в этом никакого парадокса? Человеку в годах и самому в скором времени предстоит дальняя дорога. Очень дальняя. В неведомое. Тут есть смысл подвести итоги, прикинуть, что ты оставишь людям и не помянут ли они тебя худым словом за то, что ты для них сотворил. И как знать, чем та злая речь откликнется на тебе, уже ушедшем.

Константин неторопливо отставил кубок с медом в сторону и почти дословно повторил сказанное Евпатию:

— Я свое слово завсегда держу, кому бы его ни дал. Однако ведомо мне, что рижский епископ сам его первым нарушит и моей вины в том не будет.

Лукавил, конечно, князь, говоря это. Так, самую малость, но грешил против истины. Просто так, ни с того ни с сего, да еще до прибытия подкрепления из Германии, Альберт нипочем не станет атаковать первым. Нужен был толчок, заманчивая сладкая морковка, которую иногда вывешивают на шесте перед мордой упрямого осла. Тот тянется к ней, глупый, и послушно идет вперед, жаждая похрумкать, а она все висит и висит, недосягаемая, игриво повиливая зеленым хвостиком.

Именно эту «морковку» Константин и собрался вывесить перед носом епископа, сделав ее настолько соблазнительной, чтобы тот не удержался от искушения. Но совесть князя была чиста.

Он рассуждал логично: «Вот если бы мне кто сказал, что у тех же волжских булгар, к примеру, выведены все войска из того же Сувара или из Биляра, то я же все равно не пошел бы захватывать этот город, потому как соблюдаю договор. А кто мешает епископу махнуть рукой и не обращать внимания на то, что я почти полностью выведу свои гарнизоны из Кукейноса и Гернике? Значит, сам виноват будет».

Но подробности своей задумки он рассказывать не стал — ни к чему это. Лишние уши — больше шанс провала. Он даже Евпатию собирался сказать обо всем этом только один на один. Не то чтобы он не доверял тысяцким или, к примеру, Пимену. Весь этот народ не раз испытан, так что можно быть твердо уверенным: не продаст. Да что там — каждый голову за него, Константина, готов положить, если надо. Просто незачем в тайное дело посвящать лишних людей. Да и время еще не пришло.

Хотя мешкать тоже не стоило. Окончательный уговор был таков: князю и его войску начинать через полтора месяца, не раньше. Эстам же и прочим местным жителям надлежало пока сидеть тихо-тихо, дабы преждевременно не спугнуть рыцарей. Лишь потом они должны были собрать силы и держать немцев и датчан в осаде, но тоже недолго, от силы две недели. Остальное Константин брал на себя. Главное, что от них требовалось, — это разведка и проводники, которые указали бы тайные тропы по лесам, удобные броды, если реки уже вскроются, проходы через болота.

О том высокие договаривающиеся стороны судили да рядили весь следующий день, а наутро Константин их самолично проводил, дав не только лошадей с санями и продовольствия, но и добротную охрану. Много ратников давать было нельзя, чтобы не привлекать лишнего внимания к санному поезду, да и спокойно на дорогах, однако один десяток — больше для почета — рязанский князь все-таки выделил.

Уже на следующий день он, подумав с досадой, что, когда Вячеслав все же появится, надо будет ему непременно намылить шею, уединился с Коловратом и принялся излагать суть задуманной им провокации. Обсуждение деталей затянулось на весь день и не закончилось даже к вечеру. Лишь ближе к полудню следующего дня молодой боярин отправился в Рязань.

Следом наступил черед Пимена. Ему надлежало приготовить кучу грамоток, чтобы уже наутро быстрые гонцы развезли их по всем городам Руси.

Войска к северо-западной границе надлежало стягивать немедля.

В каждом приказе были четко указаны сроки, напоминалось про запасы продовольствия и особо — про строжайшее соблюдение тайны. Памятуя о том, что рижанин Петер не один и где-нибудь во Владимире, Ростове, Ярославле, Суздале или Муроме запросто могут оказаться и другие шпионы епископа, князь навел тень на плетень, вскользь указав, что предстоит дальний поход вниз по Дону для отражения страшного ворога, называемого монголами.

Вроде бы и не хитрое дело — грамотку надиктовать, однако провозился он с этим допоздна.

Наконец, поручив Пимену с тремя помощниками переписать подготовленный черновик набело и размножить его, не забывая при этом менять имена тысяцких, он устало потянулся.

«Кажется, на сегодня все дела закончены, — подумал Константин лениво. — Пора отужинать, а там и на боковую».

Однако едва он с предвкушением гурмана начал прикидывать, чем попытается удивить сегодня дорогого гостя расторопный и хлебосольный ольговский тиун, как в маленькую тесную горенку, где он сидел, вошел Вячеслав.

Константин глянул на его мрачное лицо и сразу понял, что шею верховному воеводе намыливать не придется. Он, похоже, ее сам себе давно намылил.

Тяжело дыша — двенадцатичасовая скачка не обходится даром и привычному к седлу наезднику, — Вячеслав молча, не дожидаясь приглашения, уселся напротив друга.

— Ну вот и дождались, княже, — устало произнес он.

— Это ты про посольство прибалтов? — удивился такой осведомленности Константин.

— Каких прибалтов? — еще больше нахмурился Вячеслав.

— Подожди-ка. Тебя что же, гонцы мои в Муроме не нашли? Я же их специально за тобой послал.

— А-а-а, эти, — протянул пренебрежительно воевода. — Да, были ребятки, только они меня аж в Ростове отыскали, — пояснил он.

— Жаль, — вздохнул Константин. — Я тебя ждал. Думал на всякий случай посоветоваться, прежде чем договор подписать. Хотя в принципе там и так все ясно было. Просто опасался, что, может, мы без тебя какие-нибудь вопросы упустим.

— Так-так, — протянул воевода. — Значит, договор. Все-таки успел подписать.

— Ну да, как ты и хотел. Будем полностью все эти земли очищать, пока время позволяет. Через полтора месяца все разом начнем.

— А они еще здесь? — уточнил Вячеслав.

— Позавчера уехали. Да ты не волнуйся, мы вроде бы все из них выжали. — И Константин предложил: — Давай поужинаем, а то у меня аппетит чего-то разгулялся. За столом обо всем спокойно и переговорим.

— Не волнуйся, говоришь? — загадочно протянул воевода. — Аппетит разгулялся? Переговорим спокойно? — И совсем неожиданно спросил: — Слушай, а их догнать еще можно?

— Зачем? — пришел черед удивляться Константину.

— Чтобы все отменить, — пояснил Вячеслав.

— Ты в своем уме? У нас же договор составлен. Между прочим, кровью подписан, — похвастался князь.

— Княже, сейчас не до красивых словес и изящных литературных сравнений, — вздохнул воевода.

— Это не красивые словеса, — немного обиделся Константин за такое невнимание к столь существенной детали. — Вон, смотри, палец порезан, который я к пергаменту прикладывал.

— Так это прибалты были или черти? — мрачно спросил Вячеслав и, не дождавшись ответа, вновь повторил: — Все равно нужно догнать и все отменить.

— Догнать, может быть, и получится, хотя трое суток — большая фора, — прикинул Константин. — Только это ни к чему. Договор рвать я не буду, — произнес он решительно. — Да и зачем? Я уже и Коловрату задачу определил, и тысяцкие готовиться принялись. Даже грамотки вон вместе с Пименом заготовили и гонцам раздали. Те, правда, еще не выехали, но рано поутру точно во все стороны понесутся. И вообще, отменять все только из-за того, что ты в чем-то усомнился…

Вячеслав молча скинул с плеч шубу и полез за пазуху. Руки с мороза еще не слушались, поэтому копался он долго, наконец нашарил нужное и вытянул на свет божий небольшой свиток. Небрежно бросив его на стол, воевода тихо произнес:

— Татары к кавказскому хребту вышли, княже, — и осекся, глядя на то, как заливисто хохочет его друг.

* * *

И пришед к нему некие, во грехе язычества погрязшие, и рекли ему тако: «Приди и володей нами, княже, но за то надлежит тебе душу свою отдати, ибо сами мы слуги диаволовы, а он жаждет уговор оный рудой скрепити». И взя Константин нож камен у одного из холопов диаволовых и, не убояшась кары Божией, рассек перст себе и рудой своей харатью подписаша».

Из Суздальско-Филаретовской летописи 1236 года. Издание Российской академии наук. СПб., 1817

* * *

И услыша о том, яко сей князь бысть добр да милостив к люду свому, пришед о ту пору к нему некие, падоша в нози и возопиша горька: «Подсоби, княже, и дай заступу от силы темной, коя уж вовсе нас одолеша».

И лились из очес их на харатью не слезы горючие — руда алая. И возболеша душа у Константина, и рек он им тако: «Отныне присно и на веки веков вас под длань свою приму и ворогам вашим злым пощады не дам». Своим же тако изрек: «Братья, аще мы сим не поможем, то сии имут имен предатися к ним, то онем болши будет сила!»

Из Владимирско-Пименовской летописи 1256 года. Издание Российской академии наук. СПб., 1760

* * *

Любопытно, что ни в одной летописи совершенно нет конкретики — кто именно явился той зимой к Константину. Казалось бы, отчего не назвать, отчего не похвалиться или не побранить, но все рукописи упрямо называют их безликим именем «некие» и точка.

Предположений два. Профессор В. Н. Мездрик считает, что это были племена с юга, испугавшиеся монгольского нашествия, а академик Ю. А. Потапов указывает, что посольство, дескать, пришло с севера, от изнывавших под тяжестью немецкого ига диких племен эстов, ливов, лэттов, семигаллов, эзельцев и куронов. Это звучит более логично, но определенные шероховатости все равно остаются.

Позволю себе внести маленькое уточнение, после чего все немедленно встанет на свои места. Под «некими» подразумеваются вовсе не послы прибалтийских племен. Это были разведчики Константина, которые пришли доложить о том, что все сделано, определенная подрывная работа проведена, народ, благодаря нашим усилиям, готов подняться в любой момент, словом, «Иди и владей».

Если только допустить эту небольшую добавку, то все сразу становится на свои места. Пимен их не называет, чтобы не выдать, хотя при этом я вполне допускаю, что он хорошо знает их имена. Называть же вымышленные он не хочет, не желая отнимать у героев заслуженную славу. Потому он и ограничивается неопределенным «некие». Филарет же, которому на эти этические проблемы наплевать, имен их не знает вовсе, потому и вынужден повторять Пимена.

Кстати, именно этим и объясняется упоминание крови на договоре. У Пимена это не более чем красивое литературное преувеличение, в то время как Филарет воспринимает данный изыск всерьез и преподносит его уже в преломлении через призму своей неприязни к рязанскому князю.

Албул О. А. Наиболее полная история российской государственности. СПб., 1830. Т. 3, с. 46.

Глава 11

Alea jacta est[96]

Вся наша жизнь — игра азарта…

Кто стасовал, кто чем пошел…

Одна невыгодная карта —

Источник горести и зол.

Лопе де Вега

— Извини, Слава, это у меня нервное. — Константин вытер выступившие слезы и пояснил: — Я сегодня такую славную дезинформацию во всех грамотках запустил, дескать, ворог на юге страшенный объявился, сбор скомандовал, а к вечеру мое вранье неожиданно правдой оказывается. Наверное, не зря люди говорят: «Не буди лихо, пока оно тихо». Так что с татарами? Есть сведения?

— Купец один остановился в Булгарии. Вот оттуда нарочного и прислали. Тебя не было, вот я и взял на себя наглость прочесть. А как узнал, то тоже сбор объявил, правда тренировочный, чтоб народ не мандражировал.

— Не понял я что-то. Ты по порядку можешь?

— Могу. В послании говорится, что Чингисхан направил свои тумены, которые возглавили Субудай-багатур и Джэбэ-нойон, в сторону Кавказа якобы на поиски Муххамед-шаха. Это если кратко. Причем направили их аж позапрошлым летом. Значит…

— Ну ты меня и напугал, — облегченно вздохнул Константин. — Они еще по Ирану с Кавказом будут не меньше двух лет лазить, и потом там же Стоян с отборным полком стоит под Азовом. От него никаких известий не было?

— Нет.

— Значит, все в порядке. История идет по запланированному, а правильнее сказать, по старому официальному варианту, то есть ожидать их появления надо не раньше весны 1222 года.

— А если они все-таки уже перешли хребет? — усомнился Вячеслав.

— Тоже ничего страшного. В любом случае времени у нас куча. Дело в том, что они в этих степях целый год проведут. Помимо алан, точнее, ясов, они еще и половцев по степи гонять будут, а потом, зимой уже, набег на крымские города устроят.

— Наш пострел везде поспел, — хмыкнул воевода. — А там они чего забыли?

— Да то же самое, что и везде, — добычу. Потом, по весне, опять в степь вернутся.

— Я так понял, что весной излюбленная монгольская забава — это охота. Только вместо зайцев у них половцы.

— Правильно понял. Конечно, полк Стояна внесет кое-какие коррективы. К тому же в тот раз половцы поддались на татарские уговоры и предали алан, а теперь все будет по-другому.

— Почему? — не понял Вячеслав. — Ты воспитал своего шурина и он стал искренним и честным?

— Нет, я ему отправил письмо, где рассказал ему все его будущее, угаданное якобы моим прорицателем, а в конце добавил, что великий шаман уговорил судьбу и она может измениться, если сам Данило Кобякович поступит иначе и не станет предавать алан.

— Думаешь, послушается? — усомнился воевода.

— Шурин все-таки, — пожал плечами князь. — Тем более что у него должок передо мной за побитого Юрия Кончаковича. Словом, все эти коррективы тоже в нашу пользу, то есть еще больше задержат татар. К тому же надо дожидаться, пока хан Котян самолично приедет в Киев на поклон к русским князьям. И пока его там не будет, пытаться что-либо сделать глупо.

— А если они раньше…

— Никаких «если», — раздраженно перебил Константин. — Мы все спокойно успеем — и разобраться с Прибалтикой, и двинуться потом на юг. Напоминаю, что сейчас заканчивается лето шесть тысяч семьсот двадцать восьмое и с первого марта начнется двадцать девятое, то есть тысяча двести двадцать первый год. В прежней официальной истории битва на Калке произошла тридцать первого мая, но по одним летописям — в двадцать третьем году, а по другим — в двадцать четвертом. Причем последняя дата указана в подавляющем большинстве летописей.

— А на другие годы они не ссылаются? Например, на двадцать второй? — хмуро осведомился Вячеслав.

— На другие годы они ссылаются, но никак не на двадцать второй. В Густинской и Никоновской говорится, что это случилось в двадцать пятом, а в Рогожинской и вовсе указан двадцать шестой. Разумеется, мы будем отталкиваться от самого раннего года, — успокоил он друга.

— И на том спасибо, хотя я все равно бы погодил с Прибалтикой. Ну, чего нам распыляться? Горит она, что ли? Опять же сам говорил: второй фронт, римский папа… Оно нам надо? Или ты решил угодить новоявленному царю и начать его правление с победоносной войны? — не удержался он от подковырки. — Кстати, а какого черта ты здесь, в Рязани, а не на коронации своего разлюбезного галицкого князя? Или она уже успешно завершилась и Мстислав I уселся на престол?

К идее Константина увенчать царским венцом голову героя битвы под Липицей воевода изначально относился с изрядной долей скепсиса, не желая прислушиваться к доводам друга и вникать в мудреные соотношения сил, которые, словно в пасьянсе, раскладывал перед ним Константин.

Вообще-то резон в его словах имелся. Все-таки родным зятем Удатного был не кто иной, как Ярослав Всеволодович.

— А если царю твоему что-нибудь стрельнет в голову? Ну, скажем, бешеная муха его укусит, или он с цепи сорвется, или вожжа под хвост попадет и он на тебя окрысится — что тогда? Бунтовать против законно избранного государя — это, знаешь ли, еще хуже выйдет, чем сейчас, — утверждал Вячеслав.

Бесконечные споры, как правило, заканчивались с ничейным счетом. Каждый считал свои доводы самыми убедительными и логичными. Потому воевода и был сейчас так ироничен, спрашивая друга о результатах киевского вояжа.

— Не избрали его. Он, видишь ли, пожелал благородство проявить и сам в мою пользу отказался, — помрачнел Константин.

— Так ты теперь царь?! — вытаращил на него глаза Вячеслав. — Ну, поздравляю. Слушай, покажи корону, а? Я ведь ею так и не успел полюбоваться перед твоим отъездом.

Царский венец действительно был изготовлен рязанскими златокузнецами буквально перед самым отъездом князя в Чернигов. Потому воеводе и не удалось его увидеть — было не до того.

— Я ее в Киеве оставил, — сознался Константин.

— Слушай, ты совсем, что ли, заработался? — возмутился Вячеслав. — Я смотрю, одичал ты, пока меня не было. Договоры кровью подписываешь, чтоб чернила сэкономить. И с короной тоже. Ты здесь, а она — там. Сопрут ведь, как пить дать сопрут.

— Да не выбрали меня, — досадливо морщась, пояснил князь. — Там такая буча поднялась, хоть святых выноси. Отца Мефодия, правда, поставили в митрополиты, да и то со страшенным скрипом. А царя на Руси как не было, так и нет.

— Ну и хрен с ним, — беззаботно отозвался воевода. — Подумаешь, царь. Татар раздолбаешь, так эти Рюриковичи еще просить тебя будут, чтоб согласился, а ты, понятное дело, поломаешься, покочевряжишься, молоко себе за вредность выторгуешь, ящик водки с них сдерешь, ну и по мелочам — отпуска дополнительные, оклад повышенный, питание удвоенное…

— Остапа понесло, — произнес Константин, взирая на вдохновенно витийствующего друга. — Кстати, ты почти угадал. Только не татар, а немцев.

— Не понял? — уставился на князя воевода. — При чем тут немцы и что именно я угадал?

— Ты же не дослушал до конца о киевских делах, — спокойно заметил Константин. — А дальше было так… — Он рассказал о княжеском съезде и спросил: — Теперь понимаешь, почему мне так важно выиграть эту кампанию? Если к лету мы выкинем рыцарей в море, то считай, что корона у нас в руках. И тогда мы на Калку выведем полностью всю Русь.

— Нам и своих воинов хватило бы, — проворчал воевода. — К тому же и времени для их обучения нет, а в своем нынешнем виде русское ополчение… — Не договорив, он пренебрежительно махнул рукой.

— Пусть почувствуют вкус победы, — возразил Константин. — Лишь бы с Прибалтикой заминки не было. Вот послушай, чего я задумал. Для начала…

— Костя! — жалобно взвыл воевода. — Ты мне друг, но сон дороже. Я же с ног валюсь. Давай завтра поутру.

На следующий день Константин неторопливо обсуждал со своим верховным воеводой план покорения Прибалтики и рьяно защищал его от критики, а Евпатий Коловрат в это время уже действовал. Он отчаянно торговался с купцом Петером, сражаясь за каждую куну.

Наконец они договорились о том, что торговец отдаст все запасы сукна, которые так и не доехали из Любека до места своего назначения, по три гривны за постав.[97]

Вывалив на стол девяносто тяжелых, тускло поблескивающих серебром, новехоньких рязанских монет, Евпатий весело засмеялся и лукаво заметил:

— Думаешь, выгадал ты? Ан нет. Через седмицу или две, когда все прознали бы о княжеском заказе, ты мне свое суконце дешевле пяти гривен нипочем бы не продал. Так что это князь мой с прибытком оказался.

Купец, заинтригованный тем, для чего вдруг Константину понадобилось столько сукна, только развел руками, изображая уныние, и пригласил дорогого гостя к столу, чтобы спрыснуть сделку.

Он и впрямь оказался в Рязани не просто так, а по поручению рижского епископа, так что вызнать о загадочных намерениях князя было для него жизненно важно.

Когда-то, несколько лет назад, купец угодил в отчаянный переплет. Встретившись с лихим перекупщиком, который сам за бесценок взял шелк у монгольских воинов, Петер занял кучу марок и скупил все, что у того было. Но до Любека товар он так и не довез. Сразу все три его корабля, доверху груженные этим шелком, были ограблены морскими пиратами.

Конечно, былого печального засилья королей открытых морей давным-давно уже не было. Оно стало заканчиваться еще лет триста назад, когда ярл Гальфган Черный собрал вокруг себя на тинге[98] свободных бондов[99] и начал методично вытеснять храбрых викингов из Норвегии. С тех пор самые удачливые морские разбойники успешно устроились на чужбине, вроде Ролло, ставшего под именем Роберта первым нормандским герцогом. Но такое удавалось единицам. Многие просто погибли.

Однако спокойствие в северные моря все равно не пришло. От одиночных искателей приключений и легкой наживы купцам удавалось отбиться. По-настоящему им приходилось плохо, лишь когда морские волки сбивались в стаю. Случалось это редко, но Петеру «повезло».

Если бы он был русским купцом, то у него еще оставалась бы возможность поправить свои дела. Справедливая Русская Правда позволяла в таких случаях рассрочку платежа по долгам, понимая, что «пагуба от бога есть».

Беда заключалась в том, что Любек подчинялся Дании, а там законы на этот счет были совсем другими. Словом, разорение было бы неизбежным, если бы не доброта рижского епископа, ссудившего незадачливого торговца нужной суммой.

С тех самых пор его благосостояние медленно, но неуклонно росло. Не далее как год назад он окончательно рассчитался со всеми долгами. Петер и сам уже давно осел в Риге, возле своего благодетеля, и даже перевез туда всю семью, хотя об этом по совету епископа предпочитал особо не распространяться. Пусть все по-прежнему думают, что он из Любека, так будет куда спокойнее.

Правда, в основном он сиживал в Киеве, где имел не только лавку, но и каменный дом на Подоле, так что в Рязань приехал в первый раз.

А молодой рязанский боярин оказался простодушен и наивен, но главное — болтлив. Уже через пару часов Петер, умело поддерживающий разговор и зорко следящий за тем, чтобы чаша Коловрата все время была доверху наполнена вином, знал почти все.

Оказывается, далеко на юге, одолев местные кочевые племена, жившие близ заснеженных гор, на степной простор вырвались орды диких воинственных кочевников, причем в огромном количестве.

— Наш князь мудр и осторожен, — заплетающимся языком рассказывал боярин. — Он свою опаску имеет, а потому бить их хочет наверняка. За этим и сбирает отовсюду свои полки.

— А не боязно ему оставлять грады без ратных людей? — поинтересовался как бы между прочим Петер.

— Так кругом же все свои, русичи. Лишь близ Кукейноса немцы стоят, но опять же у нас с ними замирье подписано на два лета. К тому же князь меня туда сызнова посылает, чтобы я для надежности еще раз словом епископским заручился и уговор наш продлил, потому как не пришло еще время крошить этого Альберта вместе с орденом. Тут осильнеть малость надо. Но ничего, придет пора, так князь-батюшка и до них доберется, — молвил он угрожающе. — А может, и дожидаться не будет, пока замирье кончится. Да и не уберет он оттуда всех. Князь опаску имеет от литовцев немытых, что по болотам живут, так что немного воев повелел оставить. И малого числа за глаза хватит, чтоб от них отбиться, они же грады брать не умеют. Ну-ка, налей мне еще одну, но чтоб последнюю, — ухмыльнулся он пьяно. — Что-то я припозднился у тебя, а мне еще в путь-дорожку сбираться надо.

Он жадно осушил доверху наполненную чашу, звонко икнул и заметил:

— Слушай, гость торговый, понравился ты мне. И в цене уступчив, и наливаешь не жалея. Хошь, я тебя с собой возьму? Ты же все равно расторговался, так что делать тебе здесь нечего. Прямо до Риги домчу, а там по морю до твоего Любека рукой подать. А поедем-то на санях, да под шкурами медвежьими — лепота. Так и быть, за провоз я с тебя ни единой гривны не возьму. Будешь вместо оплаты меня винцом поить. Полюбилось мне цареградское винцо. Или ты в Волжскую Булгарию по весне нацелился?

Петер только начал подумывать, как бы ему под благовидным предлогом ускользнуть из города, а тут удача сама в руки спешит. Купца даже пот прошиб от такой замечательной возможности угодить своему епископу, доставив самые свежие сведения о ближайших намерениях рязанского князя. К тому же помимо всего этого представлялась неплохая возможность сэкономить в расходах на охрану, на найм саней и лошадей. Складывалось все просто чудесно.

— Хотел было я и впрямь в Булгарию по весне поехать, но если боярин столь любезен, то я рассматриваю это как перст судьбы, которым негоже пренебрегать, — степенно заметил он Коловрату.

— Токмо ты не забудь — послезавтра рано поутру уже выезжаем, — напоследок предупредил его Евпатий. — Ежели запоздаешь — ждать не стану.

Стоя уже у выхода и с видимым трудом сохраняя вертикальное положение непослушного тела, Коловрат еще раз с вожделением покосился на заманчивый кувшин, продолжающий гордо выситься в самом центре стола.

Некоторое время он сосредоточенно сопел, очевидно, размышляя над извечным вопросом «Пить или не пить?», но затем, еще раз звонко икнув, решительно замотал головой и заявил:

— Допрежь медов сладких дела надобно содеять, так что ты мне даже не предлагай. Все равно откажусь!

Он еще раз икнул, напомнил Петеру:

— Чуть свет, не забудь, — и наконец вышел.

— Руссиш швайн, — пробормотал ему вдогон купец.

Действительно, человеку послезавтра выезжать, да не просто в составе посольства, а возглавляя его, а он на ногах не стоит.

Ох и стыдно было Евпатию ехать по улице, изображая вдрызг пьяного. А вдруг знакомые по пути попадутся? Но деваться некуда. Знакомые-то могут встретиться не только его собственные, но и немецкого купца, и что тогда? Едва Петер посетует, как страшно пьют русичи, ссылаясь на боярина Коловрата, так этот его приятель, который встретит Евпатия на улице, тут же его и опровергнет. «Видел я, — скажет, — боярина твоего. Может, он и был чуток под хмельком, но чтоб сильно пьян — не приметил».

Нет уж. Лучше добраться до дома, чуть ли не сваливаясь с коня, тем более что осталось недалеко. Бог милостив, авось не заметят знакомцы. Да вон уж и завиднелся его светлый терем с веселым гривастым коньком на трехскатной крыше.

Что же касается посольства, то тут как раз Коловрат не лгал. Через день трое саней, сопровождаемые двумя десятками хмурых бородачей, и впрямь укатили в сторону Риги — «морковку» нужно было срочно показывать ослу. Петер тоже не сплоховал, вовремя подоспев к санному поезду.

Ехали резво. Сытые кони отмахивали по замерзшей речной глади чуть ли не по сто верст за день. В крупных городах путники задерживались только для ночлега. Немного дольше, но и то всего по одному дню, они провели в Полоцке, Гернике и Кукейносе.

Какие указания давал начальникам местных гарнизонов боярин, Петер не слышал, но краем уха уловил, как Коловрат уже на ходу напоминал оставить на стенах самых что ни на есть плохоньких людишек, да тех, у кого не в порядке со здоровьем. Опасения городских воевод, торопливо поспешавших вслед за ним, отметались им сразу и категорично:

— Неужто вы хуже, чем орденские рыцари, кои в замках зачастую всего по пять человек оставляют? Вы ж русичи. К тому же сами виноваты, — отчитывал он их. — Разленились тут, вдали от князя-батюшки, заместо того чтоб ливов в учение брать. Глядишь, сейчас и забот бы не было. Чтоб к лету взяли не менее двух сотен в учебу. А то разъелись. И нынче же стряпухам повелите, чтоб хлеб на сухари принялись печь.

— Сколь хлеба-то выпекать? — уточняли те.

— По два каравая сухарями у каждого в тороках должно иметься. Дорога дальняя, к морю Сурожскому, не напасется наш князь на всех. И подков, подков готовых припасти не забудьте, — через секунду гремел его голос возле кузни. — Полотна на перевязи побольше прихватите. О нем тоже забывать не след, — распоряжался он уже в противоположном конце двора. — Ныне ворог у нас сильный, сеча лютая будет. И чтоб когда обратно с Риги ворочаться стану, вас здесь и духу никого не было, окромя десятка увечных. Уразумели? — вопрошал он грозно.

Более уважительно Коловрат обращался только с князем Вячко. Ему боярин не приказывал, а советовал, рекомендовал. По сути это были точно такие же повеления, но вежество соблюдалось. А иначе нельзя — князь все-таки.

— Ты уж погляди там, чтоб не больше одних саней на сотню воев приходилось. Обратно-то уже к лету воротимся, все одно бросать их придется, — говорил он уже перед отъездом, в качестве последнего напутствия. — И чтоб не запоздать тоже. Ведаю, что времени мало, но ежели поспешать, то должен ты управиться. Князь Константин Володимерович повелел передать, что у него на тебя вся надежа.

Сидя рядом с Петером в санях, Евпатий все путешествие неспокойно ворочался, ерзал по мягкому сену, ворча себе под нос:

— Ох, чую я — не успеют они вовремя, припоздают к месту.

— А далече то место? — как-то попробовал спросить Петер, но Коловрат лишь настороженно покосился на купца и сурово осведомился:

— А тебе почто знать?

— Я так просто, — перепугался Петер.

— Так просто, — проворчал боярин. — Тебе скажи, иному скажи, а там, глядишь, и монголы проведают.

Однако ближе к вечеру, отведав в очередной раз тягучего, смолистого, ароматного греческого вина, Коловрат становился более словоохотливым и, уже ничуть не стесняясь, считал вслух, загибая пальцы:

— До Полоцка хорошего ходу по Двинскому льду двести верст от Кукейноса. Стало быть, два дни. Далее до Березины еще день кладем. Вниз по ей до града Борисова — опять день долой. Да там еще три дни идти. А вот опосля похуже, потому как там леса. По ним до самого Дона боле полста верст в день нипочем не осилить.

И хотя боярин в открытую так и не сказал, куда повелел прибыть войску рязанский князь, но по названиям городов и количеству дней пути купец сумел-таки сделать соответствующие выводы. По всему выходило, что сбор Константин назначил аж на юго-восточной окраине своего княжества.

Все это Петер и изложил при встрече с рижским епископом, попав к нему на прием намного раньше боярина Коловрата. Отец Альберт долго выпытывал у купца различные подробности, но докладом своего шпиона остался доволен и заверил его в том, что если ему понадобится торговый кредит, то святая католическая церковь в лице верных слуг готова в любой момент прийти на помощь своему верному сыну.

Новый уговор с рязанским князем епископ подписал очень быстро. Небольшая заминка получилась из-за того, что пару дней пришлось ожидать прибытия из Вендена магистра ордена меченосцев Волквина.

Но и тот, едва прибыв и переговорив с епископом, на другой же день покладисто подписал документ, после чего для русского боярина был устроен веселый пир. Пил Коловрат и впрямь изрядно — как только влезало в него, и когда он наутро зашел попрощаться с епископом, вид имел помятый и растрепанный.

— Да, прав был Петер, — сделал вывод отец Альберт. — Повезло нам, что прислали такого выпивоху.

— Да пес с ним, с русичем этим, — отозвался Волквин, стоящий рядом. — Лучше давай-ка еще раз все обсудим.

Мысль, которую надлежало обсудить, была у них одна на двоих и весьма опасная. Но зато она была и чертовски соблазнительная, как, гм, гм, молодые воспитанницы некоего заведения почтенной фрау Барбары, широко известной по всему городу.

О том, что буквально накануне оба поставили свои подписи на бумаге, подтверждающей длительный, на этот раз сроком уже на семь лет, мир между рязанским князем с одной стороны и епископом и орденом — с другой, никто из них не думал. Это была мелочь, совершенно не заслуживающая внимания.

К тому же разве не грозился сам боярин Коловрат, пускай и в приватной, ничего не значащей беседе с купцом, что Константин непременно разберется с епископом, причем не обязательно дожидаясь окончания перемирия. Тем более что договор заключен со схизматиком. По отношению к ним дозволялось все, да и святой престол в Риме всегда смотрел сквозь пальцы на подобные нарушения. А если уж схизматики были из числа злонамеренных, то есть набирались наглости противодействовать истинным служителям божьим, то тут и вовсе не могло быть никаких колебаний.

Лишь один-единственный раз, да и то в самом начале разговора, Волквин напомнил епископу:

— А ведь ты давал клятву, приложив руку к библии и целуя крест. Не боишься, что господь покарает тебя за ее нарушение?

На что отец Альберт хладнокровно заметил:

— Juravi lingua, mentem injratam gero.[100]

— Но все-таки это грех перед богом, — не унимался магистр. — Ведь как ни крути, а русичи — не язычники, а такие же христиане, как мы.

— Если ты про князя Константина, то он даже не схизматик, а самый что ни на есть еретик и первый враг нашей христовой веры, а, как ты знаешь, in hostem omnia licita.[101] И вообще, это была pia fraus. К тому же, сын мой, я думаю, что ты не станешь отрицать того, что даже священное писание устами всевышнего предоставляет человеку jus talionis.[102] Мы лишь возвратим то, что у нас было отнято, причем им же. — И епископ почти сердито посмотрел на ухмыляющегося магистра.

С некоторых пор отца Альберта раздражало все, что имело хоть какое-то отношение к рязанскому князю.

Дело здесь заключалось вовсе не в поражении под Кукейносом, хотя и оно сыграло определенную роль — кому охота проигрывать. Епископ со злобой вспоминал беседу, в ходе которой Константин не просто отчитал его как мальчишку, но и вел себя по отношению к нему даже с какой-то брезгливостью, граничащей с гадливостью.

Отец Альберт даже не подозревал, что если бы он удосужился помыться перед свиданием с рязанским князем, то и Константин бы не так сильно морщился.

Однако каждому человеку надлежит воздавать должное, ибо не может он иметь только недостатки или одни достоинства. Именно поэтому отец Альберт неохотно заметил:

— Надо признать, что рязанский князь и впрямь пока честно держит свое слово.

— Это потому, что он еще плохо знает тебя, святой отец, — хохотнул магистр и поспешил вернуться к главной теме разговора.

Уже через минуту они оживленно обсуждали все преимущества и недостатки предстоящего грубого нарушения договора.

— А не может так получиться, что ты не возьмешь Гернике? — опасливо уточнил отец Альберт.

— Не взять город, который защищает один десяток увечных ратников! — Волквин даже слегка обиделся. — Я брошу туда двести рыцарей, хотя на самом деле хватит и полусотни. Не пройдет и двух дней, как Гернике падет. Лучше ты не оплошай с Кукейносом, — порекомендовал он.

Епископ вздохнул, пожевал губами и заметил:

— Двести — это только на осаду. Но часть надо оставить на тот случай, если кто-то из местных жителей сумеет пробраться в Полоцк и предупредить схизматиков об опасности.

— Так ведь там тоже никого не будет, — возразил магистр.

— Зато они могут послать гонцов во все прочие города. Я боюсь, что до весенней распутицы они сумеют набрать несколько сотен ратников. К тому же не забывай, что люди рязанского князя хорошо владеют камнеметами, а тебе ведомо, какой урон они могут причинить в умелых руках.

— Ну хорошо. Я пошлю туда триста, нет, четыреста рыцарей, — покладисто согласился Волквин.

— Ты возьмешь всех.

— Всех?! На десяток русских ратников, к тому же увечных, — вспомни слова Петера — ты готов бросить тысячи рыцарей?! Воистину, святой отец, у твоего страха и впрямь очень большие глаза, — насмешливо усмехнулся Волквин. — И потом, почему ты посылаешь моих людей под Гернике? Если князь пришлет помощь, то их удар придется по мне, а это несправедливо.

— Их удар придется по нам обоим, потому что они начнут с Полоцка, который нам тоже надо взять, — пояснил епископ.

— По-моему, с Полоцком ты немного перехлестываешь, — усомнился магистр. — Такого Константин не простит.

— Полоцк будет нашим главным аргументом в торговле с рязанским князем, когда его полки вернутся к лету из степей, — пояснил епископ. — Я думаю, что он согласится позабыть про Кукейнос и Гернике, когда услышит, что мы готовы без боя выйти из Полоцка.

— А как мы будем делить добычу? — насторожился магистр, с подозрением глядя на отца Альберта и опасаясь, что эта хитрющая лиса в епископской сутане опять, как это не раз уже бывало, надует его с дележом, но его собеседник на сей раз мелочиться не собирался.

— Я отдам тебе Гернике целиком, хотя по договору ордену из него причитается всего треть, — решительно заявил епископ. — Но ты взамен выделишь мне для взятия Кукейноса треть своих воинов. Моих пилигримов в этом году прибыло недостаточно — король Вальдемар повелел удерживать паломников, не пуская их сюда.

Магистр почесал в затылке. Вроде бы на сей раз все честно, и отец Альберт, вопреки обыкновению, надувать орден не собирается.

— И когда выступаем? — деловито осведомился он.

— Я думаю, что не ранее как через две недели.

— А не поздно? Не забывай, святой отец, что на носу весна. Если она в этом году наступит рано, то мы можем и не успеть.

— За неделю полки рязанского князя не успеют уйти далеко и могут вернуться, — пояснил отец Альберт. — А вот через две они отойдут на изрядное расстояние и даже если вернутся, то попадут как раз в весеннюю распутицу. Qui quae vult dicit, quae non audiet.[103] Да ведь ты и сам говорил, что тебе нужно лишь два-три дня, — напомнил епископ.

— Ну, говорил, — смущенно протянул Волквин. — Но о Гернике, а не о Полоцке. Кстати, мы еще не поделили его, — напомнил он.

— Так его все равно придется отдать, — пожал плечами епископ.

— А если нет?

— Тогда… пополам, — решительно произнес отец Альберт. — Как видишь, я тебе постоянно уступаю. Не стыдно тебе грабить нищего служителя бога?

Волквин поднялся, молча смерил взглядом епископа, оставшегося сидеть в своем уютном кресле, и отчеканил, сардонически усмехаясь:

— Нищего слугу — стыдно, а вот тебя — нет.

— Мы разберемся с тобой позже, — почти беззвучно, одними губами прошептал отец Альберт в спину магистру, уходящему из его покоев. — Забыл ты судьбу несчастного Винно фон Рорбаха, как есть забыл. Скажи спасибо рязанскому князю, а то и для тебя нашелся бы еще один Викберт.[104]

Он еще немного посидел в кресле, собираясь с мыслями, и даже поежился, подумав о предстоящем путешествии по морозу, под завывание холодного леденящего ветра, от коварных порывов которого не спасают даже теплые меховые шубы.

В такую погоду и впрямь лучше всего сидеть у ярко пылающего камина, попивать подогретое слугами доброе бургундское или, на худой конец, рейнское и неспешно готовить очередную воскресную проповедь для прихожан. Но служба господу включает в себя не только преимущества, но и тяготы, о чем епископ никогда не забывал.

— Поедешь и никуда не денешься, — строго произнес он вслух, обращаясь к самому себе. — К тому же, как знать, возможно, ты сумеешь убедить схизматиков мирно покинуть Кукейнос, чтобы избежать ненужного кровопролития. Ну а если нет…

Он молитвенно сложил руки и произнес:

— Боже, прости их всех, ибо не ведают они, что творят. — И тут же позвонил в колокольчик, передав расторопному служке, чтобы тот немедленно отправлялся за Генрихом.

Писать предстояло много, а глаза епископа уже не видели вблизи так хорошо, как в молодости.

«А может, отказаться от всего этого? — мелькнула предательская мыслишка, но он тут же отогнал ее прочь. — Alea jacta est, как сказал еще великий Цезарь. Жребий и впрямь брошен, так что на сей раз мы не отступим и победим точно так же, как одержал верх над сенатом этот великий язычник».

Чтобы немного отвлечься, пока не пришел Генрих, епископ решил слегка позабавиться и заняться гаданием. Он часто поступал так, иногда еще до принятия решения, а иногда, вот как сейчас, уже после. Гадание было простым и заключалось в том, что он с зажмуренными глазами открывал библию, тыкал вслепую пальцем в страницу, после чего читал от того слова, в которое упирался его палец, до конца фразы. И не то чтобы он так уж сильно верил в это гадание. Но когда оно выпадало особо благоприятным, это придавало ему дополнительную уверенность, а если не очень, то…

Впрочем, это ведь смотря как трактовать текст. Если умеючи, то неблагоприятных предсказаний и быть-то практически не могло.

Отец Альберт закрыл глаза, сделал глубокий вдох, затаил дыхание, ощупью открыл библию и воткнул палец в желтоватый листок. Несколько секунд он помедлил в предвкушении, затем прочел: «Odor mortis».[105]

Легкий озноб пробежал по спине епископа. «А ты говорил, что неблагоприятных предсказаний не бывает, — попрекнул он себя. — Может, еще разок попробовать? Нет, нельзя. Бог говорит человеку один раз. Негоже пытаться обмануть судьбу. И потом, почему ты решил, что предсказание неблагоприятное? Ну-ка, ну-ка. Ага, ну все точно. Этот запах смерти скоро станет исходить от схизматиков, которые, согласно предсказанию, откажутся сдать город и погибнут при его обороне. Вот так вот. Легко и просто».

Но какой-то неприятный осадок на душе все равно оставался, ведь до начала гадания епископ думал не о них, а о своих людях. Следовательно, предсказание касалось именно их. Впрочем, он и тут сыскал нужный ответ: «Ну разумеется, именно его люди и будут вынуждены вдыхать некоторое время запах смерти и тления, исходящий от тел поганых схизматиков. А вот те как раз чувствовать ничего не будут, ибо к этому времени их души будут жариться в аду. Хотя…»

Однако тут вошел Генрих, и отец Альберт, обрадовавшись, незамедлительно выбросил все эти глупости из головы.

* * *

И сведал епископ рижский, что в Кокенгаузене и Гернике, взятых рязанским королем Константином под свою руку, ныне происходят непотребные дела и на добрых христиан-ливов иные ливы, что вновь обратились в языческую веру, учиняют тяжкие гонения.

Плач стоял в тех княжествах, молились все в храмах, чтобы не попустили небеса свершиться торжеству идолищ поганых. И обратились люди к епископу с просьбой о помощи и так несколько раз к нему приходили, изъявляя покорность.

Исходя из этого, движимый человеколюбием и жаждой помочь тем, кто вверял и тело свое и душу возлюбленной матери своей ливонской церкви и ждал от нее заступничества, епископ Альберт собрал людей своих и рыцарей орденских и решил идти с миром к Кокенгаузену и Гернике, дабы обсудить с королем Константином, как сделать так, чтобы истинно верующие не страдали от торжества язычников.

Генрих Латыш. «Ливонские хроники». Перевод Российской академии наук, СПб., 1725

Глава 12

Бои без правил

Они мне совесть не гнетут; их гибель

Их собственным вторженьем рождена,

Ничтожному опасно попадаться…

В. Шекспир

«Хоть бы отряхнулся», — недовольно подумал епископ Альберт, хмуро взирая на огромного и сплошь запорошенного снегом немолодого рыцаря, вошедшего к нему в шатер, однако вслух говорить ничего не стал.

Напротив, наскоро соорудив на лице любезную улыбку, он величественно протянул для поцелуя руку. На пальцах ее сиял всего один перстень, но зато подаренный самим папой Иннокентием III, ныне уже усопшим.

— Как обстоят наши дела, благородный рыцарь Гильдеберт? — осведомился он, гостеприимным жестом предлагая опытному вояке занять местечко рядом. — Вино там, на поставце, — заметил он.

— Вот это славно, — обрадовался вошедший и бесцеремонно выбрал себе самый большой кубок.

Наполнив его доверху, он тут же в три-четыре больших глотка с жадностью осушил его до дна, на секунду прикрыл от блаженства глаза, звонко икнул и тут же наполнил кубок заново, попутно оправдываясь:

— Уже третий день подряд метет. Не видно ни зги, а стены Кукейноса и вовсе превратились в какое-то привидение, прости господи. Но мы непременно возьмем град. В том ты, святой отец, можешь даже не сомневаться.

— Ты обещал мне это еще неделю назад, когда мы только прибыли сюда, — столь же спокойно произнес епископ, еле сдерживая растущее глухое бешенство. — Напоминаю тебе, сын мой, что твое поведение под Кукейносом уже в тот первый раз заслуживало самого сурового наказания. Прибыв в Ригу для искупления своих многочисленных грехов, совершенных на родине, ты не только не уменьшил их своими подвигами во славу господа бога и пречистой девы Марии, но и непомерно умножил их количество.

«Не видать мне лена. Не только Кукейноса, но и пяти сел не выделит старый лицемер», — с тоской вздохнул благородный рыцарь Гильдеберт де Вермундэ, потупив голову и уныло вспоминая свои недавние грехи, на которые так ядовито намекнул отец Альберт.

Ну кто тому виной, что он прибыл в Ригу, не имея за пазухой ни единого, самого тонкого и маленького серебряного кругляшка? Не то что к питомицам почтенной фрау Барбары заглянуть — кружку пива опрокинуть не на что. Хорошо еще, что у мальчишки Хуана, которого рыцарь взялся опекать, кое-что имелось, хотя на это тоже не разгуляешься.

Словом, под Кукейнос они прибыли нищими, как церковные крысы, а тут еще, как на грех, начались перебои с продовольствием. Спрашивается, и что ему оставалось делать в такой ситуации? Раз уж повели в поход, так платите, поите и кормите как положено, а нет — извините. Мы, конечно, и сами все добудем, но тут уж без прегрешения не обойтись.

Да и не столь страшным оно было, если уж так разбираться. Подумаешь, недоглядел он, стоя в ночных караулах, как ливы, собранные для осады Кукейноса, покидали лагерь. Ну, зазевался, луной залюбовался, небом звездным. А то, что ему те же ливы накануне вечером, а потом еще и под утро каждый раз приносили в дар по полтуши кабанчика — это обычное совпадение.

Может, понравился он им непонятно почему, так что ж теперь поднимать такой тарарам и винить его во всех смертных грехах? К тому же подношения ему делали не язычники, а люди, уже окрещенные по всем правилам в святую веру. Да и воины из них тоже никудышные, так что особого убытка армия епископа все равно не понесла.

А то, что так случалось несколько ночей подряд, тоже легко объяснимо. Просто он, Гильдеберт, такой сентиментальный человек — хлебом не корми, но дай глянуть на звездное небо и вознести парочку молитв всевышнему. Он и у себя на родине из-за этой пресловутой сентиментальности как-то раз заказал целых две мессы за упокой души этого, как его, черта, ну, которого он, Гильдеберт прирезал в кабачке «Синяя утка» у дядюшки Гельмута. Впрочем, об этом как раз лучше не вспоминать вовсе. И без того предостаточно желающих призвать его к ответу, невзирая на благородное звание рыцаря.

И он, разжав зубы, нехотя произнес ту самую фразу, которую всегда повторял, заходя в исповедальню храма:

— Pater, peccavi.[106]

— Я это и без того знаю, — проворчал епископ, перебитый на середине своей гневной речи. — Ты лучше скажи, как думаешь искупить свою вину?

— Ну, замок возьму, — протянул нерешительно Гильдеберт и вопросительно посмотрел на отца Альберта, — Или еще что-то надо сделать?

— М-да, — сокрушенно вздохнул тот. — Истинно сказано, что будет multi sunt vocati, pauci vero electi.[107] Иди уж, но помни, что bis dat, qui cito dat.

— Я в латыни не силен, святой отец, — замялся в смущении рыцарь. — Чего помнить-то мне?

— Вдвойне дает тот, кто дает скоро, — сердито перевел епископ.

— А-а, ну это ясно. Оно само собой. Я уж и камней распорядился заготовить, и хвороста те ливы, которых удалось разыскать в деревнях, столько в ров накидали, что он до половины стены теперь возвышается. Опять же лестницы уже ждут, — заторопился он с перечислением всех тех мер, которые были им предприняты, и мысленно досадуя на себя за то, что не догадался изложить все это в самом начале.

— Хорошо, хорошо, — нетерпеливо отмахнулся епископ.

— Ну, тогда я пойду. Ах да, не оставлять же недопитым. Говорят, это тоже грех, — пояснил рыцарь и с удивительным для немолодого грузного тела проворством тут же ухватился за кубок.

— Epicuri de grege porcus,[108] — вырвалось в сердцах у отца Альберта.

— Чего? — уставился осоловелыми глазами на хозяина шатра Гильдеберт.

— Ничего, — отозвался тот, сердясь на собственную несдержанность — а если бы он знал латынь? — Я хотел сказать vade in pace.[109]

— А-а, — понимающе протянул рыцарь, кланяясь и удаляясь.

Эту последнюю фразу он знал хорошо, потому что ее каждый раз повторял старенький отец Вителлий, когда отпускал ему после очередной исповеди многочисленные грехи, так что перевода не требовалось.

Выйдя из шатра, он побрел в сторону еле поблескивавших в темноте крошечных языков пламени, отчаянно сражавшихся с тяжелыми мокрыми хлопьями мартовского снега. Стихия по-прежнему не унималась, и снег уже который день безостановочно валил из бездонной пасти ночного неба.

«И когда он только закончится, проклятущий», — подумал рыцарь уныло, усаживаясь у костра, который практически не давал тепла. Ну разве что самую малость, если держать руки совсем рядом с пламенем.

— Не спится? — проворчал он ради порядка.

— Да тут разве заснешь, — откликнулся один из воинов, сидящих у огня. — Не иначе как проклятые схизматики наколдовали такое ненастье, — предположил он. — Я уже пятый год в этих краях, а не упомню, чтоб мело так долго.

— Ладно. Глядите мне в оба. — Немного согревшись, чему в изрядной степени помогало вино, выпитое в шатре епископа, Гильдеберт встал, чтобы пройти дальше и проверить остальные ночные посты, выставленные больше для порядку, нежели из опасения перед внезапной вылазкой схизматиков. Да и кому там устраивать вылазки? Разве что десятку ратников, которые давно были бы перебиты, если бы не внезапно разыгравшаяся непогода.

Удивительно, что они не сдались до сих пор, хотя епископ и предлагал им сделать это, обещая взамен не только жизнь, но и свободу. Как раз в самый последний день перед налетевшей вьюгой, чтобы быстрее покончить с этим делом и войти в крепость, отец Альберт пошел даже на то, что клятвенно пообещал русичам возможность беспрепятственного ухода с оружием, но те вновь ответили решительным отказом.

Именно тогда, плюнув с досады, отец Альберт во всеуслышание заявил:

— Quos deus perdere vult, dementat prius.[110] Пленных повелеваю не брать, — на что Гильдеберт лишь согласно качнул головой, не сказав ни слова.

Хуану же, который вздумал вдруг возмущаться по этому поводу, он растолковал все в обычной своей лаконичной манере.

— Кто сказал, что тебе придется убивать безоружных? — спросил рыцарь мальчишку.

— Так ведь епископ приказал… — начал было Хуан, но Гильдеберт и слушать не стал, бесцеремонно перебив сопляка:

— Я в этих краях не первый год, хотя и с перерывами, а потому запомни то, что я скажу, и заруби это на своем распрекрасном носу. Они не сдадутся. Если бы они боялись за свою жизнь, то давным-давно ушли бы из замка. Но это люди другой породы. Каждый из них, когда мы прошибем треклятые ворота и пройдем внутрь, будет думать не о том, чтобы выжить, а о том, чтоб унести с собой на тот свет как можно больше врагов, то есть нас с тобой, потому как все они поклялись в верности своему князю, а клятвы они держать умеют.

— А епископ? Он же тоже дал слово? — поинтересовался Хуан.

— Он дал слово схизматикам, а это не считается, — пояснил Гильдеберт, ощутив внезапный прилив нежности к этому мальчишке, так и не расставшемуся со своими высокопарными представлениями о рыцарской чести, достоинстве и благородстве, которые к повседневной жизни, увы, не имеют ни малейшего отношения.

Впрочем, было одно-единственное исключение — время рыцарских турниров. Вот на них и впрямь все присутствующие наперебой пытались изображать из себя галантных кавалеров, готовых отдать жизнь за честь прекрасной дамы и, если надо, в одиночку биться во славу своей избранницы с целой сотней сарацин, которых, если так разобраться, мало кто видел вживую.

Тот же, кто имел такое сомнительное удовольствие, как правило, больше помалкивал, если, конечно, вообще возвращался оттуда. Сам Гильдеберт тоже никогда их не видел, но, в отличие от других, он хоть не стеснялся в этом признаться.

Жизнь быстро вышибла из него лишнюю дурь, только вот хорошо ли это? Во всяком случае, старому рыцарю иногда было жалко того, что оказалось навсегда утерянным. А вот Хуана, вишь ты, судьба пока не обтесала, хотя очень старалась это сделать.

— А я думаю, что бог непременно накажет нас за нарушение слова, и не важно, кому именно епископ его дал. Пусть даже язычникам! — упрямо заявил тогда Хуан, и в ту же ночь небо словно услышало его зловещее пророчество, принеся снегопад, затянувшийся, как выяснилось, аж на несколько дней.

Тяжело продвигаясь к следующему, самому отдаленному костру, Гильдеберт, погруженный в свои думы, не заметил коварного бугорка, затаившегося под обманчивым белым покровом и, споткнувшись, полетел носом прямо в огромный сугроб, выросший перед глазами. Еще в полете он услышал хорошо знакомый его уху звонкий щелчок. Ошибиться старый вояка не мог — такой щелчок могла издать только спускаемая стрела арбалета. Но он не успел ни удивиться этому, ни даже чертыхнуться по старой привычке — мокрый снег тут же залепил ему рот, тем самым второй раз спасая от неминуемой смерти.

К другим рыцарям судьба была не столь благосклонна. Схизматики, появившиеся невесть откуда и одетые все как на подбор в белые одежды, будто ангелы смерти, хладнокровно и уверенно били в упор из арбалетов по всем, кто сидел у костров.

Самые знатные, имевшие, подобно епископу, собственные шатры, пережили более бедных соратников совсем ненадолго. Заслышав истошные крики и вопли, они выскакивали наружу, причем впопыхах даже забывая надеть доспехи, и на этом все тут же для них и кончалось — осада Кукейноса, сырость, холод, да и сама жизнь.

«Моя вина», — сокрушенно подумал Гильдеберт, в каком-то оцепенении продолжая лежать в сугробе и наблюдая этот апокалипсис, который был еще страшнее от полного безмолвия молчаливых убийц в белом.

Старый рыцарь был не совсем справедлив к себе. В такую промозглую, сырую погоду напяливать на себя кольчугу, безжалостно высасывающую из человека остатки тепла, навряд ли кто согласился, даже если бы Гильдеберт настаивал на этом по пяти раз на дню. Он и сам неохотно надевал ее, да и то не каждый день. Во всяком случае, с начала снегопада это было, погоди-ка, ну точно, впервые. Да и к чему она? Вот когда понадобится идти на штурм — тогда совсем другое дело.

Лишь немногие ветераны, следуя многолетним привычкам, въевшимся в кровь и плоть, не расставались со своими доспехами. Они-то и составили ядро, которое еще оказывало отчаянное сопротивление атакующим русичам. В конечном итоге та самая растреклятая непогода, позволившая схизматикам так близко подобраться незамеченными к лагерю крестоносцев, будто смилостивилась, оказав содействие им самим и дав шанс немногим из оставшихся в живых не только отбиться, но и уйти от погони.

Во время бегства им повезло еще раз — они сбились с пути, забрав слишком далеко влево от реки, так что прошли Икскуль стороной. Тогда они кляли на чем свет стоит этот чертов снег, ниспосланный не иначе как сатаной, хотя валил он не из-под земли, а с неба, этот проклятый Кокенгаузен, этих зловредных язычников и вообще всю эту дикую страну, созданную не иначе как в угоду антихристу. Больше всего, разумеется, перепадало схизматикам.

О том, что на самом деле им улыбнулась удача, они узнали лишь в Риге. Оказывается, если бы беглецы выбрали верное направление и вышли к замку, то попали бы в ловушку. В ту самую ночь беспощадная бойня произошла не только под Кукейносом — были взяты Икскуль, неприступный, казалось бы, Гольм, стоящий на речном острове, и еще три замка.

Откуда у схизматиков взялось столько войска, чтобы действовать одновременно не в одном-двух, а сразу в семи местах, оставалось лишь гадать.

В Ригу остатки рыцарей прибыли только через два дня, промерзшие, измученные, валящиеся с ног от усталости. Было их всего сорок два человека, включая епископа, которого ценой пяти жизней удалось вывести из шатра. Гильдеберт забрал с собой и раненого Хуана, так и не пришедшего в себя.

