Елифёрова Мария

Странная любовь доктора Арнесона

Пролог №1. Разговор автора с издателем

Издатель: …ну и что за мутотень вы мне предлагаете?

Автор: Я предлагаю вам главный сюжет европейской литературы, интересовавший писателей со времён Древней Греции – историю самопознания человека, обретения своей истинной сущности.

Издатель: Вот я и говорю – мутотень. Вы бы ещё дипломом потрясли… филолух. Кому сейчас нужно это ваше умничанье? Современному читателю нужно, чтобы была детективная интрига в духе Акунина. Тайна какая-нибудь, зашифрованное послание или заговор. И мистика. И желательно грязный секс. Это ещё Джон Фаулз сообразил в дремучие шестидесятые. А вы подсовываете какой-то эпистолярный роман между героем и героиней, которые так никогда и не встретятся! Да в наши дни даже школьницы не захотят это читать. Потому что даже школьницы сейчас хотят детектива и секса.

Автор: О времена, о нравы! Однако расслабьтесь, уважаемый издатель. Вы хочете специй – их есть у меня. В этой истории будет детективная интрига. Бесследно пропавшая девушка годится?

Издатель: Ну-ка, поподробнее…

Автор: В 1924 году в Лондоне бесследно исчезает дама лёгкого поведения, широко известная в узких кругах…

Издатель: А дальше?

Автор: В её убийстве подозревают известного психоаналитика… В общем, дальше будет и мистика, и зашифрованное послание. И, что абсолютно гарантировано – ряд откровенных эротических сцен. Плюс необычайная развязка, которая, несомненно, вас позабавит. Видите ли, иногда простой вопрос, кто есть кто на самом деле, может бросить совершенно иной свет на всю историю. А впрочем, вам лучше прочесть роман.

Пролог №2

…за окном стоит непроглядный мрак, в котором бледными пятнами расплываются фонари Олд Комптон-стрит – в декабрьском тумане они почти не дают света. Моя комната освещена лишь одной настольной лампой, по обеим сторонам от которой воняют обвисшие букеты крапчатых орхидей. Эти нахалы из бара в Сохо жмутся и покупают цветы по дешёвке, когда торговцы распродают несвежие. На кровати, поверх скомканных простынь из лилового атласа, всё ещё валяются чёрные ажурные чулки и чёрное плиссированное платье новейшего фасона, бесстыдно скопированного здешней модисткой с картинки мадам Шанель. Я только что выпроводила хлыща, не желавшего уходить, и сижу в пеньюаре за пишущей машинкой. Мне всё-таки надо ответить на то письмо.

Когда он написал мне в первый раз, мне было смешно. Как хорошо, что у меня есть пишущая машинка (некоторых это возбуждает). Почерк мог бы меня выдать. Я откликнулась на его письмо из чистого любопытства – что будет дальше? Но игра слишком затянулась, и я уже не нахожу в этом ничего забавного. Вначале я боялась, что он меня раскусит, теперь я этого хочу. Но он слишком самонадеян, чтобы догадаться о правде (уж я-то его знаю!). Не могу же я сообщить ему обо всём сама. Он решит, что я спятила (или что спятил он). Нет, он должен сам до всего докопаться.

Каплю духов на письмо. Вот так.

Пролог №3

Утром 26 сентября 1924 года старший инспектор Скотланд-Ярда Морис Каннингем проснулся с головной болью. Солнечный свет, падавший в щели между шторами, вызывал мучительную резь в глазах. Жмурясь от боли, инспектор с трудом выполз из постели. Письменный стол был в противоположном углу, и несколько шагов по тесной квартирке-студии показались инспектору длинным переходом по африканской пустыне. Со стоном выдвинув ящик стола, Каннингем нащупал там пузырёк с аспирином, проглотил сразу две таблетки и запил водой прямо из графина. Затем обтёр ладонью мокрый подбородок и рухнул в кресло.

– Чёрт знает что! – вслух произнёс он, глядя перед собой в пустоту.

Иных слов для описания ситуации, в которой он оказался, подобрать было невозможно. На прошлой неделе ему передали дело доктора Арнесона, которое грозило безнадёжно зависнуть. Как прозрачно намекнули ему в Скотланд-Ярде, от него ожидали, что он проявит свойственную ему дотошность и добьётся результатов там, где оказался бессилен его предшественник. На данный момент единственным результатом дотошности Каннингема стал приступ жестокой мигрени.

И в самом деле, история была запутанная. Доктор Сигмунд Арнесон, блестящий норвежский психоаналитик и учёный мирового значения, жил в Лондоне уже несколько лет. Около года назад он познакомился с некоей Каролиной Крейн, девицей без определённых занятий и с более чем сомнительной репутацией. У них, несомненно, завязался роман, о чём свидетельствовала обширная любовная переписка, обнаруженная в квартире доктора на Харли-стрит. Имелись свидетели того, как мисс Крейн входила в подъезд его дома. В начале августа этого года мисс Крейн внезапно исчезла, и никто её больше не видел.