В первую же ночь он сделал для спасения мальчишки все, что только мог, — осмотрел рану на груди, вспомнив наставления лекаря, протер ее снегом, кое-как остановил кровь и перевязал, порвав на ленты почти чистый лоскут ткани, бог знает каким образом оказавшийся в одной из седельных сумок.

Все остальное надлежало сделать более умелому в таких делах Иоганну фон Бреве, к которому Гильдеберт и понес Хуана.

Пока тот возился с мальчишкой, рыцарь сидел в другой каморке, столь же тесной, как и та, где сейчас хлопотал возле раненого старик Иоганн. Он напряженно размышлял. А подумать и в самом деле было о чем. Ну, например, о том, каким образом схизматики вообще сумели пройти к Кукейносу, если магистр ордена меченосцев Волквин, осаждавший Гернике, первым делом должен был разослать часть рыцарей для перекрытия дорог, ведущих к Полоцку и далее, в глубь русских земель.

Характер у магистра был еще тот, надменный и заносчивый. Да и жестокости в нем хватало, но при всем том чего не отнять, так это ума и боевого опыта. Не мог он не озаботиться и проигнорировать самую что ни на есть азбучную истину. Значит, выходило…

Гильдеберт тяжело вздохнул. Получалось такое, что и додумывать до конца было тошно. Скорее всего, под прикрытием снегопада схизматики вначале вырезали передовые заставы, разбросанные на дорогах, затем тихонечко прихлопнули отборное войско меченосцев, осаждавшее Гернике, и к исходу третьего дня так же незаметно подобрались к ним.

Размышления его прервал лекарь. Выйдя на цыпочках из каморки, он первым делом приложил палец к губам, призывая рыцаря соблюдать тишину, и жестом поманил его за собой к выходу.

— Как он? — хмуро спросил рыцарь, едва они оказались на улице.

Хмурясь от яркого солнца — непогода миновала, едва беглецы подошли к Риге, — лекарь, поглаживая седую бороду, задумчиво произнес:

— Если бы ты принес его в мой гамбургский дом, то я бы с уверенностью сказал, что твой друг жить будет.

— Мы не в Гамбурге, — раздраженно перебил его Гильдеберт. — И чем так уж плоха Рига, что ты не готов поручиться здесь за его жизнь?

— Она ни плоха, ни хороша, — несколько смущенно пояснил Иоганн, упорно продолжая теребить бороду и избегая смотреть рыцарю в глаза. — Просто здесь у меня нет нужных лекарств, а чтобы их изготовить, нужно вначале купить то, что входит в их состав. Я бы сделал это сам, ведь мальчик так хорошо пел, — заторопился старик. — Но у меня есть всего две серебряные марки, а их хватит на покупку разве что четвертой части того, что необходимо.

Лекарь сокрушенно вздохнул и впервые отважился заглянуть в лицо Гильдеберта. Оно было мрачным и не предвещало ничего хорошего.

Некоторое время рыцарь о чем-то напряженно размышлял, потом буркнул:

— Ладно. Ты пока иди и купи хотя бы эту четвертую часть, а уж я позабочусь обо всем остальном.

Куда идти, рыцарь знал точно. Недалеко от тяжелой каменной громады кафедрального собора во имя пречистой девы Марии тянулась маленькая узкая улочка. Пройдя по ней шагов триста, можно было оказаться в гостях у старого Саула, который прибыл сюда одним из самых первых и тут же открыл небольшую лавчонку, в которой продавалось почти все, что было необходимо жителям славного города Риги. Вид у этих товаров был, конечно, не ахти, но зато привлекала бросовая цена.

Гильдеберт и сам в былые годы не раз заходил в эту лавчонку, правда, не как покупатель, а как продавец, сбывая Саулу добычу, награбленную в селениях ливов, семигаллов и эстов. Покупал ее еврей за бесценок, но все равно дороже, чем любой другой торговец, и потому рыцари в первую очередь шли именно к нему.

О том, что хозяин лавчонки относился к народу, который распял Христа, Гильдеберт как-то не думал. В конце концов, не сам же Саул, который, к слову сказать, никогда в жизни не видел Иерусалима, продал бога-сына за тридцать сребреников. Рыцарь думал больше о другом. Ну, например, о веселом вечере, который можно провести с разбитными, податливыми и всегда хохочущими девицами, жившими у пышногрудой толстухи фрау Барбары, прямо напротив жилища самого лекаря, о кабачках, где в кружках всегда плещется свежее пиво с обильной пеной. А все это стоило серебряных марок, которые охотно платил щуплый, низкорослый, сгорбленный Саул.

— Тяжелые времена, — проворчал вместо приветствия Гильдеберт, заходя в лавчонку и едва не разбив лоб о притолоку. Да-а, давненько он здесь не был, забыл о низких потолках еврейского жилища.

— Благородный рыцарь желает что-то купить? — засуетился вокруг потенциального покупателя старый Саул, мгновенно оценив, что руки у Гильдеберта пустуют, следовательно, он не имеет товара для продажи.

— Благородный рыцарь желает продать тебе свои доспехи, — мрачно пояснил вошедший, выкладывая на грязноватый прилавок боевой шлем.

Это была последняя память об отчем доме. Потому Гильдеберт и решил продать его в первую очередь.

— Ну-ка, подсоби, — приказал он хозяину, поворачиваясь к нему спиной.

— Э-э-э, — непонимающе протянул еврей.

— Кольчугу самому снимать несподручно. Ремни расстегни, — деловито пояснил рыцарь.

Затем очередь дошла до наручей, поножей, шпор и прочего. Словом, зашел в лавчонку воин, а вышел уже не пойми кто. При себе Гильдеберт оставил лишь пояс и меч в ножнах. Его продавать было никак нельзя. Зато в кошеле у него весело бренчало столь необходимое серебро.

Конечно, в иное время да в ином месте рыцарь выручил бы значительно больше. За ту же кольчугу, если ее предварительно выдраить с песочком до зеркального блеска, можно было бы затребовать полуторную цену против той, что ему предложил сейчас хитрый еврей, да и за все остальное тоже.

Что и говорить, убыток был велик, но вот как раз времени Гильдеберт не имел вовсе, потому и расстался со всеми доспехами задешево.

Выложив кошель на стол лекаря и оставив себе лишь две серебряные марки, он буркнул:

— Лечи как следует, — и тут же вышел.

Теперь можно было идти и к епископу, который уже давно хотел его видеть.

В обычно безлюдных покоях отца Альберта, любившего хоть у себя дома чуточку насладиться желанной тишиной, на этот раз было шумно. Однако ждать Гильдеберту пришлось недолго. Расторопный служка, приметив появившегося рыцаря, тут же нырнул в епископский кабинет и почти сразу гостеприимным жестом радушного хозяина распахнул перед гостем широкую дубовую дверь.

Сам разговор получился коротким — отец Альберт сильно спешил. Он лишь повелел Гильдеберту командовать обороной Риги и порекомендовал ему рассчитывать только на свои силы.

В ответ на резонные возражения рыцаря о том, что с сорока воинами Ригу возможно удержать, только если на нее полезут семигаллы, эсты или еще какие дикари, но не русичи, епископ лишь развел руками, не забыв с ехидцей заметить:

— Под Кукейносом, где ты командовал, нас было значительно больше, а сейчас увы. Впрочем, подкрепление у тебя будет, — тут же поправился он. — Во-первых, со дня на день может появиться отряд рыцарей короля Вальдемара. Хотя я бы на твоем месте на него особо не рассчитывал.

— А магистр? — спросил Гильдеберт. — И что с Венденом? Если он держится, то я думаю, что…

— Венден пал, — перебил его епископ. — Точнее, его гарнизон сам открыл ворота схизматикам. Те пообещали пропустить их в Ригу, ну и они польстились на это. Трусы, конечно, — вздохнул он. — Но, с другой стороны, для Риги это огромное подспорье. Вместе с меченосцами под твоей рукой будет почти сотня воинов. Это и есть во-вторых. Более того, вполне возможно, что к нам прибудут и рыцари из других замков, осажденных русичами. Будем надеяться, что они тоже додумаются поступить так, как меченосцы из Вендена.

— Будем надеяться, что они до этого не додумаются, — перебил его Гильдеберт.

— Почему? — удивился епископ. — Если у нас будет две сотни рыцарей, а к ним еще триста-четыреста рижан, то мы сможем себя защитить.

— Святой отец, неужто ты не видишь, как хитро поступают русичи? Они же, как в большой облаве на зверя, хотят согнать всех рыцарей за стены Риги. Силы у них велики, если они могут позволить себе атаковать сразу в нескольких местах, но все равно им выгоднее собрать их в единый кулак. Вот потому-то они так легко раздают обещания пропустить всех с оружием в руках до Риги. И как только они очистят все наши замки, дойдет черед и до города. Вот только у нас прибавится всего несколько десятков людей, а у них — несколько тысяч.

Гильдеберт замолчал, переводя дыхание. Он даже сам подивился, как удалась ему столь складная и длинная речь.

— Ты думаешь, что Ригу не удержать?

— Нет, не думаю, — буркнул рыцарь и, заметив легкую тень радости на лице епископа, почти со злорадством произнес: — Я в этом уверен. Но стоять все равно надо, — тут же добавил он и пояснил: — Да, надо стоять и ждать, когда вскроется река и можно будет погрузить всех, кто хочет бежать, на корабли.

— Да-а, обманул нас рязанский князь, — задумчиво произнес епископ. — Выманил всех под Кукейнос и Гернике, а сам своих ратников никуда не повел, оставив где-то поблизости, а потом, дождавшись непогоды, подло ударил нам в спину. — И он испытующе глянул на рыцаря.

Тот оставался невозмутимым, хотя сказать мог многое: «Если бы ты не нарушил уговора и не привел рыцарей на чужие земли, то ничего этого никогда бы не случилось. Если бы ты сдержал клятву, то со временем, как знать, мы могли бы стать добрыми соседями. Обвинять же рязанского князя в подлости — это все равно что волку упрекать хозяина овчарни за то, что тот надул его, якобы оставив овец беззащитным, а на самом деле приготовив для серого целую стаю свирепых волкодавов».

Словом, много чего хотелось сказать Гильдеберту, однако вместо этого он кротко заметил:

— Пойду я, святой отец. Надо бы расставить людей на стены и вооружить горожан.

— Да-да, конечно, — закивал епископ.

В эти дни он постарел лет на двадцать, не меньше, да и было с чего. На глазах рушилось дело всей его жизни, которому он посвятил не один десяток лет. Медленно и упорно вгрызался он со своими пилигримами и меченосцами в этот суровый негостеприимный край, постепенно откусывая кусок за куском. Все эти годы он планомерно и целенаправленно вел свою политику как среди диких туземцев, так и среди схизматиков-русичей, оказавшихся его соседями.

Да, случалось ему и допускать ошибки, как это произошло с приглашением датского короля Вальдемара II, но если брать в целом, то ему не в чем себя упрекнуть. И не вина его, а скорее беда в том, что он ухватился за первую же удобную возможность вернуть Кукейнос и Гернике. Пусть ценой нарушения обещаний, договоров и клятв, данных на библии, но вернуть, потому что верилось — бог будет снисходителен к своему верному слуге. Ради величия конечной цели всевышний непременно должен простить некоторую неразборчивость в средствах. Как выяснилось, не простил, не пожелав воцариться в этом краю такой ценой.

Но что уж теперь жалеть. Что сделано, то сделано, теперь надо было спасать то малое, что еще возможно. Но с каждым днем в Ригу, осажденную плотным кольцом семигаллов, приходили все более грозные вести. Гильдеберт был прав, с точностью опытного вояки угадав мысль русичей.

За те двенадцать дней, что длилась осада, в город беспрепятственно вошли еще пятьдесят шесть рыцарей. Все они поверили схизматикам и сдали свои замки, а русские дружинники, твердо держа данное ими слово, проводили их до рижской цитадели.

Единственное, что удивляло епископа, так это непонятная пассивность русичей, которые словно ожидали чего-то, не решаясь идти на штурм. Нет, это как раз было замечательно, и он этому весьма радовался, но вместе с тем очень хотел бы узнать причину такого загадочного поведения. Правда, русичей среди осаждающих было не так уж и много, всего пара тысяч. В многолюдье, бушующем у стен Риги, они составляли не более десятой части. Да и держали себя схизматики подчеркнуто спокойно, можно даже сказать — мирно, в противоположность клокочущим толпам семигаллов, ливов и лэттов.

«Скорее всего, они ждут своих, которые застряли в Эстляндии», — пришел епископ к глубокомысленному выводу. Вот только непонятно было, русичи застряли, потому что не могут взять датские замки, или…

Особых иллюзий по поводу того, что им неожиданно ударили в спину датские отряды и нанесли жестокое поражение, он не питал, хотя где-то в самой глубине души надеялся именно на такое развитие событий. Шло это чувство скорее от безысходности, поскольку ни на что иное надеяться он вообще не мог, а тут был хоть мизерный, но шанс.

Его робкую веру в благополучный исход войны тихонько подпитывала и погода. Зима, дав недавним свирепым снегопадом последнюю битву наступающей весне, словно смирилась со своим окончательным поражением. Она уже не пыталась закрыть яркое мартовское солнце снеговыми тучами. А вокруг Риги продолжали происходить загадочные и совершенно непонятные события. Поначалу епископ еще как-то пытался найти им объяснение, но потом понял, что это невозможно.

Основные русские силы подошли. Огромные по количеству, они заполонили все видимое пространство, вселяя в сердца горожан ужас перед неизбежным.

Однако, когда страх вот-вот должен был перерасти в панику, изрядная часть русских войск неожиданно начала сниматься и уходить, точнее, уплывать вверх по Двине, вскрывшейся к тому времени. Некоторые, правда, ускакали верхом. Очевидно, ладей на всех не хватило. Куда, зачем — оставалось загадкой.

Кроме того, Гильдеберт доложил отцу Альберту, что по реке уплыли именно конники, оставившие своих лошадей в лагере для пешцев.

— Я не мог ошибиться, святой отец, — твердо говорил он. — Они намного хуже сидят в седле. У них нет ни сноровки, ни опыта.

— Выходит, в ладьях сидели конники, которые уплыли, вместо того чтобы ускакать. Я правильно тебя понял, сын мой?

— Именно так, — подтвердил старый рыцарь.

Его припухшие веки тяжело нависали над глазами, красноватыми от постоянного недосыпания, но начальник рижского гарнизона по-прежнему держался твердо и прямо, не поддаваясь усталости.

— Почему?

— Это не мое дело, — пожал плечами Гильдеберт. — Я сообщил то, что увидел. А о причинах их ухода надо спрашивать совсем иных людей.

— Кого?

— Русских воевод, — буркнул раздраженно рыцарь. — А еще лучше — самого князя Константина.

А через пару дней произошло еще одно загадочное событие, окончательно поставившее в тупик и Гильдеберта и епископа. Рязанский князь также выехал куда-то из-под стен Риги, причем не один.

С ним отправилась в путь еще тысяча воинов. На этот раз все они были на лошадях.

«Что происходит?!» — вопрошал вечером епископ, стоя на коленях у статуи девы Марии, но богородица молчала, глядя сквозь отца Альберта куда-то далеко вдаль, а уголки ее губ по-прежнему скорбно изгибались вниз, словно она горько раскаивалась в том, что когда-то не пожалела для этого мира самое дорогое существо — своего сына.

* * *

Были и у нас прегрешения перед Господом, иначе Он не наслал бы на нас такое испытание. Король Константин, измыслив коварство, ночью вероломно напал на мирных орденских рыцарей и на людей епископа Альберта, беспощадно разя их и убивая. Но если бы его людей не было в двадцать раз больше, чем наших, то он никогда бы не победил.

Генрих Латыш. «Ливонские хроники». Перевод Российской академии наук, СПб., 1725

Глава 13

Шах и мат датскому королю

— Шестьдесят тысяч! — кричал Воробьянинов.

— Вы довольно пошлый человек, — возражал Бендер, — вы любите деньги больше, чем надо.

— А вы не любите денег? — взвыл Ипполит Матвеевич голосом флейты.

— Не люблю.

— Зачем же вам шестьдесят тысяч?

— Из принципа!

И. Ильф, Е. Петров

Гонец епископа все-таки сумел добраться до датских владений в Эстляндии и успел передать отчаянную просьбу Альберта о помощи. К тому же как раз в это время к королю Вальдемару II, который находился в Ревеле, прибыл русский посол, заявивший, что, согласно договору, заключенному между рязанским князем Константином и эстами, последние передают себя и все свои земли под его руку. На этом основании он даже не попросил, а потребовал в недельный срок очистить все замки подобру-поздорову.

Скорее всего, если бы не было этого требования, то Вальдемар II и не стал бы торопиться на выручку рижанам. Но раззадоренный столь вопиющей наглостью, он мигом собрал все, что было под рукой, и выступил навстречу русскому отряду в несколько сотен копий.

Бравые датские рыцари, насмешливо поглядывая на жалкую кучку русичей, ворчали, что давно пора научить невежественных варваров уму-разуму, а не доводить дело до того, что те сами явятся к ним, да еще с такими нелепыми претензиями.

Это ж додуматься надо — подписать договор с туземцами! Да кто такие эти эсты?! Неважно, что они издавна здесь живут! Им, собакам, принесли истинный свет самой чистой и кроткой на свете христианской веры, дабы они, наконец, смогли возлюбить ближнего своего, как себя самого, ну и еще своих новых хозяев, поскольку любая власть от бога, а они принялись подписывать за их спиной какие-то договоры. Ну не наглецы ли?!

Впрочем, разобраться с самими эстами всегда успеется, а вот наглых русичей надлежало вразумить немедленно, ибо такое прощать нельзя — перестанут бояться. А раз не будут бояться, то и уважать тоже. Разве бывает уважение без страха?

К тому же получалось все очень удачно. Король ведь прибыл в Эстляндию не просто так. Он прихватил с собой еще две тысячи воинов. Точнее, они были им взяты для того, чтобы построить на острове Эзель каменный замок, который должен послужить в будущем надежным укрытием от набегов непокорных аборигенов, но это не важно. Главное заключалось в том, что король оказался здесь как нельзя более кстати, равно как и его две тысячи ратников.

Считая тех, кто добавился к ним на побережье, придя по его зову из неприступных каменных замков, получалось и чуть ли не три тысячи человек. Если же приплюсовать к ним и конницу в количестве семисот всадников, то тут и вовсе набиралась огромная силища.

Успокаивали и донесения дозорных, высланных далеко вперед. Из их докладов следовало, что помимо трех-четырех сотен конницы и еще тысячи, от силы полутора, пеших воинов, которые к тому же далеко отстали от своей конницы, у русичей ничего больше нет.

Да и сами русичи, устрашившись могучего воинства датчан, уже на следующий день, после того как войско Вальдемара выступило на них, немедленно выслали еще одно посольство, весьма поумерив свой аппетит. Теперь они предлагали поделить Эстляндию полюбовно, то есть пополам, но с тем условием, что за ними останется Эзель и Ревель.

— А вы его строили? — надменно спросил король. — Нет уж. Коли ваш конунг считает себя благородным рыцарем, то пусть выходит на честную битву. Я думаю, что справедливее всего доверить этот дележ нашим мечам, а не утомительным пустым разговорам.

Спустя пару дней, когда войско Вальдемара почти настигло врага, прибыло третье по счету посольство. На этот раз требования больше напоминали просьбы, но датский король и тут остался непреклонен, смеясь в спины незадачливых русских посланников, вновь уходивших ни с чем.

И вот наконец-то сбылось, правда совсем не так, как хотелось Вальдемару, — уж больно мало собралось врагов. С мыслью о том, чтобы покарать одновременно эстов и русичей, пришлось распроститься.

— Очевидно, язычники-эсты, напуганные твоим многочисленным воинством, не решились к ним присоединиться, — прокомментировал племянник короля граф Альбрехт фон Орламюнде сообщения разведки.

— Но наказать их все равно необходимо, дабы впредь они и не помышляли подписывать всякие договоры, — заметил король. — А что русичи?

— Помимо того, что их мало, я бы подчеркнул и то, что у них плохие воеводы, — заметил граф. — Обратите внимание, ваше величество, какую невыгодную позицию в низине они заняли. Сейчас наша конница с разбегу войдет в их ряды, как нож в свежий брусок коровьего масла.

Лобовая атака тяжелой датской конницы действительно выглядела красиво. Мерный топот копыт, угрожающе выставленные вперед хищные острия копий, суровые лица всадников с открытыми забралами — все это могло внести ужас и панику в ряды и не такого малочисленного врага, как эти русские.

Да полно, придется ли датчанам вообще вступать в битву? Скорее всего, воины схизматиков не выдержат и побегут, как последние трусы, от неустрашимых ветеранов славного Вальдемара, не зря прозванного Победителем. Тем более что он сейчас самолично наблюдал за их действиями, стоя на холме в окружении своих приближенных. Летевшие во весь опор всадники опасались лишь того, что им не доведется показать себя в бою.

Сам король тоже был полностью поглощен созерцанием своей несокрушимой конницы и предвкушал очередную победу. Если бы не продолжавшее болеть плечо, которое он повредил буквально недели две назад во время сражения с эзельцами, то он и сам, пожалуй, принял бы участие в этой красивой стремительной атаке, но драться с русичами, зажав меч в левой руке, ему не хотелось. Были опасения, что от резких движений рана откроется, поэтому он не стал рисковать, в кои веки наблюдая предстоящую битву со стороны.

— А вы выиграли наш спор, государь, — заметил граф Альбрехт, стоящий рядом с королем. — Увы, но выходит, что я был чрезмерно хорошего мнения о русских воинах, коего они совершенно не заслуживают.

— И как резво бегут, — довольно улыбаясь, заметил Вальдемар. — Не думаю, что рыцарь Гискар сумеет настичь хоть одного из них. Кстати, не хотите побиться об заклад еще раз, благородный граф, или вы, как и я, считаете, что беглецов уже не догнать?

— Пожалуй, я бы поставил десять марок серебром против ваших двадцати, государь, — неуверенно произнес Альбрехт. — Все-таки у Гискара достаточно резвая лошадь.

— Идет, — принял ставку король.

Датские всадники между тем по-прежнему неслись во весь опор, пытаясь настичь трусливых русичей, которые — увы — чересчур рано поняли, что никаких шансов на победу они не имеют.

— Да, напрасно мы вывели в поле всех наших ратников, — сокрушенно вздохнул граф, поворачиваясь к Вальдемару. — Для разгрома этих трусов хватило бы и трети.

Король вместо ответа указал вдаль подрагивающей от волнения рукой.

— Что это?! — не веря своим глазам, громко воскликнул он. — Они же погубят себя! — И закричал во весь голос: — Назад! Это ловушка! Всем назад! Ко мне! Трубить в рога! — будто и впрямь надеялся, что его хоть кто-то услышит.

Но было поздно. Даже если до кого-то действительно донеслись бы истошные вопли короля, то мгновенно повернуть в сторону своего боевого скакуна, уже набравшего полный ход и несущегося во весь опор, да еще под горку, он все равно бы не смог.

И в то время, как лошади в первом ряду уже жалобно ржали, угодив копытами в неприметный под снегом ровик, и катались по земле с переломанными ногами, второй и третий ряды все так же безостановочно неслись навстречу неизбежной гибели.

Впрочем, в ловушку угодили далеко не все. Для этого ров должен был быть не меньше сажени в ширину, а он едва достигал полуметра. Зато уцелевших поджидала вторая траншея, а сразу за ней — третья.

— Слушай, княже, а ты прав с этими окопами. Честно говоря, я не ожидал, что они окажутся такими самоуверенными идиотами. Знаешь, если бы ты не занимался всякой ерундой вроде политики, то из тебя со временем получился бы неплохой вояка, — заметил молодой русич своему соседу в нарядном алом корзне, щегольски накинутом на плечи.

Оба они стояли недалеко от опушки леса и пристально наблюдали за трагедией. Толстые стволы деревьев изрядно загораживали обзор, поэтому им то и дело приходилось привставать на стременах, чтобы лучше рассмотреть происходящее. Позади них в лесу затаилась полутысяча дружинников, нетерпеливо ожидавшая сигнала к атаке.

— Мне это уже говорили до тебя, — рассеянно ответил князь, поправляя застежку на корзне. — Только купец Исаак заявил, что из меня получился бы славный торгаш.

— Экая ты у нас разносторонняя личность, — с уважением произнес воевода. — Смотри, они уже третий ров перескочили. Теперь их не больше четырех сотен, так что шансы уравнялись. Кажется, пришла пора нашего выхода на сцену.

— А залп, — напомнил Константин.

— Ах, да. Общий звуковой сигнал со смертельным исходом, — спохватился Вячеслав.

Будто услышав напоминание своего верховного воеводы, русские всадники разом остановили своих коней и развернулись лицом к приближающемуся врагу.

Их военачальник, стоящий в первом ряду, громко крикнул что-то невнятное и дал отмашку рукой. Почти одновременно с ней рой железных смертоносных пчел сорвался с лож арбалетов и унесся в сторону врага.

Датские всадники, и без того изрядно ошеломленные неожиданными многочисленными падениями и гибелью сотен своих сотоварищей, получили еще один могучий удар и окончательно запаниковали.

Да, не все арбалетные стрелы сумели отыскать себе жертву, а тем, что попадали в человеческие тела, не всегда удавалось в них впиться. Многих датчан защитили кольчуги, но уж больно дружным получился этот залп, после которого и без того вполовину поредевший строй уменьшился еще почти на сотню.

И оставшиеся в живых три сотни всадников с воплями и криками, от которых они сами еще больше приходили в паническое отчаяние, ринулись прочь вдоль опушки, неминуемо приближаясь к русским дружинникам, которые пока еще таились в лесу.

— Ну что? Вперед и с песней? — хищно ухмыльнулся Вячеслав и извлек меч из ножен, попутно бросив взгляд назад.

Однако десяток дружинников, стоящих чуть сзади Константина, наособицу от остальных, в дополнительном предупреждении не нуждались. Каждый четко помнил свою главную задачу, которая заключалась не в том, чтобы срубить как можно больше вражеских голов, а в том, чтобы, напротив, сберечь одну-единственную, принадлежащую их князю.

Между тем датчане во весь опор скакали прямо на неожиданно выросшее на их пути второе русское войско, которое неторопливо выстраивалось в ряды, а в руках дружинников были точно такие же арбалеты. Залп, последовавший по команде Вячеслава, был произведен на расстоянии в пятьсот шагов. Били по коням, чтоб наверняка. Второй залп, данный с полутораста шагов, оказался самым страшным. В седлах после него осталось сидеть не более сотни датчан, треть из которых была ранена.

— Ну а теперь в клещи, — жестко произнес Вячеслав.

Но если датский король, стоящий на холме, решил, что гибель почти всей конницы, остатки которой добивались теперь русскими дружинниками, и есть катастрофа, то он горько ошибался. Это было только ее начало.

Очень скоро он и сам в этом убедился, когда увидел стройные ряды рязанской конницы, возникшие на горизонте и неумолимо надвигающиеся на его войско. Хотя нет, правильнее будет сказать — русской, поскольку выходцев из рязанских городов и сел в этой могучей шеститысячной армаде насчитывалась едва ли треть.

— По-моему, любезнейший граф, вы давно выиграли наш спор и нам пора немедленно отправляться в обратную дорогу, — хладнокровно заметил Вальдемар. — Кажется, русичи объявили мне шах. К тому же я еще не успел рассчитаться с вами за Эзель,[111] так что нам лучше было бы поторопиться, иначе вы рискуете не получить причитающийся вам должок. Вот только боюсь, что до Ревеля нам дойти не дадут, поэтому придется заночевать в ближайшем замке. Хотя покидать своих людей в такой момент… — Он тяжело вздохнул. — Граф, я начинаю чувствовать себя подлецом.

— Это вы зря, — невозмутимо отозвался Альберт. — Если ваше величество соизволит обернуться, как это сделал я, то сразу поймет, что бросить своих воинов у него не получится. По-моему, это не только шах, но и мат, государь.

— Ого! — присвистнул Вальдемар, послушно обернувшийся назад, наблюдая за русским войском, спешно выстраивавшимся в двух верстах позади них. — Однако я вынужден признать, что был в корне не прав, упрекая русичей в трусости, как, впрочем, и вы, граф.

— Я как раз придерживался о них более высокого мнения, — возразил Альберт.

— Не спорю, однако и оно было недостаточно лестным. Хотя о рыцарских манерах боя они, к сожалению, не имеют ни малейшего понятия, — сокрушенно вздохнул король.

— Зато в хитрости им не откажешь, — хмуро заметил его собеседник. — Как вы считаете, государь, сумеем мы продержаться на этом холме до темноты, чтобы ночью попытаться прорвать кольцо окружения?

— Если б я имел хотя бы полтысячи воинов, то можно было бы рискнуть, а сейчас… — мрачно заметил Вальдемар.

— У нас же почти три тысячи, — удивился граф.

— Было, — отрезал король. — Вы слишком увлеклись созерцанием русских воинов. Предлагаю вместо этого взглянуть поближе.

Но тут самообладание ему изменило и он гневно закричал:

— Нет, вы только посмотрите, что делают эти мерзавцы! Враг еще не успел к ним подойти, как они уже бросают щиты и копья на землю и готовы сдаться первому встречному варвару.

— Русичи превышают нас числом более чем впятеро. Простите своих воинов, государь, — примирительно заметил Альбрехт. — К тому же они только что вместе с вами лицезрели бесславную гибель своей конницы и воочию убедились в том, что между войсками эзельцев и русичей имеется кое-какая разница. Пожалуй, я, с вашего позволения, пошлю парламентера, чтобы узнать, какому князю и где мы можем вручить свои мечи.

— Может, тебе лучше сделать это лично? — предложил король, но тут же спохватился: — Ах да, ты же не умеешь говорить по-русски, — и пробормотал себе под нос: — Зато через пару месяцев, судя по всему, мы с тобой освоим его в совершенстве.

Внимательно выслушав парламентера, рязанский князь что-то коротко ответил ему и подозвал Вячеслава.

— Оказывается, наши храбрые эсты ничего не перепутали, — встретил он веселой улыбкой подъехавшего друга и, подражая киногерою Высоцкого, продолжил: — Так что тебе, дружище, через несколько минут доведется поручкаться с самим датским королем Вальдемаром II. Парень он во всех отношениях приятный, но вот беда — мирно сидеть в своих владениях никак не хочет, напротив, ведет антиобщественный образ жизни, все время норовя обидеть своих соседей, включая эзельцев и эстов.

— И еще печальнее сделать жизнь ихнюю, и без того задрипанную, — в тон ему продолжил воевода, но тут до него дошел смысл сказанного князем и он, удивленно воззрившись на Константина, переспросил: — Ты что, серьезно? Или это у тебя легкий сдвиг на радостях от победы?

— Немного дуркую, но больше от волнения, — честно сознался тот. — Ты сам-то когда-нибудь королей в плен брал?

— Да у меня и с князьями как-то не очень, — застеснялся Вячеслав. — Я больше шинковать их привык, как капусту, — намекнул он на битву под Ростиславлем.

— Я тебе пошинкую, — возмутился Константин. — Это ж цельный король. С ним надо галантерейность соблюдать и содержать со всем нашим уважением и почетом, то бишь кормить и поить от пуза, пока выкуп не получим.

— Так он у нас всю кильку прибалтийскую сожрет, которая в томате, — заметил воевода. — А выкуп-то большой? Найдется у него серебряный браслетик с червленой змейкой и одним изумрудным глазком?

— Килькой в томате мы его все равно не угостим — помидоров на Русь еще не завезли. А выкуп будет изрядный. Я так думаю, что тут пахнет не одним браслетиком и даже не одним десятком тысяч наших гривен, а как минимум двумя-тремя. На меньшее соглашаться нельзя — опозорим человека перед его друзьями-королями.

— Ого, — присвистнул Вячеслав. — Это мы с тобой удачно попали, княже.

— Зато он-то как неудачно здесь оказался, — заметил Константин, разглядывая кавалькаду из пяти всадников, которая приближалась к ним, уже спустившись с холма.

Встреча прошла на удивление нормально. Воевода, наблюдавший за ней больше со стороны, рассказывал потом другу, что у него лично сложилось такое впечатление, будто Константин всю жизнь с самого детства только и делал, что с принцами да королями общался.

— Хотя, может, ты и ляпнул чего по неопытности, но тот, как мужик бывалый, все заглотил и даже не поморщился, — заметил он.

Пир по случаю пленения венценосного гостя было решено устроить в ближайшем датском замке, которым оказался Оденпе. Правда, тот еще находился в руках датского гарнизона, но тут выручил сам Вальдемар. По его повелению все воины сразу покорно сложили оружие и сдались в плен.

Да и вообще вел себя король непринужденно, можно сказать — изящно, с поистине королевской грацией, будто не он был пленником рязанского князя, а совсем наоборот. Даже скептик Вячеслав оценил это.

— Учись, пока он рядом, — посоветовал Константин.

— Э-э-э, княже, учебой как раз лучше тебе заняться. Ты же у нас будущий монарх. И вообще, как говаривала моя мамочка Клавдия Гавриловна, рожденный быть луком никогда не станет розой. Так что нам оно ни к чему.

Что касается пленных рядовых солдат, то князь Константин сразу, еще до того, как принял почетную капитуляцию их короля, распорядился так. Справедливо полагая, что даровые рабочие руки в хозяйстве всегда сгодятся, он повелел разделить их на группы, сотни по четыре в каждой, и использовать на строительстве и укреплении оборонительных сооружений имеющихся замков. Стены повыше нарастить, башни поднять, рвы углубить — работенки на всех хватит.

Но для начала князь приказал прогнать их мимо тех крепостей, гарнизоны которых не захотят сложить оружие. Особенно беспокоил его Дерпт и приморский Ревель, где сидел еще ничего не подозревающий Лундский архиепископ.

— Такая толпа пленных и впрямь наведет тоску на любой гарнизон, — заметил Вячеслав. — Если бы ты не занимался всякой ерундой вроде политики, из тебя вполне мог бы получиться первоклассный психолог.

— Повторяешься, — улыбнулся Константин. — Хотя по детской психологии и педагогике у меня в институте была пятерка, — не удержался он от легкого хвастовства.

— Но эти орлы вроде как немного постарше будут, — усомнился воевода, кивая на датских солдат, покорно бредущих к ближайшему невзятому замку.

— Это в наше время дети стали циничны, как взрослые. А здесь как раз наоборот — взрослые простодушны и наивны, как дети.

— Вот только убивают они совсем по-взрослому, — не согласился Вячеслав, и Константин почему-то так и не нашел на это достойного ответа.

Лишь несколько дней спустя он понял почему. Ответ же оказался прост — прав был воевода. До Ревеля в целости дошли только две колонны пленных. Всего две из семи. Трудно сказать, так ли наивны и простодушны были жители Саккалы, Нурмегундэ, Виронии и других областей Эстляндии, когда нападали на безоружных связанных датчан.

Но если даже и так, то пленным от этого было ничуть не легче. Смерть их была не простой, а, как правило, мучительной, со вспарыванием животов, сжиганием на кострах и вырезанием ненавистных крестов на груди и спине.

Ситуацию усугубляло еще и то, что Константин настрого запретил применять оружие против своих союзников, не желая вызвать у них обид, а разогнать озлобленных местных жителей одними плетями удавалось не всегда.

Вальдемар же продолжал веселиться как ни в чем не бывало. Может, он только изображал веселье, кто знает, но как бы там ни было, а через пять дней этой разгульной жизни рязанскому князю пришлось самому поднять щекотливый вопрос о выкупе.

К сожалению, этими вопросами бывший учитель истории в свое время практически не интересовался, а потому очень сильно опасался продешевить. Что-то такое он помнил о баснословных суммах, которые требовали с плененных английских и французских королей. С Людовика IX Святого и его спутников на Востоке, кажется, потребовали миллионы, да и за Иоанна II Доброго англичане тоже вроде бы заломили не меньше, причем золотом.[112]

Проблема заключалась еще и в том, что соотношение золота к серебру Константин к этому времени уже знал, но в монетах разбирался плохо, тем более во французских, которые практически не ходили на Руси. А это было очень важно. Иная серебряная монета из-за своего большого веса стоила гораздо дороже золотой. Тем более ему смутно помнилось, что как раз за самого Вальдемара запросили намного меньше, всего несколько десятков тысяч, причем серебром.[113] Вот и думай, сколько заломить, чтоб и не прогадать, и чтоб цифра не оказалась несуразной.

Мудрая мысль пришла ему в голову только на исходе третьих суток. Она не решала всех проблем, но позволяла выбрать хоть какие-то первоначальные ориентиры.

Поэтому разговор о выкупе он начал, но тут же изящно уступил слово собеседнику.

— Думаю, что великий король Вальдемар, еще при своей жизни заслуженно прозванный Победителем, сам в состоянии по достоинству оценить сумму своего выкупа из плена, — заметил рязанский князь.

— И конунг Руси выпустит меня за указанную сумму? — оживился король.

Даже у переводчика загорелись глаза и тут же погасли от вежливого ответа русича:

— Конунг благосклонно выслушает ее и примет свое решение.

— Тогда зачем королю Дании называть сумму, если от нее ничего не зависит? — почти сердито заявил Вальдемар.

— Мне было бы интересно, в какую сумму государь оценивает сам себя, — парировал рязанский князь.

— Столько золота не наберется во всей христианской Европе, — ответил Вальдемар и горделиво вскинул крупную породистую голову, изрядно припорошенную сединой.

— А сколько он готов выложить за себя, чтобы завтра уплыть на родину? — все так же благожелательно продолжал гнуть свое Константин.

— Я готов послать своих людей, чтобы они собрали десять тысяч серебряных марок для выкупа.

Итак, первоначальная сумма была указана, причем почти в родной валюте.[114] Это хорошо.

«Ну что ж, теперь можно включить цыганский вариант, то есть множить предложение на десять, чтоб было куда уступать», — вздохнул Константин, а вслух сказал:

— Очевидно, я ослышался, а на самом деле великий король произнес совершенно иное. Я, конечно, понимаю, что он не сразу согласится на мое предложение о выплате ста тысяч рязанских гривен, но думаю, что со временем ему все равно придется это сделать.

— Сто тысяч? — вскинул вверх брови Вальдемар и устало откинулся на спинку кресла. — Наверное, я тоже стал плохо слышать, поскольку такой суммы не найти во всем королевстве.

— Может, и так, — не стал спорить Константин. — Но вы же не обязательно должны полностью взыскать эту сумму со своих подданных. В благородной просвещенной Европе имеются банковские дома, которые охотно ссудят правителю могущественного королевства не только сто, но и двести тысяч.

— Ну да, а потом они сдерут с меня весь долг и еще столько же в качестве процентов. Я полагаю, вам не хуже, чем мне, известно, что все эти ломбардцы, не говоря уже о евреях, являются бессовестными обманщиками и обиралами.

Константин почти сочувственно посмотрел на короля, но тут же успокоил себя: «В конце концов, Вальдемар сам виноват — не надо было изображать из себя странствующего героя и великого завоевателя. Я, что ли, его в эту Прибалтику заманивал?»

— Тогда возьмите под умеренный процент у своих родственников, — последовало новое предложение Константина.

— Родственников? — хитро посмотрел на него Вальдемар. — У родственников можно. А не соблаговолит ли великий рязанский князь одолжить мне сто тысяч под умеренный процент? — И пояснил с улыбкой: — Дело в том, что моя бабка Ингибьерг, которая стала женой моего деда конунга Кнута Лаварда, герцога Шлезвига, русская. Ее отцом был Мстислав Великий, сын вашего Владимира Мономаха. Отсюда мое имя и имя моего отца. Вообще-то она назвала своего сына, а моего отца Владимиром — очевидно, в честь великого русского деда, но в Дании как-то больше привыкли называть его Вальдемаром. Кстати, моя мать тоже русская княжна по имени София, то есть я сам уже на три четверти русский, а следовательно, ваш родич, — склонился он в учтивом поклоне.

— А я к Мономашичам не отношусь. Они — Всеволодовичи, а я из Святославичей,[115] — парировал Константин и зашел с другой стороны: — Ну, хорошо, я могу с вас не брать ни единой куны. Вы же видите, я слишком занятой человек, у меня нет времени сидеть тут с вами и часами торговаться о сумме выкупа. Пожалуй, я и впрямь поступлю самым простым способом — просто продам кому-нибудь права на получение с вас этого выкупа. Например, графу Генриху Шверинскому или Адольфу Голштинскому. Думаю, что они охотно выплатят мне все гривны до единой за радость увидеть вас у себя в гостях.[116]

— Вы, конечно, можете это сделать, — помрачнел король. — Но не посадит ли этот поступок черное пятно на честь русского князя? В конце концов, мы с вами титулованные особы.

«Особенно я», — хихикнул Константин, но промолчал, а Вальдемар с брезгливой гримасой на лице продолжал:

— К лицу ли двум монархам спорить, подобно жадным евреям, о каких-то гривнах! Я полагаю, что торг тут неуместен.

Слова эти настолько напомнили Константину «Двенадцать стульев», что он едва не прыснул со смеху, однако сумел себя сдержать, тем более что ядовитая ирония следующей фразы настолько возмутила его, что сочувствие, вспыхнувшее было на миг, сразу испарилось. Ох, не надо было интересоваться Вальдемару, слыхали в этих краях о благородстве нравов или нет.

«Зря вы это сказали, ваше величество. За это с тебя лишних десять тысяч», — тут же мысленно оштрафовал он короля.

— В этих краях о благородстве знали даже тогда, когда ваши подданные занимались только морским разбоем и заслуживали лишь крепкой пеньковой веревки на шею, — каменея от негодования, отчеканил рязанский князь.

— Не надо сердиться, — вздохнул Вальдемар. — Лучше выслушайте то, что я вам скажу. Той суммы, которую вы назвали, мне действительно не найти. Сейчас для моей казны и двадцать тысяч — почти непосильная ноша, которую можно собрать, лишь ободрав всех жителей моей страны.

— Восемьдесят, — пошел на ответную уступку Константин. — Двадцать вы набираете, а остальное займете у ломбардцев с евреями.

— Под такую сумму им понадобится хороший заклад. Если бы речь шла о пяти, десяти, пусть двадцати тысячах, я бы мог предложить им на откуп города. А за шестьдесят они потребуют всю страну.

— Кстати, о городах, — заметил Константин. — Как вы считаете, государь, какую сумму смогут набрать граждане Любека, Гамбурга и прочих городов, если я предложу заплатить не вам, а им, но с клятвенным обещанием не выпускать вас за это из плена до самого конца жизни?

— Вот что я тебе скажу, князь. — Слегка обрюзгшее лицо пятидесятилетнего короля выражало усталость и какую-то фатальную покорность судьбе, обманувшей его. — Ты еще молод, очень молод. В твои годы во мне тоже кипела жизнь. Я тогда только-только получил корону после смерти своего брата Кнуда и считал, что сумею покорить полмира. Кое-что мне и впрямь удалось сделать, но только кое-что. С годами же я стал понимать и иное. На чужом горе, на чужой беде можно увеличить свое состояние, пополнить казну — это так. Но вот счастья чужая беда никому не принесла, скорее напротив. Ты сейчас, как когда-то я, упиваешься своими победами и величием. Я весь в твоих руках.

Он горько усмехнулся, дожидаясь, пока худенький переводчик закончит повторять его слова на русском языке, затем не спеша пригубил из своего кубка и, задумчиво покручивая его в руках, продолжил:

— Я не взываю к твоему милосердию, состраданию или доброте. Королям чужды такие чувства. Я прошу тебя просто задуматься — принесет ли тебе моя беда хоть малую толику счастья? Самого обычного, которым иной простолюдин зачастую наделен в гораздо большей степени, нежели его могущественный властелин. И если ты скажешь мне, что это так, значит, я просто ошибся в тебе.

Вальдемар вновь отхлебнул из кубка и медленно, не спуская с Константина внимательного взгляда светло-голубых глаз, поставил его на столик. Может, Константин и скинул бы сумму до того предела, который указал датчанин, если бы не эта колючая цепкость, присутствующая в его взоре. Уж больно не соответствовала она его лирико-философской сентенции. Ох, не зря говорят, что глаза — зеркало души.

— Ну, хорошо, — произнес Константин после недолгого раздумья. — Я готов пожертвовать еще десятью, нет, даже двадцатью тысячами. Однако шестьдесят остаются за тобой, король Вальдемар. Пойми и ты меня, — решил он сыграть в его же игру. — Я не жаден. Сам видишь, на пальцах у меня всего три перстня, доспехи тоже не из серебра, да и в тереме моем отродясь не водилось роскоши. Пиров великих я не закатываю, арабских скакунов себе не приобретаю. Словом, лично мне нужно не так уж и много, а вот Руси… Ты сказал, что не хочешь занимать, чтоб потом не пришлось отдавать свои города на откуп бессовестным ростовщикам. Понимаю. Жалко. Но у меня беда покруче. Думаешь, я собрал рати для своего величия? Ошибаешься. Враг уже стоит у моих южных рубежей. Щадить он никого не будет, а чтоб от него отбиться, нужны многие тысячи ратников. Их же надо кормить, поить, награждать за верную службу, покупать им всем доспехи, коней. Где я все это возьму? У смерда на селе, у коваля в кузне, у купца в лавке. А платить чем? Вот то-то и оно. Выходит, я должен из сострадания к твоим людям содрать три шкуры со своих. Не бывать тому. Пусть лучше Дания оплачивает счета русского князя.

— Мы могли бы заключить с тобой союз, — неуверенно произнес Вальдемар. — Я дам корабли, людей, и тебе не придется так много тратить.

— Корабли в степи не нужны, — покачал головой Константин. — А что до твоих людей, то я их видел недавно в деле. Благодарствую, но лучше я уж как-нибудь со своими.

— А ты не забыл, что Дания и ее король на особом счету у римского престола? — Вальдемар выложил на стол свой последний козырь. — Зачем тебе ссориться с Гонорием III? Он ведь может объявить крестовый поход, а ты сам говорил, что одного врага на юге уже имеешь. Так зачем тебе еще один, на западе?

— Ладно, я срежу еще десять. Но это последнее слово. Мои рати уже подошли к Риге, и место князя рядом с ними, так что я должен торопиться, чтобы догнать их. Ты пока подумай как следует. Если не согласишься на пятьдесят тысяч рязанских гривен, воля твоя. Так мне и скажешь. Я обиды на тебя не затаю, но и ты не обессудь. Взяв Ригу, я первым делом переговорю с купцами, и тогда как знать…

Уезжал Константин, добившись своего. Вальдемар, поразмыслив и поняв, что дальше торговаться смысла нет, наутро согласился выплатить всю эту колоссальную сумму. Более того, он даже дал добро на посредничество купцов, знакомых рязанскому князю, которые могли подыскать для датского короля банкиров посговорчивее, согласных взять относительно щадящий процент.

Спутники Вальдемара после долгой грызни между собой ко времени отъезда рязанского князя тоже дали согласие на выплату еще одиннадцати с половиной тысяч.

Словом, можно было считать, что двенадцать с половиной тонн серебра были в кармане.

Пришла пора пообщаться и с епископом Альбертом, однако до Риги Константин так и не добрался. Более того, рязанские рати прибыли туда не только без князя, но даже без верховного воеводы, которого Константин в срочном порядке вызвал в островной замок Гольм.

Глава 14

Третий заяц

Если мы промедлим хоть на миг,

То потеря будет на века.

Ждет тебя корабль и чаек крик

И Олега слава в облаках.

Цареград лукав. Остерегайся

Тайной смерти в пище иль вине,

На посулы льстивы не поддайся

И вернись с победою ко мне.

П. Миленин

— Слушай, княже, ты совсем очумел. Отрываешь меня от дел, когда я уже почти готов взять Ригу, — не уставал возмущаться в княжеском шатре Вячеслав, — Я, конечно, понимаю, что ты у нас герой, одолевший самого датского короля, не говоря уже о прочей немецкой шелупони, но всему должен быть предел. Совесть-то у тебя где?

— Вопрос риторический, поскольку место ее расположения в человеческом организме учеными так и не определено, — мрачно заметил Константин. — Лучше сядь и послушай.

Вячеслав посмотрел на хмурое лицо друга и озабоченно спросил:

— Что-то серьезное?

— Очень серьезное. Настолько, что Ригу тебе, пожалуй, брать и не придется. Придется мне с ней самому управляться, а вот…

— Ну, правильно, — обиженно загудел воевода. — Как крестоносцев долбать, так я, а как торжественно во взятый город на белом коне въехать — так это ты. А меня в ссылку, чтоб из твоего лаврового венка листочек случайно не стянул.

— Точно, — подтвердил Константин. — Именно в ссылку. Причем вместе с митрополитом и дружиной.

— Это ты на что намекаешь? — насторожился Вячеслав.

— На Царьград, как здесь иногда Константинополь называют, — просто, без изысков ответил князь.

— Совсем у тебя крыша поехала, — покачал головой воевода. — Ты бы хоть Прибалтику дал взять до конца. Опять же татары. Ты случайно про них не забыл?

— Я помню.

— А про пословицу насчет зайцев? Между прочим, Царьград твой — это даже не второй, а третий заяц. И вообще, к чему такая спешка?

— Да ты присядь, в конце концов, а то маячишь перед глазами, — повысил голос Константин, но тут же осекся и буркнул: — Извини. С таким обилием забот и впрямь крыша поехать может. Я и сам прекрасно понимаю, что не время сейчас, но вот какая штука выходит… — Он с тоской покосился на свиток, лежащий на столе подле большого блюда с фруктами.

Свиток ему из рук в руки передал гонец еще три дня назад, как раз когда Константин находился на подходе к Вендену. Пока князь прочитал его, пока уяснил всю важность изложенного, пока добирался до Риги — времени на то, чтобы все обдумать, хватило. Оставалось надеяться на то, что Вячеслав согласится с его доводами.

Послание отправил рязанскому князю протовестиарий[117] Иоанн Дука Ватацис,[118] один из приближенных императора Феодора Ласкариса и не просто муж его средней дочери Ирины, но и наиболее вероятный претендент на корону.

Написано оно было языком четким, сухим и деловитым, представляя собой всего лишь краткое изложение тех событий, которые произошли в Никее за последние полгода. Что-то типа обыкновенного отчета с небольшим анализом и попыткой прогноза грядущих событий.

Вообще-то это послание было уже третьим по счету. Первое привез с собой еще отец Мефодий, рукоположенный в сан епископа. Оно представляло обычный набор цветастых византийских приветствий — Ватацис прощупывал почву.

Ответом Константина Иоанн остался чрезвычайно доволен. Об этом можно было судить уже по второму посланию, смысл которого был значительно откровеннее: давай дружить и помогать друг другу. Правда, там тоже не говорилось ничего тайного: протовестиарий опасался, что письмецо попадет в чужие руки, и потому осторожничал. Да и ни к чему писать открыто — оба и без того хорошо понимали, что им нужно.

И вот пришло третье письмо. В нем Ватацис сообщал, что в декабре месяце здоровье константинопольского патриарха Мануила I Харитопула резко ухудшилось, после чего тот протянул всего месяц и скоропостижно скончался. Далее следовало предложение разделить глубокую скорбь, которую испытывает вся Никея в связи с его смертью.

Суть же послания заключалась в следующих строках, где Иоанн излагал свои предположения о том, кто займет опустевшее место. Из его догадок выходило, что патриархом будет избран епископ Герман, который в настоящее время является великим хартофилаксом.[119]

Именно за него, по всей видимости, проголосует весь синод, включая оставшихся членов «большой пятерки» — великого скевофилакса, великого эконома, великого сакеллария и сакеллия.[120] К тому же его кандидатуру активно поддерживает императрица Мария, жена Феодора Ласкариса,[121] так что его избрание можно считать предрешенным.

Более того, есть все основания предполагать, что, когда Константин получит это послание, избрание уже состоится и патриархом станет Герман II, человек деятельный и энергичный. Последнее особенно важно с учетом множества дел, скопившихся в последние годы в церковной канцелярии.

Ватацис предполагал, что новый патриарх не забудет и свою духовную дщерь — Русь, озаботившись немедленным назначением кого-либо из своих приближенных на освободившуюся должность киевского митрополита Матфея, почившего в бозе.

Кого именно? Одно время вроде бы предполагалось поставить на это место известного книжника Кирилла, но, похоже, планы Германа изменились и сейчас трудно предположить, кто поедет в Киев митрополитом.

Впрочем, конкретная кандидатура Константина не интересовала. Тут главным было другое — все труды по избранию епископа Мефодия неминуемо шли насмарку. К тому же тогда теряло смысл и введение на Руси патриаршества, ведь им должен был стать митрополит, а зачем рязанскому князю патриарх из греков?!

Да и как он еще поведет себя по отношению к рязанскому князю, а также к введению царского титула на Руси? А если он, елейно закатив глазки к небу, заявит что-то типа того, что царь — это тот же император, а иметь их двух на земле негоже, ибо он у православного мира должен быть только один, если не брать в расчет католиков. Да и вообще, мало ли что придет ему в голову?

О том же, что он непременно начнет возмущаться изъятием у храмов и монастырей сел с людьми, а также выводом из-под церковной юрисдикции судебных дел, каковое сулило уже в самом ближайшем будущем огромное умаление церковных доходов, и говорить не стоило. Уж это обязательно произойдет, равно как и то, что вся княжеская десятина станет полностью уходить на собственные нужды церкви, а на образование и просвещение — постольку поскольку.

Словом, все зависло на волоске, если только не попытаться опередить это назначение. Как? Да очень просто — взять Константинополь и преподнести его на блюдечке с голубой каемочкой в дар никейскому императору в обмен на собственного патриарха.

Вот только брать город надлежало немедленно. Не зря же то, что Иоанн Дука Ватацис передал через гонца на словах, звучало одновременно и угрожающе и предупреждающе: «Торопись, князь, пока урожай еще не собран. Как известно, с полей его собирать гораздо удобнее, нежели из чужого овина».

Понимать это надлежало так, что времени Константину отпускалось всего ничего — до середины лета, не больше.

Все это рязанский князь и постарался изложить как можно доходчивее своему другу.

Слушал Вячеслав, вопреки обыкновению, очень внимательно, не пытаясь перебить и вклиниться в княжеское повествование со своими шутками и прибаутками, хотя по-прежнему всем своим видом выказывал несогласие.

— А чуть-чуть оттянуть с этим делом никак нельзя? — уточнил он, когда Константин закончил говорить.

— Очень рискованно. Мне наш митрополит, когда прикатил оттуда, толком ничего не рассказал, но с ним приехал грек Филидор, который прибился к нему еще в Константинополе. Ушлый парень. Вот он-то мне весь расклад и объяснил. Ситуация в их синоде сейчас непростая. Некоторые ратуют за унию с Римом, а это…

— Догадываюсь, — кивнул Вячеслав. — А почему Ватацис так уверен в том, что выберут именно Германа?

— Он — второе лицо после патриарха. Кого же еще-то, если не его? А кроме того, его поддерживает императрица Мария, а значит, император Феодор. Кстати, сам Герман за унию не так чтобы и сильно ратует, с радостью бы отказался, но вот доходы с Руси… Он же не дурак, чтобы в такое время от них добровольно отказываться.

— А император тут при чем? Патриарха же синод выбирает.

— Синод выбирает только кандидатов, — пояснил Константин. — Кажется, трех, хотя, может, и больше. Потом их имена пишут на бумажках и кидают в особый сосуд. А дальше — жребий. Кого вытянут, тот и патриарх.

— Класс! — восхитился Вячеслав. — Патриархом становится счастливый обладатель джек пота. Вот это я понимаю. На кого шарик средневековой рулетки выпадет, тому и деньжонки в церковном казино отстегнут. Ай да попы! Слушай, но при чем тогда император, если все решает жребий?

— Он во время избрания председательствует в синоде. И получается как-то так, что вытаскивают обычно бумажку с тем именем, которое угодно именно ему.

— Обычно? Значит, не всегда, — поучительно заметил воевода.

— Верно, — согласился Константин. — Бывают и исключения. Но, во-первых, они очень редки, а во-вторых, тот, чье имя вытащили из сосуда вопреки желанию императора, долго на своей должности не засиживается. Например, Исаак Ангел — правил такой лет двадцать или тридцать назад — просто низлагал их и отправлял в заточение.

— Их?

— Ну да. Он так то ли с двумя, то ли с тремя патриархами расправился. Точно не помню их количество, да это и несущественно. Тут другое важно. Если Феодор хочет Германа, будет Герман.[122] И владыку Мефодия — уж ты мне поверь — он к нам на Русь ни за что не назначит…

— Значит, ты хочешь сработать на упреждение, — задумчиво протянул Вячеслав.

— Правильно. Ты берешь Константинополь и ставишь императору одно-единственное, но очень жесткое условие: вначале в город входит патриарх Герман, который тут же возводит в патриарший сан владыку Мефодия, после чего они оба торжественно встречают императора Никеи, который снова становится обладателем Царьграда, возродив Византийскую империю.

— А я?

— Ты до последнего контролируешь ситуацию с посвящением в сан нашего Мефодия и по возможности все время держишь возле него надежных людей. Особенно во время совместных трапез с патриархом Германом.

— Ты что, всерьез считаешь, будто он может…

— Когда на кону стоят такие деньги, то произойти может все, — мрачно заметил Константин. — Тебе рассказать, как ставленник константинопольского патриарха и мой тезка Константин II, который на Руси митрополитом стал, расправился со своим конкурентом Феодорцом?

— Ну, в монастырь сослал, наверное, а там голодом уморил или как-нибудь еще, — неуверенно предположил Вячеслав.

— Дудки. Он его казнить приказал. И не просто казнить. По его повелению Феодору отрезали язык и правую руку, выкололи глаза, а уж потом отсекли голову.[123]

— Крут твой тезка был, — присвистнул Вячеслав. — Он случайно курсы обучения у Ивана Грозного не проходил?

— Ты опять все перепутал, — вздохнул князь. — Не родился еще Иван Васильевич. Кстати, может, он еще потому и зверствовал, что по национальности русским был лишь на четверть?

— Не понял! — удивился воевода. — Ну, Романовы — это да. В том же Коле Втором, как ты говорил, и сотой части русской крови не было, потому что они все время на немках женились, но то Романовы, а это же исконный Рюрикович.

— В нем текла и гнилая кровь византийских императоров, потому что его бабка Софья Фоминишна — родная племянница последнего правителя Константинополя. А еще половина крови, литовская, передалась ему от мамочки Елены Глинской. Впрочем, это все неважно, — тут же отмахнулся Константин. — Вон Владимир Мономах тоже наполовину англичанин по матери Гиде, и ничего.

— Точно, — подтвердил Вячеслав. — Лишь бы человек хороший. Вон Пушкин наш, тот и вовсе где-то там негр, ну так и что.

— Лучше негр, чем византиец, — хмуро заметил князь. — Словом, я тебе это к чему говорю-то. Чтоб ты имел в виду: в Константинополе не только императоры друг у дружки глаза выкалывают и прочей резней занимаются. Патриархи этим тоже не брезгуют. Реже, конечно, но случается. Так что вот — возьми.

Константин стянул с пальца перстень, подаренный ему в свое время возле Ока Марены одним из «мертвых» волхвов,[124] и протянул другу.

— Для чего? — не понял тот.

— Он яды распознает. Помнишь, Миньку под Ряжском стрелой ранило?

— Еще бы, — фыркнул Вячеслав. — Он же с тех пор, когда что-то вспоминает, никогда не упустит случая сказать, что это еще до его ранения было или, допустим, через три месяца после того, как его ранило. Забудешь тут.

— А помнишь, как я сразу кинулся яд высасывать? Как ты думаешь — кто мне это подсказал?

— Ну и кто?

— Перстенек. Посмотри, какого он цвета?

— Красного. Рубин, что ли?

— Я не знаю, что это за камень, — покачал головой Константин. — Но то, что не рубин, точно. Так вот, достаточно его окунуть в любой яд или просто коснуться отравы, как он сразу поменяет цвет на синий. Причем чем темнее станет, тем сильнее яд.

— Ну ничего себе ты индикатор раздобыл! — уважительно произнес воевода, принимая подарок и надевая его на средний палец правой руки.

Отведя руку в сторону, он немного полюбовался им.

— Красивый, чертяка. А не жалко?

— Не насовсем же, — улыбнулся князь. — Во временное пользование. Сейчас он тебе и митрополиту нужнее.

— А ты сам как же?

— У нас на Руси пока еще по-простому орудуют, преимущественно мечами, а против них иное нужно.

— Ну хорошо. С Царьградом все ясно. С перстнем тоже. А как с татарами быть?

— Да успеешь ты. Должен успеть, раз там пока тишина. Если у тебя все готово к захвату, то к осени, как я полагаю, ты должен вернуться назад. Получится, что царский венец мне вручат не князья, а сам патриарх. С их согласия, разумеется, которое они так опрометчиво дали прошлой зимой. Ты понимаешь, какая существенная разница?!

— Я пока понимаю только одно. Ты решил распылить силы прямо перед татарским нашествием. Сколько ты мне думаешь дать людей?

— Тысяч двадцать хватит? — неуверенно предложил Константин.

— Сдурел ты совсем с этим Константинополем, — угрюмо буркнул воевода. — Пять за глаза. Но не радуйся, возьму лучших. Тут не только в строю действовать нужно, но и чтоб каждый был индивидуально силен. Так что дружина твоя и Эйнар с его людьми со мной поедут. Сотню свою спецназовскую тоже целиком выгребу.

— Десяток хоть оставь для Риги, а то мало ли, — попросил Константин.

— Ладно, — махнул рукой Вячеслав и досадливо поморщился. — Вот только все планы и схемы у меня в Рязани остались, а я без них никуда.

— Гонцов пошлешь. Заодно они и деньжат прихватят у Зворыки. Тебе же все равно в Киеве задержаться придется, так что они успеют.

— Митрополита забрать недолго, — возразил Вячеслав.

— А товары прикупить? Забыл, как мы с тобой все обговаривали?

— Ах да. Это когда я тебя дергал, дергал и все-таки добился, чтоб ты со мной сел поработать над планом. Конечно, помню.

— Я что-то не понял, кто кого дергал? — уточнил князь.

— Да мы по очереди друг дружку тормошили. Ты, наверное, забыл совсем. То тебе некогда, то у меня дела. Хорошо, что я еще сумел найти свободное время для обоих.

Константин скептически посмотрел на друга. Тот в свою очередь глянул на него, придав лицу такое наивное и простодушное выражение, что упрекнуть его в чем-либо язык не поворачивался.

— Ну да, откопал, — согласился князь с улыбкой.

Предварительная разработка плана взятия Константинополя откладывалась трижды. Первый раз это произошло после того, как Вячеслав, по случаю начала сбора урожая, повелел распустить все полки по деревням, а сам вернулся в Рязань.

Разумеется, без застолья не обошлось. Было оно бурным и пьяным, причем затянулось далеко за полночь. У друзей еще не въелась в кровь средневековая привычка ложиться спать с петухами, то есть сразу после захода солнца.

Словом, на следующий день воевода опять приехал в княжеский терем. Медов у него и в своем хватало, но не пить же в одиночку, а слуг брать в собутыльники тоже не годилось — подрыв авторитета.

«Старые дрожжи» сработали четко. Уже после третьей чары Вячеслав порывался исполнить парочку песен, старательно, хотя и не совсем умело аккомпанируя себе на гуслях, которые выпросил в свое время у Стожара. А чего не попеть, когда за окном птички чирикают, а кругом все живы и здоровы.

С песни все и началось. Воевода вспомнил неофициальный гимн белой гвардии и затянул: «Как ныне сбирается вещий Олег…».

Закончил он ее, правда, быстро — забыл слова, но Константин, не дав начать другую, тут же спросил:

— Кстати, об Олеге. Как насчет того, чтобы примерить его лавровый венок? Я тут собираюсь нашего епископа произвести в митрополиты, так что на следующий год тебе с ним, скорее всего, придется катить в Константинополь. У тебя план готов?

— Ну, так, вчерне, — замялся Славка. — Ребятки приедут оттуда к концу лета, тогда и возьмусь. Лучше послушай вот эту песенку…

Второй раз Константин напомнил об этом другу уже в сентябре, но тот ответил, что в такие погожие дни надо не корпеть над бумажками, а бегать в атаку вместе с народом и вообще план — дело плевое и всегда успеется.

В третий раз, уже в начале ноября, у Вячеслава тоже нашлась какая-то увертка, после чего князь нахмурился и на следующий день самолично прикатил к другу. Тогда-то они и просидели до глубокой ночи над разработкой захвата Царьграда.

В основном, разумеется, идеи толкал воевода, а Константин преимущественно занимался их критикой либо одобрением, после чего они уже вместе разрабатывали детали.

Первое же из предложений — об использовании спецназа для взятия стен — было забракована почти сразу.

— Людей положишь и ничего не добьешься, — возмутился князь. — Не пройдет твой шаблон. Ты сам посмотри — там же три кольца стен. Уж где-нибудь в одном месте, но тревогу поднимут, толпа сбежится, и что делать будешь? Нет, входить надо тихо и мирно, а на стены подниматься изнутри. К тому же на третьем кольце, которое самое высокое, часовые, как правило, наименее бдительны — надеются на тех, кто стоит на внешних стенах.

— А самая высокая — это сколько? Тут они понаписывали свою цифирь, да еще в саженях с локтями. Перевести бы, — вздохнул Вячеслав, умильно поглядывая на князя.

Константин перевел. Воевода посмотрел на расчет и, хитро грозя пальцем, заметил:

— Так не бывает. Либо они чего-то перемудрили, либо ты. Смотри, какие у тебя размеры рва?

— Двадцать в ширину и десять в глубину. Чего неясно-то?

— Ты считаешь, что он действительно может быть таким огромным? И еще. Ладно, со второй стеной я согласен. Три метра толщины — это много, но пусть. Десять в высоту тоже пойдет. Но ты глянь, что они про третью написали: высота башен от двадцати до сорока метров, толщина стены — семь метров. Может, ты все-таки что-то неправильно перевел?

— Да все у меня правильно, — возмутился Константин. — И вообще, какая тебе разница, сколько они в толщину? Все равно тебе их не сломать. Потому и говорю: брать надо только изнутри. Входишь, как обыкновенный купец, а уж потом…

— Ну какой из меня торгаш, — заныл воевода. — И вообще, вначале входить с миром, а потом начинать резню гостеприимных хозяев — это неэтично.

— А нужду перед иконами в храмах божьих справлять этично?! А девок трахать в Софийском соборе — это как?! А глаза у святых выковыривать, потому что они из изумрудов или сапфиров сделаны?! А…

— Погоди-погоди, — остановил Вячеслав разбушевавшегося князя. — Это крестоносцы все учинили? Они же святое воинство, или я что-то путаю?

— Если подонок назовет себя славным парнем, то подонком он от этого быть не перестанет, — уже более спокойно пояснил Константин. — У этого святого воинства такие рога и копыта из-под одежки светились, что и черти позавидуют.

— Это меняет дело, — примирительно заметил воевода. — Чертям под хвост скипидару залить — святое дело.

— Да и насчет гостеприимства ты тоже погорячился. Те же венецианцы с большим подозрением относятся к любому русичу. Так что готовься к тому, что они вначале попытаются у тебя все скупить еще за городскими воротами, а уж когда не получится, то, может, и пропустят внутрь. Потому я и предлагаю товару набрать подороже, а цены загибать под потолок, чтоб им было невыгодно.

— Если они такие подозрительные, как ты говоришь, то меня все равно не пропустят внутрь с такой толпой охранников, — засомневался Вячеслав. — А мне нужно — сам смотри — тут два десятка, здесь столько же, вот там не меньше полусотни и с другой стороны тоже. Причем имей в виду: после захвата первой стены мне придется одновременно держать ее и запускать свой народ на вторую — значит, число людей нужно удваивать. И еще страховка, и еще… Короче, понадобится не меньше четырех сотен, — подытожил он. — Тогда есть реальный шанс взять ворота и стены и держать их до утра. А лучше пятьсот. Иначе…

— Да-а, столько народу они точно не пустят, — вздохнул Константин и уныло посмотрел на друга. — А если ударить только в одном месте?

— Тогда им будет намного проще нас окружить, — пояснил Вячеслав. — Не знаю, какие у них отцы-командиры, но предполагаю, что хорошие, поскольку рассчитывать надо на худшее. А кроме, того вот и вот, — ткнул он пальцем в схему города. — Все это тоже надо брать, причем сразу. Иначе эти места станут трудноподавляемыми очагами вооруженного сопротивления, и когда подойдет подкрепление… Ну, ты понял.

— А что ты такое мне показал? — поинтересовался Константин.

— Историк фигов, — иронично протянул воевода. — Здесь у них Мраморная башня. Она стоит в стене со стороны моря, и потому брать ее нужно позарез, иначе караульные при виде нашего приближающегося флота такой тарарам поднимут, что все пойдет прахом. А это, — его палец уперся в нарисованный квадратик, — это вообще сложная штука. Называется Семибашенный замок. Между прочим, высота самой высокой из них аж шестьдесят метров, если ты мне все правильно перевел. Это ж современный двадцатиэтажный дом. Но особенно меня вот какое местечко беспокоит, — похлопал он ладонью по чертежу. — Это Галатская башня, или Башня Христа. На ней тоже дежурят наблюдатели, причем на постоянной основе. Очень важный объект. Она контролирует весь северный берег Золотого Рога, то есть любое судно, которое появляется на Босфоре. И тоже огромадная. Мои ребятки говорили, что она будет даже повыше всех остальных. Подобраться же к ней… Сам смотри. Вот она, а вот, метрах в ста, — берег. Незаметно десантироваться не выйдет. Пробежать все расстояние и ничем не брякнуть по дороге…

— Тряпками обмотать мечи и прочее, — робко предложил Константин.

— Но они же не слепые, — резонно возразил воевода. — Услышать пусть не услышат, но зато увидят. Кстати, мои орлы ухитрились побывать даже внутри, — похвалился он. — Между прочим, тот же Торопыга или как там его — Николка. Ну, орел этот, Панин, что с тобой был тогда под Ростиславлем. Памятливый парнишка. Когда ты свой КГБ создавать будешь, первым делом именно его туда включай вместе с Любомиром. Можешь смело даже в начальники его ставить — не ошибешься. И дотошный какой. Смотри, он мне даже количество ступенек на всякий случай сосчитал.

Вячеслав извлек из ящика стола небольшой листок бумаги и бережно развернул его.

— Вот лестница, ведущая на первый ярус. В ней сто сорок ступеней. На этом уровне проделаны четырнадцать окон, то есть обзор круговой. Дальше еще одна лестница, но покороче — на сорок ступенек. По ней поднимаешься до второго яруса. Там тоже четырнадцать окон плюс круговая терраса. Словом, повозиться придется. — И воевода развел руками. — Как видишь, на все про все полтысячи — самое малое. Как их завести в город, твоя забота, простодушный ты наш. Остальное, так и быть, я беру на себя.

На том обсуждение и закончилось. Проникнуть в город, обманув подозрительность зорких венецианцев, которые наряду с франками и немцами хозяйничали в столице Византии, объявленной теперь Латинской империей, не представлялось возможным.

Когда Константин, приближаясь к Риге, пришел к выводу о необходимости срочного взятия Царьграда, этот вопрос вновь всплыл перед ним во всей своей неприглядности. Два дня он думал, как его решить, но на ум так ничего и не приходило.

«В самом деле, люди же не какие-нибудь булавки, не драгоценные камешки, чтоб их в тюки для товара запрятать, — уныло размышлял он, ломая голову над неразрешимой загадкой. — Хотя стоп! Не товары… А почему не товары? Вот пусть они товарами и будут».

— Кстати, ты надумал, как мне людей в город провести? — невинно осведомился Вячеслав. — Помнится, мы с тобой застопорились тогда именно на этом.

— Надумал, — спокойно ответил Константин и торжествующе улыбнулся. — Ты войдешь в город, имея при себе всего два десятка вооруженных ратников. Этого хватит. Зато у тебя будет отменный товар.

— Да пошел твой товар к чертовой бабушке! — тут же возмутился воевода. — Я что, по-твоему, стражников и рыцарей тюками с тканями закидывать буду или во все стороны драгоценными камнями из рогаток пулять?! Так я даже этого не смогу, потому что резины нет. Не придумали еще.

— Ничего страшного, — успокоил его Константин. — Обойдешься без рогаток. Ты привезешь в город караван невольников, человек на пятьсот. Для продажи. А в тюках у тебя будет оружие. Тоже на продажу.

— Самим не хватает, а ты на продажу, — негодующе фыркнул Вячеслав. — А невольников из кого брать? Из датчан, что ли?

— Из нашей дружины, — поправил его князь.

— Чего?! — взревел воевода. — Своих?! На продажу?! Да я!.. — И тут же осекся, растерянно глядя на лукаво улыбающегося друга. Несколько секунд он молчал, после чего восхищенно заявил: — Костя, ты гений! Слушай, а их точно пропустят? Все-таки пятьсот человек.

— Не пятьсот, а двадцать, — поправил Константин. — Раб — это не человек. Он — вещь. И смотреть на него все будут как на вещь. Кстати, ты мне отличное дополнение подкинул. Просто бесподобное. Надо и впрямь количество рабов за счет датчан увеличить где-то на сотню. Скажем, венецианцы заупрямятся по какой-либо причине, а ты им подарок. Деньгами-то они могут не взять — вдруг у них сейчас идет кампания борьбы с взяточниками. Зато раба за бесценок согласится купить любой.

— А если они захотят приобрести именно моих людей? Датчане-то эти сплошь и рядом — замухрышки корявые, ни кожи, ни рожи. И что мне тогда делать?

— Отбери из них самых здоровых — это раз. Своих изуродуй. Пусть хромают, сутулятся, подкашливают, кряхтят, под глазами луком намажут, чтоб слезились, грязью себя вымажут вместе с одеждой. Это два. Кроме того, по секрету тем же генуэзцам скажешь, что если им нужны рабы для берега, тогда подойдут и русичи, а вот для галерных весел лучше, чем датчане, никого не сыскать. Словом, время есть, так что легенду разработаешь. И еще одно. Чтобы ребятки как следует прочувствовали рабскую психологию, пусть они прикинутся ими уже на киевской пристани, пока ты будешь прикупать остальные товары и забирать владыку Мефодия. Хотя нет, — поправился он после некоторого раздумья. — Запускай ты их всех по Десне, а Киев ночью минуешь. Да и тебе лучше — поедешь за митрополитом налегке. Лучше прихвати с собой еще полтысячи лишних ратников и устрой пару сторожевых застав на порогах, чтоб следом за вами и мышь не проскользнула.

— А это еще зачем? — не понял Вячеслав.

— Уж больно много венецианских купцов пасется в Киеве — могут предупредить, — пояснил Константин. — Долго им там стоять ни к чему, месяца вполне хватит. А уж кого во временные рабы назначить, а кому сигналов дожидаться, на Хортице[125] решишь. Ты как, за месяц-то уложишься?

— Должен, — задумчиво протянул Вячеслав. — А от Стояна ничего нет? — И недовольно проворчал после отрицательного ответа друга: — Ох, не нравится мне это молчание. Боюсь, что пословица про зайцев именно про нас написана.

— Не про нас, — успокоил его Константин. — Даже если татары уже прошли Кавказ, то они еще задолго до Калки должны крымские города пограбить. Тот же Сурож, например. Я того гонца, который от Ватациса прибыл, специально про них расспрашивал — тихо там. Никто ничего не слыхал. Конечно, плохо, что гонцов нет, но как знать, может, они меня в Рязани ждут. А не торопятся именно потому, что обычное донесение везут, типа все хорошо, прекрасная маркиза.

— Ну-ну, — скептически промычал воевода. — Ладно. Будем надеяться, что твои глубинные исторические познания, уважаемая маркиза, нас не подведут.

— Чуть не забыл, — спохватился Константин. — Есть у меня еще один паренек, которого тебе обязательно надо прихватить с собой. Зовут его Любим. Держи парня возле себя, особенно во время общения с Германом и прочими византийцами.

— Он что, спец в языках? — не понял Вячеслав.

— Скорее, он спец в мыслях, — пояснил Константин.

— В смысле — умный?

— В смысле — он их читает. Только это секрет, о котором никто не должен знать. Что-то типа твоего тайного оружия. Мало ли кто из греков задумает пакость против тебя или отца Мефодия.

— Да-а, это славный подарок, — тут же оценил Вячеслав. — Если только ты не ошибаешься.

— Проверено, — с сожалением вздохнул Константин. — Бери, пока я не передумал. От сердца отрываю.

Впрочем, приступить к штурму Риги сразу после отплытия Вячеслава у Константина не получилось. Спустя сутки он срочно убыл в Эстляндию, где вновь ручьями полилась кровь, причем на этот раз уже не датская.

Глава 15

Мне отмщение и аз воздам

Думаете ли вы, что Я пришел дать мир земле? нет, говорю вам, но разделение; Ибо отныне пятеро в одном доме станут разделяться: трое против двух, и двое против трех…

Евангелие от Луки 12:51—52

— Вы сами призвали меня к себе! Вы отдали мне свои земли, себя и свой народ по доброй воле, никто вас к этому не принуждал! Вы просили меня защитить вас — я это сделал. Вы просили оставить старых богов — я не препятствовал! Я во всем честно сдержал свое слово, желая, чтобы на вашей несчастной земле с моим приходом воцарился прочный мир, а что делаете вы?!

Голос Константина грохотал, гулко перекатываясь между тяжелых закопченных балок большой залы бывшего рыцарского замка, прозванного датчанами Дерптом, а ныне вновь переименованного рязанским князем в Юрьев.

— Отныне я ваш князь и мой закон — это и ваш закон! А он гласит: каждый, кто умышленно поднимет руку на брата своего, будет в тот же час предан смерти.

Старейшины всех областей и племен Эстляндии мрачно стояли перед рязанским князем, слушая его гневную отповедь. Видно было, что они с ним решительно не согласны, но спорить никто не отваживался. Вместо того, разделившись на две неравные кучки, они, набычившись и потупив глаза в каменный пол, молча и враждебно поглядывали друг на друга.

Сказать же им хотелось очень многое, поскольку каждый считал себя правым, хотя на самом деле…

Такого поворота событий Константин совершенно не ожидал. Едва его войско покинуло пределы Эстляндии, оставив по паре сотен людей в каждом из захваченных замков, как племена эстов, освобожденные от датско-немецкого ига, тут же открыли самые настоящие боевые действия.

На русских ратников они не нападали. К ним претензий не имел никто. Напротив, каждый старейшина первое время даже пытался привлечь их на свою сторону в справедливой, как считал он сам и весь его род, войне, ибо пришла долгожданная пора мести за всю боль, кровь и слезы, что были им причинены… другими эстами.

Дело в том, что, когда крестоносцы ходили в набеги на племена, особо упорствующие в своем язычестве, они непременно прихватывали с собой еще и туземцев, совсем недавно насильно обращенных в христианство. Теперь немцев с датчанами не стало — спасибо русичам и их князю. Значит, пришла пора разобраться до конца… между собой.

Особенную кровожадность выказывали жители Саккалы и Унгавнии. Они первыми учинили резню среди соседних лэттов, с чьими территориями граничили их земли. То ли на них таким «благотворным» образом повлияло принятие христианства, то ли они сами по натуре были более свирепыми, однако жгли, грабили, резали и убивали новообращенные католики похлеще тех же датчан.

Разумеется, лэтты не остались в долгу, ответив собственным набегом. Вскоре и виронцы припомнили соседям из Гарвии прежние обиды, а там пошло-поехало.

Несколько дней Константин метался посреди пожарищ, отчаянно пытаясь успеть повсюду, но нигде толком не успевал. Когда он во главе своих сотен подъезжал к одному пепелищу, оказывалось, что нужно срочно мчаться в другое место, где как раз сейчас гервенцы режут вайгов, а прибыв туда, с грустью убеждался, что и здесь он тоже безнадежно опоздал.

Старейшины, с которыми он разговаривал, согласно кивали, но останавливать своих людей не торопились. Либо они понимали, что уговаривать сородичей бесполезно, либо сами тоже хотели отомстить, только скрывали это чувство.

«Князь, конечно, прав, говоря о мире, да мы и сами готовы жить мирно. Только сперва отомстим соседям, которые не далее как год назад учинили набег на наши земли. К тому же пришли не одни, а с подлыми немцами и датчанами. Разве такое можно прощать?! Вот отберем награбленное, а уж потом займемся севом и пахотой», — рассуждали одни.

Другие им вторили, разве что чуточку меняя содержание, но оставляя неизменной концовку: «Мы — народ подневольный. Повелели крестоносцы, вот мы и пошли. А их-то никто не заставлял идти на наши земли. Да разве можно такое прощать?!»

И никто не вспоминал, что до набега на их территорию они сами учинили набег в отместку за набег, который сотворили их соседи, желая отомстить за их набег, устроенный ими за набег…

Словом, все вспоминать — запутаться можно. И запутались бы, непременно запутались. Вот только воспоминания были однобокие. Свое зло в памяти как-то особо не всплывало, зато чужое — ого! Оно как раз было ясным, и отчетливым и все хорошо помнили, сколько коров, овец, лошадей и прочего уволокли с собой подлые гервенцы, лэтты, саккальцы, гервикцы и прочие.

Такая система подсчета была проще и намного понятнее. Кровь продолжала литься, где струйками, а где уже и ручьями, грозящими в самом ближайшем будущем перерасти в полноводную реку.

И еще одно. Часть местных жителей, самых упорных в своем поклонении старым богам, теперь принялась обвинять в вероотступничестве тех, кто смалодушничал и согласился на крещение, пусть даже желая тем самым всего-навсего сохранить жизнь себе и своим близким.

Последние, в свою очередь, разделились еще на два лагеря. В один вошли все те, кто радостно смыл с себя проклятое крещение, вернувшись к милым старым Пекко, Сальме, Уку, его сварливой жене Рауни[126] и прочим. В заповедных рощах опять заполыхали костры, где суровый тоорумеес,[127] довольный тем, что может открыто совершать обряд, деловито перерезал шею петуха или курицы.

Другие, зная, что русичи тоже христиане, не торопились снимать с груди и сжигать на огромных жертвенных кострах свои грубые деревянные крестики. А зачем спешить, если никто знает, как все повернется дальше?

Вот и получилось, что люди из одного и того же племени стали потихоньку коситься друг на друга, а в некоторых местах от взаимных упреков уже перешли к действиям.

Наконец, устав от бесполезных уговоров, Константин понял, что другого выхода, кроме силового, у него не остается. По повелению князя в Юрьеве были собраны старейшины лэттов и всех областей эстов.

Все они приехали охотно, даже с радостью, будучи уверены в том, что князь встанет именно на его сторону. Никто не уклонился от приглашения, никто не медлил с прибытием. Напротив, старейшины торопились, чтобы соседи, приехавшие первыми, ничего не успели напеть Константину.

Каждый рассчитывал убедить князя в собственной правоте. Лэтты рассчитывали, что Константин вступится именно за них, потому что они преимущественно жили в землях Кукейноса, то есть уже давно, целый год были его подданными. Эсты верили, что раз князь пришел, чтобы заступиться за них, то он и дальше не оставит их без поддержки.

Константин не оправдал ничьих надежд. Он даже не дослушал их, начав речь о мире. Всеобщем мире. Оставалось только потупить взгляд и сокрушенно вздыхать, изображая подобие раскаяния в содеянном, которое на самом деле никто не испытывал. Мысли же у них были совершенно иными. Мрачные мысли. Черные.

«Легко ему говорить, когда не на его земли устраивали набеги, когда не его людей убивали эти проклятые лэтты», — думали эсты. И точно так же считали сами лэтты, заменяя в своих думах только одно слово и называя подлыми своих соседей-эстов.

Вскоре всем стало ясно, за кого стоит князь. А ни за кого. И тоже непонятно — радоваться по такому случаю или печалиться. С одной стороны, плохо, что не за тебя, а с другой — хорошо, что не за соседа. Странный князь, непонятный. Потому старейшины и стояли молча в ожидании, когда он закончит говорить, чтобы разъехаться и… продолжить разбираться своими силами.

— Всем ли мои гонцы зачитали указ о мире и о наказаниях для тех, кто ослушается? Кто из вас может сейчас сказать, что его люди не слышали моего повеления?

И снова ответом было дружное молчание. А чего тут говорить, когда они же сами и переводили почти каждую фразу этого указа на родной язык?

— Значит, каждый из вас и ваших людей знает об этом, — утвердительно произнес князь. — Но раз он знает и продолжает нарушать, то подлежит наказанию, которое в нем указано. Ну что ж, лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать.

Старейшины переглянулись. Выходит, он вызвал их только для того, чтобы казнить?

— Анно, я знаю, что твои люди вооружились и вчера опять выступили на лэттов, — сказал он, обращаясь к одному из старейшин Саккалы.

Ответа Константин не ждал, оправданий тоже. Вместо этого он повернулся и столь же спокойно произнес:

— Рамеко и Варигербэ, я знаю, что ваши люди тоже вооружились и выступили на саккальцев. Я даже знаю, где вы собрались биться с ними.

Старешины лэттов, как и Анно, не проронили ни слова.

— Все они решили нарушить мой закон, хотя знают о нем. Мне жаль их, но мой закон нельзя нарушать никому. Сейчас утро. Я думаю, что уже к полудню вы сами убедитесь в этом.

«Ну точно казнит», — обреченно решили трое старейшин. Остальные сочувственно покосились на них, но продолжали молчать.

Однако никакой кары не последовало. Вместо этого князь приказал всем садиться на коней и повел всех в сторону Толовы.

Константин сдержал слово. Сразу после полудня каждый из старейшин лично убедился в том, что будет с теми, кто нарушит его закон.

Сеча уже кипела вовсю, когда в самую гущу сражающихся въехали молчаливые воины рязанского князя. Они двигались нешироким волнорезом, в первом ряду пять всадников, во втором — семь, в третьем и далее — по девять. Мерно продвигающиеся вперед лошади изредка недовольно фыркали, но послушно двигались вперед, а наездники так же неспешно, можно сказать лениво рубили пеших эстов и лэттов. Всех. Никто не интересовался, кто перед ним, никто никого ни о чем не спрашивал.

Поначалу старейшины не поняли, чью сторону принял князь. Лишь когда всадники прорезали почти три четверти поля боя, до них дошло: люди князя убивали не саккальцев или лэттов. Они наказывали тех, кто нарушил закон и поднял руку на своего соседа. Всадники двигались ровно посередине, неся мир… оставшимся в живых. Тех, кто в панике без оглядки бежал с поля, никто не преследовал. Зачем? Пусть расскажут своим, что пощады не будет никому.

Сам Константин в окружении полусотни дружинников и всех старейшин продолжал оставаться на небольшом пригорке, чуть в отдалении, и молча наблюдал за своими людьми.

Когда все закончилось и туземцы рассеялись, он повернулся к старейшинам и невозмутимо произнес:

— Больше уговоров никто от меня не услышит. Далее всегда будет так, как сегодня. Анно, Рамеко и Варигербэ, я вас отпускаю. Догоните тех, кто успел убежать, и объясните, что только сегодня мои люди никого не преследовали. В другой раз они догонят всех. Это — мое наказание. Все остальные тоже могут возвращаться в свои селения, — повысил он голос. — Расскажете, что вы видели, как князь умеет карать за нарушение его закона. Теперь так будет повсюду. Я добьюсь мира, даже если он встанет на костях ослушников.

Не дожидаясь ответа, он молча тронул коня и направил его в сторону солнца, садящегося за горизонт. Уезжал он, ни разу не оглянувшись. Было не по себе.

Да, он уже не белый и пушистый, как всего четыре года назад. Оставаясь по-прежнему таким, каким он некогда пришел в этот суровый мир, он просто не выжил бы в нем. Но приказанное сегодня было все равно чересчур даже для него сегодняшнего. И потому он не оборачивался, страшась сделанного и не зная, как оно будет называться — необходимая жесткость или бессмысленная жестокость, которая все равно не принесет ничего хорошего.

Только будущее могло либо подтвердить, либо опровергнуть правоту его сегодняшнего приказа, но Константин не был провидцем и не мог заглянуть вперед ни на месяц, ни даже на неделю, не говоря уж про годы.

Оглядываться было нельзя еще и потому, чтобы никто не мог увидеть на его лице сожаления или раскаяния за произошедшее по его повелению. Если бы старейшины уловили хотя бы малейшую тень сомнений, обуревавших его, тогда и впрямь все пошло бы насмарку. Он не знал — почему, но чувствовал, что это именно так.

А ему оставалось только надеяться, что эта его жестокость остановит бессмысленное кровопролитие, перейдя таким образом в совершенно иной ранг и став оправданной жесткостью. Или все равно жестокостью? Впрочем, неважно, главное, что оправданной.

И еще одно, он понимал, точнее чувствовал. Если он еще несколько часов продолжит ломать голову над тем, прав или нет, то ничего хорошего из этого не выйдет. И без того ломило затылок, а в висках стучали кузнечные молоты. К тому же впереди его ждала Рига. Город нужно было взять ценой любых жертв, и лучше задуматься о том, чтобы хоть их-то было чуточку поменьше.

Честно говоря, Константин ехал к ней с некоторой тревогой. Брать каменную твердыню — это не кот начхал. К тому же рядом не было друга, который всем руководил бы. Отныне князю предстояло все делать самому.

Однако, с трудом переправившись через мутные воды разлившейся Двины и прибыв в лагерь, Константин узнал, что штурм города отменяется. Князя уже третий день ждали парламентеры, присланные оголодавшими жителями.

Конечно, он был рад. Лишь в самой глубине души к этому чувству примешивалось легкое разочарование. Получалось, что он так и не увидит настоящего штурма средневекового города, не услышит свирепого рева воинов, идущих на приступ, и не менее яростных воплей осажденных.

«Зато не будет раненых и убитых, — тут же сердито одернул он себя. — Или тебе Толовы мало?» Последнее соображение отрезвило его особенно сильно. Радость осталась, а разочарование исчезло.

Условия сдачи стороны обговорили быстро. Как парламентеры ни упирались, но пришлось соглашаться на полную и безоговорочную капитуляцию.

«У нас в России с немцами только так», — усмехнулся в душе Константин, глядя на расстроенные лица рижских представителей.

Правда, одну маленькую поблажку жителям он разрешил, позволив всем желающим в течение трех суток, считая со дня прибытия кораблей под Ригу, эвакуироваться из города, но и то с существенными оговорками. Оружие, кольчуги, серебро и золото вывозить не позволялось.

Кроме того, еще до начала посадки на корабли горожане должны будут заплатить пять тысяч серебряных марок. Считая то, что уже было взято в рыцарских замках, серебра для расчета со всем войском князю вполне хватало.

Парламентеры охотно соглашались на все и просили лишь об одном — чтобы в город входили только русские.

— Очевидно, жители опасаются изъявления чрезмерно глубокой благодарности со стороны ливов и семигаллов за тот свет истинной веры, который они им принесли, — не удержался от ироничного замечания Константин, но на просьбу ответил согласием.

В тот же вечер к куронам, которые с помощью воинов рязанского князя не только взяли замок Динаминде, охранявший устье Двины, но и прочно блокировали саму реку, ускакали гонцы с приказом пропустить немцев к Риге.

Кораблей было немало, но желающих уехать — еще больше. Хорошо, что на пристани дежурили воины Константина, жестко пресекавшие драки, вспыхивающие иногда за право как можно раньше пробежать по мосткам, прогибающимся от тяжести множества людей.

Однако к концу третьего дня поток недавних рижан, готовых бежать куда глаза глядят, изрядно обмелел, превратившись в крохотный ручеек.

Теперь в Риге остались лишь те, кто решил рискнуть и кого на прежней родине давно никто не ждал.

«В самом деле, а вдруг эти русичи не такие уж и кровожадные, как рассказывал епископ? Может, и не съедят на радостях, что взяли город», — рассуждали они.

То, что их малость пограбят, рижане воспринимали спокойно. Все спрятанное не найдут, зато у победителей можно будет купить еды, которая еще две недели назад резко взлетела в цене.

Голод и был основной причиной сдачи города. Дошло до того, что за одну ковригу плохо пропеченного хлеба, да еще с непонятными примесями, стали просить серебряную марку, всего через день — две, еще через пять цена выросла до десяти, а затем хлеб и вовсе исчез.

К этому времени в Риге не осталось ни одной кошки, а тем более собаки. По слухам, у епископа еще имелись какие-то скудные запасы, потому что тем, кто стоял на стенах, монастырские служки дважды в день выдавали по сухарю.

Гильдеберта среди желающих отъехать не было. Когда на пристани еще толпился народ, он оцепенело сидел в тесной клетушке высохшего от голода старого лекаря и машинально поглаживал рукой холодную ладонь мертвого Хуана. Мальчишка, может быть, и выжил бы, даже наверняка выжил. Его сгубили не раны — голод.

Напрасно рыцарь приносил старику три своих сухаря из четырех — ему, как начальнику, полагалась двойная порция. Напрасно он терпеливо кормил его с ложечки размягченной в воде хлебной кашицей. Все было зря.

Только теперь Гильдеберт осознал, как сильно он привязался к юному певцу, который так и не успел стать рыцарем. Нет, даже не привязался. Он прирос к нему всем сердцем, всей душой. Прирос так, что не оторвать, и теперь почти физически ощущал, как леденящий холод смерти постепенно переползал с тела юноши на его собственное. Да полно, жив ли он вообще?

Рыцарь открыл глаза. Странно, но, кажется, он действительно еще жив. Проклятая саламандра на его родовом гербе не лгала: невзирая ни на какие лишения и сосущее под ложечкой чувство постоянного голода, сил у него было еще предостаточно. Это его даже немного удивляло. Если душа мертва, как может жить тело? Да и зачем? Для чего?

Взгляд Гильдеберта упал на арбалет, который оставил ему перед уходом рижский епископ.

В ушах рыцаря вновь прозвучал вкрадчивый голос отца Альберта, будто епископ и не покидал эту каморку:

— Это все рязанский князь. Не будь его, и твой мальчик никогда не получил бы смертельную рану, ведь в честном бою ты всегда сумел бы его защитить.

И ведь он был прав. Каким бы жестоким ни оказалось открытое сражение, рыцарь и впрямь сумел бы не дать юношу в обиду, вовремя отбив удар меча, направленный в него, заслонив щитом от стрелы, летящей в его сторону, а в самом крайнем случае — прикрыв своим телом.

— Не будь под стенами Риги русских полчищ князя Константина, несчастный Хуан сейчас пил бы целебный куриный отвар, понемногу идя на поправку, — журчал печальный голос отца Альберта.

Помнится, когда тот ушел, Гильдеберт на всякий случай — с некоторых пор он не совсем доверял словам епископа — спросил у старого лекаря, правду ли сказал отец Альберт про целебный куриный отвар. Седой осунувшийся Иоганн молча отвернулся, но, не привыкший врать, помимо своей воли утвердительно кивнул в ответ.

Отец Альберт еще много чего говорил. Помнится, он даже сетовал на то, что сам облачен в духовный сан, потому что если бы был рыцарем, то уж как-нибудь сумел бы рассчитаться с главным виновником смерти своего друга.

— Мечом я с ним, конечно, не совладал бы, да никто и не подпустил бы меня к нему, а вот из арбалета точно не промахнулся. Подождал бы, пока он поедет по моей улице, а он непременно по ней поедет, и прямо из окна… У меня и арбалет имеется, — с гордостью показал он. — Эх, если бы не мой духовный сан!..

Рыцарь взглянул на стол и увидел арбалет и пяток стрел.

«Значит, отец Альберт позабыл перед уходом», — подумал он.

Гильдеберт встал и подошел поближе к столу, начиная смутно догадываться о причине, по которой он еще жив. Тупо вглядываясь в арбалет, он опытным взглядом непроизвольно отметил, что само оружие выглядит весьма и весьма достойно. Тот человек, который дал его епископу, явно понимал в этом толк. А вот стрела не очень. И заточка не та, да и наконечник грязный — даже лоснится.

Гильдеберт легонько провел по его поверхности и брезгливо осмотрел свой запачкавшийся палец.

«Точно грязный», — окончательно убедился он.

Так дело не пойдет. Оружие надо содержать в чистоте. Этот закон настоящий воин обязан знать как «Отче наш» или «Аве, Мария». Нет, даже лучше. Молитвы, в конце концов, можно немножко подзабыть — в бою от этого ни холодно ни жарко не станет, а вот оружие…

Хорошо, что у него с собой имеется и меч, и арбалет с пятью стрелами. Как чувствовал, что понадобятся.

Разумеется, все пять ему ни к чему. Скорее всего, навряд ли удастся выпустить даже вторую. Но все равно хорошо, что есть выбор. Вот только стрелы у епископа грязноваты. Лучше воспользоваться своими. А вот его арбалет годится. Он будет даже получше рыцарского. Рыцарь неторопливо опробовал каждую из своих стрел, тщательно отобрал самую лучшую и удовлетворенно кивнул. Это была то, что надо. Хотя на всякий случай можно отложить и еще одну.

Перед глазами вдруг все как-то поплыло и задрожало. Он плотно зажмурил веки, часто-часто заморгал, отгоняя марево, и оно послушно исчезло.

«От недоедания», — подумал Гильдеберт, но тут же отмахнулся от уводящей в сторону ненужной мысли.

Действительно, какая разница — от чего именно. Сейчас ему были важны только мертвый Хуан де Прадо, лежащий на кровати, и арбалет. Да еще русский князь, который, как сказал епископ, непременно поедет по этой улочке. Все остальное для него, как для будущего мертвеца, было уже несущественно.

«Хорошо, что лекарь вышел к Барбаре, — подумал он. — Никто ничего не скажет под руку».

Рыцарь открыл узенькое оконце и осторожно выглянул на улицу. Солнце светило в сторону городских ворот, так что большая часть улицы, включая дом, в котором он находился, располагалась в тени.

«Свет будет бить прямо в глаза князю. Это хорошо. Это — добрый знак, — решил он. — Раз само солнце мне помогает, значит, быть удаче».

А вот вдалеке показался и сам русич.

Гильдеберт тщательно прицелился, затаил дыхание, чтобы нажать спусковой крючок точно между двумя ударами сердца, которое почему-то еще билось, но в последний момент вздрогнул от голоса Хуана:

— Это не по-рыцарски. Он же христианин.

Рыцарь испуганно и в то же время радостно, с замиранием сердца обернулся, но нет — юноша продолжал неподвижно лежать на кровати.

«Померещилось», — решил он, но все равно ответил своему мертвому оруженосцу:

— А он с тобой по-рыцарски? А со всеми нами? Да и какой он христианин — так, схизматик. Бык вон тоже четыре копыта имеет, но лошадью его все равно никто не называет. Так что лучше не мешай. Скоро мы с тобой встретимся, тогда и наговоримся, а пока помолчи. — И вновь повернулся к окну.

Князь был уже совсем близко, и Гильдеберт заметил, что на враге нет кольчуги. То ли он забыл в нее облачиться, то ли не надел специально — вон как солнышко припекает. Решил, наверное, что она ему уже ни к чему. Ошибаешься. Может, город и склонил голову — чего с купцов возьмешь, а вот он, Гильдеберт, нет.

Рыцарь вновь прицелился и с досадой еще раз отпрянул от арбалетной ложи — опять туман застелил глаза. Он снова проморгался — прошло, хотя на сей раз уже не до конца.

В третий раз ему уже ничто не помешает. Вот только сердце стало биться как-то неровно, с непонятными сбоями. От волнения, наверное. Ну да ладно, подстроимся. А князь уже почти как на ладони, совсем рядом. Надо торопиться, а то этот русич минует его окно и Гильдеберту придется стрелять ему в спину. Вот тогда ему и впрямь будет нечего ответить при встрече своему оруженосцу и нечем оправдаться перед ним.

Ага, притормозил, на ворону какую-то глядит, что над ним кружит. Удивляться, что птица не черная, а белая, времени не было. Не до того.

— Не-е-е-е-е-е-ет! — услышал он за спиной истошный крик лекаря, который резко ухватил его за руку, но мгновением раньше арбалетная стрела уже ушла в свой смертоносный полет.

— Что ты натворил! — причитал Иоганн. — Они же теперь вырежут всех! Понимаешь — всех! А в городе старики, женщины, дети! Ты же их всех убил!

— Да, об этом я что-то не подумал, — растерянно сознался Гильдеберт. — Я хотел… — Но договорить он не успел.

Дверь каморки распахнулась, и в проеме показались бородатые русские дружинники.

Рыцарь отбросил арбалет и выхватил из ножен меч, одновременно отталкивая старика в сторону, чтоб не мешался под руками. Он был готов биться, решив унести с собой хотя бы одного из нападавших. К тому же в узкой каморке было тесно, так что атаковать его мог только один, не больше, но тут что-то острое и злое кольнуло его в сердце, а затем, почти сразу, еще и еще.

Поражаясь тому, как быстро Хуан позвал его к себе, Гильдеберт все-таки чуть ли не волоком передвинул вперед тяжелую непослушную ногу и рухнул навзничь, растянувшись во весь свой рост. От столь неожиданной развязки русские ратники остолбенели, растерявшись и не зная, что предпринять.

Удивляться же на самом деле было нечему. Яд, которым был смазан наконечник стрелы, был настолько силен, что даже не нуждался в крови жертвы — ему вполне хватало и кожи. Вот только в этом случае он действовал не мгновенно, а чуть погодя, но все равно столь же неумолимо.

Смерть рыцаря была настолько непонятна, что воины как-то сразу и не додумались убить второго человека, находящегося в комнате, который, несомненно, тоже был причастен к покушению на их князя. Потом же стало поздно это делать, потому что старик немедленно залопотал, безбожно мешая русские и немецкие слова и объясняя, что он лекарь и еще может пригодиться, если князь жив. А он несомненно жив, потому что Иоганн успел во время выстрела напугать Гильдеберта своим криком и у рыцаря дрогнула рука. Если воины убьют лекаря, то они убьют и своего князя.

С грехом пополам поняв его бессвязное лопотание, Юрко, стоявший первым, прошел к окну и, свесившись вниз, крикнул:

— Эй, как там князь?

Спрашивать, живой ли, тысяцкий побоялся, подумал, что тогда-то он уж точно сглазит и исчезнет даже призрачная надежда на благополучный исход дела. Хотя какая там надежда, когда всего минутой раньше Юрко сам все видел и даже слышал хруст, с которым хищный железный болт вошел в грудь Константина.

Он затаил дыхание в ожидании ответа и облегченно выдохнул, лишь когда услышал:

— Живой! Только еле дышит.

Юрко рыкнул на ратника, уже замахнувшегося на старика мечом:

— Не замай, — и почти ласково произнес, обращаясь уже к Иоганну: — Счастлив твой бог, старик. Может статься, один ты из всех рижан живой останешься. Но гляди, если не вылечишь, то боле чем на час нашего князя не переживешь.

— Ты что, мыслишь ему князя доверить?! — возмутился один из ратников.

— У тебя иной кто на примете есть? — вместо ответа спросил Юрко. — Вот и у меня тоже нет. Кто знает, может, старик и впрямь ни при чем. Видал, как этот немец замертво свалился? Бог его наказал за князя нашего. А этого не стал трогать. Пошто?

— А пошто? — эхом откликнулся молодой ратник.

— Вот ты подумай, а к вечеру мне скажешь, — буркнул Юрко, легонько подталкивая к выходу старика, уже собравшего весь свой нехитрый лекарский скарб.

Возле неподвижно лежащего Константина по-прежнему суетились дружинники. Кто-то из них догадался расстелить прямо на грязной земле алое корзно и уложить князя на него. Плащ мгновенно потемнел, пропитавшись весенней жидкой грязью, и оттого дружинникам и Юрко, сопровождавшим лекаря, на миг показалось, будто вокруг Константина растеклась огромная лужа уже запекшейся, почти черной крови.

Иоганн болезненно поморщился при виде такого непотребного зрелища и обрывисто бросил:

— Ему надо покой и чистый лежать.

При этих словах узкая, почти неприметная дверь в доме напротив распахнулась, и из нее боком выплыла почтенная фрау Барбара, мгновенно сообразившая, что это ее последний шанс уцелеть при той резне, которая сейчас неминуемо начнется. К тому же уже слышались призывные вопли о мести.

Сокрушенно всплеснув руками, почтенная матрона что-то быстро залопотала по-немецки, то и дело указывая на дверь своего дома. Все, кроме старого лекаря, с недоумением смотрели на нее.

Иоганн, выслушав фрау Барбару, согласно кивнул и распорядился:

— Его надо нести в этот дом, — ткнул он пальцем в узкую дверь. — Я знать эта женщина. Там есть чистота. И еще мне нужна тишина, — выкрикнул он. — Вы убивать, резать, все кричать — моя рука дрожать.

— Черт с тобой, — зло сплюнул Юрко и, повернувшись к своим, громко крикнул: — Потом немчуру за вымя пощупаем. Теперь главное, чтоб князь живым остался. — И еще раз предупредил Иоганна, угрожающе хмуря густые брови: — Ну, смотри, старик. Помни: если что, так ты следом за ним на тот свет уйдешь.

До позднего вечера вокруг дома фрау Барбары продолжалось тревожное ожидание. Разумеется, внутри ждать было бы значительно удобнее, но что тут поделаешь, если лекарь-немчин чуть ли не сразу и самым решительным образом повыгонял всех взашей, заявив, что все они — лишь помеха, а для ухода и помощи ему самому вполне хватит племянниц фрау Барбары, получив взамен благодарный и многообещающий взгляд хозяйки.

Трудиться над раной лекарь закончил, когда только-только стемнело, но к дружинникам не вышел — фрау Барбара не пустила. Выслушав сообразительную женщину, Иоганн согласно кивнул и остался сидеть у изголовья князя.

Появился он на крыльце ближе к полуночи.

— Ну что? — тут же кинулись к нему Юрко и остальные тысяцкие.

— Жив, но… Я буду делать лекарство. Оно сильное. И завтра мне надо идти покупать многое. У меня нет. Есть у люди. Вы их убивать — они не смочь продавать.

— Хитришь ты чего-то, — подозрительно заметил Юрко и, бесцеремонно отодвинув лекаря плечом, прошел в дом. — Ну-ка, показывай, где наш князь, — обратился тысяцкий к перепуганной Барбаре.

Та, догадавшись, что ему нужно, указала на одну из комнат.

— Только тихо, — шипел сзади лекарь. — Он спать, а вы мешать.

— Не боись, — прогудел Юрко. — Как мыши зайдем.

Глянув на Константина и порадовавшись его ровному дыханию, успокоенный тысяцкий вышел.

— Разъезжайтесь по полкам. Всем передайте, что князь живой. В град пока не входить — князю тишина надобна, — распорядился он, тут же повернулся к князю Вячко и повинился перед ним: — Ты уж прости, княже, что я так вот самовольничаю. Уж больно час поздний. Людишек отпустить бы надобно. — Он развел руками, мол, валяй, командуй, если что не так.

Вячко сердито посопел, но уважительная уступчивость тысяцкого пришлась ему настолько по душе, что он лишь махнул рукой.

— Ничего, — сказал он примирительно. — Тут другое поважней будет. Лишь бы Константин Володимерович жив остался. Ты уж давай тогда и далее сам со сторожей определись, а я поеду, а то боюсь, не утерплю, руки в крови немецкой испоганю. Уж больно злоба душу гнетет.

Едва все разъехались, а сторожа из пяти человек была выставлена, Юрко, кашлянув, буркнул:

— Ну, кайся старик, что сбрехал.

— Не понимать, — растерянно затряс головой Иоганн.

— Да все ты разумеешь, — насмешливо усмехнулся тысяцкий. — Град свой уберечь от раззорения хошь? Понимаю. Ладно, слово даю на мече, что живы все останутся. — И он, вынув его из ножен, поцеловал лезвие. — Но ты мне как на духу поведай — как князь? Токмо без твоих вот вздохов тяжких, а по правде. Ну?

Лекарь немного помялся, с опаской глядя на огромного русоголового здоровяка, настроенного, судя по всему, очень решительно, и наконец ответил:

— Он… жить… — и тут же умоляюще: — А люди Риги? Они жить?

Юрко облегченно вздохнул и почти ласково улыбнулся Иоганну.

— Ах ты ж, злыдень чукавый. Небось князь наш уже часа два как спит, — проницательно заметил он. — А град твой… Чай, не звери мы, чтоб за одного всех под меч пускать. По первости — да, натворили бы делов, а теперь уж поостыли малость, так что не тронем никого, живите.

В это же самое время проходило богослужение в кафедральном храме, посвященном деве Марии, которое проводил лично сам епископ, в течение всей длительной службы продолжавший недоумевать, почему же не сработал яд. В том, что он надежен, сомнений не было. Собака, получившая его вместе с едой, сдохла, даже не успев доесть отравленный кусок. Тогда почему?

Хорошо хоть, как удалось узнать, погиб сам Гильдеберт. Значит, о сохранности тайны можно не беспокоиться и вплотную приступить еще к одному небольшому сюрпризцу для князя Константина. Приятный или нет? Странный вопрос, если учесть, что его тщательнейшим образом готовил всю зиму сам рижский епископ, совсем недавно всемогущий властитель всей Ливонии. Теперь, правда, с приставкой «бывший», но отец Альберт считал, что это ненадолго.

Правда, нужен помощник, но это — дело десятое. К тому же должок за князем Константином имелся не только у него одного. Многие жители лишились своих родных и близких. Им в руки навряд ли удастся всунуть арбалет, как простодушному рыцарю Гильдеберту, но ведь мстить можно по-разному.

Подходящий человечек у епископа уже был — купец Петер. Отец Альберт еще во время осады Риги сказал ему все, что думал и по поводу его чудовищного просчета, и по поводу его доверчивости, которая в конечном итоге привела к катастрофе.

Кроме того, он весьма удачно намекнул, что если кто-нибудь из жителей Риги вспомнит, с кем именно прибыл в город Петер, а потом сопоставит с этим дальнейшие события, то даже сам епископ вряд ли сумеет уберечь от возмездия купца и всю его семью. Разъяренная толпа мало склонна к трезвому анализу и холодной логике.

Однако отец Альберт берет на себя эту нелегкую миссию по защите его домочадцев. Нынче же он прикажет подготовить для них несколько комнат, в которые толпа никогда не вломится. Пусть, у него осталось только несколько монахов, но и их сил вполне хватит, чтобы сдержать напор разгневанных людей. Правда, перед этим Петеру надо будет выполнить одно небольшое, но весьма щекотливое поручение…

* * *

Но сила вышняя усташа терпети злобныя козни князя Константина, и возгорешися огнь лют и поразиша онаго князя и покараша за грехи его тяжкия, уязвиша в грудь самую. И падоша он аки трава скошена под серпом жнеца небеснаго и бысть о ту пору веселие в домах праведников и плач и скрежет зубовный в жилищах у нечестивцев.

Из Суздальско-Филаретовской летописи 1236 года. Издание Российской академии наук. СПб., 1817

* * *

Диавол руцею лыцаря того водиша, коя стрелу железну пустиша на князя пресветлаго и возрыдаша здесь все люди и жители града Риги такоже впадоша в печаль глубокаю. И токмо силаю заступникав небесных и ангелов светлых, и серафимов шестикрылых, и херувимов, и архангелов, и всего воинства небеснаго спасен бысть оный князь для дел ратных и славы великыя, коя ожидаша ево вскорости.

Из Владимирско-Пименовской летописи 1256 года. Издание Российской академии наук. СПб., 1760

* * *

Упорство князя Константина поражает, но не восхищает. С высоты прожитых веков отчетливо видно, что здесь он несколько погорячился, осуществив преждевременное нападение на северных соседей и совершенно забыв про свои южные границы, на которые ему как раз надлежало обратить особое внимание.

Проще говоря, на этот раз, пожалуй, впервые за все время, рязанский князь перепутал значимость целей, устремившись в погоню за второстепенной и совершенно упуская из виду главную.

К тому же этот просчет значительно усугубился тем ранением, которое он, по всей видимости, получил во время штурма Риги, из чего напрашивается вполне логичный вывод, что баталии там проходили жаркие.

Объясняется же внезапное ожесточение боев просто. Преимущество внезапности исчезло, а кроме того, уверившись в окончательной победе, Константин, не довершив начатого, снял значительную часть своих войск, причем самую лучшую, и направил их на юг.

Таким образом силы оказались уравновешены, следовательно, невосполнимые потери русских воинов еще больше возросли.

Албул О. А. Наиболее полная история российской государственности. СПб., 1830. Т. 3, с. 118.

Глава 16

Из огня да в полымя

Только нет, не волчьи стаи

Набежали с устья Дона —

То хотят войной татары

Землю Русскую пройти.

«Задонщина»[128]

Вряд ли кто из князей мог предположить, что в следующий раз они соберутся так скоро, всего через три с небольшим месяца после зимней встречи, причем почти в том же составе. Не хватало только родного брата Мстислава Удатного, псковского князя Владимира, который не приехал, сославшись на недомогание.

Отсутствовал и новгородский князь Всеволод — второй сын Мстислава Романовича Киевского. Но здесь причина была иной. Отцовские гонцы просто не застали его на месте. Буквально двумя неделями раньше крикливое новгородское вече постановило, что надо примучить водь,[129] жившую близ озер.

* * *

Нево[130] и Онега. Справедливо порешив, что скакать туда придется не один день, да и навряд ли Всеволод согласится спешно вернуться, гонцы повернули обратно.

Не было и князя Вячко. С ним тоже все понятно. В его ведении теперь находилась вся Прибалтика, так что забот немерено.

Не смог приехать и рязанский князь Константин, чье отсутствие не только не обсуждалось, но даже как-то замалчивалось. По слухам, он только-только начал вставать с постели после тяжелого ранения.

«Без него как-то получше. Во всяком случае, спокойнее, — откровенно признавался сам себе Мстислав Романович. — Уж больно настырен рязанец, дерзок не по годам да и чересчур высоко умом летает. Вроде бы не кичится им и силушку свою, чего уж тут скрывать, немалую не выпячивает попусту, но посмотреть — все по его выходит. Получается, один он семи пядей во лбу. Вон как зимой мягко стелил, аж посейчас иные почесываются».

Да и не один Мстислав так думал. Многие помнили, как поклялись в том, что если рязанский князь скинет в море немцев и прочую нечисть, то они изберут его царем. Вот дурни-то! Но кто же ожидал, что он с ними управится, да еще так быстро. Неужто и впрямь теперь царем его выбирать?! Уж больно душа к этому не лежала.

Хорошо хоть, что не на мече, а на кресте клялись. Если в отказ идти, то умаления княжеской чести не будет, а грех — его и отмолить можно. Хотя и такое тоже боязно, все же, как ни крути, богу обет даден.

Правда, митрополит, который был свидетелем этой клятвы, укатил из Киева. В Никею подался, на поставление, так что нет его и попрекнуть, если что, будет некому.

А везучий какой этот рязанец! По слухам, в плен к нему попал сам датский король Вальдемар. Теперь он вроде бы томится в бывшем Дерпте, а ныне вновь Юрьеве, как Константин его переименовал. И будет там сидеть этот король, пока за него не внесут выкуп. Гривен тогда отвалят рязанцу столько, что и не сосчитать.

И это еще один повод для зависти. Нехорошо, конечно, про такое в голове держать, но что уж тут поделать, коли дурные мысли сами в ум лезут. Вишь как здорово у него выходит — и княжество от ляхов до булгар раскинулось, и дружина могучая, и ополчение несокрушимое, да еще и гривен немерено. Со всех сторон Авось[131] ему подсобляет. А тут…

Так что нет его — и гора с плеч. Нечего душу бередить.

Конечно, уж он-то непременно что-нибудь присоветовал бы, ну да ничего. Они и сами с усами — разберутся. Это все больше хан Котян норовит страху нагнать. Дескать, неведомое племя пришло на его земли, да лютое без меры, куда там до них волкам степным.

Понятное дело, что со страху он так. С тех пор как рязанец ему хвоста накрутил, он посейчас опомниться не может, вот и шарахается. Мышь пробежала, а он на волка думает, а если уж сам степной хищник объявился, то ему и вовсе стая мерещится.

Мстислав Романович морщился, недовольно вздыхал, покачивал головой. Уж больно согласно с Котяном рассуждает его зять, Мстислав Удатный. Прямо в одну дуду дуют, только по очереди. Понятно, что тесть, что надо, конечно, вступиться за родича, кто же спорит, хотя нехристь, он и есть нехристь. Такому даже если с десяток крестов на грудь повесить — все равно нехристем останется. Но зачем всех остальных князей пугать, да к тому же рязанца приплетать? Дескать, Константин Володимерович меня уже давно об этих монголах упреждал. Зачем лжу напускать? Как это он мог тебя упреждать, да еще давно, если вы с ним первый раз только зимой и виделись?

Затем старый киевский князь спохватился, скользнул по сторонам глазами — не видел ли кто, как он тут бормочет себе под нос. Вроде бы нет. Вот и славно. А что там еще Котян говорит? Так-так, совсем интересно.

— Ясы[132] — народ воинственный. Они в бою упертые. Если уж и они не осилили этих монголов, то тут лишь дурень голову не почешет, — говорил половецкий хан.

— А слыхал я, будто Константин Рязанский посылал воев под свой малый град, прозываемый Азовом. Их почему не позвали? — спросил его сочувственно Удатный.

— Помощь русичей сам ясский хан отверг. Возгордился Аслан, — развел руками Котян.

— Ты-то сам почему ясам не подсобил? — это уже Владимир Рюрикович.

— Мои становища от ясов далече. К ним Данила Кобякович ближе. Они туда и пришли. Да и слабоваты мы с Юрием Кончаковичем нынче силушкой. От Рясского поля доселе не оправились, — честно ответил половец. — Опять же думали, что и без нас ясы монголов повоюют, а они осилили да зорить все принялись. К тому же весна только-только в степи пришла, лошади отощавшие.

— А сами монголы как? У них ведь тоже лошади отощавшие, — поинтересовался молодой Ростислав.

— Они такую дрянь едят, которую наши есть не станут, — пояснил Котян.

Хан говорил не всю правду, хотя и не лгал. Ну, почти не лгал. Он просто не упомянул о слухах, дошедших до него из разбитой орды Данилы Кобяковича, которые могли показать в очень невыгодном свете это лукавое кочевое племя. Например, о поведении шурина рязанского князя.

Упреждал ведь его зятек русский, ох упреждал. Тысяцкий Стоян, специально отозванный по такому случаю из нового волжского града, прозванного Нижним Новгородом, и направленный под Азов, не только вручил, но и самолично зачитал Кобяковичу вслух грамотку от рязанского князя. А в ней все было сказано подробно.

И говорилось там не только о том, как в самом скором времени через горы перейдет жестокое безбожное племя, кое немедля всей своей мощью ударит по ясам. В ней было и предсказание о том, как тайно, ночью в половецкий стан придут татарские послы и станут уговаривать Данилу Кобяковича откачнуться от ясов. Взамен же они будут сулить множество дорогих подарков. Но верить им нельзя, ибо едва они побьют ясов, как тут же примутся за половцев. И даденное отберут, и чужое, половецкое заодно прихватят. Тут-то Даниле Кобяковичу и смерть придет.

Но главное говорилось в конце грамотки. Сказано там было, что, всей душой болея за своего шурина, князь Константин уговорил могучего шамана, который все это ему предсказал, постараться изменить грядущее. Долго он и его помощники бегали с колотушками, долго стучали в бубен, а у самого толстого из них от натуги даже пошла изо рта кровавая пена, но они сумели кое-что изменить.

Теперь дело только за самим половецким ханом. Если он не поддастся льстивым уговорам послов этого племени, то не произойдет страшная беда, не будет ужасного погрома, да и сам Данила Кобякович останется в живых.

А спустя полгода, по осени, так и произошло. Долго уговаривал хана посол, долго беседовал с ним в юрте. А на рассвете монгол вышел из нее, поднял руки и взмолился, чтобы великое небо услышало его и покарало того, кто кривил душой. Если посол лгал — то его самого, а если он правду сказал — тогда упрямого хана, не желающего прислушаться к голосу разума. Ему же, как послу, главное, чтоб не случилось великого кровопролития между братскими народами. И ушел в свой стан.

А когда солнце оторвало от земли свой нижний край, хан Данила Кобякович уже ничего не мог сказать своим воинам. Вместо этого он беспомощно лежал на кошме и пускал кровавые пузыри, а к вечеру умер. Но оплакивать владыку всех лукоморских половцев было некогда. Надо было немедленно принимать решение.

На сей раз на совет собрались сразу семеро родичей. Вначале их было только шесть, поэтому пришлось приглашать совсем молодого Бачмана, старшего сына Данилы Кобяковича, которому стукнуло только пятнадцать. Семь — число хорошее, священное, семерым верное решение непременно придет на ум.

— Все слышали, как монгольский посол призвал проклятие неба. Получается, что он говорил правду, желая уберечь от кровопролития наш народ. Не прислушался к нему наш старший брат, заупрямился, вот и покарало его небо. Нам же надо поступить поумнее, взять татарские подарки и согласиться отойти от ясов. Что нам они? У нас другие дороги в степи, иные пастбища, — сказал самый старший из братьев, нареченный в честь отца Кобяком.

Сидел он перед всеми на почетном месте хана Данилы, слова цедил степенно, неспешно, потому как теперь пришел его черед править. И была в его речах старая степная мудрость: не встревай, если тебя не трогают. Правда, от нее слегка припахивало подлостью, но тут уж ничего не поделаешь — мудрость не всегда благоухает.

Остальные Кобяковичи, недолго думая, согласились со старшим братом. И впрямь, по всему выходило, что лучше тихонько свернуть шатры и уйти, тем более что за это обещают хорошо заплатить.

Заупрямился лишь один Бачман. Ему бы и вовсе не дали слова — молод еще, но он был сын хана Данилы, а потому из уважения к покойному дозволили высказаться, хотя и чувствовали, что мальчишка разумного не скажет. Так оно и вышло.

Бачман говорил горячо, махая руками, и даже задел и чуть не расплескал соседскую чашу с кумысом. Хорошо, что пенного напитка в ней оставалось на донышке, потому что разлить кумыс по кошме — дурная примета. Сопляк еще не был учен старым степным премудростям, а потому долго кричал о чести и слове, которое хан дал ясам. Вдобавок же напомнил и про грамотку князя Константина, спросив, а не получится ли так, как в ней написано.

Кобяк Кобякович резонно заметил, что у рязанского князя плохие шаманы. В грамотке было сказано, что если Данила Кобякович откажется от щедрых посулов, то останется жив.

— Мой брат отказался, но где он теперь?! — воскликнул новый хан и заключил: — Выходит, там написана ложь и верить ей нельзя. А что до слова, данного ясам, так ведь нет в живых того, кто его давал. Ныне нужно новое слово, и почему оно обязательно должно быть похоже на старое…

Бачман бы еще долго спорил, но кто бы ему позволил препираться, когда все остальные уже все решили. Из ханского шатра юнец выходил злой и мрачный. Видно было, что речи дяди его не убедили.

Когда половцы ушли, татары сразу получили над ясами перевес. К тому же ушла половецкая орда подло, ночью, чтоб не смотреть в глаза недавним союзникам, и о том, что их левое крыло осталось совсем оголенным, ясы узнали лишь тогда, когда татары ударили им во фланг.

Хан Аслан дрался хорошо, да и его воины тоже ни в чем не уступали своему предводителю, но есть такая поговорка: «Сила силу ломит». Это значит, что как бы храбро ни сражалось твое войско, но если у противника оно намного сильней, то верх все равно останется за ним. Так случилось и здесь.

И ясам оставалось надеяться только на быстроту своих коней.

Вот обо всем этом Котян и умолчал. О другом же, относительно русичей, он и вовсе ничего не знал.

Мудрый старый тысяцкий Стоян не зря пользовался таким доверием у рязанского князя. Он и теперь поступил умно, уже в первый свой визит заведя себе друзей среди знатных ясов. Правда, разговора с самим Асланханом не получилось. Уж больно надменно вел он себя, решив объединить племена в одно целое и возродить былую славу. Тем не менее польза от этого визита была. Когда после надменного отказа Асланхана Стоян возвращался обратно, он успел внимательно осмотреть и оценить все окрестности, заранее прикидывая, где, что да как. И куда отступать, если возникнет нужда, и где насмерть стоять, потому что дальше бежать будет только хуже.

О появлении монголов Асланхан его тоже не предупредил, посчитав ненужным. Ну что может поделать лишняя тысяча воинов, а добычей, в случае победы, делиться с ними все равно придется. Зато знакомцы из ясов, рассуждавшие более трезво, посчитали иначе и гонцов к русскому тысяцкому отправили.

Как Стоян ни торопился, к самой сече не успел, а встретившись наутро с возвращавшимися в родные степи половецкими воинами хана Данилы Кобяковича, понял, что все уже предрешено и, вместо того чтобы спешить к месту заведомо проигранной битвы, лучше поступить похитрее, к тому же облюбованный для обороны участок находился совсем недалеко. К нему же примкнули две сотни половцев, которым больше пришлась по душе не трусливая мудрость Кобяка Кобяковича, от которой явственно припахивало подлостью, а слова Бачмана…

Для подготовки к обороне времени у Стояна было впритык, но он уложился.

Поражение сильно отличается от разгрома. Первое для человека вроде малой простуды, которую можно перетерпеть на ногах, да и проходит она быстро. Последнее — тяжкая болезнь, и даже когда ты встанешь на ноги, все равно будешь уже не тот.

Если бы не Стоян, то ясы потерпели бы не поражение, а самый настоящий разгром. Монголы буквально «висели» на их спинах, но едва Аслан со своими людьми прошел последнее и самое узкое ущелье, пробираясь к родным аулам, как тут же горловину этого ущелья наглухо перекрыли русичи.

Как только монголы ни пытались пробиться — все оказывалось бесполезным. Вначале они хотели поступить с русичами точно так же, как и с половцами. Мол, не враги мы вам. Стоян же в ответ сказал, как отрезал: «И мы с вами брань учинять не хотим. Однако с ясами мы тоже дружны, — тут он приврал малость, но для пользы дела, — и потому обижать их не позволим».

Пришлось монголам вновь идти в лобовую атаку. Трижды их конная лава с дикими криками наскакивала на железного рязанского ежа и трижды откатывалась назад с еще более громкими, но уже жалобными воплями. Почти три сотни своих воинов потеряли степняки в этом ущелье, но так ничего и не добились.

Вечером старый Субудай задумался, а к утру сделал выбор. Ясы никуда не уйдут, до них добраться всегда успеется, да и побиты они уже, а побитый враг — это полврага.

Орда же половецкая пока ушла недалеко, однако перед ней открыт степной простор. Если сейчас не нагнать, то после это сделать будет почти невозможно. Опять же подарки свои вернуть надо. Да и не побита она еще, а это и вовсе непорядок.

Словом, одноглазый барс развернулся и со всего маху вонзил кривую саблю своих туменов в спину ничего не подозревающих половцев. Так и получилось, что правил Кобяк Кобякович своей ордой недолго — всего-то дня три, да и то один из них, сам того не подозревая, ему подарил Стоян. А на третий день не стало ни орды, ни хана. Всего-то и уцелели от нее несколько сотен воинов, да еще Бачман, то есть те, кто остался с русским тысяцким. Теперь ему было что сказать в защиту своего мнения, только поздно уже, да и некому.

А Субудай после того поспешил не на Крым, как предсказывал Константин Вячеславу…

История похожа на тихое озерцо. Если булькнет в него маленький камешек, то он канет бесследно и метра через три кругов на воде уже не увидать. А вот если увесистый валун в воду полетит, тогда круги уже до другого берега дойдут, а то, глядишь, и со дна что-то всплывет.

Камни князя Константина были как раз из числа увесистых. Всю Русь от края до края всколыхнул он ими, да и кругов на воде образовалось изрядно. Расходились они в разные стороны неспешно, но каждая волна все равно добралась до своего берега. Иные, самые сильные, докатились до Прибалтики, послабее — до Никеи, самые слабые — до угорского короля и ляшских князей. Достали эти волны и до восточных стран. Те, которые были поближе, вроде Волжской Булгарии, прочувствовали это сильнее, те, что подальше, — еле уловимо, и все же…

Субудай никогда не действовал опрометью, с закрытыми глазами. Одно око у него и впрямь было вечно зажмурено, зато другое почти всегда выпучено. Так получилось и тут. Русичей ему в полон взять не удалось, зато половцев хватало. Простые ему мало что могли сказать, зато знатные, из числа тех, кто сиживал на одной кошме с самим Данилой Кобяковичем, изрядно поведали и про Русь, и про князей, и про шурина Данилы.

Потому Субудай сразу же устремился к Азову, который, как он полагал, должен был остаться беззащитным. Не должны были успеть к нему те, кто в ущелье бой с ним вел, никак не должны. На такую скорость только непобедимые монголы способны. Правда, они слегка задержались с этими половцами, но все равно.

«Воевать я с вами не хочу, — заявил он, прибыв к городу. — Если ворота добром откроете — все живы останетесь».

Однако переговоры вел тот же храбрый воевода, который мужественно бился наравне с воинами в ущелье, о чем монгольские послы по возвращении и доложили своему мрачному Субудаю, а потому тактику переговоров пришлось срочно менять.

«Что было, то быльем поросло, — сообщил одноглазый барс, имея в виду недавнюю сшибку. — Теперь давайте думать, как нам дальше жить. Воины вы храбрые — мне такие во врагах не надобны. Града вашего зорить не желаю, а полюбоваться им изнутри охота. Заодно и о мире договоримся».

— Заходи, — радушно пригласил Стоян. — Мы завсегда миру рады.

— Одному мне идти не можно. Чести урон. Как-никак темником у самого Чингисхана служу, — продолжал Субудай.

— Ах, темник, — ответил ему воевода. — Тогда другое дело. Такому большому человеку и впрямь слуги нужны. Ну что ж, прихвати с собой десяток.

— Темнику сотни две-три положено, не меньше, — хитрил Субудай, а Стоян ему:

— Нешто порты с тебя сразу три десятка снимают? А кашу тебе что, цельная сотня варит? Так и вовсе голодным остаться можно. К тому же мы — народ хлебосольный, вот и боимся опростоволоситься. Нынче в полях засуха была, потому опаска есть, что не сумеем такую прорву гостей прокормить.

Словом, нехорошо ответил, грубо. Можно сказать, с издевкой. Субудай даже обиделся на него в душе. Зря он так, особенно про порты. Он к нему со всей душой, а тот…

Первый приступ начался ночью, с расчетом на неожиданность. Лучший полководец Чингисхана не зря ходил в хитрецах. Вначале он сделал вид, будто уходит, отводя далеко в степь своих людей, а уж потом с разбегу ударил так, что аж зубы во все стороны полетели, Одно обидно — зубы-то все сплошь монгольские. Впрочем, тут-то по здравом размышлении сердиться не на что. За удаль в бою спросу нет, а что не одолел врага — так это твоя вина. Но все равно было обидно.

После этого Субудай решил было взять град в осаду. Кажется, они что-то там про засуху говорили. А вдруг им и впрямь есть нечего будет? Спустя неделю удалось выведать, что его и тут обманули.

Снова обида — уже третья по счету. Ну как тут жить несчастному честному монголу, когда его, простодушного, всякий надуть норовит?! Нельзя такое прощать, иначе бояться не будут. Однако бывалый полководец рассудил мудро. Не пришло еще время для отмщения. Рано пока. К тому же у его воинов имелись и более насущные дела. К примеру, надо поить-кормить тех же коней, а чем — зима надвигается.

Помимо Азова — Субудай и это сведал, — были тут по-настоящему богатые города, к тому же и расположенные не так уж далеко. Хорошо было бы туда заглянуть, но тут ему вовремя вспомнился еще один рассказ половцев. Исходя из него, получалось, что по степи гуляет не одна орда, поэтому о городах думать рановато. Оставлять в своем тылу свежего, нетронутого врага нельзя ни в коем случае, а города никуда не денутся.

Вот почему, оставив всего одну тысячу под Азовом, Субудай в первую очередь пронесся по половецким стойбищам. Он даже Белую Вежу не тронул — не до того. К тому же, честно признаться, опасался такого же «гостеприимного» ответа, как и под Азовом, ведь там, как он выяснил у пленных половцев из бывшей орды Данилы Кобяковича, сидел воевода, поставленный в град все тем же рязанским князем Константином. Зато половцы — дело иное.

Вихрем летели монголы, закрутив в степи смертоносную вьюгу, беспощадной метелью обрушиваясь на все живое. От бурана можно спастись в кибитке, греясь возле огня, ярко горящего в очаге, а где найти спасение от неумолимого кровожадного воина, который с наслаждением жег, резал, грабил, убивал — словом, вел свой размеренный, будничный образ жизни.

Котяну же с ханом Юрием Кончаковичем ответить было нечем. Основные их силы сложили головы на Рясском поле, да если бы и не полегли — все равно отбиться они бы не сумели. Просто в этом случае они дали бы бой, который все равно проиграли бы, а так удирать пришлось без сражения. Куда? Да все к тем же русичам. Старому хану повезло больше, а вот Юрию Кончаковичу добраться живым была не судьба — погиб.

Если бы не зять Котяна Мстислав Удатный, то киевский князь и вовсе не обратил бы внимания на стенания половецкого хана, а так пришлось рассылать гонцов и собирать князей на съезд.

Пока судили да рядили, помогать половцам или как, объявились татарские послы. И здесь сказались круги на воде, потому что, не будь Константина и его крепкого Азова, сам Субудай на русичей и внимания не обратил бы, а тут решил упредить события. Если произошла одна сшибка, то второй лучше пока избежать и передохнуть.

Вид у этих послов был не ахти какой. Вообще-то, в гости приехали, могли бы что получше надеть. Про запах говорить и вовсе нечего. Похоже, что они в своей одежде не только едят, пьют и спят, но и еще кое-что делают.[133] Даже с половцами никакого сравнения, хотя это и понятно — те все-таки уже давно соседствуют с Русью, так что научились смывать с себя грязь, ну, хотя бы иногда, а эти… Разве что с немцем или франком каким-нибудь сравнить можно — такой же смрад. Но те иногда хотя бы благовониями пользуются, чтоб рядом с ними не столь отвратно было стоять, да одежку меняют почаще.

Поставили послов в самой середке гридницы, чтоб подальше от всех. Даже открыли настежь все окошки, невзирая на апрель месяц. Уж на что хозяин терема Мстислав Романович всегда тепло любил, но ныне и он заметил, что лучше замерзнуть, нежели от вони задохнуться. Все равно, конечно, несло, но чего уж теперь. Приходилось терпеть.

Зато речь свою они вели столь надменно, будто их прислал цареградский басилевс. Да и сами важничали не по чину, глядя на всех вприщур узенькими глазками. Издали смотреть — и не поймешь. Вроде говорит человек, а глазенки зажмурены, будто спит. Чудно.

Но слушали князья внимательно, хотя понималось их лопотание с трудом — очень уж они коверкали русскую речь. С грехом пополам удалось понять, что они предлагали заключить мир, поскольку пришли не на русские земли, не на русские города, а на своих данников-половцев. К тому же, как они слышали, эти поганые людишки причинили изрядно зла и самим русичам, вот и давайте их бить вместе.

Котяна в гридницу пока не звали. Ни к чему ему. Самим вначале надо разбираться, безо всех прочих.

Когда послов увели, князья дружно переглянулись. Никто не торопился первым молвить свое слово, и потому молчание стало затягиваться.

— С одной стороны, оно конечно, а с другой — вроде как-то негоже, — глубокомысленно протянул киевский князь.

Это он больше для затравки — вроде и ничего существенного не сказал, а начало разговору положил.

— Князь рязанский сказывал, — вновь Мстислав Удатный слово взял, — что они по-первости малой силой придут, тысяч двадцать, не больше.

Мстислав Романович поморщился. Опять братан рязанца поминает. К чему? Зачем? Да и откуда такое самому Константину может быть ведомо? Он что же — считал их?

И тут явился доверенный дружинник. Вообще-то его дело стоять снаружи, ведая охраной, чтоб к двери лишнее ухо не прислонилось, а то мало ли. Ну а раз вошел, стало быть, важное что-то.

Выслушав же его сбивчивый шепот, киевский князь скривился еще больше. Ох, не зря в народе говорят: «Не буди лихо, пока оно тихо». Вот помянул галицкий князь Константина, и нате вам — он уже катит по Подолу с малой свитой. Часа малого не пройдет, как он здесь объявится.

Делать нечего, пришлось Мстиславу Романовичу сообщить эту новость остальным князьям. Отреагировали они на нее сдержанно, а уж кто что подумал, про то одному богу ведомо. Один Ярослав Всеволодович не сумел себя сдержать — так зубами скрипнул, что даже соседи услышали.

В гридницу Константин вошел — краше в гроб кладут. Белый, как льняное полотно. Видать, не оправился еще от раны. И левая рука на перевязи, к груди притянута.

«Ему бы еще лежать и лежать, а он, вишь ты, приперся, будто без него уж никто ничего и решить не может», — подавляя в себе невольное сочувствие, с раздражением подумал Мстислав Романович.

Константин его мысленному совету с удовольствием последовал бы. Он и сам чувствовал, что рано еще ему пускаться в дальний путь. Несмотря на заботливый уход девочек фрау Барбары, основная специальность которых князю стала понятна уже через три дня после того, как он пришел в себя, слабость еще ощущалась, причем изрядная. Да и немудрено. Как сказал Иоганн фон Бреве: «Войди арбалетный болт всего на полноготка ниже, и никакой самый искусный лекарь уже не помог бы».

Так что лежать бы и радоваться, что во второй раз на свет божий появился, а он…

Поначалу князь и впрямь радовался. Да и ему тоже все приветливо улыбались. Даже солнышко от людей не отставало — как только выйдет Константин прогуляться на улицу, так и оно сразу норовит выглянуть из-за облаков. Да так часто это совпадало, что жители Риги и дивиться перестали. Через две недели они, едва завидев золотой лучик, уже говорили один другому: «Никак наш князь на прогулку вышел».

Так оно и прилепилось к нему — «наш князь». А как иначе, если Константин им и впрямь полюбился. В немалой степени этому поспособствовала и его рана. В несчастье человека всегда жалко, а уж отсюда до любви зачастую шажок малый, не больше.

К тому же знали рижане и то, что целыми и невредимыми они остались по его милости. Это ведь именно он еще перед въездом в город, поясняя, почему решил ограничиться простым откупом, сказал своим тысяцким и князю Вячко:

— Города эти теперь наши. А свое зорить — не дело. И пусть каждый запомнит, что Рига ничем не отличается от того же Чернигова или Полоцка. Разве что жители по-русски говорить еще не научились, так это дело наживное.

Воспитанницы фрау Барбары в нем и вовсе души не чаяли. И молод, и лицом пригож, и телом крепок, а как улыбнется — сомлеть можно. Так и расцеловали бы всего с головы до пят, жаль только, что не оправился пока.

Да и сама почтенная Барбара тоже была всем довольна. Раз сам князь живет в ее доме, то пусть его люди хоть всю Ригу по камешкам разнесут, все равно ее хоромы никто и пальцем не тронет.

Город, правда, так никто и не разносил, но фрау Барбара все равно не осталась внакладе — еда, питье и серебряные гривны текли в ее руки в изобилии.

Словом, отдыхай, князь-батюшка, от трудов тяжких, поправляй здоровьишко, но… не вышло. Чуть ли не с самых первых дней, едва только Константин очнулся, князю пришлось разбираться с накопившимися делами.

«Тружусь в поте лица, не выходя из публичного дома», — усмехался он невесело, инструктируя своих тысяцких, как правильно распределять людей. А их требовалось оставить в Прибалтике изрядно. Как ни крути, а в каждый замок надо посадить не меньше полусотни воинов, а в те, что покрупнее, — сотню. Про Ригу, Ревель и Динаминде вообще особый разговор.

В конечном итоге получалось не менее четырех тысяч. Проще всего выделить из каждой тысячи целиком сотню или две, но этого как раз делать нельзя. В одной, к примеру, треть парней из Вишневки, еще треть — из соседней Ольховки. И что, прикажете оставить селища без рабочих рук? А сев как же? Несправедливо получается.

Значит, надо поступать иначе — выдергивать из каждой сотни по одному, самое большее — по два десятка, не больше. При этом действовать с умом, оставлять на новых землях не абы кого, а тех, кто посмышленее да половчее. Короче говоря, как и всегда — самых лучших.

А корма определить тем, кто остается, чтобы те же ливы, лэтты и эсты знали, что на них возложена не огульная дань, но обычное содержание воинов, которые призваны их защищать. Да и с самым приятным тоже поторопиться — гривны распределить и прочее добро, захваченное у немцев и датчан. И тоже чтоб все по совести.

Тысяцкие старались, конечно, все обсудить между собой, чтоб не досаждать раненому князю лишними делами, но все равно за окончательным утверждением шли к нему.

Ему бы еще с месячишко, ну хотя бы пару недель относительного покоя, и тогда бы он совсем в норму пришел, но кто ж знал, что гонец из Галича прискачет в неурочную пору?

Вообще-то Мстислав Удатный его прислал больше из приличия. Мол, болеет — не болеет, а упредить надо. Однако едва Константин прочел грамотку до середины, как тут же, обозвав себя идиотом, громко повелел:

— Коня мне! Немедля!

Вскочив на ноги, он хотел еще что-то сказать, но от резкого движения тут же пошатнулся и застонал, держась за грудь. Пришлось сразу же вносить коррективы:

— Ладью готовить! Но чтоб самую быструю! К утру отплываем!

Уж и уговаривали его воеводы, и пугал старый Иоганн, что, дескать, рана по дороге открыться может, но ничто не подействовало.

Одно хорошо — почти весь путь лежал по рекам. На волоках, конечно, потрясло немного, когда ладья в телеге находилась, но в основном дорожка оказалась гладкой.

Да как вовремя успел рязанский князь! В самую точку угодил. Еще на пару дней задержался бы, и все решили бы без него, да не так, как надо. Теперь же шалишь — не быть русским ратникам битыми на Калке.

Однако о том, чтобы объединить все полки под одной рукой, поставив все дружины под общее начало, никто и слышать не хотел.

— Не бывало такого никогда! То нашей княжьей чести умаление! — первым открыто выразил свое несогласие Владимир Рюрикович.

Следом и остальные одобрительно загудели. Даже Мстислав Удатный, симпатизировавший рязанскому князю, заартачился и заявил:

— Вольный я князь и в подручниках ни у кого ходить не собираюсь!

Ярослав Всеволодович, как водится, и здесь дальше всех пошел.

— А почему дружины под твоей рукой должны быть? — осведомился он ехидно. — Ты бы сам свои полки под мою длань поставил?

Тут Константин не сдержался. Понять его можно — над Русью тут угроза страшная нависла, а князья опять дележку задумали.

— Не поставил бы, — отрезал он. — Негоже победителю свои полки в руки побежденному вручать. Вот Мстиславу Мстиславовичу я бы доверился.

Но реверанс в сторону галицкого князя не удался. Только хуже получилось.

— И чем же, по-твоему, я хуже Удатного буду? — сразу поинтересовался Владимир Рюрикович. — Или взять Мстислава Романовича. Ты, стало быть, и ему не доверяешь?..

Если бы Константин был поздоровее, но в душной, жарко натопленной гриднице ему уже через пару часов стало так погано, что он думал уже не о поиске убедительных аргументов в свою пользу, а о том, чтобы поскорее все закончилось.

Правда, уступать он все равно не собирался, а потому первый день победителя в споре не выявил. Второй тоже не дал результата. Разве что накалом был повыше, вот и все. На третий Константин решил схитрить и предложил обсудить схему самого сражения, однако и тут добиться чего-либо путного ему не удалось — сколько князей, столько и стратегов, причем каждый уверен, что его план самый разумный.

Да тут еще и хан Котян чуть ли не с ножом к горлу пристал. Дня не проходило, чтобы он не требовал умертвить татарских послов. С его стороны это была не столько ненависть к ним, хотя и ее хватало, сколько голый расчет. Тогда уж точно русским князьям обратной дороги не будет, волей-неволей придется им за половцев вступиться.

— Негоже так поступать. Посол — лицо неприкосновенное. Это уже не обида монголам будет, а смертельное оскорбление, — сказал Константин. — У них обычай гостеприимства свят, и кто его нарушит, подлежит смерти.

— А мы их в гости не звали, — буркнул Мстислав Романович.

— Раз в город пустили — стало быть, пригласили, — стоял на своем Константин. — А к твоему граду, Мстислав Романыч, у них тогда особый спрос будет. Монголы со всех жителей спросят за такое. Мне купцы немало рассказали об их обычаях, так что вы уж поверьте на слово.

Ну а раз рязанец так, то Ярослав непременно инако. И тоже со своими доводами, со своими соображениями:

— Если убьем послов, то монголы будут знать, что мы их не боимся. Глядишь, оробеют, силушку нашу почуяв.

И вновь остальным князьям оставалось только гадать, кого из них двоих слушать и как лучше поступить.

Под конец пришлось-таки Константину напомнить всем собравшимся о клятве, которую князья дали еще зимой. Как ни хотелось ему приберечь этот козырь про запас, но деваться было некуда. В голове все гудит, перед глазами плывет, в ушах звенит, еще немного — и свалится, а отступать нельзя.

Напоминал деликатно, каждое слово подбирал осторожно, чтоб, упаси бог, не унизить, не оскорбить, непомерную гордыню ничем не задеть. Мол, сами же тогда согласились, что если он немцев и датчан в море скинет, то царем его изберут. Пора, мол, слово княжеское сдержать.

Все смущенно переглянулись и — молчок. Пора-то пора, но уж больно не хочется. Да и кто сказал, что пора? Разве время нынче для венчания на царство? Опять же и митрополита нет.

И тут вновь со своего места поднялся князь Ярослав.

— Когда мы роту давали, кому целовали крест? — спросил он и замолк в ожидании ответа.

Князья еще раз переглянулись, но на сей раз с недоумением. Чего это он спрашивает, когда тут и так все ясно? Сам ведь тоже участвовал, должен помнить, что крест тот золотой был в руках у митрополита Мефодия.

— Правильно, — подтвердил Ярослав невысказанное. — Митрополиту церкви православной. И крест наш был православный. А стало быть, царь наш тоже должен быть православным. А тот, который веру поменять собрался, нам не гож.

— Ты думай, что несешь! — сердито одернул своего зятя Мстислав Удатный. — Словеса епископа Симона повторяешь? Так это лжа была голимая. И сам епископ давно в том покаялся, в монастыре сидючи.

Но остановить Ярослава он не сумел.

— Эх вы! — протянул тот насмешливо. — Слепцы вы, как есть слепцы!

Все притихли. Такое обвинение было слишком сильным, слишком грозным, чтобы от него вот так походя отмахнуться, как, например, от нелепых претензий на царский престол князя Михаила Городненского, бравирующего тем, что в его роду имелись представители польского королевского дома. Тут все гораздо серьезнее. Если обвинение огульное, то можно и собственной честью поплатиться, а если нет, тогда должны быть веские доказательства. Где они?

Ярослав Всеволодович неторопливо обвел всех взглядом. Вот он — светлый радостный миг его торжества, его победы над проклятым рязанцем. Именно из-за острого наслаждения этой минутой он и не торопился, тщательно смакуя каждое мгновение, впитывая, вбирая его в себя.

— Да, слепцы, — вновь повторил он медленно и увесисто. — Я одним оком вдаль лучше зрю, нежели вы двумя. Тогда, в позапрошлом лете, не все поверили мне и епископу Симону в том, что князь Константин умышляет против православной веры, а зря. Я один в ту пору чуял, что правота на моей стороне, да токмо доказать не мог.

— А теперь?.. — сумрачно спросил Мстислав Удатный, продолжая с подозрением смотреть на своего зятя: что тот на сей раз учудит?

— Теперь же у меня одна грамотка имеется! — И Ярослав с силой хлопнул об стол небольшим свертком.

Глава 17

Тайная грамотка

Ты храбр, аки тур, и сердит, аки рысь, —

Но ждет тебя большая слава:

Лишь римскому папе душой покорись,

Святое признай его право!

А. К. Толстой

Попы-латиняне не были столь уж большой редкостью в Киеве. Чем больше развита торговля в том или ином городе, чем больше идет через него товаров, тем разнообразнее вероисповедания его временных жителей-купцов. Стеснять же их веру означало бы рубить сук, на котором ты же сам и сидишь.

Да и не принято было в ту пору на Руси организовывать какие-то гонения на религиозной почве. Ну, устроят нынче власти и попы погром всех мусульман, и что? Месяца не пройдет, как эта новость разойдется кругами по воде. И точно такие же ответные погромы вспыхнут повсюду, начиная с ближайшей соседки — Волжской Булгарии. Товар отберут, самих купцов подвергнут мучительной смерти, наглухо перекроют торговые пути да и сами на Русь ездить перестанут. Вот и все, чего удастся достигнуть.

То же самое касалось и латинян. Из Двины на Днепр хаживало изрядное количество немецких и датских купцов. Конечно, Двину с Невой и Волховом не сравнить — хоть и широка, да мелководна. Но это ничего. Зато можно не заходить к прямым конкурентам в Новгород, а самостоятельно плыть во все заморские страны, тем более что Русское море[134] от пиратов было пока еще почти свободно, да и в Хвалынском[135] морские разбойники появлялись редко.

Потому в Киеве чужаками подчас заселялись целые улицы. Да что там улицы, когда даже городские ворота получали свои названия в их честь. Южные именовались Лядскими или Ляшскими, с противоположной, северной стороны, где Копырев конец и предместье кожемяк, в город вели Жидовские ворота. Да и сам днепровский берег к югу, следом за Крещатицкой долиной, прозывался Угорским. Словом, сплошной интернационализм в разумных пределах.

Купцы — народ верующий. Им в торговом деле без этого никак. Когда-то русичи крошили водяным хлеб, приносили и прочие жертвы, а когда Византия воткнула в Русь крест, будто копье, тут сыскались и иные покровители для путешественников.

Если раньше за скот отвечал бог Велес, то теперь коровами и лошадьми стал заведовать святой Модест. То есть ранг понизился, а конкретная ответственность осталась, причем с более узкой спецификой.

Впрочем, оно и немудрено. Бог, как его ни назови — ложным или неправильным, он все-таки звучит посолиднее, а потому может и в одиночку от всех болезней излечить. Святому такое не под силу. Тот либо одни зубы исцеляет, как священномученик Антипа, либо голову, как Иоанн Предтеча, который при жизни и свою-то сохранить не сумел, либо желудочные болезни, как Артемий великомученик, либо глаза. Последними, — наверное, потому, что их у человека два, — заведовали на пару святой Никита и Симеон праведный.[136]

Вот и для путешественников нашелся покровитель — Николай Мирликийский. Ему помолишься, а там глядь — и добрался беспрепятственно до нужного места. Оно, конечно, может, и без молитвы точно так же доплыл бы, да только купец ради удачи всегда подстраховаться не прочь.

Теперь, правда, стало не так удобно. Раньше дело обстояло как-то попроще. Свесился с борта ладьи, прямо в воду опустил горбушку хлеба, сказал заветные слова и все. Разбушевался водяной — значит, мало дали. На тебе еще, страшилка зеленая, только не пугай понапрасну, уймись.

Сейчас малость похуже. То, что хлеб и прочую снедь поменяли на свечки, — это ладно. Но их теперь непременно надо ставить в церкви, а если забыл или не успел? Опять же Николай Мирликийский — не водяной. Сколько ни вглядывайся потом в мутные днепровские воды, все равно он оттуда не вынырнет. И как узнать, услышал он тебя или нет?

Но это тоже поправимо. Можно в своей маленькой каютке иконку держать. Ну, чтоб всегда под рукой нужный святой был, а то мало ли.

Впрочем, по-настоящему мудрые люди поступали иначе. Они не забывали и в храм зайти перед отплытием, а уж потом, во время самого путешествия, и водяного почтить. Да оно и правильно. В таком деле хоть пять раз перестрахуйся — лишку не будет. Николай Угодник — это хорошо, но если всем прочим помолиться, то выйдет куда как лучше. И на душе спокойнее, и не обидится никто, и если один про купца забудет, то другой непременно вспомнит и подсобит в трудный час. И не важно, кем он окажется, святым или нечистью.

Но молиться, конечно, лучше своим. Когда этот святой или, скажем, великомученик был такой же веры, как и ты, то оно понадежнее.

Киевские князья не обижали мусульман, но разрешить им поставить мечеть — это уже слишком. Латинянам было полегче. Им-то как раз еще внуки Ярослава Мудрого позволили возвести небольшую церквушку. Да и на попов их смотрели сквозь пальцы, тем более что вели они себя тихо и благопристойно. Ну, отпустят грехи своему единоверцу, ну, причастят умирающего — так что с того?

В конце-то концов, все мы почти одинаково молимся одному и тому же Христу. А то, что крестимся разно, так это пустяк.

Более того, иной иноземец, пожалуй, ляжет поближе к сердцу, чем свой же русич, если за твой товар выложит не шесть, а семь гривен, да еще с десятком кун.

Потому торговцы прежде всего делили людишек на покупателей и продавцов, таких же, как он сам. Среди последних тоже проводили черту. Если они совсем иным товаром торгуют, то на них и смотреть нечего. А вот когда товар у них такой же, как и в твоей лавке, тогда это конкурент, растудыт его в кочерыжку.

О том, что он верует в такого же бога, как и ты, и даже одну церковь с тобой посещает, уже не думаешь. Все равно растудыт. До бога ли тут, когда покупают у него, а не у тебя? И никакой он не единоверец, а самый что ни на есть злыдень, так его и растак.

Есть еще и купцы-транзитники, которые выставляют товар не в розницу, для горожан, а оптом, для тебя, потому как далее его везти им по каким-либо причинам несподручно. С ними совсем сложно, тут сразу и дружба, и вражда.

С одной стороны, хорошо, что тебе самому не надо катить дальше на Восток за тем же шелком. Скупил все разом и плыви себе в родной Гамбург или Любек. С другой — переплатить боязно. Кто знает, за какую цену он сам в дальних краях товар покупал? Может быть, ему тот же шелк всего в одну марку за десять локтей обошелся, а он, сатанинское отродье, три с тебя запрашивает.

Вот и думай, почему этот купчина цену не скидывает. Думай и не ошибись, потому что если от жадности, то завтра или через седмицу, но он цену все равно скостит — есть куда. А если он и сам ее брал дороже обычного? Тогда он назавтра и руками развести может. Дескать, все, паря, твои соседи уже скупили. Вон их ладьи у самой Почайнской пристани стоят под погрузкой.

И что тогда останется делать незадачливому торговцу? Локти кусать, так не дотянешься. Корить себя за жадность, проклинать за глупость — опять не дело. Этим другие займутся, не завтра, так послезавтра, когда ты им дорожку перейдешь. Да и кто когда себя самого в чем винил? Всегда охаивают конкурентов. Они, проклятущие, всему виной. Был бы мир без них — ох и славно бы всем жилось.

Зато если сторговался, серебро уплатил честь по чести, то этот купец тебе вмиг как родной становится. А с родным человеком удачную сделку обмыть — святое дело.

И пускай он аллаху кланяется, а ты — деве Марии. Это ничего, пустяшное дело. Зато твое серебрецо у него в калите так приятно звякает, куда там до него колокольному звону. Да и равнодушны марки с гривнами к богам. Им ведь все едино — и Магомет, и Яхве, и Саваоф с Буддой.

А всякие там запреты в еде да питье легко можно обойти, было бы желание. Вина нельзя, так мы медку хмельного шандарахнем. Свинина не годится — говядинкой заменим, фруктами с овощами. Велика и обильна Русь-матушка, так что в ней для каждого что-нибудь да сыщется.

Опять же и в писании о том мудро изречено: «Что за жизнь без вина? Оно сотворено на веселие людям. Отрада сердцу и утешение душе — вино».[137] Правда, далее там же оговорка имеется: «…умеренно употребляемое вовремя».

Но об этом можно и вовсе не упоминать. Гости торговые об этом и так хорошо знают, равно как и о том, что «многих погубило вино».[138]

Настоящий купец свою меру завсегда сам знает и горячительное потребляет отнюдь не до такой степени, чтоб под конец бесчувственной мордой уткнуться в блюдо с рыбьими костями. Он еще и делами может заняться после легкого возлияния, ибо разница между добрым застольем и окаянным пианством, хоть она и мала, ему очень даже хорошо ведома. Если в чарах мерить, то не более пяти-шести.

Там же, где застолье, непременно завязывается душевная беседа. Без нее, родимой, никак нельзя. Чай, не нехристи какие — мед молчком хлебать. Да и когда еще всласть наговориться можно, как не теперь, ведь дело-то уже сделано.

О чем беседа? Да о разном. Где был, что диковинного видел, какие чудные звери тебе в заморских краях встречались. К тому же новостей теперь и в самом Киеве в избытке.

— Слыхал, поди, что наш новый митрополит в Никею на поставление укатил? Ах, ну да, ты же латинянин, у тебя папа. А что, он так и грызется с королями вашими? — любопытствовал степенный Гордей Аверкич.

— Ныне, благодаренье богу, замирье у него со всеми, — солидно отвечал почтенный Петер из Любека. — Скажу больше. У Гонория III так все ладно с молодым Фридрихом, что не далее как полтора года назад он самолично возложил императорские короны на него самого и на его супругу.

— Что-то я не пойму тебя, Петро, — нахмурил брови купец. — Ты же мне о Фридрикусе своем еще пять лет назад сказывал, когда ко мне в Переяславль-Залесский самолично за медами приезжал. И тоже говорил о позапрошлом лете. Как же так?

— Тогда его избрали, — пояснил Петер. — Оно и впрямь шесть лет назад было, в граде Ахене. Ныне же его короновал сам папа.[139]

— А чего же ваш папа так долго ждал? — не понял Гордей. — Непорядок. Я так мыслю, что когда у нас в Киеве царя изберут, то новый митрополит сразу и венец ему на голову водрузит. Хотя постой. Может, папа ваш осерчал на Фридрикуса за то, что он, по слухам… — купец опасливо оглянулся по сторонам и продолжил шепотом: — большой озорник и несет иной раз и вовсе непотребное, а? Говорили мне торговые люди, приехавшие из твоих мест, что он и о божественном иной раз себе такие речи дозволяет,[140] что хоть стой, хоть падай.

— Слухи, почтеннейший Гордей Аверкич, они и есть слухи, — невозмутимо пожал плечами его собеседник, хотя впрямую ничего отрицать не стал, заметил уклончиво: — Кто знает, что в них истина, а что — напраслина. Взять, к примеру, вашего князя Константина. Помнишь, как ты мне шептал, сидя на этом же самом месте, будто он пособник дьявола и даже имеет на своем челе печать, которую ему поставил сатана. А ныне выяснилось, что он добропорядочный христианин, достойный всяческого уважения за свое горячее желание объединить обе наши церкви в единое целое.

— Это как же так? — вытаращил глаза переяславский купец. — Как же в одно, когда у вас — папа, а у нас — митрополит? Ну-ка, Петро, растолкуй!

— Да никуда ваш митрополит не денется, — успокаивающе замахал руками его собеседник. — Просто если раньше его утверждал в своем чине константинопольский патриарх, который сейчас сидит в Никее, то теперь он будет назначаться святым престолом. Ты только представь себе, как будет славно, когда мы с тобой вместе будем дружно ходить в один и тот же костел. Правда, такое случится лишь тогда, когда у Константина станет очень много власти. То есть для начала надо, чтобы его избрали в цари, а уж потом…

— Да ну, это ты глупость какую-то сказанул, голуба моя. Какую по счету чару-то пьешь? Никак девятую? — догадался Гордей Аверкич. — Тогда все ясно.

— Ну и что же, что девятую, — заплетающимся языком произнес Петер. — Вот ни на столечко я тебе не солгал.

— Ну да, ну да, — хмыкнул переяславский купец. — Тоже, поди, измыслил кто-то лжу несусветную на человека, а ты разносишь, как сорока, — попрекнул он своего собутыльника.

— Я лгу?! — пьяно возмутился тот и в своем праведном негодовании даже попытался подняться.

Тяжело опираясь на руки, он уже почти встал, но, не удержавшись, снова плюхнулся на лавку. Вторая попытка оказалась более успешной. Сурово зависнув над Гордеем Аверкичем, Петер склонился поближе к русскому купцу и выдохнул:

— Да если хочешь знать, то князь Константин даже имел приватную беседу в самой Риге с рижским епископом Альбертом, а до того еще и в Кукейносе. А ты думаешь, отчего это вся эта земля пред ним склонилась ниц — от его войска, что ли? Да против немецкого рыцаря никто не устоит. Это Гонорий III повелел, чтобы крестоносцы поддались Константину. Твой князь получит царскую корону, как и договорено было в Киеве. Видишь, как наш папа мудр? Он Константину отдал каких-то эстов с ливами, а Константин взамен положит к его ногам всю Русь и туфлю его поцелует.

— Ты чего несешь-то, окстись! — возмутился Гордей, пытаясь усадить немецкого купца на место, но тот упрямо сопротивлялся, продолжая бормотать:

— И ничего я не несу. Они уже почти обо всем договорились. Я сам видел письмо, которое он передал епископу Альберту для римского папы, и сам отвозил его в Любек, а там передал его торговцу из Пизы, который как раз ехал в Рим. Я тебе больше скажу, — совсем разбушевался Петер. — Гонорий III не только получил свиток от вашего князя, но и давным-давно написал ему ответ и даже прислал его со специальным монахом.

— Ну-у, это ты уж вообще сказанул, — хитро улыбнулся переяславский купец, который минуту назад принял какое-то важное решение и уже не пытался утихомирить пьяного, а, напротив, старался раззадорить его на еще большую откровенность. — Монаха сюда зачем-то приплел и думаешь, что я тебе поверю? А имя-то хоть есть у твоего монаха?

— А чего тут не верить. И имя у него есть, и грамотка у него есть. У него все есть. Почтенный фра Люченцо из доминиканского монастыря в Пизе. А не веришь, сам на Гору сходи да посмотри. Он уже второй день у княжьего терема топчется и все никак не может передать Константину эту грамотку. Ну, ту, что от папы Гонория. Зябнет, бедолага. Каждый раз с красным носом возвращается.

— А чего ж не передаст? — удивился Гордей Аверкич.

— Так ведь тайно надо, чтоб никто, чтоб ни одна живая душа…

— А мне чего же рассказал, ежели ни одна живая душа знать не должна?

— Тебе верю, — мотнул головой немецкий купец и, не удержавшись, все-таки рухнул на лавку.

Второй раз встать у него никак не получалось.

— К тому ж он сам второй день меня просит, чтобы я ему нашел знакомца, который хорошо знает царя Константина.

— Князя, — сумрачно поправил Гордей.

— Сегодня князь, а завтра — царь, — с пьяным упорством заметил Петер. — Слушай, если ты мне и впрямь подсобишь в этом деле, то я в следующий раз мед у тебя на пять, нет, даже на десять кун дороже возьму. В том тебе слово даю. Веришь?

Гордей Аверкич еще больше нахмурился. Прибавка выходила большая. Нынешний мед обошелся купцу из Любека по полгривны за пуд. Получается, что тот готов заплатить за него чуть ли не вполовину дороже. Это уже было серьезно. Очевидно, услуга стоила значительно дороже. Просто так Петер своим серебром швыряться никогда бы не стал. Неужто князь Константин и впрямь?.. И что тогда делать, если он на такое решился?

— Я подумаю, чем тебе можно подсобить, — задумчиво произнес переяславец. — Давай-ка не будем спешить.

— Конечно, мы не будем спешить, — пьяно произнес Петер. — Хотя он меня торопит.

— Кто?

— Ну, я же сказал — фра Люченцо.

— Князья там еще не один день просидят. Успеем, — обнадежил его Гордей Аверкич и переспросил озабоченно: — Ты сам-то домой дойдешь ли?

— Я всегда домой дохожу, — гордо сообщил Петер.

Он кое-как добрел до двери, поддерживаемый Гордеем, повернулся, сообщил деловито, что мед сегодня был какой-то пьяный и неправильный, после чего двинулся дальше.

Едва гость покинул его небольшой домик, как купец спешно захлопотал возле своего заветного сундучка. Конечно, и в той одежде, которая сейчас на нем, хоть куда пойти не зазорно, однако имеется и получше.

Та же рубаха, к примеру. Спору нет, и нарядная она, и пошита красиво, но, отправляясь в княжеский терем, лучше надеть подороже, шелковую, чтоб сразу видно было, что сей торговый гость пребывает в немалом достатке.

Порты тоже надо бы поменять, чтоб были новехонькие, без единого пятнышка. Да и сапоги лучше сафьяновые обуть, с расшивой, да чтоб цвет к штанам был, такой же темно-синий.

Гордей Аверкич опустился на сундук и принялся не спеша переобуваться, не переставая размышлять, правильно ли он поступает. Был бы он вдвое моложе, конечно, повел бы себя иначе. Взял бы да попросту отмахнулся от этой просьбы, сославшись на то, что знать не знает и ведать не ведает князя Константина, а через четверть часа после ухода этого треклятого Петера-Пети и вовсе позабыл бы и о необычной просьбе, и о доминиканском монахе фра Люченцо, а уж о письме Гонория III — в первую очередь.

К старости же мысли о боге все чаще и чаще стали приходить в его седеющую голову. Пусть пройдет еще лет пять-десять, а может, и все двадцать, а все-таки предстанет он перед небесным судом. И что делать бедному Гордею, когда господь сурово сдвинет свои седые кустистые брови, крякнет сердито и спросит: «А пошто ты, мил человек, так легко согласился меня поменять, ась? Пошто, паршивец ты эдакий, глас свой супротив оного непотребства не подал али иное что не содеял?»

И что тут ему ответить? Что един ты, господи, на небеси, а потому и не видел он особой беды в том, что стал на старости лет иначе молиться? Э-э-э, нет. Шалишь, милый. Такая отговорка для кого иного, может быть, и сошла бы, но не для него. Вседержитель каждого насквозь зрит, так что перед ним не слукавишь.

К тому ж это на небе он один, а тут, на земле, их изрядно. У каждого народа, почитай, свой бог, и все они разные. В той же Бухаре и Семеркенде вроде бы такие же, как и он сам, христиане, а присмотришься получше — то, да не совсем. Одна христородица чего стоит, как они у себя богоматерь величают.[141]

Доводилось Гордею во время своих поездок в Царьград и с иными сталкиваться — богумилами и павликианами, тоже какими-то не совсем правильными. Хотя нет, тут он загнул. Скорее, непривычными для русского человека, во как! А уж какая из этих вер самая истинная — не ему судить. Каждый да ест свой хлеб. У Гордея он торговый, вот и ни к чему ему соваться во всякие духовные тонкости.

Он и сейчас нипочем не стал бы влезать во все эти дела, если бы речь шла не о латинянах. Чужой у них бог. Вовсе чужой. Те еще так-сяк, хотя и перемудрили изрядно с той же христородицей, а этот…

Он закончил переодеваться, кликнул Лушку, которая кухарила у него, и повелел, чтобы щи в загнетке держала[142] до тех пор, пока он не вернется, а прийти может поздно.

Выходя, купец не удержался, щипнул бабу за могучий бок, довольно ухмыльнулся в окладистую бороду от басовитого притворного визга и подумал, что надо бы нынешней ночкой кроме щей и еще кое-чего отведать. Тут же вспомнив, по какому важному делу он идет, Гордей Аверкич принял серьезный, благопристойный вид и шагнул через порог.

Ехать с Подола до княжеского подворья не столь уж и долго, всего-то и надо подняться по Боричеву взвозу. Однако подумать Гордей Аверкич успел о многом. Для начала предстояло проверить, стоит ли монашек у княжеского терема. Может, и нет его там вовсе, тогда и размышлять не о чем. А вот если стоит, тогда уж он…

А что он тогда? Тут-то и начинались все вопросы, на которые Гордей пока так и не нашел четкого ответа.

Самому, что ли, предложить передать? Нет, в такие дела столь явно соваться и вступать в открытую свару с самим князем Константином не стоит. Вывод напрашивался только один: надо идти к своему бывшему князю Ярославу Всеволодовичу.

«Уж этот завсегда с Константином на разных берегах стоять будет, — размышлял купец. — Нрав у него, конечно, не мед. Коли в каком ином деле пришлось бы выбирать, нипочем бы супротив рязанского князя не пошел. У него и вежества к людям поболе, и рассудительности, да и прочего — с Ярославом не сравнить. Да только как быть, ежели именно Константин по другую сторону встал, да еще по ту, что к латинянам поближе. Тут уж извини, подвинься, княже. Перемудрил ты ныне».

И Гордей в сердцах пришпорил коня, потому как получалось нехорошо. Как ни поступи — все плохо. Вот и думай, в каком случае этого плохого меньше.

У ворот княжеского терема и впрямь сиротливо переминался с ноги на ногу одинокий монах.

«Да, хоть и весна, а прохладно еще. В такую погодку в рясе, пусть и самого теплого сукна, все равно не больно-то согреешься», — подумал Аверкич сочувственно, однако постарался даже не смотреть в его сторону, чтобы не спугнуть.

В княжеском тереме Гордея знали хорошо. Умел купец угодить Мстиславу Романовичу. Такие шубы привозил из Волжской Булгарии — сказка. И это при том, что теплых мехов на Руси пруд пруди. У любого смерда сыщется в избенке овчинный кожушок, да не один. У женки — свой, у детишек тоже.

Но так выделать мех, чтоб шубенка на плечи не давила, чтоб легкая была, будто летняя одежда, — такое только булгары умудрялись сотворить. Имелись у их мастеров особые секреты. Разика два ухитрился Гордей Аверкич Мстислава Романовича одарить именно такой шубой. Князю подарок вручить — не убыток, он потом вдвое, а то и втрое окупится.

В ворота купец прошел спокойно, дальше пришлось бы похуже, но, на его удачу, на высокое крыльцо вместе с каким-то молодым князем вышел сам Ярослав.

«На ловца и зверь бежит», — умилился Гордей Аверкич.

Правда, признал его Ярослав не сразу, пришлось назвать себя, выдав имечко при постороннем человеке. Да и потом купец еще долго мялся, прежде чем исхитриться намекнуть, что дело его тайное, а потому третья пара ушей тут вовсе ни к чему.

Молодой князь недовольно хмыкнул, однако прекословить не стал и вернулся в терем. Тогда только Гордей, опасливо озираясь по сторонам, все без утайки поведал князю Ярославу.

Едва купец помянул о Константине, князь как-то скривился, будто у него зубы заболели, зато потом, когда речь дошла до сути, загорелся, вспыхнул, а в его единственном глазу словно полыхнул красный огонь. Или это показалось Гордею?

— Где свиток?! — протянул Ярослав к купцу дрожащую от нетерпения руку.

— Да у монаха. Как его, фра Люченцо, — пояснил Гордей Аверкич.

— А если сбрехал твой Петер и нет никакого монаха? — несколько разочарованно спросил Ярослав.

— Как же нет, когда я сюда подъезжал, а он у ворот караулил? Поди, доселе князя Константина дожидается.

Князь еще с ранней молодости скор был на ход. Вот и сейчас мигом слетел с высокого крыльца и кинулся к воротам. Гордей только-только полпути успел пройти, а тот уже за ними исчез.

— Ну и где он? — ухватил купца за грудки Ярослав, едва тот вышел следом за князем.

А и впрямь — где? Гордей Аверкич внимательно посмотрел по сторонам и сокрушенно развел руками:

— Был он, ей-богу был.

— А не спутал ты, часом? Может, то наш какой? — переспросил князь подозрительно. — К примеру, служка дожидался. Могло такое быть?

— Не наш, — вздохнул купец. — Нешто я вовсе из разума выжил, чтоб нашего монаха с латинянином спутать? Служка не торчал бы у ворот, он пошел бы в сени. Там тоже холодно, но все ж не так, как на улице. Опять же тот в шапке какой-то маленькой был. У нас таких не нашивают, а у них все попы в таких шляются.

— Тогда где же он?!

— Ждать устал, замерз, — предположил Гордей. — Решил, поди, что ныне толку уже не будет, вот и ушел.

— Куда ушел?

— А я почем знаю? — удивился купец. — Да и что тебе за печаль, княже? Ежели ему князь Константин так сильно нужен, как Петер мне сказывал, то ты его завтра с утра беспременно на этом же месте увидишь. — И взмолился: — Ты ворот-то мой выпусти, княже. А то раздерешь ненароком, — не забыв польстить: — Вон у тебя силища-то какая в руках!

— И то верно, — малость поостыв, Ярослав наконец отпустил Аверкича, строго заметив: — Ну, гляди, Гордей, ежели ты обмануть меня решил и я завтра поутру твоего монаха здесь не увижу, то несладко тебе придется.

«А вот Константин Володимерович завсегда мово батюшку вспоминал, — уныло подумал купец. — И слушал спокойно, и за грудки не тряс, и не грозился попусту. Конечно, и он не всегда так, как советуют, поступал, но разумно, без брани. А за совет всегда «благодарствую, Гордей Аверкич» сказывал. С вежеством потому что. Может, зазря я все это затеял? Может, не так надо было? А как тогда? Как правильно?»

Вслух же произнес, скорбно вздохнув:

— Не сомневайся, княже. Поутру выедешь, сам его увидишь.

Примерно о том же самом размышлял и купец из Любека.

«А правильно ли я выбрал? — думал он. — Ну и пусть его бывшего князя зовут Ярославом Всеволодовичем. А если он подойдет к нынешнему, который Константин, тогда как быть?»

Хотя о том, как быть, задумываться не приходилось. На этот счет дотошный рижский епископ дал дополнительные, но столь же подобные указания.

— Готовься. Я все передал. Завтра или послезавтра тебя непременно схватят, — буркнул Петер, заглянув в потайную коморку, где вот уже неделю жил фра Люченцо. — Не боишься, что будут пытать? — полюбопытствовал он.

— Принести себя в жертву господу во имя общего дела — это счастье, — кротко откликнулся монах, стоящий на коленях перед иконами.

Купец хотел было еще что-то спросить, но потом, здраво рассудив, что некоторые тайны подобны тяжким болезням, поскольку их случайные обладатели очень мало живут и очень скоро умирают, молча махнул рукой и направился спать.

Наутро выяснилось, что Гордей Аверкич предсказал все в точности. Когда князь Ярослав вышел из терема, так сразу возле ворот увидел щуплую, худенькую фигурку. Монашек трясся от утренней прохлады, но стоял терпеливо.

Сам он вроде бы и не глянул на всадников, выезжающих с подворья, так, лишь скользнул глазами и равнодушно отвернулся, зато Ярослав внимательно его рассмотрел и кивнул дюжему плечистому Кулеке:

— Взять.

Доминиканец не успел открыть рта, как уже очутился поперек седла. Куда его везти, дружинники тоже знали. У Ярослава в Киеве имелось свое подворье, еще дедовское, — туда и направились.

Сам князь еле-еле выстоял заутреню, то и дело переминаясь с ноги на ногу, будто приспичило. И корил себя за нетерпение, но ничего поделать не мог — уж больно тяжко ему было томиться в неизвестности, да и малость тревожно: как там без него Кулека, не переусердствует ли, если монашек станет запираться?

Из церкви Ярослав вышел первым и тут же подался к своему терему, решив, что он сегодня болен и не пойдет ни на какой княжеский совет, о чем незамедлительно предупредил киевского князя.

Как выяснилось, подъехал князь как раз вовремя. Разговор с монахом закончился всего полчаса назад. Фра Люченцо оказался тщедушен телом и нестоек душой. Стоило Кулеке совсем немного припугнуть несчастного итальянца, как тот мигом все рассказал.

Впрочем, всерьез его не пытали. Вот если бы он не сознался, где запрятал свиток, тогда бы пришлось потрудиться, а так…

Едва Ярослав взломал печать, как чуть не взвыл от досады. Написано письмо было по-латыни, в коей он знал от силы десяток-другой слов, не больше. Это старшему брату Косте языки давались легко и учил он их, можно сказать, играючи. Да и Святослав, ныне покойный, тоже неплохо разбирался в этом, а сам Ярослав и брат Юрий как-то не любили книжную премудрость. Не лежала к ней душа, и все тут.

— Кто понимает? — спросил он хмуро дружинников, но знатоков латыни среди них не нашлось.

Деваться было некуда. Пришлось поручить перевод самому фра Люченцо. Поручал сам Кулека, красноречиво разъяснивший монашку, что будет с его ушами, глазами, языком и носом, не говоря уж о прочих частях тела, если тот попытается схитрить и перевести неверно.

— Проверить твои каракули есть кому, не сумневайся. Князю просто лень самому возиться да пером по пергаменту скрипеть, — добавил он в конце своей живописной речи.

Доминиканец испуганно закивал и поклялся кровью Христовой, что сделает все, как надо. Трудился он и впрямь добросовестно, высунув от усердия язык, и через три с лишним часа ухитрился не только исписать несколько здоровенных пергаментных листов, но и сам перемазался чернилами. Едва Ярослав пробежался глазами по тексту, как сразу понял, что латинянин не соврал. Перевод и впрямь был осуществлен на совесть, причем почти без единой помарки.

— А вот теперь, князь Константин, мы с тобой поговорим иначе, — пробормотал он, почти блаженно улыбаясь и предвкушая тот счастливый миг, когда он развернет эти листы перед всеми князьями и зачтет вслух.

Теперь с такой грамоткой Константина ждал не царский венец, а суровый суд. И защищать его в таком деле, как тайный сговор с врагами православия, охотники навряд ли найдутся. Даже тесть его, Мстислав Удатный, и тот на такое не решится.

«Да, суд и поруб, а до того хорошо бы еще и глаза ему повыкалывать — подумал мстительно Ярослав. — Он мне око, а я ему два долой».

Он потянулся всем своим могучим телом и почти ласково сказал фра Люченцо.

— Не боись. Коли все нормально пойдет, так ты не только жив останешься, но еще и с набитой калитой отсюда уйдешь. Теперь тебе одно осталось — по моему зову зайти в гридницу, где мы будем сидеть, и поведать, кто вручил тебе оный свиток и кому ты должен был его передать. Понял ли?

Доминиканец испуганно закивал, не сводя глаз с рук дружинника Кулеки, тяжело лежащих на столе.

«Я всегда знал, что русичи сильны, как их медведи, но чтоб настолько», — мрачно думал он, готовый подтвердить кому угодно и что угодно. Тем более что это и без того входило в его планы.

Глава 18

По ленинскому пути

…В железы был закован,

В яму брошен братскою рукой:

Князю был жестокий уготован

Жребий, по жестокости людской.

И. А. Бунин

— В оном свитке, с коего мне перевод учинили, все полностью сказано. И то, как князь Константин с погаными латинянами уговаривался, и то, за сколько сребреников оный Иуда Русь римскому папе запродать решил, — заявил Ярослав Всеволодович.

Константин поначалу даже не понял, о чем тот говорит. Звучало все это настолько дико и нелепо, что не могло иметь к нему никакого отношения, но… почему-то имело. Он недоуменно смотрел по сторонам, силясь понять, что же происходит, а князь Ярослав между тем с явным удовольствием, неторопливо смакуя каждое слово и время от времени прерываясь лишь для очередного ядовитого комментария, зачитывал перевод тайной грамотки папы римского к рязанскому князю.

Нет, даже не так. Не грамотки, а ответа Гонория III на письмо Константина, направленное в Рим. На письмо, которого рязанский князь никогда не писал и даже в мыслях не собирался этого делать. Первую половину текста Константин вообще пропустил мимо ушей, хотя и зря, конечно. С другой стороны, какой смысл вслушиваться в суть, если все, что там понаписано, голая ложь и ничего, кроме лжи?

В висках нетерпеливо и зло стучал только один вопрос: «Кто?!»

Выбор имелся, хотя и ограниченный, однако, сколько ни перебирал Константин, ответа так и не нашел. Все его рассуждения заходили в безнадежный тупик — отыскать вдохновителя этой липы по старинному принципу «кому выгодно?» представлялось совершенно безнадежным делом. Уж очень для многих тут была выгода.

Да, не он первым начинал, не он бряцал оружием, не он предъявлял многочисленные и ни на чем не основанные претензии — ну и что? В конечном итоге все они были побежденными, а он — победителем. Как бы ни были виноваты проигравшие, все равно они в обиде не на себя, а на того, кто их обыграл. Это — закон.

«Хотя тут надо не о разгадке думать, — оборвал он себя. — Прикинь лучше, как из Киева уйти. И желательно живым», — добавил со вздохом, вновь заставляя себя вслушаться в словесные кружева, которые плел Ярослава.

Сочинено все было так искусно, что оставалось только схватиться за голову. Из текста грамотки выходило, что еще во время встречи в Кукейносе Константин задумался о перемене веры как для себя самого, так и для всех своих подданных. О том он якобы и писал папе римскому. Взамен же просил, чтобы рижский епископ ему поддался и не противился, когда рязанский князь пойдет его воевать, иначе Константину не видать царева венца, а без него он не сумеет принудить всех прочих к новой вере. А вот когда у него на голове окажется корона, тогда он сможет открыто принять папского легата.

А чтоб ни народ, ни князья тому не противились, Константин просил наслать на Русь еще и монголов, чтоб у людей все опасения напрочь затмил страх перед неведомым врагом.

Далее следовало подробное обсуждение церковных дел. Римский папа обещал, что епископов нынешних он, по возможности, обижать не станет, разве что заменит кое-кого из откровенно дряхлых старцев. Митрополита Мефодия он тоже смещать не станет, напротив, вручит ему кардинальскую шапочку.

На этом месте кто-то из молодых князей, не сдержавшись, выкрикнул:

— Не видать ему этой шапочки! Утоп твой митрополит, княже.

— То есть как утоп? — растерянно спросил Константин.

— А вот так и утоп. В море, — пояснил обстоятельно Мстислав Романович. — Не надо было в такое время его посылать. Буря налетела, ну и… Двое твоих людей, кои на одной ладье с митрополитом и воеводой плыли, чудом спаслись. Купцы их подобрали, что сюда плыли. От них-то и дознались мы о беде, что приключилась.

— Может, ошиблись они? — упавшим голосом предположил рязанский князь.

— Да не могли они ошибиться. Сказывают, вся ладья в щепы разлетелась.

И Константину сразу стало как-то все безразлично. Краем уха он еще слышал, как Ярослав продолжал читать о том, что именно римский папа предпринял для избрания рязанского князя на царство.

Дескать, смоленского и киевского князей он и мирным путем подтолкнет к тому, чтобы они сдержали свое слово. Если будет возмущаться Новгород, то датский флот перекроет все выходы в море, запечатав устье Невы. Что же касается западных княжеств, то в случае сопротивления их владетелей Гонорий III уже направил своих легатов к венгерскому королю Андрею II, а кроме того, к полякам Лешку Белому и его брату Конраду Мазовецкому, которые должны быть наготове.

В конце послания была выражена уверенность в том, что долгожданный час, когда наместник Христа[143] сможет отечески обнять новообращенного царя и будущего императора и прижать его к своей груди, уже близок.

Едва Ярослав закончил читать, как взгляды присутствующих устремились на Константина. Были они разные, от злобно-торжествующих до изумленно-вопросительных. К сожалению, последних насчитывалось меньше всего.

— Ведомо ли тебе, княже Ярослав, что для подтверждения надобны видоки, али послухи?[144] Негоже князя величать израдцем[145] по одной лишь грамотке, — сурово хмурясь, медленно произнес Мстислав Романович.

— В сенях твоего терема, княже, мои людишки держат латинского монаха, именуемого фра Люченцо. Он и должен был передать грамотку князю Константину, да не успел — дружинники мои перехватили его вместе с харатьей. На словах же ему ничего передавать рязанцу не велено. Ввести?

— Хорошо ли, чтоб поганый латинянин против русского князя слово держал? — веско заметил Мстислав Удатный. — Допрежь того надобно самого Константина выслушать.

— И то дело, — согласился хозяин терема. — Говори, княже.

Константин неторопливо поднялся с места.

«Теперь уже все равно, — подумал он устало. — Если Славка и митрополит погибли, то всему конец. А если нет? — спросил он со злостью сам себя. — Чего сразу нюни распускать?! Вот только почему же такая пустота в душе?»

Однако кое-как сумел немного собраться с мыслями.

— О том, что все, там понаписанное, лжа голимая, я даже и говорить не буду. Оно и без того понятно всем тем, кто хоть немного знает меня, — начал он сухо.

— Стало быть, я на тебя поклеп возвел?! — взревел Ярослав, и рубцы на его лице недобро побагровели.

— Остынь, княже. Я этого не говорил и даже не думал. Какой ворог это писал, не ведаю. Но что касаемо православия, так вы все знаете, что я его завсегда держался со всей твердостью. И порукой тому те две святыни, кои я в Киев отправил. Ныне вот задумал белокаменный собор в Рязани поставить, а на берегу Оки — монастырь. Мы с владыкой Мефодием уже и место для него подобрали.

Он помолчал, прикидывая, что бы еще сказать, но больше ничего на ум не шло, и князь сел, досадуя сам на себя. Плохо говорил, неубедительно. Тон чересчур спокойный, аргументы хлипенькие, доказательств почти не привел. Уж очень не вовремя дошло до него известие о гибели друзей. Как будто кто-то невидимый со всей дури врезал здоровенным кулаком в солнечное сплетение, а потом потребовал: «Давай, выступай!» А тут боль такая, что даже дыхнуть нечем.

В ушах у Константина звенело, будто где-то рядом кружились комары. Тоненький такой звон, назойливый. Перед глазами все плыло, лики князей кружились в нескончаемом хороводе все быстрее и быстрее, пока не слились в одно разноцветное пятно, сменившееся багровой пеленой.

Очнулся он уже в соседней светлице, на лавке, покрытой мягкими шкурами. Рядом у стола возился какой-то крючконосый мужичок с ярко выраженными семитскими чертами лица — даже не еврей, а карикатура на него.

— Ничего-ничего, княже. Если Мойша сказал, что все будет хорошо, таки оно и будет хорошо, — пообещал он, увидев, что Константин очнулся. — Сейчас я настой изготовлю. Ты его выпьешь, и тогда тебе не надо будет падать без чувств. Правда, он горький, но тут уж ничего не поделаешь. Полезное почему-то всегда невкусно, — бормотал он, продолжая возиться со своими склянками и горшками.

А в гриднице тем временем решали дальнейшую судьбу рязанского князя. Окончательное постановление приняли после того, как князь Ярослав в своем слове полностью разбил в пух и прах все доводы Ингваря Ингваревича. Брату его Давыду и вовсе слова не дали — молод еще.

Ярослав говорил горячо и уверенно, но словами не частил, не торопился, растягивая миг своего торжества.

— Зрите сами и ведите подсчет, — предупредил он. — Перво-наперво срок возьмите, в кой он всех немцев разбил. Успел бы он так быстро их одолеть, ежели бы епископ с ним по-честному воевал? Да ни за что. Это раз. За короля венгерского сам скажу, а мой тесть Мстислав Мстиславич подтвердит, не дав соврать, — и впрямь он, не иначе как по подсказке легата, привез с собой из святых земель воев немецких и разместил их недалеко от Галицкого княжества![146] Это два. Теперь о монголах. Всем известно, что он своего Стояна с полком вниз по Дону отправил. А для чего? Да на подмогу им. Если те с ясами сами не управились бы, то рязанцы им в спину ударили бы.

— Да неужто по его просьбе монголы на Русь пришли? — подивился Мстислав Романович.

— И я что-то в том сомневаюсь, — вставил словцо галицкий князь.

— А я нет. Мы все слыхали, как он за послов их в заступу шел. Мол, негоже их забижать и прочее. Почему? Ну а теперь причина-то понятна. Словом, как ни верти, все сходится.

— Все равно что-то не верится мне, — упрямо произнес Мстислав Удатный. — Не похож рязанец на Иуду, верой торгующего.

— Не похож, говоришь? — поднялся со своего места Владимир Рюрикович.

Он размашисто осенил себя двоеперстием, низко поклонился в красный угол, где теплилась лампадка перед пятью иконами, и заявил во всеуслышание:

— Иные из вас могут помыслить, что у Ярослава Всеволодовича злобой на рязанца душа наполнена и потому он так рьяно тщится уличить его. Оттого вы и верите ему не до конца. Мне с Константином Володимировичем делить нечего, однако я вот что скажу. Те людишки торговые, о которых в грамотке говорилось, и впрямь у меня были. Две седмицы назад заглядывал ко мне торговый гость по имени Иоганн. Сам он из рижских купцов. Принес мне подарок малый да все пытался выведать, думаю ли я роту сдержать, что дадена была мною, или как? Долго он возле меня вертелся, а потом, так и не узнав ничего, впрямую сказал, что надо бы, мол, рязанскому князю покориться, потому как рука у него сильная и он всюду порядок наведет, а папа римский за благодарностью не постоит.

— И у меня такой гость был. Даже чуть ранее твоего, — добавил Мстислав Романович. — Стало быть, не врет грамотка, — подытожил он и обвел всех присутствующих строгим взглядом.

Возражений не последовало. Все молчали, но думали по-разному. Братья Ингваревичи, сторонники Константина, сидели приунывшие и растерянные. Они не знали, что сказать, к тому же определенную роль сыграло и само поведение рязанского князя, который и говорил не как обычно, и оправдывался так нерешительно, словно и впрямь был виновен.

Мстислав Удатный вроде бы тоже уверовал в подлые сношения изменника с папой римским. Во всяком случае, такой вывод можно было сделать из его сокрушенных вздохов и приглушенного бормотания:

— На кой ляд он это затеял? И почто он так? Нешто иначе нельзя было?..

Ярослав же сидел сияющий, как начищенная бронь. Сбылось все-таки, добил он рязанца.

Киевский князь, которому стало не по себе от такого неприкрытого злорадства, нахмурился и продолжил:

— Посему я так мыслю. Коли вина не доказана до конца…

— То есть как не доказана?! — взвился на дыбки Ярослав.

— Охолонь, княже, — сурово произнес киевский князь. — Где его рука на письменах?

— Людишек его допросить, — предложил Ярослав. — Небось все скажут.

— Его людишки за своим князем в огонь и воду пойдут и живота свово не пожалеют. Ежели мы ему ныне приговор вынесем, завтра рязанские рати под Киевом встанут, а вои у него добрые и начальные люди,[147] даром что юнцы сопливые, а тож не лаптем щи хлебают. А нам токмо смуты на Руси ныне не хватает. Потому и предлагаю я с судом над рязанцем малость погодить. Одначе и выпускать его просто так негоже. Мало ли что он удумает. Ежели и впрямь истина в грамотке говорилась, то Константин Володимерович на воле много бед сотворить может. Стало быть, монаха — в пыточную, а князя — в поруб. В мой поруб, — уточнил он сразу же. — Послов же этих монгольских…

— Дозволь, Мстислав Романович, я слово молвлю, — легко поднялся с места неугомонный Ярослав. — Ежели князь Константин так ратовал за то, чтобы жизнь им оставить, то я мыслю, что их умертвить надобно. Заодно и прочим нехристям урок будет. Глядишь, убоятся и уйдут. А нет, так побить мы их все едино побьем. И время подходящее. Трава в степи уже вовсю зазеленела, так что корм коням имеется. Воевать у нас и без рязанца есть кому. Коли забыли, так я напомню. Вот он, близ меня сидит, удача наша живая, Мстислав свет Мстиславич. И говорю я так не потому, что в родстве мы с ним, — повысил он голос, — а потому, что… — Ярослав запнулся, но затем махнул рукой и сказал по-простому, с веселой улыбкой, не совсем гармонировавшей с его изуродованным лицом: — Да вы и сами все знаете, как он да что. Опять же киевские вои в бою завсегда крепки были, а про смолян и говорить нечего, они давно всем себя показали. Так что будет и нам добыча, и нехристям побоище. Чтоб зареклись они раз и навсегда к нам ходить. Про Константина же я так скажу. — Мстислав Романович насторожился, но оказалось, что зря. — Великий князь киевский все славно решил. Негоже Рюриковича карать, не разобравшись. А побьем монголов этих, тогда уж и с ним разберемся. Может, даже и… — Он замялся на секунду, но все-таки вымолвил с некоторой неохотой: — Может, и отпустим, изгнав с Руси. Пусть идет куда пожелает, хоть на Угорщину, хоть к папе своему разлюбезному. Тогда сам, на своей шкуре почует, каково оно — объедки с чужого стола подбирать.

— Еще кто слово взять желает? — медленно спросил киевский князь и покосился в сторону Мстислава Удалого.

Тот поморщился, затем с тяжелым вздохом произнес:

— Чего уж тут. Верно сказываешь, брате, — недосуг ныне. Опосля решим.

— Ну, так и быть по сему, — приговорил Мстислав Романович.

Далее же все пошло как обычно. Князья обговаривали, кто и сколько воев приведет, где лучше встретиться, куда дальше пойти. Разговор шел бодро и делово. К вечерне еще не звонили, как обсуждение было закончено.

«Вот что значит — рязанца нет, — умиротворенно вздохнул киевский князь. — Всегда бы так».

Подозвав к себе уже после трапезы дворского, сухого и мрачного половчанина Бурунчу, он распорядился:

— Рязанского князя — в мой поруб. Держать в чести, но, окромя лекаря, ни единой души к нему не пускать. И гляди мне, головой за него ответишь! Чтоб когда вернемся, он живой и здоровый был.

Константин же так и не вышел из состояния тупого оцепенения. Кое-как, опираясь на двух дюжих дружинников, добрел он до места своего заточения, под которое спешно переоборудовали одну из опустевших подклетей с двумя узенькими — только комару пролететь — окошечками, затянутыми мутной пленкой из бычьего пузыря. Туда уже успели занести стол, лавку и еще одну, пошире, на которую спешно накидали звериных шкур, а чуть позднее принесли подушку, стеганое атласное одеяло и соломенный тюфяк вместо матраса.

— Не пять звездочек в Лас-Вегасе, — осмотревшись, заметил он мрачным дружинникам и Бурунче, которые его сопровождали. — Но очень даже ничего. Жаль, что без лоджии и этаж цокольный, а так вполне.

— Колдует, — опасливо шепнул один из дружинников Бурунче, комментируя последние слова князя, и они быстро удалились.

Оставшись один, Константин тяжело брякнулся на широкую лавку и горько усмехнулся.

— Ну, ты прямо как Ленин, — сказал он сам себе. — Все по тюрьмам да по тюрьмам. К тому же впереди тоже явное повторение ленинского пути светит. И поеду я в Швейцарию, — протянул он и закрыл глаза.

Подумать было о чем. Хотя Швейцарии в этих думах не было. Даже на самом последнем плане.

* * *

И возжелаша князь оный, диаволом томимый, отдати всю Русь пресветлую под гнет тяжкий латинян еретических, но изобличиша онаго в черных ево помыслах князья светлые и упредиша оные. Грамотку же тайную от папы Римского огласиша и вопросиша Константина и не бысть у него ответа, стояша он нем, яко дуб. Князья же, спеша на рать, затвориша онаго в поруб, порешив долю резанца решити опосля.

Из Суздальско-Филаретовской летописи 1236 года. Издание Российской академии наук. СПб., 1817

* * *

Правду рекли мужи древни умудрены: «О побезах супостатных да не вознесешися никогда ж, ниже величание стяжеши о ратнических победах». Князья же, слово забыв и крест, кой оные целоваша, роту принося, Константина в проруб посадиша, измыслив, якобы он решиша от веры православной отпасти и в латинство перейти, но то бысть лжа голима.

Из Владимирско-Пименовской летописи 1256 года Издание Российской академии наук. СПб., 1760

* * *

Что на самом деле произошло в Киеве, сказать со всей определенностью трудно. Академики Ю. А. Потапов и В. И. Мездрик считают, что рязанский князь был бессовестно оклеветан остальными, которые, придравшись якобы к тому, что Константин решил перейти в латинскую веру, заточили его в поруб.

Настораживает только обстоятельство, что произошло это сразу после захвата Прибалтики и многочисленных встреч рязанского князя с латинским духовенством и с датским королем Вальдемаром.

Не исключаю того факта, что он действительно имел с ними переговоры на тему, чем именно они смогут ему помочь (люди, корабли и т. д.), если он поменяет веру. Произошло же это, когда он совсем отчаялся взойти на царство, будучи избранным остальными князьями, то есть мирным путем.

Допускаю, что разговоры о перемене веры Константин затеял исключительно в целях обмана или усыпления бдительности того же епископа Риги Альберта, ведь зачем-то он пришел под Кукейнос и Гернике и, как пишет Генрих Латыш, с мирными целями. То есть выходит, что все эти беседы начались у рязанского князя еще до его нападения на Прибалтику.

Но как бы-то ни было, а нашлись какие-то документы, скорее всего, тайная переписка Константина, попавшая в руки русских князей, которые воспользовались ею в своих целях.

Мое предположение превосходно подтверждают и летописи, в которых говорится, что рязанскому князю в ответ на эти обвинения сказать было нечего, а летописец Пимен с чрезмерной горячностью настоятельно утверждает, что они ложные, но не приводит никаких доводов в подтверждение своих слов.

Албул О. А. Наиболее полная история российской государственности. СПб., 1830. Т. 3, с. 118.

Глава 19

Когда судьба против

Что бы ни было завтра с тобою,

Ты завета держись одного:

Никогда не сдавайся без боя

И не бойся — нигде, никого.

М. Семенова

А поруб, как это ни парадоксально звучало, самому Константину пошел на пользу. С каждым днем пребывания в нем рязанский князь все ощутимее набирался сил и энергии, столь необходимых ему сейчас. Он даже сам себе удивлялся. Когда надо было бороться и пытаться что-то исправить — безнадежно сник, зато теперь, оказавшись чуть ли не у последней черты, ощутимо шел на поправку.

Правда, произошло это не сразу. Поначалу, особенно первые пару дней, он только молча принимал то, что приносил этот карикатурный еврей, почти не ел и все время лежал в каком-то оцепенении.

Мойша неоднократно пытался с ним заговорить, но князь никак не реагировал на эти попытки. Лекарь не сдавался, заходил то с одной, с другой стороны, меняя темы и даже саму тональность бесед.

Перелом наступил на третий день. Мойша, как обычно, что-то очень долго говорил, но потом выдохся. Осторожно усевшись на край лавки, где лежал Константин, он, всплеснув руками, сказал напоследок:

— Я таки удивляюсь тебе, княже. У тебя вдруг появилась такая замечательная возможность все обдумать, вспомнить все события, которые с тобой приключились, и оценить их по-новому, с высоты прошлого и пережитого, а ты лежишь и любуешься этим дубовым потолком. Спору нет, это очень хороший потолок, и дуб тоже отличный. Такой дуб продержится сто лет и запросто переживет наших внуков, если они у нас будут, но мне почему-то казалось, что у тебя есть думы поважнее. Или нет? Тогда я тебе предлагаю для начала обдумать то, что скажу я, точнее, не я, ибо у бедного Мойши нет такого количества мудрости. Я только повторю то, что сказал незабвенный Гиллель,[148] который умер больше тысячи лет назад. Когда он умер, по нему плакали не только евреи, но и те, кто хоть раз видел его или говорил с ним. А сказал он так: «Если не я за себя — то кто за меня? А если я только за себя — то кто я? И если не сейчас — то когда?» А теперь я ухожу, а ты подумай, княже, над теми словами, кои он произнес.

И он ушел, а Константин подумал. Потом снова подумал. И еще раз, но уже применительно к самому себе.

«В конце-то концов, ничегошеньки не изменилось, — рассуждал он. — Даже если друзья и вправду погибли, — хотя я все равно до последнего буду верить в то, что оба выжили, — я-то остался. И я, и Рязань, и Русь, и татары где-то там в степи. Жизнь все равно продолжается, и если я буду жить не только за себя, то надо сделать все, что возможно, потому что и впрямь — если не сейчас, то когда. А уж получится или нет — дело третье. Зато буду знать, что сделал все, что мог. И вообще, что-то ты, дядя, сопли распустил. Так не годится. Пока у тебя вынужденный отпуск образовался — думай, и крепко думай».

Вот с того времени он и пошел на поправку, причем очень резко.

Одно время его даже сомнения взяли: а не наркотиками ли его случайно лекарь пичкает? Решил осторожно выведать у словоохотливого еврея, как да что, да чем он его лечит. К тому же пора было выбираться из этого деревянного мешка, а возможность наладить связь с волей оставалась одна-единственная — лекарь.

— В колдовстве обвинить хочешь? — глянул тот на него уныло, услышав вопрос.

— Нет, просто понять хочу. Уж очень хорошо мне помогают твои лекарства, — пояснил Константин. — Ты, Мойша, не обижайся. Я ведь только интересуюсь.

— Ну, если так, — вздохнул тот и полюбопытствовал: — А как я тебе поясню, если у всех у них названия мудреные, латинские? Ты латынь-то ведаешь? — посмотрел он искоса на князя, и тревожный огонек блеснул в его слегка выпуклых темных глазах.

— Нет, — покачал головой Константин.

Лекарь молча развел руками.

— Ну, если интересно… — протянул он. — Беру я два золотника[149] хуракида зеленнуса…

Константин насторожился.

— Затем добавляю к нему один золотник вискиса маряшкиса и смешиваю их с десятью почками[150] кумараса гундовиса, истолченными в ступке.

— Это не похоже на латынь, — осторожно произнес князь.

— Таки человек, не знающий латынь, теперь будет мне говорить, что на нее похоже, а что нет, — возмутился Мойша.

— Mors ultima ratio,[151] — подумав, произнес Константин.

— Чего? — удивился лекарь.

— А ведь ты не знаешь латыни, — заметил Константин.

— Это я-то ее не знаю?! — возмутился Мойша. — Я, который учился в университете в славном граде Турине, и в университете в еще более славном городе Пиза, и в университете… Таки кто тогда ее знает?! — А потом вздохнул и уже не столь патетически поинтересовался: — Вот ты умный человек, княже. Тогда скажи, что именно для тебя важнее, чтобы я знал эту самую латынь или умел лечить? И если ты выберешь первое, таки я уйду учить то, что я, возможно, несколько подзабыл. Но я не думаю, что тебе от этого станет легче.

— Ты чего разбушевался-то? — спросил его Константин. — Конечно, лечи. Просто мне интересно стало, вот и спросил.

— Людям вообще интересно выведывать чужие тайны, а потом им еще интереснее употреблять их во зло ближнему, — философски заметил Мойша. — И кому будет хорошо, если люди узнают, что бедному еврею не ведомо, как называются ваши волчьи ягоды, водяной прострел,[152] колюка[153] или Перунов цвет[154] по-латыни, хотя он хорошо умеет ими пользовать? Не знаешь? И я не знаю. Зато мне ведомо, кому от этого будет плохо, — это бедному лекарю, который сразу станет никому не нужен.

— Я бы хоть сегодня дал тебе honoris causa,[155] — медленно произнес Константин и уточнил: — Это выражение тебе известно?

— Это известно, — кивнул лекарь, уважительно глядя на князя. — И тебя совсем не смутило то, что я не знаю латыни, а также молитв, обращенных к тем вашим святым, которые помогают при лечении той или иной болезни?

— Совсем. К тому же я не очень-то верю в то, что они помогли бы мне. Ты очень хороший лекарь, а это главное. У меня в Рязани есть знакомая девушка. Зовут ее Доброгнева. Так вот, она не знает по-латыни ни одного слова, а лечить научилась от своей бабки без всяких университетов. И ничего.

— И ее не опасаются приглашать для лечения?

— Ничуть! — усмехнулся Константин. — Нарасхват идет.

В ответ Мойша только грустно вздохнул.

— А как же твой университет в славном городе Турине? — спросил Константин. — Ты плохо учился?

— Я учился лучше всех! — возмутился еврей. — Я схватывал все на лету. Но у тамошних студиозусов есть очень веселый обычай. Они по первой пороше забрасывают евреев, — даже если это их товарищ по скамье — снежками. И делают это до тех пор, пока он не заплатит двадцать пять золотых монет.[156] Я учился и трудился одновременно, не покладая рук, но откуда я возьму столько, если заработанного мне едва хватало на то, чтобы один раз в день немножечко покушать? Знаешь, княже, это очень больно и очень обидно, когда тебя забрасывают снежками. — Он хмыкнул и заметил с простодушной улыбкой: — Хорошо, что Турин находится в Италии, а не на Руси. Здесь я так и остался бы торчать в сугробе до самой весны.

— Так ты ушел оттуда, недоучившись? — уточнил Константин.

— Да, и перешел в другой университет, который находился в славном городе Пиза, — подтвердил Мойша. — Там тоже хватало славных обычаев. Например, на праздник Святой Екатерины местные студиозусы имели обыкновение сажать на весы самого толстого еврея и затем взымать со всех нас штраф сладостями в размере его веса. Мне не повезло. Нас было всего пятеро, а бедняга Иаков весил около семи пудов, хотя почти ничего не кушал. В италийских университетах вообще много веселых обычаев. В Болонье требовали, чтобы я оплачивал их веселые пирушки. В Падуе полегче, там штраф состоял из самого жирного каплуна. Но совсем плохо то, что мы были обязаны снабжать университеты трупами для их изучения. Я совсем бросил учебу в тот день, когда на кладбище поймали Иосифа. Он был очень умный, но не хотел осквернять могилы таких же евреев, как и он сам. Он пошел на христианское кладбище. Толпа разорвала его на клочки. — Мойша жалко улыбнулся и добавил: — Заговорился я тут с тобой, княже, а мне еще лекарства делать надо.

Уже у самого выхода он повернулся к Константину и как-то обреченно заметил:

— Это очень тяжело, когда некому излить свою душу. Так откровенно я ни с кем не говорил целую вечность. Наверное, даже чересчур откровенно. Но, как бы то ни было, я не жалею. Нет, не жалею.

— И правильно делаешь, — заметил Константин. — Считай, что я все уже позабыл, honoris causa Мойша.

— Спасибо, — сдержанно склонил голову лекарь. — Если ты меня так назвал, то я и впрямь верю, что ты все позабыл.

С того времени их разговоры становились все более и более откровенными. Перед собой князь не лукавил. Лекарь был ему нужен в первую очередь для побега, а это значило, что его доверие следовало завоевать любым путем. Но в то же время Мойша был ему просто симпатичен как человек, причем настолько, что Константин в один из дней предложил ему:

— Если хочешь, переезжай ко мне в Рязань. Я построю для тебя настоящие хоромы, где ты сможешь лечить людей и тебе не надо будет ни перед кем притворяться, что знаешь латынь. А потом мы и сами создадим университет, и преподавать в нем будешь именно ты. Но только с уговором, — хитро посмотрел он на лекаря.

— Устроить тебе побег? — проницательно улыбнулся Мойша.

Вообще-то Константин имел в виду именно это. Однако после этого вопроса он почувствовал, что если подтвердит его догадку, пусть и косвенно, то все доверие лекаря сразу пропадет, и сказал совершенно иное:

— Нет. Я хочу, чтобы ты не забрасывал снежками учеников… по первой пороше.

Смеялся Мойша долго. Он плакал от смеха, по-щенячьи повизгивал, ухватившись руками за живот, а под конец начал икать. Попив воды и слегка успокоившись, лекарь торжественно пообещал, что никогда и ни в кого из учеников не станет кидать снежками.

— Ну, разве что пару раз, не больше, — протянул он, лукаво улыбнувшись. — Но только если узнаю, что он итальянец. А что до учебы, то я ведь не так уж много и знаю. Иная старая женщина в каком-нибудь селении может сделать куда больше. — Он закатил глаза вверх, будучи не в силах выразить всю глубину ее познаний. — Я, конечно, сразу прошу ее научить меня всему, что она знает, но в такие минуты понимаю, как же скудны мои сведения.

— Процесс познания бесконечен. — Настала пора философствовать князю. — Мудрый тем и отличается от дурня, что не гнушается учиться всю свою жизнь, а в конце ее говорит: «Я знаю только то, что я ничего не знаю». Это сказал очень умный эллин Сократ, перед которым в то время преклонялись все жители Афин.

— Это он поскромничал, — заметил Мойша.

— Не совсем, — отозвался князь. — Потому что в конце сразу добавил: «Но другие не знают даже этого».

— А откуда все это тебе известно, княже? — полюбопытствовал лекарь.

— Из книг, — просто ответил Константин. — Я ведь такой же, как и ты. Только ты учишься лечить и стараешься сделать это как лучше, а я учусь княжить. Вот только у меня это не всегда хорошо получается. Стараешься сделать как лучше, а получается… как всегда. Потому и учусь — и у книг, и у людей.

— А у других князей? — уточнил еврей.

— У всех, — коротко произнес князь. — Поучиться всегда есть чему. Вон и у тебя тоже.

— У меня? — искренне удивился Мойша. — Чему может научить глупый лекарь, который и сам-то недоучка, такого мудрого князя, как ты? Разве что тому, как надо лечить, да и то совсем немножечко, но я не помню, чтобы ты интересовался, как я составляю снадобья и для чего они служат.

— Я о другом, — пояснил Константин. — Например, об умении не сдаваться судьбе. Между прочим, очень полезный и наглядный урок. Вот я смотрю на тебя и верю, что еще сумею кое-что исправить. Ты же не сдавался обстоятельствам, которые были против тебя. Поставил себе цель — научиться лечить людей и все равно добился ее.

— Ты имеешь в виду царскую корону, от которой ты был в одном шаге? Ты все-таки хочешь ее получить? — помолчав, задумчиво спросил Мойша.

— Нет. Это не главное. Корона нужна для единства Руси. Я совсем о другом. Но для этого мне вначале нужно отсюда убежать.

Мойша как-то по-птичьи склонил голову влево и пристально посмотрел на князя.

— Я — лекарь, — произнес он медленно. — Я стараюсь, чтобы человек выжил, а не умер, чтобы он был здоров, а не болен. Я не люблю, когда люди плачут. Мне больше по душе, когда они улыбаются. Думаю, что когда ты убежишь отсюда, то на Руси прибавится тех, кто станет плакать от боли, горя и смертей. Ведь ты хочешь отомстить тем, кто посадил тебя сюда.

— Нет, — отрезал Константин. — Если я не убегу, то они сами отомстят себе. Я хочу их спасти. Скоро они пойдут в степь и встретят там свою смерть. Единственные полки, которые сумели бы победить тех, кто в степи, — это мои. Но их надо собрать, а без меня это сделать некому. Был, правда, еще один человек, но он сейчас далеко отсюда, если вообще жив. Теперь ты понимаешь, для чего я хочу убежать?

— Только не сейчас, — покачал головой Мойша. — Даже если бы я и захотел тебе помочь, сейчас ничего не выйдет. В Киеве полно ратников. Как ты пройдешь незамеченным?

— Они скоро уйдут, — вздохнул Константин. — Уйдут в степь, навстречу своей смерти. Но я все равно могу успеть. Если бы ты согласился мне помочь, то я бы назвал тебе одно имя. Этот человек может помочь собрать полки заранее, пока я здесь, а когда все уйдут из города и побег станет возможным, то я сразу выеду к ним.

— И ты доверишься еврею, который может тебя обмануть из страха перед карой? — спросил лекарь.

— Обмануть может любой, и неважно, кто он — еврей или русич. К тому же ты доверился мне и не побоялся. А если все будет как надо, то мы уйдем вместе, так что тебе тоже не грозит никакая кара.

— Это если все пройдет удачно, — заметил Мойша. — А если нет, то тебя вновь водворят в этот поруб, а меня… Да и нехорошо это. Служить надо одному, а то сам себя не станешь уважать.

— Это дело поправимое, — заметил Константин. — Представь дело иначе. Когда Мстислав Романович уходит из города?

— Через пять дней.

— Представь себе, что через пять дней я предложу тебе перейти ко мне на службу. Если ты дашь согласие, то киевского князя все равно предупредить об этом не сможешь, ведь его уже не будет в городе.

— Ты хитрец, княже, — слабо улыбнулся Мойша. — Но мне надо подумать, а пока… — Он слегка замялся, но затем продолжил: — На днях ко мне подходила некая молодая княгиня. Наверное, выведала, что, кроме меня, к тебе никого не пускают, вот и попросила, чтобы я спросил тебя кое о чем. — Он вдруг засуетился, начал зачем-то переставлять на столе горшочки и скляницы, создавая еще больший беспорядок, и негромко, но так, чтобы Константину было хорошо слышно, забормотал себе под нос: — Я маленький глупый еврей. Я сказал ей, что не хочу терять свое хорошее место, что за все блага мира не буду у тебя спрашивать, верно ли то, в чем тебя обвиняют или нет. Разве мне станет от этого легче, теплее или добавится серебряных гривен в калите? Таки нет. У меня от этого прибавится только седых волос и сделается такое сердцебиение, что настой из мяты пополам с марьиным корнем, пустырником и синюхой придется пить мне самому, а не нести той толстой старой киевской боярыне, которая его заказала.

— Неправда, — произнес Константин.

— Что неправда? — удивился Мойша.

— Все неправда. В том, в чем меня обвиняют, нет ни капли правды, — пояснил Константин.

— Ай, — досадливо отмахнулся лекарь. — Какое мне дело, правда оно или нет. Это ваши княжеские дела. Если бы Мойша был бы князем, он бы вникал в них, но он всего лишь несчастный еврей. — И затараторил почти без остановки: — Я так и сказал ей, а теперь говорю тебе, а выйдя отсюда, снова скажу ей, хотя мне ее очень жаль, потому что она переживает, а это сразу видно, когда человек переживает, потому что у него тоже делается сердцебиение. Но какое до всего этого дело бедному Мойше?! Я так и скажу ей, что не стал спрашивать, правда ли то, в чем обвиняют князя, и что я честно предупредил тебя, когда ты ответил, что это неправда, и сказал, что все равно ничего не буду передавать, потому что мне это запрещено, и потому ничего ей не скажу, вот, — перевел он дыхание.

— Спасибо… за то, что не скажешь, — улыбнулся Константин.

— Ну, в этом нет ничего такого, — пожал лекарь плечами. — Раз у меня делается сердцебиение, значит, есть сердце, и я хорошо знаю, как сильно оно иногда стучит в груди. Пожалуй, даже слишком хорошо. Помнится, в Болонье оно точно так же стучало и у меня. Целых три месяца. — Лицо его осветила мечтательная улыбка, но потом она тут же погасла. — Через три месяца она узнала, что я еврей, и мы больше не встречались.

— Ну и дура, — буркнул Константин.

— Не смей! — взвизгнул Мойша, но тут же, опомнившись, произнес тихо: — Прости, княже, с языка сорвалось, но ты так больше не говори. Она хорошая, а я… еврей. — Плечи лекаря опустились, и он потерянно пошел к выходу.

Остановившись у двери, Мойша обернулся, снова улыбнулся и пообещал:

— Таки я ей все равно ничего не скажу. — И крохотная слезинка быстро-быстро скользнула по его правой щеке, торопясь укрыться в клочковатой бородке.

Дальнейшие события понеслись вскачь, хотя и не так стремительно, как хотелось бы Константину. Мойша все-таки связался с Любомиром, который уже давно, еще с прошлого лета, обосновался на Подоле.

— Ты был прав, княже, — произнес лекарь, передавая слова Любомира. — Еще два-три дня, и твои люди выступили бы в поход, дабы осадить город и потребовать твоей выдачи. Они, оказывается, тоже ждут лишь того, чтобы княжеские дружины ушли из Киева.

— Значит, они где-то близ Чернигова, — задумчиво произнес Константин и с досадой стукнул себя по коленке. — Эх, не успеваем. Хотя, если ты передашь им кое-что через Любомира, то можем успеть, — протянул он и решительно тряхнул головой. — Сделаем так. Ты скажешь ему, чтобы он передал мой наказ всем полкам. Пусть они возвращаются к Иван-озеру[157] и готовят ладьи. Пусть разошлют повсюду гонцов для созыва ополчения. Там должны собраться полностью все силы, так что ладей понадобится много. Мне здесь больше десяти человек не надо. Пусть они ждут меня. — Он вновь задумался, но потом вспомнил: — У Кириллова монастыря, в Новом дворе.[158]

— Это очень серьезное повеление. Твой человек может выслушать меня, но вот поверит ли он? — усомнился Мойша.

— Написать бы, — вздохнул Константин.

— Я что-нибудь придумаю, — обнадежил лекарь.

Вечером донельзя довольный и улыбающийся Мойша вытащил из-за пазухи небольшой клок бересты, а затем достал из горшка со снадобьем маленький ножичек. Константин скептически посмотрел на все это, но обошелся без ненужной критики.

«Привет твоей матери Любославе, — начертил он на бересте. — Подателю верь. Все полки — к Иван-озеру».

— Теперь не усомнится, — произнес он, возвращая бересту. — Остальное передашь на словах.

О том, что мать Любомира, необъятную стряпуху, а ныне владелицу целого терема в одной из деревень недалеко от Рязани, звали Любославой, не мог знать никто из киевлян. Это был как бы условный знак, подтверждающий, что наказ передает сам князь Константин.

Побег был назначен через день после отъезда княжеских дружин. Казалось, все продумано до мельчайших подробностей, но так только казалось.

Глава 20

И повторилось все, как встарь

И от края, братья, и до края

Пали жены русские, рыдая:

«Уж не видеть милых лад нам боле!

Кто разбудит их на ратном поле?»

Н. Заболоцкий

Наутро князь Константин проснулся в самом лучезарном настроении.

«Послезавтра, — потянулся он сладко. — Послезавтра я отсюда ту-ту, и только меня и видели».

Радовался он недолго. Скрипнула входная дверь, и в поруб вошел Мойша с кучей каких-то горшочков в руках.

Быстро поставив их на стол, он обернулся к Константину и беспомощно развел трясущимися руками.

— Все прахом, княже. Я едва упросил Мстислава Романыча, чтоб он дозволил мне занести тебе снадобья, — прошептал он заговорщически, испуганно кося глазом на открытую дверь. — Хотя можешь их и не пить, ты и так уже здоров.

— А ты куда? — растерялся Константин.

— Таки я же говорю, — Мойша еще больше понизил голос. — Киевский князь повелел, дабы я тоже отправлялся с дружиной. Дескать, там лекаря ждет много работы.

— Ты с ума сошел! — возмутился Константин, еще не до конца осознавая, что судьба ухитрилась в очередной раз подставить ему подножку. — Я же тебе рассказывал. Они там все перегрызутся и будут разбиты. Ты что, помереть захотел?!

— Князь забыл, что бедный Мойша — обычный еврей, — грустно улыбнулся лекарь, разводя руками. — Что мне велят, то я и обязан исполнять. К тому же он прав. Даже если исходить из твоих слов, то меня и впрямь там ждет много работы. И потом, почему ты решил, что я непременно умру? Мне это не нравится. Я таки собираюсь немножечко пожить и поработать, что для бедного еврея, в сущности, одно и то же.

— Поработать, — хмыкнул князь. — А ты ямы копать умеешь?

— Да, — брякнул Мойша. — А зачем?

— Затем, что работа там ждет только могильщиков, — мрачно отрезал Константин. — А насчет пожить… — протянул он задумчиво. — Слушай меня. Когда начнется избиение, ты не беги без оглядки, куда глаза глядят, иначе вряд ли у тебя получится пожить. Бросайся сразу на землю и лежи как мертвый до темноты. А еще лучше подлезь под какой-нибудь труп. Только выбирай нашего ратника, а не монгола — они своих обязательно подберут. И посмотри, чтобы он был попроще одет, с такого снять нечего. Ну и чтоб в крови весь был.

— А в крови зачем?

— Чтоб тебя ею залило, — хмуро пояснил Константин. — Тогда у тебя действительно появится надежда. И моли своего бога, чтобы я все-таки успел собрать полки и встать у татар за спиной. Вот тогда можно будет устроить им Калку наоборот и ты действительно понадобишься как лекарь… Стоп! — оборвал он себя.

Только сейчас князь в полной мере осознал, что произошло и какой невосполнимой потерей оборачивается отъезд Мойши для него самого.

— Ты сдурел! — завопил он. — А как же я?! Все на тебе замкнуто. Если ты сейчас уедешь, то я останусь здесь и тогда точно никуда не успею?! Ты что?!

— Тише, княже, — умоляюще прошептал лекарь. — Услышат. Я все понимаю, но ничего не могу поделать. Я хотел… — Он испуганно осекся, не успев договорить.

Дверь широко распахнулась, в темницу зашел Ярослав и хмуро глянул на лекаря.

— Вон ты где, — рявкнул он. — А тебя Мстислав Романыч по всему терему обыскался. Чего тебе тут?

— Я… лекарства… вот… — пролепетал еврей.

— Отдал?! Ну и пошел вон! — рыкнул Ярослав, и Мойша послушно заторопился к выходу, то и дело беспомощно оглядываясь на Константина.

Ярослав подошел поближе и уселся возле стола.

— Ничего мне сказать не хошь? Чай, остатний раз с тобой видимся. Хотя нет, — тут же поправился он. — Остатний будет, когда вернемся, чтоб тебя, христопродавца, казни предать.

— А вернешься ли? — спросил Константин.

— Видел бы ты, сколь у нас с собой воев, иначе бы запел.

— И каждая дружина сама по себе, — вздохнул Константин.

— Ну и что, — усмехнулся Ярослав надменно, сознавая свое превосходство. — Бояре у нас умудренные, воеводы смышленые, князья опытные. — Он самодовольно расправил плечи. — За себя не говорю, негоже пустой похвальбой заниматься, но один тесть мой Мстислав Мстиславич чего стоит. Не зря его Удатным прозвали.

— Хоть бы он живым вернулся, — вздохнул Константин.

— Не каркай, не поможет, — оборвал его Ярослав и поднялся с лавки. — Мы все оттуда живыми придем, так что не подсобят тебе твои монголы, даже и не надейся.

Уже давно закрылась за ним тяжелая дубовая дверь, уже привычно лязгнули оба могучих засова и проскрежетал в своем гнезде ключ, запирающий огромный висячий замок, а Константин все продолжал оцепенело смотреть в сторону выхода, который теперь не откроется перед ним ни послезавтра, ни через три дня, ни через пять.

— Та-ак, — протянул он мрачно. — Опять все псу под хвост. Снова меня судьба по рукам ударила. Что же это получается — пахали мы, пахали все вчетвером, готовились, не покладая рук, а как до дела дошло, так нам одного щелчка по носу хватило? Врешь, собака! Все равно не сдамся. Хоть месяц здесь сидеть буду, а что-нибудь придумаю! — Но тут же уныло подумал, что месяца-то у него как раз и нет.

Да что там, у него и пары недель не имелось. Шанс на то, чтобы все исправить, оставался лишь в том случае, если он сможет выйти отсюда в ближайшие два-три дня, от силы четыре. Только тогда еще была возможность поспеть на место сбора, назначенное им самим.

Значит, нужно уходить отсюда, но как? Дверь отпадала сразу. Оконца были, даже два, но такие узкие, что в них и ребенок, пожалуй, не пролезет. Не окна, а бойницы какие-то.

До самого вечера он метался по своей небольшой камере и продолжал лихорадочно размышлять, но на ум так ничего путного и не приходило. Наконец, устав мерить шагами темницу, Константин плюхнулся на ложе. Время от времени в его голове возникали возможные варианты, но тут же лопались, как мыльные пузыри.

«Да-а, в такие минуты невольно пожалеешь, что ты не голливудский киногерой, — подумал он с тоской. — Сейчас бы проломил дверь башкой, потом завалил голыми руками десятка два ратников и бегом через весь двор. А стрелы, что в спину вопьются, можно потом повыдирать на досуге, красиво исказив лицо в мучительной гримасе боли. Потом на коня, который, разумеется, кем-то позабыт у ворот, и только меня и видели. Ну а дальше Субудай смотрит на трофейные пластиковые китайские часы, поднимает руку, чтобы отдать команду к наступлению, но ровно за одну секунду до начала атаки сзади его туменов появляется моя конница, после чего дружинники всех князей громко хлопают в ладоши, мы легко побеждаем, дружно целуемся и умиленно тремся друг о дружку головами. Рашен о’кей, а монголы — фак ю. Словом, хеппи-энд, и… ты идиот, потому что занимаешься идиотизмом в то время, когда надо искать выход из этой идиотской ситуации и думать о побеге из этого идиотского поруба!»

Он честно попытался вновь подумать о том, что можно предпринять, но пришел к выводу, что если его размышления и дальше будут такими же умными, то хеппи-энд ожидает исключительно Субудая с его плоскомордыми бандюками, и все это по причине исключительной тупости главного фак ю, то есть самого Кости.

Сон, тупой и тяжелый, облегчения не принес. Проснулся князь утром, совершенно не выспавшийся и злой как собака. Попытка разговорить кого-нибудь из сторожей не принесла ни малейшего успеха. Впрочем, он на это и не надеялся. Дело в том, что ратники, караулившие его, все время менялись, так что уговорить кого-то из них помочь в побеге, да еще за пару дней было нереально.

Последующие четыре дня прошли точно так же — в бесполезных метаниях и мучительных раздумьях. К исходу пятого Константин понял, что вот теперь-то точно все. Теперь ему железно не успеть. Правда, надежда еще теплилась в душе, но на другое утро пропала и она. Это был конец. Только обычный, а не голливудский.

И на него сразу же с прежней силой навалились тоска и апатия. Дальше он продолжал не жить, а существовать, что-то тупо жевал, часами разглядывал потолочные балки и бесцельно валялся на лавке, время от времени заставляя себя думать, что жизнь после Калки не закончилась, что все еще поправимо и вообще в выигранных войнах бывают проигранные сражения — достаточно вспомнить Бородино.[159]

Думал он лениво, внутренне хорошо понимая, что все это — чистейшей воды вранье, которым он попросту пытается себя успокоить. К тому же Калка — и это он тоже отлично понимал — была не просто сражением. Именно благодаря этой победе Субудай мог смело доложить Чингисхану, что стратегическая разведка завершилась успешно, а русские князья подобны тараканам, каждый из которых бегает сам по себе. Только успевай их давить, пока не устанет рука.

День тянулся за днем — вяло, скучно, бесцельно.

Все изменилось, когда Константин впервые услышал разговор стражников о том, что произошло с ушедшими в степи русскими дружинами и многочисленным ополчением. Точнее, вначале зазвонили колокола. По их тягучему погребальному звону рязанский князь и понял, что уже вернулись первые из тех, кто уцелел.

Часами терпеливо просиживая у самой двери, он жадно ловил каждый звук, который до него доносился, и к исходу дня знал практически все.

Оказывается, вернулись в Киев лишь несколько десятков конных ратников на загнанных конях. В их числе и князь Ярослав, весь израненный. Про остальных пока ничего не было известно.

Впрочем, бывший учитель истории в подробностях особо не нуждался. Он и так хорошо представлял себе страшную картину случившегося. Правда, был один нюанс.

На самом деле все завершилось гораздо хуже, чем в той истории, которую он изучал. Князья поняли, что рязанцу теперь не бывать на троне, и облегченно вздохнули, а несогласные с таким решением попросту покинули Киев. Но таких и было-то всего двое — Ингварь и Давыд Ингваревичи. Племяши требовали разобраться во всем сразу, но кто будет слушать этих сопляков. К тому же они — родичи Константина и понятно, что горой встанут за своего двухродного стрыя. Словом, уехали и уехали — туда им и дорога. Без них управимся.

Судьбу монгольских послов князья решили тоже довольно-таки быстро, отдав их половецким ханам. Отдали в первую очередь из-за того, чтобы поступить вопреки желанию рязанского князя. К тому же если бы они были хотя бы язычниками, а то оказались несторианами, то есть еретиками, которые даже — вот кощунство! — божью матерь именуют не иначе как христородицей, утверждая, что она родила обычного человека, а не бога. И где только подобрали таких?

Однако сплочение оказалось мнимым. Князья, прибывшие на Калку с дружинами и ратным ополчением, вновь не смогли поделить верховную власть. Результатом этого оказался разгром, тяжелый и страшный. И повторилось все сызнова: и первоначальный лихой наскок русской конницы вкупе с половецкими ордами, и притворное отступление монголов, и жуткое побоище. В эпилоге тоже все было по-прежнему, включая пир победителей на досках, под которыми слабо стонали, а потом затихли пленные русские князья.

Изменение было лишь одно. На сей раз под досками не лежали черниговские, новгород-северские и переяславские князья, зато их места заняли те, кого не было тогда, — Владимир Рюрикович Смоленский, девятнадцатилетний правитель Владимиро-Волынского княжества Даниил Романович и… сам Мстислав Мстиславич Удатный вместе со старшим сыном киевского князя Святославом.

Почему так произошло? В тот раз, за счет того что дружин было намного больше, те же смоляне успели построиться и им удалось во главе со своим князем уйти за Днепр. В этот раз лихой наскок Мстислава Удатного и его зятя Даниила был отбит слишком быстро.

По той же причине они не успели убежать и сами. Кольцо монголов было чересчур плотным, и почти никто не успел переправиться через реку.

С Мстиславом Романовичем получилось хрестоматийно. Поддавшись на ложные обещания, он покинул свои укрепления на противоположном берегу Калки, после чего монголы нарушили свое слово и устроили жестокую резню, во время которой погибли все киевляне.

Погибли и братья из Турово-Пинской земли, князья-изгои Владимир и Ростислав Глебовичи, погибли… Впрочем, проще перечислить тех князей, которые остались в живых. Таковых оказалось всего два.

Ростислав Мстиславич, один из двух сыновей киевского князя, был оглушен и лежал бездыханным. Монголы, посчитав его за убитого, содрали с бесчувственного тела бронь и дорогие одежды и оставили лежать на поле брани. Пришел он в себя лишь ночью, постанывая, кое-как поднялся на ноги и побрел на запад, встречая по пути таких же бедолаг, как и он сам.

А первым в Киев прибыл Ярослав Всеволодович. Быстрый конь и верный Кулека спасли его, вынеся из сечи одним из первых. Правда, к тому времени князь успел получить столько ран, что дружинник и не чаял довезти его живым. Сам же князь, поминутно кусая губы от боли, то и дело впадал в беспамятство, но каждый раз упрямо возвращался из туманного белесого небытия. Помогала ему в этом ненависть.

«Доберусь до Киева, приговорю рязанца проклятого, погляжу, как он подыхает, а уж после и самому помереть можно», — зло скрипел он зубами.

Да еще остались живы те, кого в степи не было вовсе. В Чернигове и Новгороде-Северском сидели братья Ингваревичи, заявившие, что без повеления князя Константина им воевать нельзя, в Смоленске — Ростислав, младший сын Владимира Рюриковича, совсем мальчишка годами, в Киеве — Андрей Мстиславич. Да еще во Владимире-Волынском оставался Василько, меньшой брат Даниила.

С того самого дня, когда Константин обо всем этом услышал, его тоску как рукой сняло. На смену унынию подкатила злость. Только теперь не бесцельная, сжигающая душу и ничего не дающая взамен, потому что направлена на самого себя, а самая что ни на есть боевая — на монголов. Можно было бы обозлиться еще и на тех, кто так бездарно все провалил, но на мертвых злиться как-то негоже, да и наказаны они уже за это. Чего уж теперь.

Он еще не знал, как вырвется из темницы, но знал, что обязан это сделать, потому что никто из торжествующих ныне победителей не должен вернуться в степь. Нельзя, чтобы они рассказали, как легко достаются победы над глупыми русичами.

Словно подбадривая его в этих намерениях, к вечеру следующего дня в одно из окошек темницы, прорвав воловий пузырь, затягивающий узкое отверстие, неожиданно влетел нож, причем неплохой. И рукоять удобная, да и само обоюдоострое лезвие достаточно длинное, не меньше пятнадцати сантиметров.

Неизвестный доброжелатель ухитрился даже привязать к рукояти кусочек бумажки. На ней было написано лишь одно слово: «Берегись». Чего или кого именно беречься, сказано не было, но Константин и так понял. Да чего тут не понять, коли сам Ярослав Всеволодович в Киев пожаловал.

Поначалу, добравшись до места, Ярослав решил устроить судилище. Однако для этого необходимо было собрать всех князей, оставшихся в живых. Точнее, не всех, а только тех, которые в своем горе непременно отдали бы голос за самую суровую кару. Братьев Ингваревичей и Вячко, ссылаясь на то, что они уже как бы и не совсем князья, а так — подручники, можно было бы не приглашать вовсе.

Словом, поддержка Ярославу была бы обеспечена, но он боялся не дожить. Если после схватки под Коломной он скрипел зубами, но продолжал неистово тянуться к жизни, если после Ростиславля он тоже быстро оправился, то ныне было совсем иное.

Он и сам чувствовал, что долго не протянет. Видать, и впрямь татарские сабли да стрелы задели что-то жизненно важное в его теле, а может, просто накопилась усталость. Не зря ее в народе зовут смертельной. Бывает, оказывается, и такая. Но, скорее всего, одно наложилось на другое и слепилось так, что только смерть разнимет. Сил у него оставалось — он это хорошо чувствовал — только на месть, а вот на жизнь — увы.

Да тут еще княгиня масла в огонь подлила. Кто ее за язык дергал? Сама встряла, не спросясь.

— Ныне же из поруба князя Константина выпустить надобно, — заявила твердо.

— Чтобы он меня самого в узилище вверг? — Лицо Ярослава негодующе искривилось.

— Ратные люди, кои уцелели да за тобой в Киев прибежали, сказывали, что те, кто вас побил, прямиком сюда идут. Не боись, — презрительно усмехнулась она. — Константин прежде всего о Руси думает, так что не до тебя ему. Он первым делом со всей своей силой на них пойдет. Если ты его немедля выпустишь, то мы успеем.

— Что успеем? — не понял Ярослав.

— За стенами отсидеться, — пояснила Ростислава. — А там и Константин придет с ратями. Уж он-то им спуску не даст, — и пригрозила: — Если сам не выпустишь, то киевляне подсобят, но тогда уже не надейся на его милость, — а в довершение еще и припечатала веско: — Вспомни Всеслава Полоцкого![160]

Хотела-то она как лучше сделать, думала, что этим напоминанием поторопит мужа с решением и он испугается, а получилось…

В первую очередь Ярослава возмутила та уверенность, с которой княгиня заявила, будто рязанец непременно побьет татар. Значит, все те, что под Калкой были, — воробьи бесхвостые, включая его самого, а он — орел.

Во вторую же — мысль о киевлянах в голову запала. В городе и впрямь стало неспокойно. Некоторые жители уже спешили отплыть куда подальше, продавая задешево все имущество, лишь бы избавиться от лишнего груза. Но это те, кого здесь ничто не держало, они-то как раз были не опасны. Угроза таилась в других, в тех, кому придется отбиваться от степных орд. Крамольные разговоры среди них уже ходили, а от разговора и к делу перейти недолго.

Ярослав и без напоминания Ростиславы хорошо помнил о том, что случилось с Всеславом Полоцким. Сыновья Ярослава Мудрого, которые приходились Всеславу двухродными стрыями, захватили его обманом, когда он, не подозревая подлости, приехал к ним на переговоры в Смоленск. Захватили, привезли пленника в Киев и посадили в поруб. Год он там просидел. Потом же, когда половцы разбили киевского князя Изяслава и подступили к городу, жители по бревнышку разметали тот поруб, освободили Всеслава и усадили его в Киеве на великое княжение.

Говорят, события повторяются. Может быть. Во всяком случае, эта старая история и впрямь походила на нынешнюю. Только в этот раз все было гораздо хуже, потому что Мстислава Романовича не надо даже сгонять с престола — об этом позаботились монголы, отправив его на тот свет. Сейчас в Киеве отцовский стол занял его сын Андрей, но с него, если замятня начнется, — проку мало. Уж больно он робок и нерешителен.

«Эдак я и не доживу до светлого дня, — мрачно подумал Ярослав. — Ну уж нет. Погоди, проклятый. Вначале ты сдохнешь, а уж потом пусть будет так, как господь рассудит».

Свою ошибку Ростислава поняла сразу. Достаточно было заглянуть мужу в глаза, в которых черным вороном затаилась смерть. Заглянула, прочла и в страхе отшатнулась, кляня себя на чем свет стоит за неосторожные слова. Однако говорить Ярославу ничего не стала — уж больно закаменело его лицо. Таким оно было, когда он после бегства из-под Липицы приказал умертвить ни в чем не повинных новгородских купцов. Тогда Ростислава поглупее была — встряла, а что толку. Кроме синяка на левой скуле так ничего и не добилась.

«Все равно раньше ночи он никого в поруб не пошлет, — рассудила здраво. — Значит, время есть».

Времени ей и впрямь хватило. Она и записку успела написать с остережением, и нож метнуть, пока верная Вейка стражникам зубы заговаривала. Даже сама чуток возгордилась — с первого раза в узкую щель ухитрилась попасть. Правда, и расстояние было в сажень, не больше, но все равно приятно.

Дверь поруба на этот раз отворилась в неурочное время. Если бы не проржавевшие петли, которые в очередной раз неистово взвизгнули, то Константин не успел бы спрятать недавний подарок, а так у него вполне хватило времени на то, чтобы засунуть его под соломенный тюфяк.

«Что это? Освободить пришли или…»

Додумывать князю не хотелось, но пришлось. Да и незачем себя обманывать. Освобождают при свете солнца, убивают — при луне. Исстари так повелось. К тому же люди с такими страшными и глумливыми рожами никого не освобождают. Первый из вошедших и вовсе удивительным образом смахивал на длиннорукую гориллу, особенно своей нижней челюстью, резко выпяченной вперед, и лбом, скошенным назад чуть ли не по диагонали.

Второй был симпатичнее, хотя и ненамного. В руках он держал толстую свечу. Оба были без кольчуг, зато с мечами.

Лезть под тюфяк за ножом Константин не спешил, просто уселся так, чтобы он был рядом — только руку сунь и все. Чуть дрожащими от волнения пальцами расстегнул пуговицу на вороте рубахи, чтоб ничто не стесняло движений. Ну, кажется все. Осталось улучить момент.

Но вошедшие рассудили иначе.

— Испугался, — насмешливо протянул похожий на гориллу. — Не боись. Наш князь с тобой словом перемолвиться хочет.

Константин присмотрелся и только теперь увидел третью фигуру, чернеющую на фоне дверного проема. Сразу после слов ратника этот человек пошевелился и тяжело ступил вперед. Сомнений не осталось — это был Ярослав.

— А почему ночью? — спросил Константин.

Призрачная надежда на лучшее почти погасла в его душе. Про себя он уже мрачно прикидывал, что если и сможет кого-то утащить с собой на тот свет, то одного, не больше, да и то за счет неожиданности. Ну не мастак он был драться на ножах.

— Не спится, потому и ночью, — коротко отрезал Ярослав, продолжающий медленно спускаться по ступенькам.

Поступь его была неуверенной, будто он только-только начал вставать на ноги после тяжелой болезни. Однако когда один из дружинников захотел поддержать его за локоть, Ярослав с силой вырвал руку и сердито буркнул:

— Сам.

Дойдя до стола, он с видимым облегчением тяжело облокотился на него и столь же осторожно, как и шел, опустился на лавку, молча уставившись на своего врага.

— Несладко тебе пришлось, — заметил Константин, указывая глазами на рубаху, выпячивающуюся от обилия повязок.

— Лучше о себе помысли, — раздраженно ответил тот.

Пауза длилась с минуту, наконец гость соизволил разжать рот.

— Гадаешь, поди, за каким лядом я к тебе явился? — криво усмехнулся он.

Гадать, зачем Ярослав пришел в столь неурочный час, можно было до бесконечности, однако Константин этим заниматься не собирался, резонно рассудив, что ему и так все скажут. Ни к чему ночному гостю хитрить перед беззащитным узником.

Говорить об этом вслух он, правда, не стал, напротив, решил подтвердить:

— И впрямь ума не приложу, к чему это ты вдруг тут появился.

— Проститься пришел, — пояснил его собеседник. — А то худо мне, — честно сознался он. — Сдается, что долго не протяну. Басурманские сабли бьют посильнее рязанских мечей, — не преминул он намекнуть на свои предыдущие раны. — А ты поближе ко мне сесть не хошь? — спросил он, указывая на лавку, стоящую с другой стороны стола.

— А мне и тут хорошо, — спокойно ответил Константин.

— Спужался, — удовлетворенно протянул Ярослав.

— Думай как хочешь, — вновь не стал спорить рязанский князь. — Но, судя по твоим людям, скорее ты меня боишься.

Ярослав с видимым усилием расправил плечи и грозно посмотрел на дружинников, которые продолжали стоять возле ступенек.

— Ну! — рыкнул он грозно, и они нехотя подались к выходу.

— Мы у самой двери будем, — предупредил один из них. — Ежели что, так мигом поспеем.

И непонятно было, кому адресованы эти слова. То ли Константину, чтоб не думал дергаться попусту, то ли самому Ярославу. Впрочем, это не важно.

— Токмо ты ликовать не торопись насчет моей смерти, — предупредил Ярослав, недобро ухмыляясь.

— А я и не думал, — вздохнул Константин.

— Правильно, — одобрил Ярослав. — Потому как тебе на тризне погулять не удастся. Не ведаю уж, когда именно моя душа с телом расстанется, зато точно знаю, что тебе и до завтрашнего утра дожить не суждено.

— Значит, сдохни ты сегодня, а я завтра, — подытожил Константин и уточнил: — Это ты так решил?

— А то кто же, — спокойно откликнулся Ярослав. — Вот перемолвлюсь с тобой словечком напоследок, да и приступят мои вои, помолясь.

— В таком деле молиться… — задумчиво протянул рязанский князь и полюбопытствовал: — Это каким же богам?

— Да не важно, — небрежно отмахнулся Ярослав. — У моего Кулеки один бог в душе — я. Вот как повелю, так он и сделает. Может и вовсе без молитвы тебя порешить.

— А я ведь тебе под Коломной жизнь оставил, — напомнил Константин.

— Ну и дурак, — спокойно ответил Ярослав.

— Знаю, злобствуешь ты на меня за то, что я княжество у тебя отнял, — продолжал Константин. — Что ж, могу обратно вернуть.

— Все грады? — уточнил Ярослав. — И Владимир с Ростовом, и Суздаль с…

— Их не могу, извини, — перебил рязанский князь. — К тому же они никогда твоими и не были. А вот Переяславль отдам.

— Ишь ты, — подивился Ярослав. — А ты скупердяй, оказывается. Речь о твоей жизни идет, а ты одним городом отделаться захотел.

— Ты же знаешь, я свое слово держать привык. То, что обещаю, и впрямь верну, если ты мне дашь свободу. Остальное… — Константин даже не стал договаривать — и без того все понятно.

— Думаешь, будто княжич Святослав сумеет все без тебя удержать? — усмехнулся Ярослав. — Напрасно. Не станет тебя, и все отчины без твоего дарения моими станут.

— А осилишь? — пришел черед усмехаться Константину. — Лучше вспомни, сколько раз я тебя бил.

— Ты бил, а я уцелел, — нашелся его собеседник. — Зато теперь я разок ударю, и с тебя довольно будет.

— Чужими руками, — заметил узник.

— Дружинники мои, стало быть, и руки мои, — возразил ночной гость. — А тебе я лишь одно могу предложить перед смертью. Помолись напоследок, ежели душа просит. Попа, правда, для исповеди не позову. — Он развел руками. — Ни к чему мне лишний видок. Развяжет язык, тогда придется лишний грех на душу Кулеке класть. А то, если хочешь, мне покайся, — предложил он после паузы.

— Нет уж, уволь, — улыбнулся Константин и медленно сдвинул руку чуть ближе к тому месту, где лежал нож.

Он даже почти нащупал его кончиками пальцев, оставалось только выбрать удачный момент. К тому же на ум пришла неплохая идея. Сработает, нет ли — бог весть, но попробовать стоило.

— Ну, как знаешь, — разочарованно произнес Ярослав.

Не то чтобы он жаждал услышать от рязанского князя какие-нибудь сокровенные тайны. Гораздо больше его расстроило иное. Он-то, когда шел сюда, — чего уж перед самим собой скрывать — надеялся увидеть страх на лице человека, приговоренного к смерти, полюбоваться тем, как тот ползает у него в ногах, униженно умоляя сохранить ему жизнь, а что на деле? Да ничего. Рязанец спокойно сидит и даже разговаривает без дрожи в голосе.

Лишь один раз Ярослав слегка оживился, после того как Константин предложил ему Переяславль. Думал — вот оно, началось. Сейчас один за другим отчины возвращать начнет, а там как знать, может, и Рязани своей не пожалеет. Ан нет. Как нищему на паперти, куну метнул и больше ни-ни.

Словом, все не то и не так. Получилось не торжество над поверженным врагом, а черт знает что.

Ярослав тяжело поднялся с лавки и, равнодушно бросив на ходу лаконичное «Прощай», двинулся к выходу. Правда, он успел сделать лишь пару шагов. Третий не получился — узник не дал. Одной рукой закрыв Ярославу рот, он взмахнул перед его носом рукой с зажатым в ней ножом и тут же легонько прислонил холодное лезвие к его спине.

— Передумал я помирать, — сообщил Константин шепотом. — А что ножичек у меня небольшой, так это пустяк. Зато лезвие травленое. Потому и держу плашмя — царапнуть тебя боюсь, ты мне еще живой нужен. Так что имей в виду — твои люди и вбежать не успеют, как ты уже мертвым валяться будешь. Может, я тоже сдохну от рук твоего Кулеки, хотя если крик подниму, то как знать, как знать. Неизвестно еще, будет ли он мстить, когда стражники городовые набегут. Князь-то его все равно окочурился. Но я не кровожадный. Могу и жизнь тебе оставить. Так что выбирай.

Злоба душила Ярослава, но он понимал, что пока бессилен. Страха перед смертью у него тоже не было, просто стало досадно от одной лишь мысли, что его вновь, в который уже раз переиграли. Если он позовет Кулеку, то рязанец и впрямь пустит в ход отравленный нож. И выходило, что Константин еще поживет, а вот сам Ярослав — увы.

— Чего ты хочешь?! — зло прохрипел он.

— Давай вместе поживем, сколь нам бог отпустил, — предложил Константин. — Вот только для этого тебе проводить меня придется. Тут рядышком, всего-то до Кириллова монастыря прокатиться. Там я тебя и отпущу с миром, если мои люди еще на месте, — на всякий случай уточнил он. — А если нет, то мы чуть дальше проедем. И уж ты извини меня, Ярослав Всеволодович, но я тебя теперь всю дорогу обнимать буду.

— Не боишься, что не соглашусь? — выдохнул Ярослав, не переставая проклинать себя за глупость.

Эх, был бы он здоров! Но какая разница. Травленым лезвием и впрямь можно лишь чуток царапнуть, и никто уже не поможет. Так что не важно. Ох, но какой же он дурень!

Ярослав чуть не застонал от бессильной злобы.

— А чего мне терять-то? — резонно заметил Константин. — Только если ты откажешься, то тогда уж точно первым сдохнешь. Сказал же я, что зелье надежное. А вот если выведешь меня отсюда, то как знать. Может, и получится у тебя со мной поквитаться. Жизнь — она штука сложная. Нынче я на коне, а ты у моего стремени, завтра — наоборот.

— А не обманешь?

— Когда это я слово свое не держал? — вопросом на вопрос ответил Константин. — К тому же меня сейчас больше татары заботят. Неужто ты не хочешь, чтоб я им за вас отомстил? Они же думают, что всех на Руси одолели, что могут без боязни до самого Киева идти, а тут я и нагряну.

— Рязанский князь всю Русь спасти надумал, — криво ухмыльнулся Ярослав.

— И опять ты неверно говоришь, — упрекнул его Константин. — Я — русский князь, вот что главное. А уж из какого там княжества — дело десятое, — и поторопил с ответом: — Так что ты надумал?

— А если и тебя побьют? — вместо этого спросил Ярослав.

— А вот это уже не твоя печаль, — заметил Константин и рассудительно добавил: — Тебе же лучше. Как ни крути, а ты при любом исходе будешь в выигрыше. Либо они меня одолеют — тогда тебе путь к моему княжеству открыт, либо я их — тогда они Киев не возьмут. Да и не пойдут они на него после сечи со мной. Сам знаешь, что мой пеший строй по воинскому мастерству ни в какое сравнение не идет с теми смердами, которых вы в ополчение набрали. Так что кровушки мои люди из них попьют — будь здоров.

Ярослав тяжело вздохнул. Вновь рязанец оказывался прав. Конечно, унизительно вот так, под ножом, выполнять требования, но, по здравом размышлении, он и впрямь выигрывал, причем в любом случае, как бы все ни сложилось.

— Хорошо, — нехотя произнес он, но тут же предупредил: — Мне на коне до монастыря не доехать.

— А мы верхом и не поедем. Вели своим орлам телегу подать. В ней и покатим. Только чтоб никого с нами не было, кроме возницы.

Дальше все пошло как по маслу. Единственная заминка получилась у Подольских ворот. Никак не хотела полусонная стража открывать их в неурочный час. Однако и тут разобрались быстро — чай, не гость торговый и не смерд простой в телеге сидел, а сам князь Ярослав Всеволодович, да и с ним — мать честная! — еще один, тот самый!

— Так он вроде бы в порубе? — шепнул на ухо один ратник другому.

— Верно, разобрались, — сумрачно ответил тот. — Сам, что ли, не видал, как они обнимаются?

Комфортабельным это путешествие Константин не назвал бы. Телегу немилосердно трясло на ухабах, так что из опасения случайно царапнуть своего соседа приходилось старательно отворачивать нож, при этом держа его достаточно близко от тела Ярослава.

Разумеется, лезвие не было отравленным, но если бы Ярослав понял это, то могло случиться что угодно. Тем более что правил лошадьми тот самый Кулека.

Словом, расслабился Константин лишь тогда, когда телега подкатила к Новому двору, а с высокого крыльца терема горохом высыпали обрадованные дружинники во главе с Любимом. Лишь тогда он позволил себе с облегчением вздохнуть и убрать руку с ножом.

Ярослав при этом поморщился и с ненавистью прошипел:

— Не сдержал ты слова, убивец!

Сзади на его белой рубахе расплывалось небольшое кровавое пятнышко. Очевидно, когда Константин убирал нож, он все-таки чиркнул по коже острием.

— Извини, нечаянно вышло, — развел руками рязанский князь, но тут же успокоил: — Я же совсем легонько зацепил, а ты уж в печаль впал, прямо как дите малое.

— А яд? — скривился Ярослав, с ненавистью глядя на Константина — еще и издевается, собака!

— Да это я пошутил, — усмехнулся он в ответ, с легким злорадством наблюдая, как багровеют от подступающего бешенства шрамы на лице Ярослава.

Однако долго наслаждаться его возмущением времени не было. Константин даже отказался перекусить, торопя дружинников в путь.

— Дорогу продумали? — спросил он, уже забираясь в седло.

— И смены расставили, и ладьи с гребцами наготове.

— Тогда в путь, — скомандовал рязанский князь, без сожаления оставляя посреди двора телегу с пышущим злобой Ярославом.

Проезжая мимо, Константин не удержался и крикнул:

— Ты подорожник приложи, и всего делов.

Ярослав продолжал наливаться злобой всю обратную дорогу до Киева и решил хотя бы на словах поквитаться с бессовестно надувшим его рязанцем, поэтому в ответ на тревожный вопрос Ростиславы торжествующе выпалил:

— Не освободить теперь Константина киевлянам — сдох он.

За Кулеку, если княгиня решит его расспросить, Ярослав был спокоен. Предупрежденный дружинник будет молчать — слова не выжмешь.

— Ты убил его? — ахнула побелевшая как снег Ростислава и, не дожидаясь ответа, без сил опустилась на лавку — ноги не держали.

— А тебе что за печаль? — грубо заметил князь.

— Тебе не понять, — сухо ответила Ростислава и, закрыв лицо руками, выбежала прочь из светлицы.

Наутро до Ярослава, едва он встал с постели, донесся какой-то шум. Вышел из ложницы — так и есть. Девки бегают, мамки узлы вяжут, а дюжий холоп Митрюня, пыхтя и отдуваясь, тащит вниз тяжелый ларь. По всему видно, что княгиня куда-то засобиралась, причем спешно.

В ответ на возмущенный вопрос мужа — куда это она без его дозволения? — Ростислава сухо заметила, глядя в сторону:

— В Новгород уезжаю, а там в монастырь уйду, в Михалицкий, что на Молоткове. Бабка моя в нем скончалась, да и мать недалече захоронена. — И грубовато осведомилась: — Тебе-то что?

При этом она с тоской подумала про опрометчиво данное обещание даже и не помышлять больше о том, чтобы наложить на себя руки.

А как не дать? Если б Ярослав перед нею был, а то милый батюшка, Мстислав Удатный. Очень уж он встревожился, когда узнал про случившееся на Плещеевом озере. Чуть ли не на коленях умолял он ее, чтобы не губила она своей души, и впредь, что бы ни стряслось, ни в коем разе сама расправу со своей жизнью не чинила. Вот и пришлось ей поклясться перед иконой и поцеловать крест.

Теперь ее любимого больше не было. Тот, что стоит перед нею, — иной. Он — венчанный, а это большая разница. Порой даже слишком большая. Так что теперь ей одна дорога — в монастырь. Та же смерть, только мучительная, растянутая во времени.

«Вот и проваливай! — хотел крикнуть Ярослав. — Все равно ты мне четыре лета как не жена со своими бабскими болячками. А я себе — свистнуть только — мигом другую сыщу!»

Но пустота, внезапно образовавшаяся в груди при известии о ее отъезде, заставила его произнести вслух совершенно иное:

— А может, погодишь малость? Уж недолго тебе со мной осталось мучиться, — неожиданно даже для самого себя попросил он с непривычной мягкостью в голосе. — Умру, а там поступай как знаешь.

Ростислава впервые за время их разговора взглянула в глаза мужа и поняла: не врет. И впрямь чует, что вот-вот. Она немного подумала. Конечно, отвратно еще несколько дней провести рядом с убийцей любимого человека, но, наверное, так уж ей суждено.

— Хорошо, — ответила коротко и тут же повелела занести обратно все собранные пожитки в девичью, но узлов не развязывать и из ларей и сундучков ничего не вынимать.

Отдав все распоряжения, она спросила мужа:

— Твои люди зарубили Константина или иное что с ним содеяли? И что он, никого из убивцев так ножом и не пырнул? — Сама же в ожидании ответа снова отвернула голову в сторону, чтоб не смотреть на постылого.

«Да живой он, живой», — хотел было сказать Ярослав, но вдруг почуял неладное.

Сперва эта мысль была какой-то неясной, словно грозовая туча, когда она еще копится где-то там вдалеке, набирая силу. А уж затем из нее молния, да прямо в темечко полоснула — нож! Откуда ей про нож известно?! Да уж не она ли его и передала Константину?! А зачем?

И тут же новая догадка еще одной молнией в голове блеснула — про Переяславль.

«Так это что же получается?! Это ж она!.. Она и он!.. Он и она!»

А додумать и сил не оставалось. В груди сразу что-то загорелось, жечь начало. Так вот кому он своим очередным унижением обязан, да еще каким?! Ах ты ж!..

Еще на что-то надеясь, он грубо ухватил жену за подбородок и, преодолевая сопротивление, повернул к себе.

— В глаза мне! — промычал сквозь зубы, зверея от бешенства.

Ростислава послушно взглянула на мужа. В это же мгновение все туманные остатки надежды тут же послушно развеялись под испепеляющими лучами ненависти, полыхнувшими в фиолетовых зрачках жены.

— Ты… когда… успела? — прохрипел он, по привычке нащупывая свой меч, хотя после прибытия в Киев так ни разу им и не опоясывался — тяжко.

Ответа Ярослав так и не дождался. Почти сразу же боль в груди неимоверно усилилась, перерастая в ослепительно яркое пламя, вспыхнувшее перед глазами, после чего он стал медленно валиться на пол.

…До самой своей смерти он больше ни разу не пришел в себя. Ростислава же хозяйничала в тереме, часами сидела в ложнице у изголовья больного мужа — словом, вела себя как примерная супруга. А уж что творилось в ее душе — кто ведает.

Вот только когда Ярослав умер, она почему-то не проронила ни единой слезинки.

Едва справили тризну, как княгиня вновь повелела собираться в дорогу. На этот раз — окончательно. Впереди ее ждали могила-монастырь и гроб-келья. Слегка утешало Ростиславу лишь твердое ощущение того, что все это ненадолго. Всего-то несколько месяцев потерпеть, ну, самое большее, полгода-год. И все. И тогда она окончательно отмучается.

Через несколько дней после ее отъезда в Киев долетели первые вести о Константине. Будто бы он на Иван-озере сбирает полки и твердо намерен отмстить ворогам за всех, кто полег на Калке.

Но Ростислава в это время уже проехала земли Смоленского княжества.

Глава 21

Один за всех

Мгновенно солнце озарило

Равнину и брега реки

И взору вдалеке открыло

Татар несметные полки.

К. Рылеев

Состязание с неблагоприятной судьбой, которая ни в какую не хотела улыбаться рязанскому князю, у Константина продолжилось и на пути к Иван-озеру. Вначале один из дружинников свалился в жестокой горячке, после чего гонку продолжили вдевятером. Затем ладья, в которой плыл князь, напоролась на огромную подводную корягу, которая пропорола днище.

Словом, дни проходили под девизом «Да здравствуют приключения!» и к Иван-озеру их прибыло всего четверо, включая самого Константина.

Кстати, этот день тоже не обошелся без беды. Едва князь прибыл в расположение своих полков, как тысяцкий Позвизд доложил ему о положении дел в Ожске. Хмурясь и избегая смотреть Константину в глаза, он сообщил, что буквально за пару дней до появления князя из града прибыл гонец, который оповестил, что произошел взрыв терема, в коем проживал Михаил Юрьич.

Больше гонец толком ничего не рассказал, так что судьба Миньки оставалась пока под вопросом, но абсолютно точно было известно следующее. Во-первых, он сам находился в тот момент в тереме, а во-вторых, перед самым взрывом он зачем-то разогнал всех куда подальше.

— Ну, ежели тела не нашли, то, может, он еще и живой, — сконфуженно бормотал тысяцкий Ожского полка, по-прежнему не глядя на князя.

«Нитроглицерин, — сразу понял Константин. — Та самая бутыль с нитроглицерином, которой он нам со Славкой когда-то хвастался. Я тогда, помнится, запретил ему все эксперименты, но больше пары лет он не выдержал. И рвануло, скорее всего, во время какого-нибудь опыта. А значит… — Он зло скрипнул зубами. — Значит, остался ты один, Константин Владимирович, совсем один. Так что придется тебе, мил человек, разом за всех четверых потрудиться».

— Помощник-то его живой? — спросил он, немного подумав.

— Живой, — как-то загадочно протянул Позвизд.

— Ну хоть Сергий там остался. Значит, за Ожск можно быть спокойным, — вымолвил князь хмуро, но тысяцкий, смущенно кашлянув, робко поправил его:

— Так-то оно так, вот только не остался он там.

— То есть как не остался?!

— Сказал, что эти камнеметы, кои они с Михал Юрьичем построили, без него никто не разберет и не соберет. Опять же починка может понадобиться али еще что. Ну я и сказал, что мол… — И он, осекшись под каким-то недобрым выражением княжеских глаз, тут же изменил концовку: — А я говорю ему, тут уж токмо на усмотренье самого князя. Как я могу воспретить али разрешить без Константина Володимеровича? Никак я не могу ничего. Оно ж дело-то такое.

— Где он?! — рявкнул князь.

— Да вон у бережка возится чего-то, — торопливо указал Позвизд.

Разговор князя с Сергием получился кратким, но бурным. Горячее намерение Константина немедленно отправить парня обратно в Ожск натолкнулось на неразрешимую дилемму. Получалось, что либо он идет на монголов с катапультами, но тогда обязательно придется брать с собой и самого Сергия, либо князь оставляет парня здесь, но тогда лишается и военной техники, которую и впрямь бесполезно брать с собой без самого Сергия.

К тому же в том, что никто не обучен обращению с катапультами, попрекнуть парня тоже было нельзя. Подготовка кадров всегда, с самого первого дня возлагалась только на Миньку. Князь мог только поинтересоваться, почему был допущен пробел в столь важном деле, на что получил несколько уклончивый ответ, что, по всей видимости, Михал Юрьич для начала хотел испытать машины самолично.

Константин все-таки попросил, чтобы Сергий показал хотя бы ему самому, как собираются и разбираются эти штуковины, но уже после первого же получаса занятий обреченно махнул рукой — бесполезно. Пришлось оставить.

В просторном шатре, где собрались все тысяцкие, царило радостное и вполне понятное оживление. Наконец-то закончилось томительное ожидание, князь появился, теперь можно будет выступить в поход.

Шапкозакидательское настроение некоторых командиров полков Константин пресек сразу. Немного помедлив, он начал пересказывать все, что читал о Калке, выдавая это за официальную версию случившегося. Народ сразу посерьезнел.

«Вот так-то лучше, — удовлетворенно подумал князь. — А то ишь, герои выискались».

Вслух же произнес следующее:

— По предварительному подсчету выходит, что русских ратников было больше, чем монголов. Да с ними еще и половцы шли. Стало быть, на каждого ворога два ратника приходилось, не меньше, а победили все равно монголы. То есть они воюют не числом, а умением. О том надлежит помнить каждому. Тем более, что у нас сейчас воинов лишь чуть больше, чем у монголов.

— Выходит, мы слабее, чем те князья, что пришли на Калку? — растерянно спросил кто-то.

— Мы сильнее тем, что едины и порознь действовать не будем, — отрезал князь. — А говорил я это к тому, что сеча будет тяжкая и чтобы их одолеть, придется немало пота пролить. Да и крови тоже, — добавил он, подумав. — Теперь о главном. Известно, что татары пошли в погоню за теми, кто ухитрился сбежать с Калки. Дозоры мы, конечно, вышлем, но примерный путь врага все равно определить нужно нынче же. Давайте думать: то ли они в Переяславском княжестве, то ли уже повернули обратно, в свои степи. Если приближаются к Переяславлю — одно, а если они уже подались обратно — иное. Кто как мыслит?

«Лучше бы не спрашивал, — подумал он через пару часов. — Сколько людей, столько и мнений».

Наконец высказались все. В конечном итоге Константин принял свое волевое решение. Оно заключалось в том, чтобы основную рать усадить на ладьи и плыть по Дону до того места, где в него впадает Воронеж-река. Далее высаживаться и ждать сторожевые разъезды, которым гнать, не жалея коней, до Шаруканя[161] и до Белой Вежи.

— Навряд ли монголы минуют Шарукань при походе на Переяславль. Опять-таки не верю я, что воевода Шостак сторожи во все стороны не разослал. Тогда и решим окончательно, что да как, — подытожил он хмуро.

— А не упустим нехристей, пока стоять будем? — усомнился Лисуня.

— Завтра поутру отправим гонцов в Волжскую Булгарию, чтобы они выставили заслоны на Волге, — пояснил Константин. — Главное, чтобы они их придержать успели, а там и мы подоспеем, так что упустить не должны. То, что мы их все равно одолеем, — сомнений у меня нет. О другом забота, — произнес он медленно. — Когда монголов разобьем, всех беглецов перенять не сможем. Кто-то из них от нас непременно уйдет — степь-то большая. Того и боюсь, потому как обратно никто из них вернуться не должен, чтоб о позоре на Калке никто не сведал.

Воеводы довольно загудели. Еще бы. Их князь так уверен в победе, что даже заранее заботится о поимке беглецов. Значит, все будет в порядке. Да и с лица он вон как спокоен.

«В душу заглянули бы, так иначе запели, — сумрачно подумал Константин. — Просто есть минуты, когда надо обязательно на что-то решиться, вот и все».

— К Калке вовсе не пойдем? — осторожно осведомился Матоня, тысяцкий первого Муромского полка.

— На покойников глядеть? Нечего нам там делать, — сурово отрезал Константин. — Хотя гонцов пошлем в ту сторону с весточкой к Стояну.

И снова на него нахлынули вредные неугомонные мысли. Не отступили они и позже, когда он уже разоблачился и лег спать.

«Прав ведь был Славка, ох как прав. Нужно было ждать гонцов от Стояна. Ждать, невзирая ни на что, а не гоняться за двумя, да какое там — за тремя зайцами. Вот и получил по самое не хочу, — вздыхал он, ворочаясь без сна в своем шатре. — И нечего на судьбу пенять. Сам во всем виноват. Войск у тебя опять же намного меньше, чем было бы при том раскладе, который предлагал Славка. Если посчитать, то выйдет, что ты двенадцати с половиной тысяч лишился, да еще самых-самых. Кто на юг уплыл, кто в Прибалтике в замках остался, а трем Переяславским полкам ты сам на месте велел оставаться. Так что судьбу винить нечего — князья в Киеве только дополнили то, что ты сам начал. Вот теперь и пыхти — один за всех. И попробуй только не справиться».

Как выяснилось всего через неделю, со своим расчетом рязанский князь угодил в самую точку. Хоть здесь славянский бог удачи Авось пришел ему на выручку. Разведка, посланная к Шарукани, даже не дошла до половецкой столицы, встретив на половине пути беглецов, испуганно прячущихся в балках и оврагах. Толпа беглецов была весьма разношерстна. Хватало среди них и русичей, чудом спасшихся после разгрома и избежавших пленения.

У них-то и удалось выяснить, что монголы, одолев под Калкой союзное войско Руси и степи, слегка передохнули, празднуя победу, после чего двинулись в сторону Переяславля и обратно пока не возвращались.

Шарукань представляла собой беспорядочное скопище глиняных и каменных лачуг, многие из которых были разрушены совсем недавно. Однако монголов в ней уже не было.

Пока пешие ратники устраивались передохнуть и отоспаться, вернулись конные разъезды из Белой Вежи, подтвердив известия, полученные чуть раньше от беглецов. Теперь можно было уверенно двигаться к западу, в сторону Переяславского княжества.

Монгольский арьергард встретился русичам близ уже захваченного степняками города Желны — одного из самых южных поселений, что лежали на берегах Сулы, притока Днепра. Этот городок, заселенный пленными дручанами[162] еще в двенадцатом столетии, во времена князя Ярополка II,[163] сопротивления монголам не оказал.

Невзирая на неплохие крепостные сооружения, а также выгодное расположение города на высоком правом берегу Сулы, местные жители решили пойти по другому пути. Вдохновленные отцом Пафнутием из церкви Двенадцати апостолов, они вышли к Субудаю с крестами и иконами, изъявляя, как и надлежит добрым христианам, полную покорность судьбе, и… были безжалостно вырезаны.

Вообще-то, после того как передовые полки Константина вошли в пределы Переяславского княжества, след степняков читался легко и четко — по разоренным селам и городкам. Но только у Желн рязанцам впервой довелось увидеть врагов воочию, хотя и не всех, а лишь две сотни.

Дело в том, что добычи было уже столько, что Субудай оставил этих людей для надзора за пленными русичами, которые под ударами плетей трудились на завоевателей — сколачивали телеги и укладывали на них награбленное добро, предназначенное к вывозу.

Нападение невесть откуда появившихся русских ратей было для оставленных воинов как гром среди ясного неба. Беспечные дозорные, без шума снятые на исходе короткой июньской ночи, стали первыми, но далеко не последними жертвами. Правда, один из них все-таки успел поднять тревогу, но все равно это почти никого не спасло. Не прошло и часа, как от двух сотен монголов почти никого не осталось.

Основные силы Субудай-багатура и Джэбэ-нойона к этому времени, преодолев почти восемьдесят верст — две трети расстояния, отделявшего их от самой столицы Переяславского княжества, находились на отдыхе. Трудился один Субудай — он думал.

Уж очень было соблазнительно попробовать на зубок первый город русских. Те, что были взяты до этого, он в расчет не брал — мелочь, а вот Переяславль…

Город, расположенный всего в нескольких верстах от Днепра, в устье реки Альты, впадающей в Трубеж, представлял собой солидную твердыню. Помимо стен, окружавших детинец, еще один ряд высоких земляных валов защищал так называемый окольный город — бывшие переяславские предместья. К тому же с трех сторон подступы к нему закрывали естественные препятствия — Альта и Трубеж, то есть штурмовать его можно было лишь с севера.

Передовые отряды монголов уже вовсю похозяйничали в окрестностях, разграбив и запалив все селища и монастыри, а также Красный двор Владимира Мономаха. Уцелел, возвышаясь черной обугленной громадой посреди пепелища, лишь каменный храм во имя Бориса и Глеба.

Теперь Субудай думал, идти ли дальше. Вроде бы опасаться нечего, но какое-то странное предчувствие все равно томило старого полководца, удерживая от преждевременного штурма.

«Пожалуй, не стоит идти на приступ, — думал Субудай. — Конечно, если бы у меня было хотя бы четыре тумена… Но зачем говорить о том, чего нет. От слова «шербет» во рту сладости не прибавится. Решено — уходим. К тому же у меня еще есть волжские булгары с их богатыми городами. Куда важнее заглянуть на обратном пути к ним, нежели стоять под русским градом».

Вот тут-то его размышления и были прерваны самым бесцеремонным образом. Вошел Джэбэ и поведал, что те две сотни, которые были оставлены у Желн, вчера подверглись нападению невесть откуда взявшихся русичей, которых было никак не меньше тысячи.

— Их не может быть тысяча. Мы убили всех, — возразил Субудай, раздраженный тем, что его оторвали от дум. — А полон? — вспомнил он. — Они успели?[164]

— Нет, они ничего не успели, — осуждающе покачал головой Джэбэ. — Я уже приказал переломить им спины за трусость.

— Это правильно, — важно кивнул Субудай. — Из-за них у врага прибавилось почти три тысячи воинов. Но откуда русичи взяли людей?

— Наверное, они набрали новых, но уже совсем плохих, — равнодушно пожал плечами Джэбэ.

На самом деле он совершенно над этим не задумывался. А зачем? Есть враг — значит, его надо уничтожить. Вот и все. Легко и просто. И вообще, его дело — битва. Вот там он на своем месте. Хитрить же и юлить у него все равно не получится, так что нечего и пытаться.

— Они не могли собрать столько воинов и так быстро, — задумчиво протянул Субудай. — И уж тем более они не успели бы прийти. Значит, что получается? — поднял он голову, уставившись единственным глазом на Джэбэ.

Тот молчал.

— А получается то, что русские князья шли на нас разными путями, потому что все они враждуют друг с другом.

— Это может что-то значить? — насмешливо хмыкнул Джэбэ.

— Это может значить очень многое, — проворчал Субудай. — На войне, как учил нас потрясатель вселенной, все имеет значение, даже плохо затянутая подпруга или гнилой ремень. Мы не будем торопиться и принимать бой. — Он загадочно улыбнулся и добавил: — Мы поступим иначе. Совсем иначе. Но вначале я должен немного подумать. До вечера.

На следующий день к русскому стану подъехали три монгола, одетых, несмотря на жару, в толстые стеганые халаты и шапки. На копье одного из них развевалась белая тряпица.

Парламентеров рязанский князь принимал не один, созвав по этому поводу всех тысячников. Предложения монгольских полководцев звучали очень разумно и, можно сказать, смиренно:

— Мы не хотим враждовать с вами, ибо знаем, что вы достойные воины. Мы хотим лишь уйти обратно в степи. Когда один воин не хочет войны, он предлагает другому подарки. У нас впереди дальняя дорога, и нам ни к чему обременять спины коней тяжелыми ношами. Лучше мы подарим все вам.

Князь молчал, тысяцкие тоже ничего не говорили.

Посол переступил с ноги на ногу, но так и не дождавшись ответа, сказал:

— Дары будут в руках воинов из первых тысяч, которые, проезжая мимо вашего войска, будут складывать их к твоим ногам, князь. Наш великий полководец Субудай-багатур верит, что русичи — благородные воины, которые не станут нарушать слово и бить нам в спину, когда мы минуем вас. Обдумай сказанное, князь.

— А кто заплатит за кровь и смерть многих русичей, которые остались лежать в степи у реки Калки? — спросил Константин.

— Нам ведомо, князь, что там полегли не просто русичи, но твои недруги, которых ты настолько не любил, что даже по степи решил идти отдельно от них. Выходит, мы оказали тебе услугу, убив их, — хладнокровно отвечал посол. — Субудай-багатур готов простить тебе убийство наших людей под градом Желны. Он не жалеет их. Это были плохие воины, и он не будет держать на тебя зла.

Константин слушал и думал. То, что Субудай хитрит, ясно как божий день. То, что его тумены, а особенно его самого выпускать в степи нельзя — тоже. Но люди устали. Последние дни они выступали в путь на рассвете, а ложились спать затемно. И пусть он разрешал всем во время марша снимать кольчуги и прочую амуницию в надежде на сторожевые разъезды, высланные далеко вперед, — успеют предупредить, если что. Даже без железа не просто день за днем топать под палящим солнцем. Словом, нужна передышка. Пусть хотя бы сутки, а лучше — двое.

«Значит, будем тянуть время», — решил он, вовремя вспомнив рассказ Вячеслава про Рясское поле и гостеприимство воеводы по отношению к Котяну. Тогда он просто посмеялся вместе со Славкой и забыл, а вот сейчас, поди ж ты — пригодилось.

— Ну что ж. Так скоро дела не решаются, тем более такие важные, — сдержанно произнес Константин. — Нам надо обсудить ваши предложения. Сейчас вас проведут в шатер, чтобы вы в полной мере смогли насладиться русским гостеприимством, а мы будем думать.

— Нас ждет Субудай, — замялся посол.

— Выходит, что вы не верите мне или опасаетесь чего-то, раз не хотите разделить трапезу с нашими лучшими воинами, — сурово нахмурился рязанский князь. — Тогда как я могу верить вашему Субудаю, а? — И видя, что посол еще колеблется, предложил: — Ты можешь направить одного человека обратно и сказать, что вас задержал сам князь, желая угостить дорогих гостей.

После того как послов, давших согласие остаться, увели в один из шатров, Константин вполголоса отдал какие-то распоряжения тысяцкому Ряжского полка Юрку Золото и пояснил своим военачальникам:

— Пока послы здесь, Субудай на нас не полезет. Значит, время у нас есть. Передайте своим людям, чтобы отдыхали. К вечеру прибудут дозорные и мы в точности будем знать, где какие лески, дубравы, речушки и овраги. Тогда и будем думать, как строить битву. Или кто-то считает, что монголов и впрямь надо отпустить? — И, улыбнувшись наступившей тишине, заметил: — Вот и славно.

Перед началом вечернего совета он успел еще раз порадоваться тому, что по настоянию Вячеслава в каждом пешем полку еще два года назад были созданы конные сотни. Только благодаря этому новшеству рязанский князь имел сейчас неплохую пятитысячную конницу взамен той, которая ушла с воеводой в Константинополь.

Константин обвел взглядом собравшихся. Их было ровно пятьдесят, если не считать трех князей: его самого и двух Ингваревичей. В их число входили пять свежеиспеченных тысяцких, поставленных над конными полками, и еще сорок пять, командовавших пешими ратниками, собранными со всех пределов Рязанской Руси.

Не хватало только трех Переяславских полков, которые Константин, еще сидя в киевском порубе, повелел не трогать, а оставить на месте, чтобы защитить наиболее крупные города, включая столицу княжества.

Вроде бы превосходство над врагом более чем двукратное, но обольщаться не стоило. Еще прошлым летом каждый полк действительно насчитывал тысячу человек, а то и побольше. Теперь же, после потерь в Прибалтике, хоть и незначительных, после того как там пришлось оставить гарнизоны в датских и немецких замках да еще выделить пять с половиной тысяч для Константинополя, после того как из каждого полка были выдернуты конные сотни, лишь редкие из них насчитывали по семьсот человек. В основном же их численность колебалась от шестисот до шестисот пятидесяти человек, а в самых лучших и того меньше.

Точный подсчет всех наличных сил оптимизма не прибавил. Вышло негусто, около тридцати тысяч, даже меньше, чем рассчитывал Константин. Плюс пятитысячная конная дружина, которая хоть и не такая умелая, как ушедшая с Вячеславом, но все-таки кое-что. Именно на нее рязанский князь возлагал особые надежды.

План битвы был выработан достаточно быстро. Войска выстраиваются в плотное каре, занимая все пространство между берегом Днепра и глубоким оврагом. Правый фланг выставляется немного вперед. Именно здесь, но чуть сзади пешего строя, сосредотачивается большая половина всей конницы — три тысячи. Остальные две должны были нынче же затемно уйти на север вдоль по Суле, но так, чтобы монголы ничего не смогли заподозрить, и форсировать ее верстах в двадцати выше по течению. После чего им надлежало совершить обходной маневр, выйти в тыл монгольским туменам, соединиться с переяславской дружиной и в нужный момент ударить степнякам в спину.

— Справишься, Басыня? — спросил Константин старого дружинника, которому поручил командовать тысячами, предназначенными для обходного маневра.

Тот отрицательно мотнул головой:

— Далеко больно. За один день не успеть. Да и лошадям после перехода надобно передых дать.

— А за два?

— Тогда управлюсь.

— Смотри, — предупредил рязанский князь. — Позже ударишь — мало поможешь, рано — еще хуже получится. Только вовремя.

— А как узнать? — хмуро поинтересовался Басыня. — Боюсь, промашку дам.

— У монголов тоже резерв сзади стоять будет. Следи за ним, — посоветовал Константин. — Пока они на месте, даже не думай об атаке. Когда в бой пойдут — тоже не время. Пусть они как следует увязнут. А чтоб тебе знак дать, мы огненные стрелы запустим.

Поинтересовавшись у Сергия, сколько времени понадобится на сборку всех десяти катапульт, и удовлетворившись ответом, что если с рассветом начать, то к восходу солнца все будет готово, князь распорядился выставить их все в центре, тоже позади строя, но использовать только по его команде, не раньше того момента, когда монголы окончательно увязнут.

— Вот тогда они и должны бросить в бой все свои резервы, — пояснил он остальным. — Придется нам какое-то время держаться, а потом навалимся все разом. К тому же половина из вас на Рясском поле была, так что знает, как степняки атакуют. Эти лишь злее, да упрямее — вот и все отличие.

Пять самых маленьких по численности полков рязанский князь решил поставить в резерве, распределив их по два на каждое крыло и один оставив в центре. Настрой у всех тысяцких был боевой, поэтому с командирами пяти резервных полков Константину даже пришлось вести отдельную беседу — уж больно они возмущались такой несправедливостью.

— Это не от недоверия к вам и вашим людям, — убеждал он их. — Наоборот, вверяю вам самое главное. Если строй где-то гнуться станет, значит, в этом месте приходится жарче всего. Туда-то я вас и пошлю. Татары только ликовать начнут, что наше левое крыло назад подалось, ан глядь, а там Зван со своими путивльцами и Пелей с ольговцами. Только поганые обрадуются, что правое погнули, а там уже Спивак с суздальцами и Груша со вщижцами. Тебе же, Юрко, и вовсе стыдно должно быть, — обратился он к тысяцкому Ряжского полка. — Самое что ни на есть ответственное дело в твои руки передаю — ставку мою защищать, последний смертный бой принимать, если что, а ты недоволен, — и тут же всем пятерым: — Вот и выходит, что от вас весь исход битвы зависит. От вас и от Басыни.

Затем снова обратился ко всем прочим, решив использовать простую, но доходчивую агитку времен Великой Отечественной:

— Сейчас вам надо через сотников и десятников довести до каждого человека то, что я вам скажу. Да, враг зол, умен, силен и упорен в бою. Воевать он привычен, и ратные навыки у него хорошие. Но их даже чуть меньше, чем нас. Так что достаточно каждому нашему воину убить всего одного степняка, и мы победим. Всего одного. А уж если двоих, то и вовсе хорошо. К тому же они о нас ничего не знают, а потому будут воевать по-прежнему, как обычно, а мы к этому готовы.

Не преминул он и еще раз повторить все, что знал о монголах. И как они начинают бой, и как норовят напугать, и как стараются увлечь за собой в погоню, чтобы поломать вражеский строй. Напомнил тысяцким, что их люди всему обучены, но еще раз предупредить их обо всем этом не помешает, чтоб были готовы и к туче стрел, и к прочему.

И еще одно под самый конец решили — выбрали поединщика. Вообще-то такой архаизм Константин не одобрял. Это же не спортивное соревнование, а битва. Но монголы обязательно выставят своего, и что тогда делать? Отказаться? Получится, что струсили русские ратники, а это — подрыв боевого духа, так что деваться некуда.

К тому же все равно из русских рядов непременно кто-нибудь выйдет, не вытерпев монгольских насмешек, и не факт, что им окажется самый лучший. Скорее, самый горячий. Возьмет и погибнет, а это дурная примета. Ратники — люди суеверные. Им это поражение непременно в память западет, так что лучше и впрямь заранее найти лучшего бойца, который наверняка сможет одолеть противника.

— Сразу говорю, тысячники пусть себя даже и не предлагают. Не их это дело, — отчеканил рязанский князь, заметив, как сразу поскучнели лицом Юрко Золото, ростовский Лисуня и еще трое.

К сожалению, подлинных мастеров мечей и копий — Нефедия Дикуна, Александра Поповича, Добрыни Златого Пояса и прочих — здесь не было. Все они укатили за море. Приходилось выбирать из рядовичей.

После некоторых споров все пришли к выводу, что навряд ли удастся сыскать кого-нибудь лучше Кокоры из Ожского полка. Он и мечом неплохо владел, и копьем, да и в седле отлично держался. А уж силу в руках и впрямь имел непомерную. Константин этого парня тоже хорошо помнил еще по своему первому княжьему суду, который он проводил когда-то в Ожске,[165] так что выбор одобрил.

Этим же вечером рязанский князь наложил строгий запрет на участие в битве своих родичей — Ингваря и Давыда Ингваревичей. Правда, двоюродные племяши вытребовали с него оговорку. Если дело на каком-нибудь из флангов худо будет, то именно они с резервными полками пойдут затыкать брешь. К тому же на правом крыле одним из запасных, как назло, был Вщижский полк, набранный в Черниговском княжестве, где правил Ингварь, а на левом — Путивльский. Этот относился к Новгород-Северскому княжеству, то есть был родным полком Давыда.

Утром обеспокоенный Субудай прислал еще трех человек, которые передали упрек монгольского полководца, что, мол, князь Константин нехорошо поступает, удерживая у себя послов, на что рязанский князь только изумленно развел руками и пояснил:

— У нас на Руси дорогого гостя будить не принято. Всегда дожидаемся, чтоб он сам проснулся. И вовсе я их не держу, а если не верите, то сейчас мы вместе с вами к ним и пройдем.

Сказано — сделано. Тут же всю новоприбывшую троицу подвели к шатру и широко распахнули полог, чтобы каждый из них мог полюбоваться на двух отчаянно храпящих монголов, которых Константин накануне распорядился напоить до бесчувствия, чтоб они проспали не меньше чем до полудня. Разглядывая спящих, рязанский князь по достоинству оценил труд Юрко, приставленного к ним вчера. Приказ был выполнен даже не на сто, а на все двести процентов.

«Нет, даже на триста», — поправился он, наблюдая, как усердно и безрезультатно пинают их ногами приехавшие монголы. Лишь через несколько минут спящие наконец проснулись и открыли мутные бессмысленные глаза.

«Ай да Мойша, ай да молодчина, — подумал рязанский князь. — Интересно, чего же он им такого душевного в медовуху влил, что они до сих пор не оклемаются? Нет, все-таки здорово, что он уцелел».

Лекарь киевского князя сам явился к Константину через день после того, как его воины под Желнами не только уничтожили две монгольские сотни, но и освободили пленных ратников, взятых в полон в битве под Калкой. Были в их числе и галичане, и смоляне, и киевляне.

В то время Субудай еще не решил, будет он брать русские города или нет. Если да, то полон не просто нужен — необходим. Ну не самим же монголам рубить и таскать лес для изготовления таранов и стенобитных машин. Это работа не воинов, а рабов. Был у него пяток китайцев, которые разбирались в этих вопросах, но их деревья валить тоже не пошлешь — хиловат народец.

Явившись к князю, Мойша с победоносным видом заявил, улыбаясь до ушей:

— А я таки говорил, что еще немножечко поживу. — И, посерьезнев, отвесил низкий поклон. — Благодарствую, Константин Володимерович, на мудром слове. Если бы не твой совет, то я бы точно не уцелел.

— А в полон все-таки угодил, — заметил рязанский князь.

— А в этом виновато мое нетерпение, — отозвался Мойша. — Стон услышал, вот и вылез, чтоб раненого перевязать. Тут-то меня и сцапали.

С тех самых пор он и возглавил всю лекарскую службу. Да и не только лекарскую, судя по тому, какое знатное угощение он приготовил для послов.

Прибывшие монголы и дальше не особенно церемонились со своими пьяницами, энергично погнав их к лошадям.

— Так что ты решил, князь? — обратился к Константину старый воин, возглавлявший новое посольство Субудая.

— Как я могу что-то решить, если до сих пор не видел самих подарков? — развел рязанский князь руками. — Опасаюсь я, что они скудны. Уж больно легко вы их отдаете. Я вот как мыслю, — предложил он. — Давайте-ка я к вам пришлю пяток своих людей. Пусть они все как следует осмотрят и перепишут. Тогда и решать станем.

— Я передам Субудай-багатуру то, что ты мне сказал, — согласно кивнул монгол.

— Ты что, и впрямь мыслишь отдать все, что мы взяли, этим русичам?! — ворвался к Субудаю в юрту возмущенный Джэбэ.

— Временно, — усмехнулся тот. — Только временно. Как кипчакам. Пусть полюбуются, а пока они будут разглядывать добро, твои воины, которые скинут нашу добычу возле княжеских шатров, будут идти все дальше и дальше в обход их ратников. Мои же будут находиться от них с другой стороны. Получится, что бой еще не начался, а русичи уже в кольце. Останется только нанести одновременный удар. Главное, чтобы они согласились нас пропустить.

— К чему такие хитрости? Наши люди, которые были в русском стане, рассказывают, что у них почти нет коней. Разве пеший воин удержит напор конного? — хмуро заметил Джэбэ. — Мы и без того их легко одолеем.

— Я не люблю терять своих людей попусту, — пояснил Субудай. — Если мы сойдемся лоб в лоб, то у меня могут погибнуть две, а то и три тысячи. Если же мы поступим так, как я хочу, то потеряем всего две-три сотни, а то и меньше. К тому же это войско принадлежит одному рязанскому князю.

— Ну и что? — буркнул Джэбэ.

— Значит, драться оно будет дружнее, чем те, что были на Калке, — пояснил Субудай. — Выходит, если мы ударим в лоб, то можем и вовсе лишиться четверти, а то и трети людей. А ведь нас еще ждет Волжская Булгария. Поэтому я разрешил и полюбоваться подарками и переписать их. Пусть от одного вида этих списков у рязанского князя разгорятся глаза. Тогда он станет посговорчивее.

И снова Джэбэ, хотя и с явной неохотой, вынужден был признать правоту Субудая. Действительно, зачем терять тысячи там, где можно отделаться сотнями.

Но Константин спутал все расчеты Субудая. Наутро он прислал сказать, что подарков достаточно для того, чтобы пропустить монголов обратно в степи. Но те стоят на русской земле, а значит, должны подчиняться Русской Правде, которая гласит, что с убийцы взимается вира. Так что Субудай должен уплатить за каждого погибшего на Калке воя по сорок рязанских гривен да еще по восемьдесят за каждого боярина. К тому же он, проходя по вотчине рязанского князя, обидел многих простых людей. За это он тоже должен рассчитаться сполна. Чтоб не мучить великого Субудай-багатура подсчетами, князь сам уже все исчислил. Всего получается…

Когда русский посланец назвал общую цифру, монгольский полководец никак на нее не отреагировал, но когда ее перевели на вес и назвали итог, то единственный глаз Субудая чуть не выскочил из орбиты. Пятнадцать тысяч пудов серебра и впрямь могли вогнать в шок кого угодно. Это была не просто огромная цифра — это было издевательство. Однако возмущения своего он не выказал, сдержался.

Вместо этого, коротко кивнув русичу, монгольский полководец даже улыбнулся и кротко сказал:

— Я подумаю, но это очень много. Может, у меня столько и найдется, а может, нет.

Получив этот ответ, Константин понял, что старый хитрый лис что-то затевает, иначе он не стал бы оттягивать сражение еще на сутки. На всякий случай князь повелел усилить сторожевое охранение, причем даже со стороны Днепра. В ночную сторожу были наряжены воины только из резервных полков. Остальным надлежало выспаться как следует.

Не забыл рязанский князь в ту ночь, самолично проверяя бдительность ночных постов, в очередной раз использовать свое знание истории. Подражая Боброку Волынскому перед Куликовской битвой, он тоже соскочил со своего коня, припал ухом к земле и внимательно слушал. Ехавшие сзади тысяцкие вначале перешептывались, потом осмелились спросить.

— Землю слушаю, — строго ответил рязанский князь. — Ей, матушке, все заранее известно. И что было — помнит, и что будет — сказать может.

— А чего она говорит? — полюбопытствовал молодой Гневаш.

— Плачут на Руси матери да женки, — вздохнул Константин. — Плачут, но и смеются. А в татарской стороне только плач слышен, да еще вой волчий. Значит, будет наша победа в завтрашней сече. Вот только тяжко она достанется, и много людей в ней поляжет, прежде чем одолеем мы степняка.

Тысяцкие вновь переглянулись, но спрашивать больше ничего не стали, безоговорочно поверив услышанному. Да и как тут не поверишь, когда вон стоит человек, который самолично слыхал, как князь договаривался с водяным, чтоб тот вернул ему переяславскую княгиню. И ведь отдала нечисть Ростиславу из Плещеева озера, как есть отдала.

Мало тебе? Эх, жаль, Николки Панина здесь нет. Его еще Торопыгой кличут. Он бы тебе рассказал, как князь на него заклятье накладывал, после которого ему все мечи нипочем были и только одна стрела, тоже, видать, заговоренная, только еще сильнее, сумела пробить незримый щит, да и то не до конца — выжил парень.

Опять не веришь? А что он из Ведьминого болота живым и невредимым вышел — это как? А то, что едва ему смертушка грозит, как даже мертвяки его защитить приходят?[166]

Словом, вера в то, что князь и впрямь слышал то, о чем поведал тысяцким, была абсолютной. Ни у кого не возникло даже тени сомнения. А утром о том, как плакала земля по мужам русским, но еще звонче смеялась от радости за их победу, не знал только глухой. А таких в лагере рязанского князя не было.

Солнце еще не успело оторвать от земли свой нижний край, когда прибыл очередной посол Субудая. Он уже не просил, но требовал от Константина, чтобы воинам великого Чингисхана дали свободный проход и не препятствовали их уходу в степи.

Словом, от посулов одноглазый барс перешел к угрозам, предупреждая, что рязанский князь уже истощил его терпение и пусть он, пока еще не поздно, отведет свои рати в сторону, чтобы они не путались под копытами коней его непобедимых туменов.

— Наш славный Субудай-багатур велел передать тебе также следующее. Даже заяц, загнанный в угол, набирается храбрости и может вспороть брюхо охотника. Мои же тумены — волки. Зачем ты поступаешь так, неразумный, ведь этим ты роешь яму для собственного погребения?

— Я рою яму для того, чтобы достать из нее землю, насыпать холм славы, подняться на него и поставить ногу на спину пленного Субудая, — ответил Константин.

Ответил и даже восхитился — сам не ждал, что сумеет этак вот красиво завернуть.

— Монголы не сдаются в плен, — гордо заявил посол. — Они подобны лисе, которая, попав в капкан, отгрызает себе одну лапу и уходит на трех, хромая, но гордая и свободная.

— То-то я и гляжу, что ваш Субудай один раз уже побывал в капкане,[167] — усмехнулся Константин. — Можете передать этому одноглазому уроду, что, когда он отгрызет себе все, что у него угодит в наш капкан, он уже никогда не сможет иметь детей и ему ни к чему будет смотреть на женщин. Да и не сможет он далеко отползти.

От такой неслыханной наглости русского князя послы даже потеряли дар речи. Больше они не проронили ни слова и молча развернули коней в сторону своего лагеря.

Субудай уже ждал их. Рядом с одноглазым полководцем сидел Джэбэ-нойон.

— Что вам ответил русский князь? — прохрипел Субудай.

Послы уклончиво отвечали, что он не испугался и готов дать битву. И здесь Субудай допустил ошибку.

— Повторите слово в слово то, что сказали вы, и то, что ответил князь Константин, — почувствовав, что послы чего-то не договаривают, потребовал он.

Послы переглянулись и повторили свои слова. Затем они еще раз переглянулись и нерешительно процитировали про холм славы.

— Он говорил и еще кое-что, но эти оскорбления лучше не произносить вслух, — сказал старший из них.

— Оскорбления, бросаемые бессильным врагом, который скоро будет повержен, лишь ласкают сердце настоящего воина, — заметил Джэбэ-нойон и потребовал: — Говорите!

Субудай искоса бросил на него колючий взгляд: «Ишь, доволен, что может оскорбить его чужим языком. Ну и ладно. Пусть говорят».

Те дрожащими голосами, то и дело запинаясь, повторили все. В наступившей тишине хорошо было слышно, как надсадно кашляет Джэбэ-нойон, стараясь подавить рвущийся наружу смех.

У самого Субудая от услышанного зажмурился единственный глаз — такого изощренного унижения он не ожидал. Полководец остро пожалел о том, что не заставил послов замолчать. Проклятый русич ударил по самому больному. Теперь у Субудая уже не было выбора. Подобное оскорбление могло быть смыто только кровью, иначе люди просто перестанут его бояться и уважать. Да что там люди, он и сам себя перестанет уважать, если не отомстит.

Полководца радовало лишь то, что этого не услышал его сын, молодой Урянхатай,[168] которого отец еще накануне отправил занять место для засады. Впрочем, непременно найдется человечек, который передаст ему сказанное Константином, и лучше, если к тому времени оскорбление уже будет смыто кровью.

— Мы выступаем на дерзкого, — прохрипел Субудай. — К вечеру он будет просить меня о смерти, но придет она к нему не скоро, — пообещал он угрожающе.

* * *

Трудно сказать, что бы произошло, если бы не эта трагическая ссора в Киеве, в результате которой князья действовали раздельно.

Кстати, в летописях нигде не указывается, каким образом Константин освободился. В. Н. Мездрик считает, что его выпустили по требованию рязанских дружин, которые подошли к Киеву с самыми решительными намерениями, а Ю. А. Потапов убежден в том, что Константин бежал самостоятельно. Последнее, разумеется, совершенно исключено.

На мой взгляд, все объясняется гораздо проще. Ратники, вернувшиеся в Киев после разгрома на Калке, так напугали горожан своими рассказами о могучем монгольском войске, что те от страха сами настояли на том, чтобы рязанского князя выпустили. Это и пришлось сделать вернувшемуся князю Ярославу Всеволодовичу. А учитывая, что ни в одном источнике не сказано про городские волнения, вполне вероятно, что он даже упредил желание киевлян и принял соответствующее решение самостоятельно.

Как бы то ни было, но ясно одно. Если бы на Калке находились рязанские дружины, руководимые князем Константином, то трагедии не случилось бы. Отказавшись выступить вместе со всеми из-за того, что ему не пожелали передать под командование все войска, рязанский князь тем самым обрек их на гибель, да и сам попал в крайне затруднительное положение, оказавшись один на один с самым лучшим монгольским полководцем того времени.

Албул О. А. Наиболее полная история российской государственности. СПб., 1830. Т. 3, с. 238.

Глава 22

Смертию смерть поправ

Вороны над пашнею кружились,

На убитых с криком садились,

Да слетались галки на беседу,

Собираясь стаями к обеду…

Много битв в те годы отзвучало,

Но такой, как эта, не бывало.

Н. Заболоцкий

Поединки богатырей были заведены еще с незапамятных времен. Первоначально именно по ним военачальники угадывали волю богов — чей воин погиб, у того и будет разбито войско. Угадывали и покорялись ей. И впрямь ни к чему излишние жертвы, если небеса уже вынесли свой приговор. Разве можно идти против, а даже если и пойдешь — не сотворишь ли самому себе излишнего худа?

Неведомо, кто воспротивился этому самым первым, не дошло его имя через века до потомков, а жаль. Был, наверное, предводителем войска, человеком не просто храбрым и мужественным, но и до безумия дерзким, не побоявшимся бросить вызов самим богам. Наверное, из славян. И решил он, что бог-то бог, но и сам не будь плох. Словом, когда его удалец пал в поединке, он, вместо того чтобы сложить оружие, ринулся в бой и… победил.

С тех самых пор и пошло. Перестали люди считать, что из-за одного побежденного надо и всем остальным покорно сгибать шею. А поединки все-таки остались. Только теперь они стали чем-то вроде гадания.

Ну а где гадание, там и приметы. Первая — самая простая. Кто одолел, у того и войско победит. Вторая поясняла, что если оба друг дружку поразили, то тут верх за тем, кто с коня не свалился. А если оба упали? Тут третья примета в силу вступала — в какую сторону у поединщиков направлены головы. Если богатырь, даже будучи мертвым, все равно тянется в сторону вражеского строя, то быть победе, но тяжкой и кровопролитной. Если к своему строю головой — нехорошо, быть беде.

А если оба вперед головами устремлены или, наоборот, к своим направлены? Тут тоже приметы имеются, но говорить о них долго, да и ни к чему. Монгола, выехавшего на поединок, звали Сеце-домох. Был он из племени хугиратов, которое гордилось тем, что именно из него вышла знаменитая Борте — жена самого Чингисхана. Потому каждый из хугиратов считал, что он великому воителю немножечко сродни. Мысленно, конечно. Вслух о таком не говорят. Такую крамолу произнести — самого себя укоротить. Немного. Ровно на голову. В самом деле, ну какие могут быть родственники у бога, особенно если он еще на земле?

Сеце-домох прославился задолго до похода на Русь. В год Желтой Мыши[169] он в битве с меркитами совершил свой первый подвиг. Тогда Сеце-домох с такой силой нанизал на копье вражеского поединщика, что даже вырвал его из седла. В таком виде он и привез к своим беспомощно болтающееся в воздухе тело врага, а потом бросил труп к копытам коня, на котором восседал Субудай-багатур.

Страшная смерть богатыря так потрясла все войско меркитов, что в начавшемся потом сражении монголы разбили их в пух и прах и гоняли по степи, как степные волки молодого пугливого джейрана.

С тех самых пор он еще девять раз выходил биться, и равных ему так и не нашлось. Последним от его рук пал аланский поединщик, который внешне выглядел даже покрепче коротконогого, косолапого Сеце-домоха.

Монгол и сейчас рассчитывал закончить бой одним ударом при первой же сшибке, но не вышло. Русич сумел увернуться, но и его копье тоже прошло мимо. Съехались еще раз.

«Ну, теперь-то точно убью», — решил Сеце-домох, направляя копье прямо в грудь Кокоре. Щит свой он изготовил так, чтобы вражеский удар, скользнув по наклонной поверхности, ушел в сторону. Он даже на стременах слегка приподнялся, чтоб наверняка.

Здесь-то и вышла промашка у кривоногого степняка. Кокора ударил с такой силой, что щит в руках Сеце-домоха дрогнул и, вместо того чтобы отвести в сторону копье русича, дал крен немного книзу.

И тут же воины Субудая разом вздрогнули от истошного рева своего непобедимого доселе поединщика, который не просто свалился с коня и валялся на земле. Он еще и орал, засунув обе руки между ног и корчась от непереносимой боли.

Вот так. Был Сеце-домох — мужчина, а теперь Сеце-домох — не пойми кто.

Кокора даже не стал его добивать, подъехал поближе, задумчиво поглядел на противника, склонив голову, смачно сплюнул в его сторону и подался обратно к своим. Но было заметно, что и он сидит в седле не совсем уверенно. Когда подъехал — стало ясно, отчего это его так покачивает. Он ведь тоже, как и Сеце-домох, главное внимание сосредоточил на своем ударе, не думая о защите, и потому монгольское копье все-таки вспороло бедро русича.

Рану перетянули мигом, но утерянной руды не вернешь. Теперь только в обоз, к телегам поближе.

А воины Субудая между тем пошли в атаку. Первая волна называлась у монголов бескровной, но это в насмешку. На самом деле бескровной она оказывалась лишь для них самих, потому что проходила без боевого столкновения, да и вооружены всадники были плохо. Ни доспехов на теле, ни копья в руке — один только лук в руках.

Зато каждый из них владел им в совершенстве. Первая стрела только летит в цель, а уж за ней вторая вдогон, и тут же третья, четвертая, а вот и пятая устремилась в полет. И валятся враги один за другим под градом стрел, а сами монголы целехоньки, потому что под таким смертоносным ливнем о достойном ответе не думается. Тут одна мысль — как бы самому от него укрыться, да понадежнее.

А он тем временем уже разворачивается и обратно. Но ливень остается, потому что сзади тоже всадники скачут. Вот такая получалась адская карусель.

А уж когда такой плотный строй перед степняками, им и вовсе раздолье. Не одна из пяти или десяти стрел — каждая вторая свою добычу найдет, только знай себе спускай тетиву.

Но вот беда, не успели они в этот раз выйти на свою коронную дистанцию в триста шагов. Оказывается, у русских арбалетчиков убойное расстояние было иным. Если противник в доспехах, то его надо подпускать шагов на пятьсот, а этих, ничем не защищенных, у которых даже одежка деревянными пластинами не подбита, не говоря уж о железных, можно завалить и с тысячи.

Плохо только, что очень уж мало было арбалетчиков. Не успели ожские и рязанские, а чуть позже владимирские, муромские, ростовские, суздальские и иные кузнецы понаделать в нужном количестве этих арбалетов. Всего-то две тысячи их и имелось. К тому же те вои, что отправились в Константинополь, добрую половину увезли с собой.

Могли и все забрать — никто не препятствовал, но не захотели — непривычно с ним, да и скорострельность с добрым луком ни в какое сравнение. Пока оттянешь рычаг ворота, взводя пружину, пока примостишь каленый болт на ложе, пока прищуришься, подгоняя мушку точно в середину прицела, — хороший лучник и пять, и даже больше стрел за это время выпустит.

Если разбираться, арбалет кроме силы выстрела имеет еще только одно преимущество перед луком — из него не столь долго обучаться стрелять. Чтоб хорошим лучником стать — годы нужны. Для арбалетчика же и две недели за глаза. Самые бестолковые за месяц осваивали. Эх, если бы их еще и побольше было.

Но хватило и тысячи, чтоб внести в монгольскую лаву изрядную сумятицу. Эта атака и нынче оправдала свое название — бескровная. Только теперь она оказалась такой не для степняков, а для русичей.

Монгольские всадники управляли своими скакунами куда лучше, чем немецкие и датские рыцари. Однако даже им, легким, тоже нужно было время на то, чтобы повернуть коней. Да и не сразу они сообразили, что происходит. В каждом из них накрепко сидел условный рефлекс, а он приказывал обязательно выйти на свою дистанцию. Пока его переломишь — вот и упущены эти драгоценные мгновения.

Хотя чего греха таить — действовали они все равно быстро. Вот только получилось еще хуже, потому что второй залп русских арбалетчиков ударил уже по остановившимся степнякам. И третий они сделать тоже успели — били в спины.

Вот и не верь после этого в приметы, связанные с поединщиками. Ведь и нескольких минут не прошло, как взвыл Сеце-домох, катаясь от боли по земле, а теперь уже снова над полем разносится жалобный визг, и вновь верещат не русичи — монголы. По два лука у каждого из них было за спиной,[170] но мало кто воспользовался и одним.

Субудай только зубами скрипнул, но делать нечего — махнул рукой, запуская в атаку основные силы. И снова повторилась та же история. Битва еще толком не началась, монголы еще не успели врезаться в русский строй, а уже потеряли до полутысячи всадников.

Но дисциплина у степных воинов все-таки была хороша. Ни один из них не повернул обратно, ни один не запаниковал. Пусть совсем рядом валятся с коней твои соседи, но пока ты жив — только вперед. И неважно, что там, впереди, уже выставлены копья врага. Все равно — вперед. Каждый монгол помнил, что в атаке он может и уцелеть, неизвестно еще, как судьба распорядится, а вот если повернет коня назад, тут уж точно смерть, причем позорная.

Одно только Константин рассчитал не до конца — промах допустил. По книжкам он хорошо помнил, что у монголов самым мощным было правое крыло. Оно так и называлось — «крыло атаки». Именно в его задачу входило опрокинуть врага, выйти во фланг основному войску и вгрызться ему в оголенный бок.

Потому он и поставил на своем левом крыле лучшие тысячи из числа испытанных еще на Рясском поле. На правом же, которому надлежало выполнить задачу попроще, из числа опытных и бывалых стояли только три полка, да в придачу к ним турово-пинские и полоцкие. Те вообще еще ни разу не участвовали в боях, а учеба — она и есть учеба. Ну, как теория в школе — как ты ее хорошо ни изучи, а до практики дойдет — пиши пропало. Вроде и знакомо все, но чтобы по-настоящему освоиться — все равно время нужно. Так и здесь.

Впрочем, если бы Субудай действовал как обычно, то все бы прошло гладко, вот только он потому и считался одним из лучших полководцев, что воевал творчески. Коль обычный шаблон не проходил, то он мог сразу поменять всю тактику.

Так получилось и здесь. Левый фланг русичей, на который должен был обрушиться сокрушительный удар правого крыла монголов, имел слишком хорошую конфигурацию для обороны. Совсем рядом протекал могучий Днепр, так что у конницы все равно не имелось достаточного пространства для маневра. Субудай это видел и потому свои тысячи поменял местами еще до начала сражения.

И вот теперь мощное ударное крыло монголов с маху врезалось в более слабый правый фланг русских ратников, пытаясь опрокинуть их. Главное — заставить врага попятиться, а еще лучше — бежать. Если воин побежал, то все. Считай, что он не противник, а легкая добыча. Лишь бы рука рубить не устала, потому что боя уже нет, а есть избиение.

И снова неудача. Русичи пятились, но очень уж неохотно, к тому же дружно, то есть всем строем, не давая в него вклиниться. У Субудая, который по-прежнему наблюдал за сражением с холма, от внутреннего напряжения побелели даже костяшки пальцев на левой руке, так крепко он стиснул рукоять сабли.

Но вот наконец в дело вступила трехтысячная русская конница. Только теперь, когда князь Константин истратил свой последний резерв, монгольский полководец смог облегченно вздохнуть. Дело оставалось за малым — дать отмашку. Некоторое время он еще выжидал, чтобы русичи посильнее увязли, а затем повернулся к двум своим тысячникам, которые до сих пор не вступили в бой.

— Идите, — каркнул полководец. — Вам осталось только доделать начатое.

Те немедленно бросились к своим тысячам, до поры до времени укрытым на оборотной стороне холма. И уже через минуту помрачневший Константин наблюдал, как новая лава несется по полю, норовя с ходу врезаться все в тот же многострадальный правый фланг, чтобы окончательно опрокинуть русские полки.

— Давай к князю Ингварю, — бросил он одному дружиннику, стоящему рядом. — Скажи, пусть берет сразу оба полка и идет на выручку. Монголы бросили в атаку резерв.

«Пора подавать сигнал засадным тысячам Басыни или… Нет, погожу немного. Пусть как следует завязнут», — подумал он, однако послал еще одного гонца к Сергию, повелев передать, чтобы тот не сводил с князя глаз, потому что вот-вот понадобятся его камнеметы.

Субудай в это время отнял левую руку от рукояти сабли и ткнул пальцем в трех воинов.

— Готовьтесь, — прохрипел он.

Те мигом кинулись к горевшему неподалеку костру, держа в руках стрелы, наконечники которых были обмотаны тряпками, пропитанными каким-то вонючим жирным раствором. Едва заметив, что резервные тысячи вот-вот врежутся в тесный строй русичей, Субудай повелительно крикнул воинам:

— Пора!

В следующее мгновение высоко вверх взлетели три стрелы, за каждой из которых вился отчетливо различимый длинный черный шлейф дыма.

— Еще! — потребовал Субудай.

И вновь три стрелы пошли следом за первыми. Затем еще раз.

— Вроде бы рано, — озадаченно заметил Басыня, наблюдая за ними. — Не погорячился ли князь?

Кто именно послал их, Басыня определить не мог, потому что находился довольно далеко от места битвы. А то, что этот сигнал подан по приказу Субудая, ему и в голову не пришло. Однако команда была получена, а значит, ее надлежало выполнять, невзирая на все сомнения.

Всадники выступили из небольшой рощицы, и в это же время из другой, точно такой же, но расположенной далеко позади русского лагеря, вынырнула последняя тысяча Субудая, которую возглавлял его двадцатилетний сын Урянхатай.

Монголы, две ночи назад скрытно переправившиеся на тот берег Днепра, успели сделать огромный крюк по степи и выйти глубоко в тыл русичам, после чего они до поры до времени затаились в дубраве, как и Басыня со своими ратниками. От поля боя тех и других отделяло около трех верст.

Стрелы были сигналом для Урянхатая. На деле же получилось так, что они дали команду для атаки сразу двум засадам.

В ставке рязанского князя все были настолько увлечены перипетиями развернувшейся битвы, что в грохоте скрещивающихся мечей и сабель, жалобном ржании коней и яростном реве воинов никто и не расслышал шума за спиной. К тому же всадники, вопреки своему обыкновению, выполняя строгий приказ Субудая, летели молча. Даже мерный дробный топот приземистых монгольских коньков был не так отчетливо слышен, их копыта Урянхатай повелел обмотать мягкими тряпками.

Если бы не мать сыра земля, то никто и не обернулся бы назад. Но сумела-таки пресветлая богиня Мокошь предупредить своих славянских сынов о надвигающейся беде, задрожав под ногами князя и его людей.

Было их на пригорке немного, около полутора сотен, а могло бы быть и еще меньше, если бы не настояли тысяцкие.

Когда русские полки только расстались с Доном и им еще предстоял пеший переход по степи, воеводы попеняли, что негоже князю не иметь при себе надежных людей. Пусть хотя бы всего по десятку от тысячи. Как раз получится, чтоб от каждой сотни при княжеской особе имелся свой телохранитель. Они и Константину — почет, и ратникам за великую честь. Уж не хочет ли Константин Володимерович их этой чести лишить? Тот вздохнул, и сказал, что не хочет. Вот так эти полторы сотни и образовались.

Дружинники, которые обернулись первыми, сделали единственное, что еще было в их силах, — закрыли князя. Смертельный ливень стрел уже повис в воздухе, так что времени не было даже на то, чтобы достать из-за спин щиты, — загораживали собственными телами.

Но град был настолько густым, что, как бы они ни старались, полностью закрыть князя у них все равно не получилось. Из двух десятков стрел, которые неминуемо впились бы в тело Константина, им удалось принять на себя три четверти. На долю князя пришлось всего ничего, да и те отразил добротный доспех. Лишь одна стрела добралась до своей цели, найдя лазейку в мелкоячеистой кольчуге и угодив каким-то чудом в то самое место, куда всего несколькими месяцами ранее ударил арбалетный болт рыцаря Гильдеберта.

А стрелы все летели и летели. Иной телохранитель, будучи уже мертвым и сползая с коня, успевал получить еще столько же, сколько в его теле уже сидело.

Но уже бежал сломя голову на выручку Ряжский полк — резерв центра, по счастью, так еще и не брошенный в бой. Следом за ним поспешали и вои, недавно освобожденные из полона. Как ни просились они в бой, пылая неутолимой жаждой мести за Калку, но тут Константин был неумолим. Пускать в битву совершенно не обученных искусству пешего строя, без соблюдения четких правил которого невозможно было не только победить, но даже и остановить конную лаву, — это не лучше, чем приказать их повесить на первом же дубу. К тому же они подвели бы не только самих себя, но и своих же соседей-ратников.

Да и с оружием у них тоже были проблемы. Все, что людям рязанского князя удалось захватить под Желнами у монголов, Константин раздал, не скупясь, но этого было мало. Потому бывшие полоняники и находились в запасе, заполнив пустоты между резервами флангов и центра.

Зато сейчас они пришлись как нельзя кстати.

Вдогон им торопились на выручку ратники Ольговского и Путивльского полков, но все они явно не успевали. Даже ряжцы, которые бежали самыми первыми, все равно запаздывали — не хватало каких-то пары минут.

Но именно их-то и подарил воинам Сергий, который стоял у катапульт, расположенных метрах в двухстах от княжеской ставки. Согласно только что переданному повелению князя, повернувшись к холму, он нетерпеливо ожидал последней команды и досадовал, что князь медлит ее отдать.

Мгновенно поняв, что случилось страшное, Сергий крикнул ратников, трудившихся под его началом, и вместе с ними немедленно ринулся на холм, к жалкой кучке из двух десятков телохранителей, оставшихся в живых и сгрудившихся вокруг Константина.

«Ну и молодца наш князь, — подумал он, когда сразу две стрелы злобно щелкнули о его доспехи и с жалобным звоном отскочили на землю. — Настоял-таки на своем. А я, дурень, сегодня поутру еще надевать свою спасительницу не хотел. Дескать, упарюсь — день какой жаркий. Сейчас нехристи меня бы и упарили… насмерть».

Если бы Сергий подбежал к Константину всего на десять-пятнадцать секунд раньше, доспехи бы ему все равно не помогли. Пара-тройка стрел непременно нашла бы незащищенные места, тем более что он в спешке даже забыл свой щит. Но он подоспел в тот самый момент, когда атакующие уже закидывали колчаны за спину и выхватывали сабли.

Мало прибежало вместе с ним — всего-то шесть десятков, но зато это были ратники. Первый помощник Миньки еще успел подумать, что князь и тут поступил мудро. Еще под Иван-озером он без лишних разговоров повелел всем ожским мастеровым, прибывшим с Сергием, отправляться обратно.

— Тебя и то скрепя сердце беру, — заявил он. — А уж этих… К тому же если татары прорвутся к катапультам — кому их защищать? Словом, сам отбери себе людей из ожского полка, и пусть они у тебя трудятся в подсобниках.

Мастеровые, не знающие ратного дела, и впрямь полегли бы тут в первую же минуту, а эти воины ухитрились как-то держаться, сбившись в одну тесную кучку и мгновенно вспомнив все, чему их учили.

К тому же среди них нашелся ветеран. Хотя какой он, к шутам, ветеран — мальчишка совсем, ушедший из родимой Березовки осенью того самого года, когда Константин впервые устроил созыв ополчения. Нынешней весной Мокше минуло всего-то двадцать три. Но разве так уж значимы эти годы, да и в них ли дело.

Тут иное важно — сумел он не растеряться и крикнул срывающимся голосом:

— Щиты перед собой, первый ряд — мечи на изготовку, второй — копья наперевес! Стоим, братья!

И стояли. Насмерть. Пусть и щиты не у всех были, да и копья тоже, но они сдержали самый первый, самый грозный натиск.

А тут подоспели ряжцы во главе с Юрко, и сразу стало полегче.

К тому же тысяцкий Золото, сам того не подозревая, успел внести существенный вклад в победу еще до того, как встал плечом к плечу с Сергием. Он на бегу выхватил из-за пояса увесистый топор и, рявкнув что-то нечленораздельное, с силой метнул его в монгола, который как раз в этот момент пытался достать кривой саблей его друга. Топор, весело блеснув в воздухе, с хрустом вошел в грудь нарядно одетого молодого воина. Как выяснилось много позже, это был сам Урянхатай.

Поначалу ожесточение монголов, горестно взвывших от столь невосполнимой утраты, даже возросло. Понять их было можно. Теперь им оставалось только гадать, что сделает с ними грозный Субудай за то, что они не уберегли его единственного сына. Так что выли они, оплакивая в первую очередь самих себя, и терять им было уже нечего.

Оставалась лишь надежда на то, что страшный одноглазый старик, которому на самом деле исполнилось в этом году всего сорок шесть лет,[171] еще может их помиловать, если им удастся вернуться к своим, держа в руках голову русского князя.

Именно потому они напрочь забыли о самой главной задаче — вломиться в тыл русского строя, правый фланг которого, невзирая на помощь двух подоспевших полков, продолжал угрожающе крениться назад.

Возможно, что чуть погодя они бы опомнились и сообразили, что нужно делать в первую очередь, но как раз этих немногих минут у них не было, потому что к ряжцам уже подоспели бывшие полоняники.

Они и впрямь были не обучены строю. Да и какой может быть строй, когда далеко не у всех имелись щиты, лишь у каждого второго — копье, у каждого третьего — меч, у остальных же — топоры, секиры, а то и просто засапожные ножи. Бронь же и вовсе была на двух-трех из сотни.

Но зато у них имелось другое — ненависть к врагу, удесятеряющая силы. И отчаянный визг монголов напрочь глушился гневным русским ревом. Злоба хищника-степняка насмерть схлестнулась со священной яростью пахаря-русича. Никто не собирался уступать.

Это была не сеча, не бой и не рубка на мечах и саблях. Такому зрелищу навряд ли вообще можно подобрать название. Подоспевшие дрались как умели — рогатинами вспарывали брюхо у коней, валя татар на землю и со смачным хеканьем, как дрова на зиму, рубя их топорами. В ход пускалось все, что только было возможно.

Потери русичей были огромны, но никто не обращал на это внимания. Прежде чем получить смертельный удар острой сабли, русич в отчаянном прыжке успевал стащить монгольского наездника с коня, ощутимо слабея от многочисленных ран, глубоко вдавить пальцы в узкие щели глазниц, а уже умирая, из последних сил вцепиться зубами в глотку.

Все смешалось в один окровавленный клубок обезумевших человеческих тел — ни разнять, ни утишить.

И главное они сделали — не пустив врага к основному строю, выиграв те минуты, за которые остатки засады были взяты в плотное кольцо ольговцами и путивльцами, подбежавшими слева, и подоспевшей справа конницей. И вот уже атакуемые превратились в безжалостно избиваемых. Только единицам из них удалось вырваться из смертоносного круга и прорваться к Днепру. Их били прямо в воде. Когда все закончилось, то на противоположный берег реки вышли всего восемь монгольских всадников.

Между тем крики о том, что князя убили, мгновенно долетели до воинов всех полков, рубившихся в основном строю. Такое сообщение может иметь совершенно разные последствия. Либо войско, потерявшее полководца, перестает сопротивляться, либо силы его удваиваются от желания отомстить.

Основных факторов, определяющих этот выбор, всего три.

Во-первых, как воины относились к своему полководцу.

Во-вторых, нужна ли эта победа им самим.

А в-третьих, как подать это известие, какие интонации в него вложить. Если испуганный стон, подразумевающий вопрос «А что же с нами теперь будет?» — это одно, а если ярость боли от утраты, за которую надо немедля отомстить, то совсем другое.

Как раз это и произошло с русскими полками. Жуткое известие лишь добавило им силы. Прогнутый строй почти тут же понемногу начал выпрямляться, и чаши незримых весов, определяющих победу, зависли в шатком равновесии. Какая перетянет — неизвестно. А резервов уже нет, все пущены в дело.

Но тут раздался новый крик, на сей раз радостный, даже торжествующий:

— Живой! Живой!

На вершине холма, отчетливо видимый всем, действительно стоял Константин. Одной рукой он обнимал за плечи Юрко. И лишь тем, кто находился вблизи, было видно, что князь просто повис на нем, удерживаемый на ногах лишь благодаря могучим рукам воеводы Ряжского полка.

Но кому интересны такие мелкие, незначительные подробности, когда гораздо важнее его жест правой руки в сторону врага — мол, вперед.

«Раз он так указывает, стало быть, побеждаем поганых», — решил каждый второй.

А каждый первый просто еще яростнее замахал мечом, разя нехристей направо и налево.

И тут же в сердце каждого воина вмиг появилась такая вера в победу, которую уже ничем нельзя было сломить, а отнять ее только вместе с жизнью. Они и раньше были уверены в этой победе. Да и как иначе, если сам князь сказал, что так и будет, но тут эта уверенность и вовсе переросла в веру, ту самую веру, о которой еще в евангелии сказано, что человек, имеющий ее, может даже горы с места сдвинуть. Степняки же по сравнению с горой и вовсе пустячное дело.

Вот только на самом деле Константин указывал вовсе не им. Это был знак Сергию, чтобы тот немедля возвращался к своим камнеметам — пришла их пора, и давно пришла. Да и указывал он недолго.

Едва Сергий засуетился возле камнеметов, как силы окончательно оставили рязанского князя, он еле слышно шепнул Юрко, чтобы тот его опустил на землю, и устало закрыл глаза. Но это уже ничего не могло изменить. И не важно, сидел бы Константин, стоял или вовсе лежал бы, потому что русская чаша на незримых весах богов войны вмиг потяжелела. Не гири на ее сторону легли — камни увесистые, что в монголов полетели. Из каждой катапульты за раз по нескольку десятков валунов. Да все увесистые, по три-четыре килограмма, а то и вовсе с полпуда.[172]

А еще через минуту новая гирька окончательно склонила в русскую сторону весы победы. Это двухтысячная лава, ведомая Басыней и подкрепленная полутысячной переяславской дружиной, с хрустом врубилась в хребет степных волков, которые испуганно заметались в образовавшемся котле, теряя надежду вырваться из страшного капкана.

Возвышенность, на которой располагался Субудай-багатур, была расположена почти у Днепра, то есть несколько в стороне от места основных событий. Лавина русских ратников пронеслась, не затронув ставки полководца, поскольку Басыня счел, что сперва надо помочь своим, а с прочими всегда успеется.

Едва русская лава врезалась в незащищенные спины монгольских воинов, как Субудай мгновенно понял, на чьей стороне окажется сегодня победа. А поняв, он сделал последнее, что еще было в его силах, — попытался спасти оставшихся у него людей.

Было их всего ничего — сотни три, не больше. Они не входили в состав ни одной из тысяч, оставаясь в непосредственном подчинении старого полководца. Воины эти очень редко участвовали в битвах, но каждый из них ценился повыше любого тысячника, потому что всех их в свое время подарил Субудаю сам Чингисхан, выделив эти три сотни из своего тумена кешиктенов.[173] Вот их-то и спасал сейчас одноглазый полководец, спешно направляясь к Днепру. Их и себя. Вернее, не только себя, но в первую очередь свое будущее, свое продолжение и свою надежду — сына Урянхатая.

«Если только он жив, то, увидев меня на другой стороне Днепра, обязательно поймет, что все кончено и надо немедленно идти на воссоединение со мной», — думал старый Субудай.

Даже оказавшись на противоположном берегу, он еще медлил с уходом, благо никто не пытался его преследовать. Некоторое время он старательно вглядывался единственным глазом в тыл русичей, но, так и не заметив схватки, которая действительно уже закончилась, горько вздохнул и направился прочь, держа путь на юго-запад.

Через два часа его отряд нагнал восьмерых всадников. Субудай сразу узнал их. Тогда-то он и услышал печальную повесть о последних минутах жизни своего сына, который сумел-таки поразить меткой стрелой русского князя.

«Он не слышал о том, как его люди жестоко оскорбили меня, но все равно отомстил», — тепло подумал полководец, но бежавших с поля боя все равно должно было покарать. Однако они сражались бок о бок с его сыном, а потому смерть их была почетной, без пролития крови.

Те даже не противились, когда дюжие батыры хладнокровно запрокидывали их головы и ломали хребет. Кара была воспринята ими как должное, потому что так говорила великая Яса.[174]

Рязанский князь на самом деле был еще жив. Во всяком случае, так казалось ему самому. Вот только немного странно было наблюдать за тем, как сжимаются в беспощадное, неумолимое кольцо тысячи Басыни и пеший строй могучих полков Рязанской Руси. Странно, потому что вид сверху был для него непривычен.

И еще более странно было видеть собственное тело, неподвижно лежащее там, внизу. С каким-то холодным, отстраненным равнодушием он наблюдал беспомощно суетящегося вокруг него Мойшу, растерянного Юрко и других ратников.

Зато сейчас Константин ощущал в себе необычную легкость. В том теле, которое оставалось лежать на земле, такой замечательной легкости, можно сказать, воздушности, никогда не ощущалось, а в этом она была. Потому он и продолжал подниматься все выше и выше.

* * *

Как верно заметил Ю. А. Потапов, если битва близ реки Калки была позором, которым русские княжества заплатили за века, проведенные в роскоши бесконечных междоусобиц, то победная битва на Красных Холмах, в междуречье Сулы и Днепра, стала красивым надгробьем, водруженным на могиле, в которой эти междоусобицы были надежно похоронены.

И никакие трагические события, случившиеся в то бурное лето, не сумеют омрачить солнечную яркость главного, что произошло в тот год. Они смогут разве что обвести узкой черной траурной каймою одну из незабываемых дат нашего календаря, еще раз подчеркивая ее важность во всей последующей истории России.

Примечательно и то, что она пришлась — то ли по воле слепого случая, то ли по какой либо иной, более глубинной, но пока скрытой от нас причине, — на 24 июня, то есть на Ивана Купалу. Праздник этот и без того имел более чем тысячелетнюю традицию, уходя корнями в седое языческое прошлое, но с 1222 года он приобрел дополнительный смысл, служа всем жителям Руси напоминанием о том, что не произошло, но вполне могло произойти, о том, в каких драматических условиях ковалось грядущее единство, и о тех людях, которых мы никогда не должны забывать, совершая тягчайший изо всех грехов — грех беспамятства.

Проходит век за веком, но слава о великих деяниях наших предков по-прежнему остается все такой же величественной, освещая их имена таким ярким сиянием, какое только возможно себе представить.

Первым же в ряду этих многочисленных имен, дошедших до нас благодаря летописным сводам того времени, несомненно стоит имя рязанского князя Константина, который благодаря своему уму и прозорливости сумел вовремя разглядеть ту грозовую опасность, которая уже начала сгущаться над Русью.

Албул О. А. Наиболее полная история российской государственности. СПб., 1830. Т. 3, с. 252.

Глава 23

Жажда мести

Клянусь тобой, мерцающее небо:

В святом сознанье этих страшных слов

Даю обет расплаты.

В. Шекспир

Юрта, в которой сидел Чингисхан, была совсем небольшой, можно сказать, маленькой. Зато в ней повелителю многочисленных городов, народов и целых государств было покойно и уютно. Сидя на обычной, простой кошме из толстого куска войлока, ему лучше всего думалось. Здесь его не сбивало с мыслей обилие дорогой, золотой посуды, раздражающей с некоторых пор своей яркостью и блеском.

Даже хоймор[175] этой юрты отличался от остальных ее частей лишь тем, что там валялась старая овчина и три небольшие подушки, обтянутые шелковой тканью — единственные вещи, которые хоть чего-то стоили. Все остальное — закопченный медный кувшин у очага, две деревянные аяки[176] с толстым слоем засохшего жира на краях и прочее — имелось в юрте любого простого кочевника.

Зато здесь сотрясатель вселенной мог позволить себе быть тем, кем он и был на самом деле, и отбросить мишуру многочисленных пышных титулов. А был он обычным грузным стариком с рыжими волосами, которые он изредка подкрашивал хной, чтобы не так выделялась обильная седина. Да и сами волосы были настолько редкими, что с трудом заплетались в тоненькую косичку.

Старик этот часто вздыхал, иногда с тревогой прислушивался к учащенному биению собственного сердца и мрачно размышлял о том, доведется ли ему пережить наступающую зиму и вновь полной грудью вобрать в себя неповторимый аромат душистого разнотравья весенних степей.

Как-то раз он задумался, что же именно влекло его сюда, в эту простую юрту, а потом понял, что она была очень похожа на ту, в которой Темучжин жил в молодости. Но это понимание не порадовало его. Если тяга к прошлому, тому самому, в котором он был полон сил, здоровья и жизненных соков, стала такой навязчивой, то это говорит лишь о том, что он уже очень стар.

Мысль эта настолько испугала его, что одно время он почти не посещал юрту, даже хотел повелеть сжечь ее, но потом передумал, а два года назад, томимый загадочной тоской, махнул на все рукой и вновь пришел сюда.

Тогда он еще на что-то надеялся, на что-то рассчитывал, веря, что среди старых китайских мудрецов есть такие, которым известен секрет бессмертия. Последняя его попытка найти такого человека закончилась провалом недавно. Всего три месяца назад от него выехал Чан Чунь,[177] который честно сказал, что есть средства, способные излечить людей от множества болезней, есть и такие, которые могут продлить жизнь, но нет лекарства, дающего бессмертие.

После этого, прибыв осенью года жень-у[178] под Самарканд, он зачастил в свою юрту. Здесь, где ничто ему не мешало, он обдумывал свою Ясу, живя по законам которой его род сохранит свое величие на долгие века, если не на тысячелетия. Здесь же он принимал самых старых друзей, которые были частью его юности, живыми воспоминаниями о безвозвратно ушедших днях. Они начинали вместе с ним и были, как и он сам, полны непоколебимой уверенности в себе. Тогда никто из них не прислушивался к учащенному биению своего сердца.

Человек, сидящий теперь напротив него, тоже относился к товарищам его юности. Но он был угрюм и молчалив, и Чингисхана внезапно обуяла досада на то, что он не хочет разделить воспоминания, которыми переполнена грудь его самого. Ему захотелось сказать что-то резкое и обидное, как-то уколоть, и желательно побольнее.

К тому же гость был моложе его самого на целых полтора десятка лет и настолько глуп, что не желал считать одно это величайшим счастьем в мире.

— Ты сидишь как сова в дождливый день. Видно, что русичи здорово тебя напугали, — буркнул он, делая неторопливый глоток из своей чаши, доверху наполненной свежим пенистым кумысом. — Прошло уже две луны с того дня, как ты вернулся, но за это время я ни разу не видел, чтобы ты улыбнулся.

— А я часто улыбался раньше? — возразил его собеседник, моргнув единственным глазом.

— Иногда бывало, — философски заметил Чингисхан. — Теперь же и вовсе нет.

— Ты стареешь, — прозвучал безжалостный ответ Субудая. — Раньше тебя больше интересовали мои победы, а теперь — улыбки. К тому же ты знаешь, что может вызвать радость в моем иссохшем от горя сердце. Скажи, что ты даешь мне четыре тумена и посылаешь на Русь, и в тот же миг ты увидишь на моем лице улыбку, столь же широкую, как то соленое озеро, мимо которого я шел в половецкие степи.

— Русь далеко, — равнодушно заметил Чингисхан. — Ни к чему тянуться за дальним куском баранины, если перед тобой лежит целое блюдо с мясом. И потом, хватит ли тебе четырех туменов? В тот раз под твоим началом были два, а сколько ты вернул мне обратно? Так я скоро могу и вовсе остаться без воинов. — И он, склонив голову, хитро посмотрел на старого монгольского полководца.

«Это тебе за слова о том, что я старею, — мстительно подумал он. — Будешь в другой раз знать, что говорить».

Однако Субудай даже не поморщился, более того, он набрался дерзости высказать вслух догадку, почти что равносильную оскорблению:

— Я не знаю человека, который, имея столько людей, сколько было у меня, сумел бы победить.

«Это что же? Выходит, я бы там тоже проиграл битву?!» — хотел было возмутиться Чингисхан, но не стал. Уж очень оно глупо бы прозвучало, почти по-детски.

Вместо этого он произнес:

— Побеждает врага сильный, но пользуется этой победой мудрый. Тебе просто не надо было идти дальше, в глубь Руси. Тогда ты не встретил бы на своем пути тумены рязанского князя и сохранил бы свои, — поучительно заметил он.

— Самый лучший завтрашний день не исправит дня вчерашнего, — глухо откликнулся Субудай. — Что сделано, того уж не вернешь. К тому же есть победы, похожие на поражения, а есть поражения, которые становятся предвестниками победы. Я думаю, что голова князя Константина стоит двух потерянных туменов. Я не говорю, что это дешевая плата, но, ты уж поверь, и не самая дорогая. Вот только мой Урянхатай… — И он вновь погрузился в мрачное раздумье.

Впрочем, помимо гибели сына у него была и еще одна причина для черной меланхолии. Субудай не мог простить русичам, что впервые за все время он оказался не в роли волка, загоняющего молодого сайгака, а скорее, в шкуре этого самого сайгака, затравленно мчащегося куда глаза глядят, лишь бы уйти от неумолимой погони кровожадной стаи.

Забыть, как он уходил, спасаясь от погони — вначале русичей, а затем булгар, как, теряя людей, прорывался сквозь бесчисленные орды саксинов, башкир и прочих диких племен, кочующих в междуречье Итиля и Яика, он не сможет до конца своих дней. Из тех сотен, которые уцелели после разгрома у Красных Холмов и переправились вместе с ним через Днепр, он привел обратно к Чингисхану меньше половины.

Вот этого-то чувства унижения, которое он так явственно ощущал в те сумрачные дни, он не простит никому. То был не страх за свою собственную жизнь, а боязнь умереть, не успев отомстить. Однако об этом Субудай никогда и никому не рассказывал.

А может, он был неправ? Уж кому-кому, а Чингисхану, пожалуй, хорошо известны чувства животного, убегающего от стаи хищников. Он и сам не раз испытал это.

Впервые это случилось в ранней юности, когда ходил с колодкой на шее в селении тайджиутов, не имея права даже ночевать дважды подряд в одной и той же юрте, и только чудо уберегло его во время удачного побега. Не только Тенгри — Вечное Небо ведало, чего он натерпелся за это время. Кое-что донеслось и до Субудая.

А через два года он скрывался на горе Бурхан в лесистом Хэнтэе от набега меркитов, и все закончилось тем, что они увезли в свое становище его жену Борте, которую молодой Темучжин получил назад уже беременной. Это ли не унижение?

Но одноглазый барс с отрубленной лапой хорошо, пожалуй, даже слишком хорошо знал, что не стоит даже намекать эту историю. Такого напоминания Чингисхан не простит не то что ближайшему другу, но даже родному сыну. Нет, Субудай не скажет ничего из того, что ему так хотелось бы сейчас произнести. Вместо этого он помолчит. Иногда это действует намного лучше.

Однако пауза длилась недолго.

— Если русичи, как ты утверждаешь, совсем слабые, то почему ты так торопишься в их края? — недовольно спросил Чингисхан.

— Я уже говорил. Там остались люди Константина и его сын. Я не знаю, похож ли он на отца, но в любом случае надо идти сейчас, пока он еще мал. Орленка гораздо проще изловить, вытащив из гнезда, чем тогда, когда он уже встал на крыло.

— Переруби у бочки обруч, и она рассыплется сама, — заметил Чингисхан. — Ты же сам сказал, что сделал главное. Так куда теперь спешить?

— Даже сороки могут заклевать ястреба, если их много и они нападут на него дружно, — упрямо заметил Субудай. — Это сейчас у них вражда, но в память о заслугах отца они могут собрать курултай, как когда-то это сделали мы, и поднять на белой кошме его сына. Тем более что отцу его они обещали подчиниться при выполнении им одного-единственного условия, и, насколько я знаю, он его выполнил. Собаки при нападении волка стараются держаться вместе. Даже овцы сбиваются в кучу. Они могут это сделать из одного страха перед тобой. И что тогда?

— Я не могу задирать голову к синему небу, когда у самых ног ползает ядовитая змея. Ты же знаешь, что коварные тангуты продолжают хитрить за моей спиной. Их правитель Дэ-ван хочет соединиться с китайцами и вносит смуту в наши племена. Такое и вовсе нельзя простить. Ты помнишь, что они мне ответили еще четыре лета назад?[179] Тогда мне было не до войны с ними, но сейчас мое терпение иссякло. Я уже давно собираюсь идти на них, а для этого мне понадобятся все мои воины. Кто сворачивает с намеченной дороги, тот может легко заблудиться. Не убеждай меня изменить решение, — сердито сказал Чингисхан. — И не хитри. Ведь я же вижу, чего ты хочешь. У тебя только одно желание — принести своему Урянхатаю хорошую жертву, отправив ему вдогон много покорных слуг и белых толстых невольниц с мягкими животами. И еще ты хочешь, чтобы он в пути мог насладиться густым черным дымом горящих городов русичей. Я могу это понять. Но почему ты не хочешь понять меня?

— Хоп, — буркнул Субудай. — Я сам помогу тебе с тангутами. Но когда мы покончим с ними, ты пошлешь меня на Русь с четырьмя туменами воинов?

— Мудрый не станет торговать жеребенком, если он еще в утробе кобылы, — уклонился от прямого ответа Чингисхан.

Субудай выжидающе молчал. Тогда повелитель вселенной добавил:

— Только глупец может назвать имя лошади, которая через полгода победит в скачках. Умный лишь предположит это, зная, что не все в его власти. Я не хочу, чтобы ты завтра обвинил меня в нарушении обещания, которое я дам тебе сегодня.

Но тут ему почему-то вспомнились собственные сыновья. «А если бы кто-то из них погиб, да еще так, чтобы я не смог его достойно проводить к высокому небу? — задумался он и тотчас же ответил себе: — Да, тогда бы я все залил кровью, и за его смерть ответили бы не только воины врага, но и весь народ, который был бы вырезан до последнего ребенка. Не должны жить на свете люди, которые могли бы гордиться тем, что их отец или дед убил сына самого повелителя вселенной».

«А у Субудая Урянхатай — единственный сын», — мелькнуло в голове у Чингисхана, и ему вдруг стало жалко своего старого испытанного товарища.

Он смущенно кашлянул, сам удивляясь этой волне сентиментальности, внезапно нахлынувшей на него, и неожиданно даже для самого себя произнес:

— Ты пойдешь на Русь, мой верный Субудай-багатур. Это я тебе твердо обещаю.

— Когда? — сразу оживился тот.

— Подождем, когда кончатся зимние холода и наступит весна. Тогда я соберу курултай и мы решим, куда следует направить наши непобедимые тумены. К тому времени должен вернуться из Мультана и Пешавара Бала-нойон,[180] и тогда многое станет ясно. К тому же ты сам изъявил желание заняться коварными тангутами.

В этот раз Субудай выходил их юрты Чингисхана с совершенно иным настроением, чем неделю или две назад. Слово было сказано, а повелитель вселенной всегда твердо исполнял свои обещания. Ах да, еще тангуты… Ну, их-то он одолеет. Это пустяки.

Субудай так обрадовался этому обещанию Чингисхана, что, оглянувшись и увидев стоящего неподалеку кешиктена, весело подмигнул ему своим единственным глазом, от чего брови на невозмутимо-холодном и бесстрастном лице стражника вдруг непроизвольно поползли высоко вверх.

«Сам барс с отрубленной лапой мне подмигнул», — размышлял он, с нетерпением ожидая, когда его сменят и он сможет рассказать об этом своим приятелям.

Однако, немного успокоившись, он решил, что ничего рассказывать не будет. Все равно этому никто не поверит, а его самого просто поднимут на смех как наглого лжеца.

Эпилог

Не как в кино

Настоящая сказка похожа на жизнь.

Маловато в ней волшебства и теней,

Только ты наносное, что сверху, отринь

И всмотрись на нее повнимательней…

П. Миленин

Их было всего семеро. Впереди шел Тимофей Малой, который на сей раз был не в своей привычной роли именитого рязанского купца, а, скорее, проводника. Остальные шестеро сопровождали его, держась чуть позади. Все они были хорошо одеты, а пятеро еще и неплохо вооружены. То ли наймиты, то ли…

Впрочем, встречающиеся Малому знакомцы к его свите особо не приглядывались. Эка невидаль. От такого знания кун в калите не прибавится, не говоря уж о гривнах. Гораздо важнее узнать, например, какой товар привез сам Малой на богатый новгородский торг. Какой и почем. Да что он сам хотел бы приобрести.

О том и заходил разговор между Тимофеем и очередным повстречавшимся ему купцом. Был он, правда, недолгим, состоящим всего из нескольких фраз, поскольку на сей раз рязанец только скупо пояснял, что товар у него обычный и по той же цене, что и прошлый год. На приглашение же заглянуть в гости, испить медку, а то что ж на улице лясы точить, уклончиво бурчал, что покамест ему недосуг. Вот когда управится со всеми делами, тогда уж и…

После этого разговор сразу же прекращался. Купец купца завсегда поймет. Раз человек, судя по его спешке, уже с кем-то сторговался и теперь торопится завершить сделку до конца — мешать ему не след. А медок с неспешной беседой и впрямь обождать может.

— Однако ж, и много у тебя знакомцев, — не выдержав, заметил ему после очередной такой встречи один из спутников — высокий воин, а шедший рядом с ним кряжистый здоровяк с небольшим шрамом от самого левого уха до середины щеки, пробасил, изумленно качая головой:

— Тут одни имена запомнить — труд тяжкий, а ты еще и жен с детишками в уме держишь.

— Это что, — самодовольно ухмыльнулся Малой. — Я, ежели хошь, княже, не сходя с этого места, могу обсказать и кто чем обычно торгует, и даже у кого какой товар ноне, да в какую цену.

— Это, конечно, здорово, — сдержанно отозвался высокий воин, которого купец назвал князем. — Но ты лучше другое скажи. Мы уже сколько времени топаем, а до монастыря все никак не дойдем. Ты, часом, не заблудился?

— Как можно! — несколько обиженно протянул Малой. — Все правильно идем. Просто причалили мы не к Плотницкому, а к Словенскому концу.[181] А промахнуться я никак не мог. Да и нет туда иной дороги. Только от старого княжого терема, через Торговище,[182] минуя Готский и Немецкий дворы, а далее от черквы к черкве, — смешно спародировал он новгородский говор, — и не промахнешься. От Николо-Дворищенской к Параскеве Пятнице, опосля до церквы Успения, потом Иоанна на Опоках — в этом же храме и суд тысяцкого происходит, когда немчура али свеи промеж себя спор учинят, потом по их главной улице, что Славно прозывается…

— Так ведь мы уже давным-давно все это прошли, — не выдержав, перебил князь.

— Верно, Константин Володимерович, прошли, — охотно согласился купец. — А вишь, вон там, впереди, мостки чрез Федоров ручей, что в Волхов течет? За ними уже Плотницкий конец начнется. А вон — глянь-ка вдаль позорчей — и купола Михалицкого монастыря, что на Молоткове, — указал Малой торжествующе.

— Да-а, наша Рязань и близко тут не стояла, — вздохнул самый молодой изо всех спутников Малого.

— Ничего, Миня. Сам не заметишь, как и она точно так же разрастется, а то и переплюнет, — не отрывая взгляда от видневшихся вдали маковок куполов, произнес Константин. — Нам бы теперь главное дельце провернуть и тогда уж…

Теперь семеро путников шли в основном мимо крепких, добротных, но изб — терема, как на Словенском конце, им почти не встречались. Люди, что попадались им на пути, тоже мало походили на торговых, да и не было уже такого обилия горожан на улице. Зато отовсюду слышался, то басовитый, то звонкий перестук кузнечных молотов.

— Это и есть Молотково? — усмехнулся Константин.

— Али сам не слышишь, — хмыкнул Малой. — Известно, какой звон у кузнецов.

— А почему тогда эта часть Плотницким концом называется? — удивился самый молодой.

— Да потому что раньше здесь в основном плотники селились, а уж потом и прочие ремесленники к ним пристроились, — пояснил князь, продолжая жадно всматриваться в приближающиеся с каждым шагом купола церкви женского монастыря.

— Михал Юрьич, — тихонько шепнул на ухо худенькому юноше кряжистый здоровяк. — Ты бы того. Не приставал бы к князю. Нешто не видишь, как у него душа мается? Не до концов ему новгородских. Опосля у Малого допытаешься, когда время будет.

Михал Юрьич, называть которого фамильярным именем Миня имели негласное право только сам князь и верховный воевода Вячеслав, в ответ только недовольно вздохнул, но промолчал. Правота здоровяка была очевидна. Всего пять лет назад тот трудился под началом самого Михал Юрьича в ожских оружейных мастерских, и звали его тогда Юрко, да еще по старому пронскому прозвищу Золото. Ныне же он дорос до тысяцкого, воеводы Ряжского полка, покрытого легендарной славой, к которому все, включая и самого князя, обращались не иначе как Юрий Алексеевич. Говорил воевода редко, но метко, а потому стоило прислушаться и… замолчать.

Чем дальше, тем больше Миньку одолевало разочарование. Нет, не так он представлял себе предстоящую картину вызволения любимой женщины Кости из монастырского плена. Все, решительно все должно было выглядеть совершенно иначе.

Отчаянные лихие всадники, причем непременно на белых конях, на полном скаку перемахивают ограду монастыря, где томится в глухих стенах юная, насильно постриженная монашка. Ну, пускай не насильно, а по злой воле судьбы, да и не совсем юная — лет двадцать пять ей, если не все тридцать, но это не важно. Главное, что она все равно томится, изнывает и даже того… чахнет.

Разумеется, придется стойко отбиваться от здоровенных мужиков-монахов с увесистыми дубинами в руках. А пока они ведут отчаянное сражение, с трудом сдерживая натиск численно превосходящего их вдесятеро противника, Костя хватает свою любимую на руки, несет к коню, нежно усаживает ее в седло, и они…

Вот так или примерно так должно быть. Минька сам пару раз видел такие сцены… по телевизору. А тут…

Во-первых, не было коней. Ну ладно с белыми, так ведь их вообще не было — ни черных, ни рыжих, ни серо-буро-малиновых в крапинку. И вот они уже час брели пешком под аккомпанемент нудного осеннего дождя, зарядившего еще со вчерашнего вечера и до сих пор не прекращающегося ни на минуту. То есть погода тоже была явно не располагающая к героическим деяниям.

Во-вторых, по здравом размышлении, неоткуда было взяться в женском монастыре и дюжим мужикам-монахам.

Опять же сам Костя до сих пор не оправился от раны. Если он, как это непременно положено в таких случаях, возьмет свою любимую на руки, то скорее всего сразу ее и выронит прямо в осеннюю грязь.

«Нет, даже не так, — тут же поправил себя изобретатель. — Он еще и сам растянется рядышком, и в результате у него, чего доброго, вскроется рана. Получится, что на руках понесут его самого».

Тут Минька даже весело хихикнул, представив себе на миг, как они уходят из монастыря, а впереди, нежно держа на руках драгоценную ношу — любимого князя, гордо шествует… княгиня Ростислава.

Однако короткое веселье тут же сменилось унынием. И какого лешего он так усиленно просился в эту поездку? Ведь сам так до конца и не оклемался после полученной при взрыве бутыли с нитроглицерином тяжелейшей контузии — просто повезло, что в этот миг он находился не совсем рядом, а когда терем взлетел на воздух, то его не придавило обломками, а просто оглушило. На его долю выпала редкостная удача — первое из дубовых бревен, что рухнуло на него, застряло прямо над его телом, перегородив дорогу всем остальным. Нет же, поперся.

Хотя тут изобретатель лукавил. Знал он зачем. Потренироваться захотелось. Чтоб потом, если понадобиться, у него самого с Доброг… ну неважно. Словом, чтоб не было осечек. Вот только место для репетиции выбрал неудачно. Явно не те актеры и не тот театральный реквизит.

Впрочем, и сам князь отправился в дорогу, не до конца залечив свою рану. Кстати, ему, можно сказать, тоже повезло. Если бы не лекарь Мойша, оказавшийся подле него в самые первые минуты после полученного ранения, то кто знает. Во всяком случае Юрко, ох нет, Юрий Алексеевич по секрету поведал Миньке, что Константин Володимерович уже и не дышал, когда Мойша принялся хлопотать над его телом.

— Слушай, это получается, что у тебя клиническая смерть была? — не утерпев, спросил Минька у друга, когда они уже плыли к Новгороду.

О таком вообще-то спрашивать было не совсем прилично и в иной ситуации Минька никогда бы об этом не заикнулся, но уж очень утомительно было бездельничать, сидя в ладье. Любоваться окрестностями он быстро устал, грести веслами — еще быстрее, набив с непривычки в первые же полчаса здоровенные водяные мозоли. Оставалось только поболтать на досуге. А с кем это лучше всего сделать, как не с князем. С ним, кстати, можно и не обращать внимания на собственную речь. Если и вырвется какое-нибудь мудреное словечко из лексикона XX века — не беда. Костя все поймет.

— Выходит, что так, — ответил тот.

— А вот то, что я раньше читал. Ну, там, будто человек сам себя со стороны видит, а потом летит в черный тоннель и на самом его конце какой-то светящийся шар… Это все правда? Ты не подумай, я не просто так спрашиваю. Мне кое-что сравнить надо… с собой.

— Со стороны, говоришь… — задумчиво протянул Константин. — Видел я себя со стороны. Это да. — И он закрыл глаза, припоминая события двухмесячной давности.

Ему тогда было немного странно наблюдать за тем, как сжимаются в беспощадное, неумолимое кольцо тысячи Басыни и пеший строй могучих полков Рязанской Руси. Странно, потому что вид сверху был для него непривычен.

И еще более странно было видеть собственное тело, неподвижно лежащее там, внизу. С каким-то холодным, отстраненным равнодушием он наблюдал беспомощно суетящегося вокруг него Мойшу, растерянного Юрко и других ратников.

Зато сейчас он ощущал в себе необычную легкость. В том теле, что оставалось лежать, такой замечательной легкости, можно сказать, воздушности, никогда не ощущалось. В этом — была.

Медленно продолжая подниматься все выше и выше над землей, князь даже успел заметить на горизонте жиденькую цепочку из трех сотен всадников, спешно трусивших куда-то.

Он еще не знал, что будет и с ними, и с теми, кто сейчас ликует по другую сторону Днепра, добивая остатки степняков, что случится с Рязанью и что произойдет с Русью, но был уверен, что еще немного, и он все узнает. Жаль, что знания эти будут несколько запоздалые, потому что ничего из этого его уже не интересовало. Абсолютно.

Перед глазами промелькнуло хорошо знакомое белое искристое веретено, которое уже как-то раз предлагалось ему и его друзьям для обратного путешествия в свой мир. Помнится, тогда он отказался от его услуг. Почему? Зачем? Он и сам уже толком не знал этого, как не знал и причины, по которой даже сейчас отвергал его навязчивые услуги. По старой памяти? Навряд ли.

Да скорее всего и не было никакой причины. Он уже попросту ничего не хотел, с глубоким равнодушием разглядывая туман, медленно сгущающийся возле него, и темный, угольной черноты тоннель, к которому его неумолимо несло.

Тоннель, в дальнем конце которого ослепительным пламенем разгоралось какое-то загадочное сияние…

Оставалось лишь бросить последний прощальный взгляд на землю, на сей раз оглядывая уже всю Русь… С тем же равнодушием он смотрел, как кто-то чего-то строит, кто-то куда-то плывет, кто-то…

Да что там разглядывать…

Вот только при виде одной фигурки — маленькой, совсем крохотной, одетой во что-то темное и бесформенное, медленно бредущей в сторону приземистых мрачно-серых зданий с золочеными крестами на куполах, его что-то легонько кольнуло. Куда, коль тела нет, а стало быть, и сердца тоже? Кто знает. А тот, кому это ведомо, навряд ли нам расскажет…

К тому же был этот укол легким, можно сказать, мгновенным, длившимся какую-то тысячную долю секунды, так что чего на нем вообще останавливаться…

Или… стоило?..

Наверное, да, потому что сразу после него с Константина слетело оцепенение и он начал отчаянно сопротивляться той могучей незримой силе, равнодушно несущей его куда-то вверх…

Однако ничего этого он рассказывать почему-то не стал, ограничившись лишь коротким замечанием:

— Наверное, кому все безразлично, обратно уже не приходит. Назад возвращаются лишь те, у кого осталось кое-что недоделанное.

— А как же великие ученые, которые умирали на средине своих свершений? — резонно возразил Минька.

— Да, это верно. Что-то не получается. — Константин на минуту задумался и затем внес поправку: — Тогда так — несделанное и… любовь. А что до туннеля, то я до него даже не долетел, хотя какой-то свет и впрямь впереди виднелся, так что извини, — развел он руками.

— А мне вот, когда я без сознания был, почему-то то самое веретено пригрезилось, — задумчиво произнес изобретатель. — Как тогда на Оке, помнишь? Меня прямо так и тянуло в него запрыгнуть.

— Ишь ты, — мотнул головой Константин.

Он еще раз припомнил то, что привиделось ему… Или не привиделось? Тогда что же получается — кто-то или что-то старается избавиться от них. Так, что ли?

— И как же ты удержался? — спросил он спокойным тоном.

— Ты же сам говорил… про несделанное, — вздохнул Минька, смущенно отводя глаза в сторону.

— А еще я говорил про любовь, — произнес Константин, внимательно посмотрел на друга, после чего продолжать эту тему не стал, щадя Минькино самолюбие. Вместо этого он сказал иное.

— Веретено, как ты говоришь, и у меня было, — откровенно сознался он и добавил после паузы: — Теперь я не удивлюсь, если узнаю, что оно и к нашему воеводе Вячеславу вместе с митрополитом клинья подбивало.

— А кстати, как там они? У тебя никаких новостей нет?

— Есть. Две недели назад заходил купец Исаак и привез еще одну весточку.

— А чего ж ты молчал-то?! — возмутился Минька. — Тоже мне, хорош друг. Получил письмо, а сам молчит.

— А чего говорить-то. Как я понял, они опасались, что первое не дошло, и потому просто его продублировали, — пожал плечами Константин.

— И чего они там пишут?

— Да все то же самое. Живы, здоровы, и все у них без изменений. Так это мы с тобой знали еще месяц назад.

— А чего ж они назад не возвращаются? — не понял изобретатель.

— Значит, не все сделали, что должны. Или дела у них не так хороши, как они сами пишут. Я думаю…

— Чтобы ты, княже, ни думал, все равно это будет совершенно неправильно, — ворчливо заметил подошедший к ним Мойша, с трудом удерживающий равновесие. — А неправильно, потому что ты таки должен думать только о своем скорейшем выздоровлении, и только о нем одном.

— Даже сейчас? — усмехнулся Константин.

— Тем более сейчас, — подчеркнул Мойша, — потому как ты должен появиться пред очами своей невесты в полном здравии. А ты, княже, морщишь лоб. Оное же свидетельствует о том, что мысли у тебя, княже, сумрачные и тяжкие, а посему надлежит немедля выкинуть их из головы и любоваться тем, что ты зришь вокруг себя на берегах этой чудесной реки. К тому же тебе надлежит поменять повязку, испить настоя и…

— Опять придется глотать эту горькую бурду, — вздохнул Константин.

— Сама истина горька как желчь. Сие лишний раз доказует, что все полезное имеет весьма неприятный вкус, — философски заметил Мойша.

— А любовь? — грустно усмехнулся князь.

— О-о-о, любовь — божественное чувство, а посему оно стоит особняком, но и то если она счастливая. Но я зрю, что князь восхотел, как это, заговорить мне зубы, а посему… — И Мойша категорично указал в сторону маленькой каютки, где была обустроена крохотная княжеская ложница.

К княжескому лечению еврей вообще относился очень добросовестно и был пунктуален до щепетильности. Вот и сейчас он брел по Плотницкому концу вслед за князем, не уставая сокрушаться, что уже давно наступил полдень, а Константин до сих пор не выпил целебного настоя и не проглотил всего, что ему надлежало.

Поэтому, едва они нашли себе прибежище почти напротив высоких монастырских стен, как Мойша тут же приступил к работе, попутно заметив:

— Руда у тебя, княже, нехорошо забурлила в жилах. Рана вскрыться может. Надлежит тебе убрать из головы все тревоги и страхи и дать душе покой, иначе…

— Да разве тут успокоишься? — хмуро отозвался Константин, с тревогой ожидая, какие вести принесет ушедший на разведку купец, и с досадой думая, что напрасно согласился на уговоры остаться вместе с [?] в этой жалкой заброшенной лачуге. Была она неприглядна как внутренне, так и внешне. Чувствовалось, что дом остался без хозяев, причем давно, не меньше нескольких месяцев, и с тех пор никто в ней не живет.

Впрочем, для того чтобы не привлекать к себе излишнего внимания со стороны любознательных новгородцев, эта лачуга годилась как нельзя лучше, а это было очень важно. Если бы Константина признали в Новгороде, то неприятностей было бы не избежать, тем более, что жители города и так были злы на рязанского князя.

Это началось еще несколько лет назад, с тех самых пор, как Константин медленно, но верно стал выдвигать Рязань в торговые конкуренты. Неторопливо, но настойчиво Рязанское княжество перенимало всю южную торговлю, особенно тех купцов, которые поднимались по Волге, но вместо того, чтобы, как обычно, держать курс на Торжок, все чаще и чаще сворачивали в Оку.

Сколько гривен в результате такой смены маршрутов не попало в городскую казну — никто не считал, но знали, что много. И знали еще одно: все серебро, которого недосчитался Новгород, осело в казне рязанского князя. Основополагающий принцип «Ты себе правь, как хочешь, а нашего барыша не тронь» оказался нарушен, причем самым грубейшим образом.

Теперь же, когда все прибалтийские племена покорно легли под Рязань, передав таким образом Константину выход к Балтийскому морю, доходы от транзитных перевозок грозили и вовсе упасть до ничтожных размеров. Хорошо, что еще выручало закамское серебро и пушнина, а то была бы и вовсе беда.

Особенно ярились на Константина молодые новгородцы. Оскудение доходов отцов и дедов пока впрямую их не касалось, но с тех пор, как Константин заключил союз с волжскими булгарами, выход на Волгу для веселого грабежа торговых судов оказался закрытым. Не наглухо. Возможность проскользнуть — к примеру, с теми же торговыми новгородскими караванами — еще была. Но потом…

Потом те, кто все-таки успел подстеречь на бескрайних волжских просторах беззащитное торговое судно, успевали сто раз пожалеть об этом. Люди Константина безжалостно карали речных разбойников не только за урон, нанесенный русским купцам. Их совершенно не интересовала национальность пострадавшего. И кара за ущерб, причиненный какому-нибудь арабу или булгарину, была точно такой же — хорошая пеньковая веревка с мрачной петлей на конце.

Словом, всевозможные меры предосторожности были правильны. Константина поначалу и вовсе уговаривали не ездить. Все три дня — с той самой минуты, как он узнал, что Ростислава собирается принять постриг в новгородском Михалицком монастыре, и чуть ли не до той, когда он уже уселся в ладью.

«Слаб ты еще», — говорили ему, обещая раздобыть иную невесту, покрасивее и помоложе. Пытались запугать, уверяя, что если его признают, то живым из града не выпустят. В ответ же слышали лишь краткое «Нет!». А что ему еще сказать, когда красивее ее, может, и есть какая-нибудь на белом свете, а вот милее…

Лишь один-единственный раз он снизошел до пояснения, да и то лишь из уважения к сану и заслугам говорившего. Это когда воевода Лисуня побожился, что все сделает сам в лучшем виде и привезет ее прямо в Рязань в целости и сохранности.

— Невесту, Лисуня, всегда крадет сам жених, — ответил он.

Потому и с собой он взял не ростовчанина, как хотел вначале, а воеводу Золото, который, пожалуй, единственный изо всего окружения не промолвил ни слова.

Из той же предосторожности Константин взял с собой не богатыря Кокору, слава о котором после его удачного поединка с монгольским батыром Сеце-домохом разлетелась по всей Руси, а двух неприметных спецназовцев из оставленного Вячеславом десятка.

Они и здесь, в этой халупе, сторожились — и свет особо не палили, и выходили только по нужде. Единственный, кто ушел почти сразу и появился лишь поздним вечером, был Тимофей Малой. Купец пришел с радостной вестью.

Давняя его знакомая еще по Ожску, некогда румяная, золотоволосая Забава, а ныне строгая сестра Ефросинья, через которую он и узнал в свой прошлый приезд о том, что в их монастыре решила найти себе приют дочь Мстислава Удалого, согласилась помочь.

Не забыла монахиня мук неразделенной любви, из-за которых и надела на себя лет десять назад монашеское одеяние, и она пообещала сообщить Ростиславе о том, что ее хочет видеть князь Константин, и вызвать ее назавтра к вечеру в большой, хотя и запущенный монастырский сад.

Если бы не невинная хитрость лекаря, вовремя подсыпавшего чего-то сонного в вечерний настой, то князь навряд ли уснул бы. Он даже и после того, как выпил его, еще час ворочался, терзаемый многочисленными опасениями, но затем наконец-то забылся в тревожном, тяжелом сне.

Как он провел утро и день, он бы и сам не рассказал. Помнил лишь одно — минуты тянулись как часы, и казалось, что этому ожиданию так никогда и не наступит конец.

А Минька расстраивался не зря. Все получилось и впрямь совсем не так, как в красивой мелодраме или приключенческом боевике.

Не пришлось героически преодолевать стену — двухметровый бревенчатый забор, потому что князь — остальных сестра Ефросинья не пустила — как-то по-будничному зашел в приоткрытую неприметную калитку.

Не было и упоительного сражения с численно превосходящим противником по причине полного отсутствия оного. Да и само свидание, за которым Минька попробовал было подсмотреть в щелку калитки, тоже не впечатляло…

Пасмурное небо, моросящий уже третий день дождик, смачно чавкающая под княжескими сапогами грязь и сырой, пронизывающий до костей ветер, мрачно срывающий остатки мокрой листвы с деревьев.

А если бы Минька мог услышать их бессвязный лепет, то разочаровался бы еще больше.

— Ты?

— Я.

— Пришел?

— Да.

— Зачем?

— За тобой.

Юный изобретатель еще больше бы удивился, если бы услышал, как Ростислава, собрав воедино все остатки душевных сил и отчаянно взывая к суровому логичному рассудку, еще и противится из последних сил радостно бьющемуся сердцу, требующему совершенно обратного.

— А долг княжой?

— Он в том, чтоб быть со мной.

— Я ведь уже монахиня.

И вновь со стороны Константина не было никаких уверток. Он только удивленно спросил:

— Ну и что?

И правда, ну и что? Но Ростислава еще пролепетала, с трудом держась на подкашивающихся ногах:

— А обет богу?

— Он простит.

— Простит ли? — спросила она, хотя внутренне уже понимала, да какая ей разница, но еще произнесла умоляюще: — Грех ведь.

А в ответ убедительное:

— Наоборот. Бог есть любовь. Противясь любви, ты противишься богу.

Это потом он удивлялся сам себе — откуда что бралось, откуда появлялись самые нужные, самые правильные слова, а сейчас он просто говорил их, совершенно не задумываясь. Сам ли? А может, за него разговаривало сердце? Разве ответишь.

— Ты правду говоришь?

— Разве я могу тебя обмануть?

И тут обжигающая, неукротимая в своем неистовом натиске волна любви, да что волна — девятый вал — смыла, разметала в стороны все вопросы, и остались только одни ответы на них и два человека — одни посреди клокочущей стихии, противиться которой никому не под силу. Да они и не пытались…

А потом влюбленные медленно, ни на миг не отрывая друг от друга счастливых глаз, пошли к выходу, и спустя несколько минут унылый монастырский сад почти опустел. Почти, потому что у распахнутой настежь калитки еще продолжала стоять сестра Ефросинья.

Она неотрывно, до боли в глазах смотрела на удаляющуюся пару, бредущую по тихой, узенькой новгородской улочке. Ее сухие тонкие пальцы плавно и безостановочно чертили в воздухе крест за крестом, а губы почти беззвучно шептали:

— Благослови вас бог. Будьте счастливы… за меня и… за всех нас.

И струйки усилившегося дождя, падая на ее строгое светлое лицо, моментально смешивались с солеными слезами и стекали по щекам, грустно капая на темную монашескую рясу.

Примечания

1

Был образован в 1158 г.

2

Все эти ордена возникли в Кастилии в 70-х гг. XII в.

3

Когда в середине гербового щита размещали дополнительный щиток, то его именовали сердцевым. Иногда в нем размещали еще один, совсем маленький. В этом случае он становился сердцевым, а тот, что побольше, назывался просто средним.

4

Почетным углом любого гербового щита считался правый верхний угол.

5

Альфонс VII (1127–1157) — король Кастилии. Битва под Кордовой и ее взятие состоялось в 1144 г.

6

Благословляющая десница — так называли изображение руки с вытянутыми пальцами, окруженной нимбом или спускающейся с облаков.

7

На самом деле официальное название ордена, о котором идет речь, дал ему в 1202 г. римский папа Иннокентий III, звучало так: Fratres militare Christi, то есть братство войска Христова. Но так как отличительным знаком его было изображение красного креста и меча на правом плече плаща, то отсюда и пошло неофициальное название — «Меченосцы». Так что в этом случае правы оба — и Хуан, и Гильдеберт.

8

Автор напоминает читателю, что для соблюдения равноправия — ведь не пишем же мы Бог Сварог, Бог Перун, Богиня Мокошь и т. д., — здесь и далее к словам «бог», «богородица», «аллах», «библия» и т. д. применены правила прежнего советского правописания.

9

Лен — земельное владение, которое, в средневековой Европе вассал получал от сеньора на условии несения службы (главным образом военной) и было наследственным в отличие от бенефиций. Само это слово употреблялось в основном в Германии.

10

Здесь и далее слово «Иисус» пишется именно с одной буквой «и», как оно и было принято на Руси до реформ патриарха Никона.

11

Лето 6714-е — 1206 г.

12

Серв — раб. Именно в таком и только таком качестве воспринимали население Прибалтики немецкие рыцари, среди которых, впрочем, хватало и представителей других национальностей.

13

Замок Леневардена располагался вплотную к землям Кукейносского княжества, на высоком правом берегу Двины.

14

Два замка с прилегающими к нему территориями — Икскуль и Леневарден — были первыми ленами во всей Прибалтике.

15

Корзно — верхняя одежда, род плаща.

16

Реза — проценты (ст-слав.).

17

Второй сын — в большинстве европейских стран того времени у знати существовала традиция отдавать второго сына церкви. Для этого он с самого детства проходил соответствующее обучение, после чего получал какую-либо духовную должность.

18

Рыцари епископа Бертольда дали бой ливам на холме, на месте будущей Риги. Они победили, но конь занес Бертольда в самую гущу неприятелей, и епископ был убит копьем в спину.

19

Это был рассказ о том, как в 1224 г. князь Вячко с горсткой эстов и собственных дружинников до самой своей смерти держался в городе Юрьеве, осажденном немецкими рыцарями. Помощи от новгородцев он так и не дождался.

20

Оместник — мститель (ст-слав.).

21

Лествичное право — обычай княжеского наследования в Киевской Руси, по которому престол переходил от старшего брата.

22

Разница в том, что вотчинные владения считались наследственными, а те, что давались в кормление, к сыновьям переходили только по особому распоряжению.

23

Куроны — племя, проживавшее западнее Риги, которое дольше других сопротивлялось немецким захватчикам.

24

Эзельцы — жители огромного острова Эзель у побережья Прибалтики.

25

Архиепископ — духовный сан на ранг выше епископа, которых в его обширной епархии сразу несколько.

26

Владимир Полоцкий внезапно скончался в 1216 г., когда, собрав большое войско из латышей и русичей, собрался идти Двиной прямо на Ригу. Смерть настигла его, когда он уже садился в ладью.

27

Венедим-мученик пострадал в царствование римского императора Деция (249–251). Память его отмечалась католиками 18 мая.

28

Вирония — одна из областей, где проживали племена виронцев, родственные эстам.

29

Гервен — еще одна область на территории нынешней Эстонии.

30

Здесь и далее за редким исключением все имена, включая рыцарские, названия замков, а также события, о которых говорит ливонский епископ, не взяты автором с потолка, а являются подлинными, позаимствованными из знаменитых «Хроник» Генриха Латыша, который видел все это сам, так как именно он и был спутником Петра Кайкевальдэ в этом путешествии.

31

Имеется в виду Вальдемар II Победитель, король Дании (1202–1241), повелевавший в ту пору всем южным побережьем Балтийского моря, а также рядом северогерманских областей и городов, включая Любек и Гамбург. В 1210 г. он совершил успешный поход на пруссов, а в 1219 г. высадился на берега Эстляндии, построил на месте прежнего города эстов замок Ревель, после чего вернулся в Данию.

32

Именно так все и произошло, за исключением того, что умный епископ Альберт, памятуя о своем брате Германне, которого он в 1220 г. поставил в епископы Эстляндии и которому Вальдемар несколько лет всячески препятствовал выехать в свою епархию, так и не приехал к датскому королю.

33

Порок — метательная машина.

34

Юмис («двойчатка», т. е. сросшиеся друг с другом колосья или плоды) — бог удачного урожая. Различали ржаной, ячменный, льняной и др. Большую часть года он спит в поле под камнем или под дерном. Во время сбора урожая его ритуально ловили под руководством хозяйки-матери, нещадно трепали, били, отрезали голову, после чего приносили в дом, угощали хлебом, горохом, пивом и предлагали остаться. Юмис имел и семью — жену Юмалу и детей. Сына звали Юмалень.

35

Усиньш — бог, который покровительствовал лошадям. В его честь устраивали специальный ритуальный танец, который так и назывался — танцем Усиньша. В жертву ему приносили два хлеба и кусок жира, которые бросали в огонь.

36

Автор не преувеличивает и отнюдь не пытается таким сравнением как-то унизить имя девы Марии, сравнивая ее с покровительницей коров богиней Марей. Еще очень долгое время латыши именно так и обращались к ней: «Милая Маря скота, мать Исуса Христа, упаси от колдунов и ведьм!»

37

Велнс (лат. velns — черт) — главный противник светлого бога Перкунаса.

38

Виелона — бог подземного царства и всего загробного мира. Для него устраивались обряды кормления мертвых и ритуальные сжигания костей животных, поскольку Виелона во многом походил на Велнса, точно так же покровительствуя скоту.

39

Перконс (лит. Перкунас) — аналог славянского бога Перуна у ливов, лэттов, семигалов и прочих латышских племен.

40

Карта (от лат. kart — вещать, предназначать) — богиня судьбы.

41

Лайма и Декла, будучи тоже богинями судьбы (наподобие греческих мойр), на первых порах заботились о малышах, особенно Декла, а вот Гильтине, которая также приходит к ребенку, является полной противоположностью Лаймы. Если последняя олицетворяет жизнь и счастье, то ее мрачная спутница Гильгине — смерть и горе.

42

Рота, т. е. клятва на мече, считалась у русских князей самой что ни на есть крепкой, нарушить ее могли лишь самые отъявленные святотатцы.

43

Король Константин — хронист Генрих Латыш в своих летописях королями именовал вообще всех русских князей: король Всеволод, король Вячеслав, полоцкий король Владимир и т. д.

44

Епископ Альберт в 1209 г. «нечаянно» напал на Гернике и овладел им. Князь Всеволод успел спастись, но его семья с прислугой попали в плен. Немцы, запалив город, вернулись в Ригу, сказав Всеволоду, что если он хочет забрать своих, то должен приехать к ним. Когда князь Гернике прибыл в Ригу, то ему поставили условия. Он должен отдать свое княжество навеки в дар церкви и принять его назад уже как лен, из рук епископа. Тогда ему отдадут княгиню и остальных пленников. Иначе… Всеволод согласился и поклялся открыть епископу и ордену все тайны русских и литовцев, с которыми он был дружен. Позже он нарушил эту вынужденную клятву и вскоре был окончательно изгнан из пределов своего княжества, которое тут же поделили между собой епископ и орденские братья.

45

Даты жизни Вестгарда неизвестны. Он упомянут в «Хрониках» Генриха Латыша. Известно также, что этот князь руководил сопротивлением крестоносцам до самой своей смерти, возглавляя часть семигальских племен в южной части Курляндии. Все остальные имена также не выдуманы и принадлежат подлинным историческим личностям, действительно жившим в это время.

46

A prima facie — сразу, на первый взгляд (лат.).

47

Leges barbarorum — закон варваров (лат.).

48

Suum cuique — каждому свое (лат.).

49

Pia fraus — святая ложь (лат.).

50

In partibus infidelium — в страхе неверных (лат.).

51

Qui cum Jesu itis — идущие с Исусом (лат.).

52

Здесь и далее цитируется текст подлинной грамоты.

53

Multi sunt vocati, pauci vero electi — много званных, но мало избранных (лат.).

54

Mel in ore, verba lactis, fel in corde, fraus in factis — мед на языке, молоко на словах, желчь в сердце, обман на деле (лат.).

55

Олаф II Святой (ок. 995—1030) — король Норвегии (1015–1028). Ввел в стране христианство, сделав его национальной религией. Потерял престол в борьбе с датско-английским королем Канутом I Великим. Погиб от руки убийцы.

56

Венден — столица рыцарей-меченосцев.

57

Ergo — следовательно (лат.).

58

Официальное его название: «Бедные братья Иерусалимского храма». Тамплиерами их стали звать потому, что иерусалимский король Балдуин I предоставил им часть своего дворца, именуемого Tample и построенного на месте древнего Соломонова храма. Возник в 1123 г., причем не подчинялся никому, кроме римского папы. Через сто лет орден насчитывал более десяти тысяч рыцарей, владел собственным флотом, имел банки и такую богатую казну, что смог выложить за остров Кипр 100 тысяч золотых.

59

Это официальное их название. В Прибалтике же и на Руси были больше известны как рыцари Тевтонского ордена.

60

Рыцари обоих орденов носили белые плащи с нашитыми на них красными крестами. Отличие лишь в красном мече, которого на одежде тамплиеров не было.

61

Орден иоаннитов, или госпитальеров, а также орден тамплиеров являлись преимущественно французскими, Тевтонский был немецким.

62

Имеется в виду Владимир Рюрикович.

63

Митрополит Киевский и всея Руси Матфей I скончался в конце августа 1220 г.

64

Легат (от лат. legatus — посол) — посланец римского папы, который был облечен самыми широкими полномочиями, вплоть до закрытия церкви и даже отрешения епископов от сана.

65

6728-й год соответствует 1220 г., точнее, он длился с 1 марта 1220 г. по 28 февраля 1221 г.

66

Покон — закон (ст-слав.).

67

Столец — специальное кресло, предназначавшееся для князя в случае каких-либо торжественных мероприятий. Оно было, если можно так выразиться, предком будущих тронов русских царей.

68

Лепо — это слово употреблялось славянами в разных значениях. Чаще всего оно означало красоту, но не всегда. Здесь оно звучит синонимом слова «хорошо».

69

Ять — буква русского алфавита, впоследствии отмененная. В тексте читалась как «Е».

70

Фита — в русском алфавите имелись две буквы, означающие звук «Ф», но если одна из них — ферт — писалась в привычном нам виде, то вторая — фита — в виде буквы «О», перечеркнутой посередине волнистой линией.

71

Ером назывался тогда современный твердый знак (мягкий знак — ерь), который славянами в то время употреблялся значительно чаще, усиливая каждое твердое окончание любого слова, например: бояринъ, храмъ, ратникъ.

72

Это значит 40 % годовых, т. е. вдвое больше предела, который ввел еще Владимир Мономах.

73

Настолование, т. е. возведение на стол — специальный обряд древней православной церкви, когда после рукоположения кого-либо в сан епископа назначался особый день, в который во время литургии, сразу после прочтения Апостола и Евангелия, новопоставленный епископ торжественно возводился посвятившими его иерархами на кафедру (т. е. на стол), после чего приветствовался провозглашением его епархии и целованием.

74

Андрей Боголюбский, отбирая Киевское великое княжение у своего племянника Мстислава Изяславича, с десятью союзными князьями в марте 1169 г. взял древнюю столицу Руси, варварски поступив с городом, дочиста разграбив его и угнав мирных жителей в полон.

75

В. С. Высоцкий «Моя цыганская».

76

В лето 6659-е (1051 г. от рождества Христова) собор русских архиереев избрал на пост митрополита Иллариона, и было это исключением из обычного правила.

77

Имеется в виду съезд русских князей в Любече в 1097 г., на котором был впервые провозглашен официальный раскол Руси: «Каждый да держит вотчину свою».

78

Подразумевается пленение и злодейское ослепление ни в чем не виновного теребольского князя Василька Ростиславича его двоюродными дядьями — великим князем Киевским Святополком Изяславичем и князем Владимира-Волынского Давыдом Игоревичем, произошедшее буквально на следующий день после Любечского съезда.

79

Титулярная митрополия означала, что епархия имеет такой статус лишь временно, до кончины епископа, которому также присваивался сан титулярного митрополита. Однако, едва он уходил из жизни, следующий глава епархии вновь становился епископом.

80

Феодора, часто именуемого именно так — Феодорец, в 1162 г. поставил епископом Ростовским князь Андрей Боголюбский, желающий создать во Владимире отдельную, независимую от Киева митрополичью кафедру. Однако константинопольский патриарх Лука Хрисоверг отказал Боголюбскому, хотя Феодорца чуть позже поставил епископом в Ростове. Сам Феодорец в 1169 г. был казнен как узурпатор ростовской кафедры. Причем казнен он был не просто — по повелению митрополита Феодору отрезали язык и правую руку, выкололи глаза, а уж потом отсекли голову.

81

Рядович — рядовой дружинник (ст-слав.).

82

Братаничи — сыновья родных братьев (ст-слав.).

83

Стрый — дядя по отцу (ст-слав.).

84

Прирок — оговор (ст-слав.).

85

Переорати — нарушить границу, вторгнуться в пределы чужого владения.

86

Сарафанец — длинная, довольно узкая распашная мужская одежда.

87

Золотой аксамит — дорогая византийская ткань.

88

Если считать родословные от Рюрика, то тогда действительно все именитые князья относятся к одиннадцатому колену его потомков, а князь Ярослав Всеволодович — только к десятому.

89

Чудь — собирательное название всех прибалтийских племен, включая те, что проживали к северу от Новгорода.

90

Сир. 29:3.

91

Еккл. 5:3–4.

92

Таареми та — Таара, помоги! (эст.) призыв к эстонскому богу Таара, который чем-то сродни литовскому Перкунасу, скандинавскому Тору и славянскому Перуну.

93

Пекко — эстонский бог плодородия и урожая. На время сева его деревянное изображение выносили на поля, чтобы он защитил от непогоды, даровал плодовитость скоту и т. д.

94

Тоорумеес — жрец, человек Таара (Тоора).

95

Калевиноэг — богатырь, сын богатыря Калева, великан. Многие участки местности эсты связывали именно с ним, включая даже обычные равнины — он там лес скосил, холмы — Калевиноэг землю там пахал и озера — он там колодец себе вырыл.

96

Alea jacta est — жребий брошен (лат.) Знаменитое выражение, приписываемое Цезарю, когда он решился форсировать реку Рубикон.

97

Постав — старинная мера длины, применяемая в то время в оптовой торговле сукном. В каждом из них было от 30 до 60 локтей, то есть от 15 до 30 метров.

98

Тинг — народное собрание у скандинавов в Средние века.

99

Бонды — в скандинавских странах в Раннее Средневековье все свободные люди, имевшие свое хозяйство и не принадлежавшие к знати.

100

Juravi lingua, mentem injuratam gero — я клялся языком, ум мой не клялся (лат.).

101

In hostem omnia licita — по отношению к врагу все дозволено (лат.).

102

Jus talionis — право на равное возмездие, око за око (лат.).

103

Qui quae vult dicit, quae non audiet — кто излишне поспешает, тот удачу упускает (лат.).

104

Преемник Волквина магистр меченосцев Винно фон Рорбах был убит в 1209 г. рыцарем Викбертом, за что последний был незамедлительно казнен.

105

Odor mortis — запах смерти (лат.).

106

Pater, peccavi — отче, я согрешил (лат.).

107

Multi sunt vocati, pauci vero electi — много званных, но мало избранных (лат.).

108

Epicuri de grege porcus — поросенок из стада Эпикура (лат.).

109

Vade in pace — иди с миром (лат.).

110

Quos deus perdere vult, dementat prius — Кого бог хочет погубить, того он прежде всего лишает разума (лат.).

111

«Король датский, собрав большое войско, явился с графом Альбрехтом на Эзель и стал строить каменный замок. И вышли датчане биться с эзельцами и не могли справиться одни, но пришел им на помощь граф Альбрехт со своими и обратил эзельцев в бегство; многие из них были перебиты, а прочие бежали…» (Из «Хроник» Генриха Латыша за 1221 г.).

112

Во время седьмого крестового похода, в 1250 г., за Людовика IX, его братьев и знатных спутников, попавших в плен к египетскому султану, мусульмане запросили 8 млн. франков золотом. Англичане в 1359 г. потребовали за освобождение Иоанна II Доброго, по одним данным, 3, а по другим — 4 млн. золотых экю.

113

Имеется в виду подлинное пленение короля Вальдемара II шверинским графом Генрихом, произошедшее в 1223 г. Тогда граф затребовал 40 000 серебряных марок.

114

Родная валюта — серебряная марка, используемая на севере Германии, в Дании и на Скандинавском полуострове, по весу практически не отличалась от новгородской гривны. Последняя же именно потому и потяжелела на 20 % по сравнению с киевской, что ее понадобилось сделать идентичной по весу с маркой для удобства торговли за рубежом.

115

Константин имеет в виду, что относится к потомству среднего сына Ярослава Мудрого Святославу, а не к потомкам его младшего сына Всеволода.

116

Оба этих правителя, у которых он отнял земельные владения, имели огромные претензии к Вальдемару, особенно Адольф, которого датский король выпустил из плена, только когда тот уступил ему всю Голштинию.

117

Протовестиарий — одна из придворных должностей в Византийской империи.

118

Иоанн Дука Ватацис — будущий император Никейской империи Иоанн III (1222–1255).

119

Хартофилакс — самое главное должностное лицо, заведовавшее в канцелярии Константинопольского патриарха всем делопроизводством, администрацией и судами. Он не только расследовал дела еретиков, но и имел право определять им наказание и выносить приговор. По должности был приравнен к епископу, избирал и представлял к поставлению всех пресвитеров, диаконов и т. д. Его должность была самой важной и почетной изо всех. Не случайно хартофилакса называли устами и оком патриарха. В отсутствие патриарха занимал место председателя на синоде.

120

«Большая пятерка» — двор патриарха состоял из девяти пятериц. Все вышеперечисленные лица входили в первую пятерку, возглавляя каждый свой совет, и являлись основными и постоянными членами синода.

121

Мария — дочь Петра Куртенэ, графа Оксерского, правнучка короля Франции Людовика VI Толстого (1081–1137). Ее брат Роберт к этому времени уже был избран императором Латинской империи и собирался жениться на одной из дочерей Феодора Ласкариса.

122

Это действительно так. В 1222 г. константинопольским патриархом стал Герман II.

123

Описание казни взято из «Истории русской церкви» митрополита Макария.

124

Подробнее об этом см. «Око Марены».

125

Хортица — каменистый остров на Днепре длиной 12 км, шириной 2,5 км. Расположен ниже знаменитых днепровских порогов. Часто служил местом сбора русских дружин при походах на половцев.

126

Пекко — бог плодородия, Сальме — дева, «невеста звезды», Уку — верховный бог эстов, Рауни — его жена. Когда она ругается, Уку сердится и идет дождь.

127

Тоорумеес — колдун, жрец Тоора — бога неба и грома, аналога скандинавского Тора и славянского Перуна.

128

Стихотворное переложение Б. Примерова.

129

Водь — так называли коренное население северо-западных окраин Новгородской республики. Этот народ был настолько многочисленным, что даже дал название одной из административных единиц Новгорода — Водская пятина.

130

Нево — в то время новгородцы так именовали Ладожское озеро.

131

Авось — славянский бог удачи.

132

Ясы — так тогда на Руси называли многочисленные племена аланов, предков современных осетин.

133

Предположение относительно «кое-чего» бьет в самую точку. Монголы славились тем, что могли не слезать с коня целыми днями и ночами, ухитряясь даже спать в седле, не говоря уж обо всем остальном.

134

Русское море — в то время так называли Черное море.

135

Хвалынское море — здесь автор взял одно из многочисленных названий Каспийского моря, которых в те времена было несколько (Абескунское, Гирканское и т. д.).

136

Что уж там говорить про болезни, когда даже в наши дни, стоит только появиться новой отрасли или профессии, как для нее тут же подыскивают индивидуального святого. Так, например, покровителем космонавтов объявлен святой Христофор.

137

Сир. 31:32–33.

138

Сир. 31:29.

139

Речь идет о Фридрихе II (1194–1250), которого в 1215 г. избрали императором Священной Римской империи, а в 1220 г. папа Гонорий III в Риме возложил на него и его супругу Констанцию Арагонскую императорские короны.

140

Фридрих II и впрямь имел достаточно свободные религиозные взгляды, граничащие порой с прямым неверием. Он говорил, например, что мир был основан тремя великими обманщиками: Христом, Моисеем и Магометом, а также утверждал, что лишь дураки верят в то, что девственница могла родить от бога. Сам он предпочитал верить лишь в то, что может быть доказано. Дважды, в 1227 и 1245 г., его отлучали от церкви и предавали анафеме, обвиняя «в клятвопреступлении, ереси и святотатстве» (формулировка 1245 г.).

141

Очевидно, купец столкнулся с христианами-несторианами, названными так по имени своего духовного учителя архиепископа Константинопольского (в то время еще не было патриархов и митрополитов) Нестория, утверждавшего, что следует разделять сущности бога-сына на человеческое и божественное. Нельзя говорить, что бог родился, страдал и был распят, ибо это был человек. Потому и мать его является не бого-, а христородицей. Был осужден на III Вселенском соборе в Эфесе в 431 г. Позже его ученики перебрались в Персию, создали там свою школу и начали распространять свое учение дальше на восток. Они назывались также халдейскими христианами, а в Индии — христианами-фомитами, по имени своего учителя Фомы.

142

Держать в загнетке означает поддерживать еду горячей, оставив горшок в печи, но не на огне, а близ него, в специальном месте.

143

Первоначально римские епископы утверждали, что они преемники апостола Петра. Однако спустя тысячу лет римский папа Иннокентий III (1198–1216) объявил себя уже наместником Христа.

144

Послухи — свидетели (ст-слав.).

145

Израдец — изменник (ст-слав.).

146

Речь идет о рыцарях Тевтонского ордена, которых венгерский король Андрей II после неудачного крестового похода действительно пригласил на свои пустующие земли, разместив их в Трансильвании.

147

Начальные люди — то есть первые, стоящие в начале, впереди, во главе. Так на Руси назывались тогда руководители, в том числе и воинские. Отсюда впоследствии и пошло слово «начальник».

148

Гиллель — знаменитый еврейский законоучитель, живший в I в. до н. э. Выработанные им семь правил герменевтики легли в основу позднейшей раввинской письменности. Он старался примирить веления закона с изменившимися условиями жизни. Главным в его учении считается этическая проповедь, в основе которой лежит любовь к ближнему. Известен его ответ язычнику, желавшему познать основу еврейского учения в самое короткое время: «Что тебе неприятно — того не делай ближнему. Вот и весь закон, а все остальное — лишь его толкование». Он прославился своей праведной жизнью, кротостью и незлобивостью.

149

Золотник — первоначально означал золотую византийскую монету, но к XII в. стал обозначать исключительно меру веса, составляющую 4,27 г.

150

Почка — мера веса в Древней Руси. Составляла 171 мг, т. е. в золотник входило 25 почек, или 100 пирогов, самых мелких единиц веса.

151

Mors ultima ratio — Смерть — последний довод (лат.).

152

Водяной прострел (купальница, одолень-трава) — одно из простонародных названий кувшинки.

153

Колюка — чертополох.

154

Перунов цвет (свет-цвет, жар-цвет, царь-цвет) — папоротник.

155

Honopis causa — ученая степень, присуждаемая без защиты диссертации; букв.: ради почета, за заслуги (лат.).

156

Здесь и далее все приводимые Мойшей антисемитские обычаи студентов средневековой Европы автором не выдуманы, а взяты из документальных источников.

157

Иван-озеро — легендарный исток Дона. Высохло в результате неудачных ирригационных работ по его углублению, затеянных Петром I. Отсюда и ласковое название реки — Дон Иванович.

158

В те времена в Киеве, городе, общем для всех Рюриковичей, князья не только строили для себя терема, но и открывали монастыри. Так, например, упомянутый Кириллов монастырь, расположенный к северу, от Киева по дороге в Вышгород, на лесистом взгорье Дорогожичи, считался «отней» (отчей) обителью черниговских князей. Его основал черниговский князь Всеволод Ольгович, когда княжил в Киеве (1139–1146). Рядом с ним располагался так называемый Новый двор — загородный терем дома Ольговичей.

159

Имеется в виду, что в XIX в. проигравшим считался тот, кто первым покинул поле боя. Если исходить из этих критериев, то тактик Наполеон действительно выиграл битву у стратега Кутузова, потому что тот первым увел свои войска, но проиграл войну.

160

Всеслав Брячиславович — правнук Владимира I, князь Полоцкий (1044–1068, 1069–1101), великий князь Киевский (1068–1069).

161

Шарукань — предположительно древняя столица половецкого племенного объединения шаруканидов. По одной из версий, город располагался в районе современного Харькова.

162

Дручане — здесь имеются в виду кривичи, населявшие Полоцкое княжество.

163

Ярополк II — сын Владимира Мономаха и младший брат Мстислава Великого. Княжил в Киеве с 1132 по 1139 г.

164

По монгольскому обычаю перед серьезной битвой, когда была вероятность того, что имеющихся пленников могут освободить, весь полон полностью вырезался.

165

Подробнее об этом суде см. в книге «Княжья доля».

166

Подробнее об этих событиях см. в книгах «Знак небес» и «От грозы к буре».

167

К тому времени правая рука Субудая уже не действовала, так как мышцы на ней были разрублены во время одного из сражений. На это увечье и намекал Константин.

168

По данным, приведенным в китайской хронике «Юень ши», в разделе «Жизнеописания знаменитостей», можно сделать вывод, что он родился в 1201 г.

169

Год Желтой Мыши — с февраля 1212 г. по январь 1213-го.

170

Один лук предназначался для стрельбы по дальним целям легкими стрелами, второй — по более ближним и тяжелыми стрелами.

171

По данным, приведенные в китайской хронике «Юень ши», в разделе «Жизнеописания знаменитостей», можно сделать вывод, что Субудай родился в 1175 г.

172

Если читателю кажется, что автор преувеличивает количество, а главное — общий вес каменных снарядов, то ему достаточно заглянуть в русские летописи, в которых встречаются указания на то, что существовали камнеметы, бросавшие камни весом до тридцати пудов (480 кг) на расстояние до 400 шагов.

173

Кешиктен — воин, входящий в особый тумен Чингисхана, являющийся его личной гвардией. В основном исполнял охранные функции при ставке. Служебный статус рядового кешиктена еще на курултае, состоявшемся в 1206 г., был приравнен к обычным тысячникам. Даже за провинности их мог наказать только сам Чингисхан.

174

Яса — сборник правил и поучений Чингисхана, являвшихся обязательными законами в его империи.

175

Хоймор — почетная часть юрты, что-то вроде красного угла в русской избе.

176

Аяк — чашка для питья, выдолбленная из корня березы или березового наплыва.

177

Чан Чунь — знаменитый даосский мудрец, живший в то время.

178

Год жень-у — по китайскому календарю, длился с 13 февраля 1222 г. по 2 февраля 1223 г.

179

В 1218 г. правители империи тангутов Си Ся ответили Чингисхану оскорбительным отказом, когда он потребовал предоставить ему вспомогательный корпус для похода на хорезмшаха Мухаммеда.

180

Отдельный корпус Бала-нойона в это время занимался покорением ряда северных районов Индии.

181

Новгород был разделен в то время на пять частей, называемых концами. Неревский, Загородский и Людин располагались на левом берегу Волхова, то есть на Софийской стороне, а Словенский и Плотницкий — на правобережной, именуемой Торговая.

182

Торговище — широкая площадь, тянувшаяся от терема, выстроенного еще Ярославом Мудрым, вдоль по берегу Волхова в сторону Плотницкого конца.

Content

Валерий Елманов
Красные курганы

Пролог Пилигримы

Глава 1 Подарок пленника

Глава 2 Русичи идут

Глава 3 Операция «Тихий штурм»

Глава 4 Чертовщина

Глава 5 Переговоры

Глава 6 Что делать, когда с тобой не согласны

Глава 7 Епископы — суть человецы

Глава 8 А почему не я?

Глава 9 Устами младенца

Глава 10 Приди и владей

Глава 11 Alea jacta est

Глава 12 Бои без правил

Глава 13 Шах и мат датскому королю

Глава 14 Третий заяц

Глава 15 Мне отмщение и аз воздам

Глава 16 Из огня да в полымя

Глава 17 Тайная грамотка

Глава 18 По ленинскому пути

Глава 19 Когда судьба против

Глава 20 И повторилось все, как встарь

Глава 21 Один за всех

Глава 22 Смертию смерть поправ

Глава 23 Жажда мести

Эпилог Не как в кино

Примечания