Доктор Арнесон, поначалу проходивший по делу как свидетель, вёл себя на допросах чрезвычайно странно. А когда в ходе допроса других свидетелей выяснилось, что постоянно проживавший в его квартире ассистент Стивен Роу был также неравнодушен к мисс Крейн, доктор естественным образом превратился из свидетеля в главного подозреваемого и уже некоторое время находился в полицейском участке Кэннон-Роу при главном здании Скотланд-Ярда – что начинало привлекать к лондонской полиции не вполне здоровое внимание прессы.

Проблема состояла в полном отсутствии улик. Если Арнесон и впрямь убил Каролину Крейн, он должен был спрятать тело, но как он это мог сделать, было неясно. Как раз в те дни, когда её исчезновение встревожило знакомых, никто не мог припомнить, чтобы он выходил из дома, и даже если бы он вышел, избавиться от тела было бы не так просто – и Темза, и ближайший парк были достаточно далеко. Полиция обыскала все подвалы и чердаки в радиусе мили – без каких-либо результатов. Словом, ни малейших улик против доктора не нашли, если не считать кое-какой женской одежды, обнаруженной в шкафу у экономки и явно чересчур дорогой и нарядной для неё. Экономка показала, что эти вещи подарил ей сам хозяин для её дочери, однако художник Уильям Блэкберн, которому пропавшая девушка неоднократно позировала, опознал её платье и шляпку. Тем не менее никаких следов крови на одежде не оказалось.

После некоторых размышлений решили прибегнуть к детектору лжи. Вопреки ожиданиям, эта угроза не только не смутила Арнесона, но даже скорее развеселила. Результаты же и вовсе оказались невразумительными. Если верить детектору, Арнесон не прятал трупа и не помогал живой мисс Крейн уехать из Лондона. Но, когда ему задали простейший вопрос – знает ли он, где сейчас находится мисс Крейн, – и он ответил отрицательно, детектор чуть не взорвался. Доктору предложили объясниться по этому поводу, но он решительно отказался что-либо говорить.

– Вполне возможно, – рассуждая сам с собой, произнёс Каннингем, – что он убил её не своими руками. Нанял какого-нибудь бродягу подстеречь её и столкнуть в реку. К примеру.

Так или иначе, все версии разбивались о главную проблему – не было трупа. Казалось, злосчастная Каролина Крейн просто растворилась в воздухе. Будто её и не существовало в природе, будто она всем приснилась – а ведь её знали десятки, если не сотни человек, и некоторые весьма тесно. Парочка завсегдатаев одного бара в Сохо поведала следствию такие подробности знакомства с ней, что даже у привычных ко всему сотрудников полиции краснели уши. Наведались и на квартиру, которую она снимала, особо не таясь, под собственным именем, на Олд Комптон-стрит, но и там ничего не нашли, кроме целого гардероба нарядов и белья самых рискованных фасонов. Ни квартирная хозяйка, ни соседи по лестничной клетке не видели, чтобы к ней хоть раз приходил Арнесон.

– Бесполезно, – сказал Каннингем и открыл глаза. Аспирин подействовал, головная боль утихла. Сосчитав до двадцати, инспектор отправился бриться и принимать душ. После завтрака, состоявшего из кофе со вчерашней булочкой, он снова уселся в кресло и распаковал толстый конверт с бумагами. Там находились переписка Арнесона с мисс Крейн и тетрадь с его дневником, от которой, впрочем, сохранилась лишь часть – многие листы были уничтожены. Понять систему, по которой листы вырывались из тетради, было трудно. Ко всему прочему, дневник был написан по-норвежски. Болван-клерк забыл приложить к делу перевод. «Придётся звонить в контору и дожидаться, пока мне перевод отыщут», – кисло подумал Каннингем.

Пока же он отложил дневник в сторону и взялся за письма, которые, к счастью, были на английском. Оба корреспондента пользовались пишущими машинками. Та, на которой печатал Арнесон, стояла у него в кабинете и была изъята в качестве вещественного доказательства. Машинку мисс Крейн так и не нашли.

ЧАСТЬ I

1. Сигмунд Арнесон – Каролине Крейн, 5 июля 1923

Дорогая мисс Крейн,

вас, наверное, удивит это неожиданное письмо – хотя, может быть, вам не в новинку получать письма от поклонников, а я могу назвать себя вашим поклонником с полным правом. Я даже имел наглость наведаться по вашему адресу, который получил от наших общих знакомых, но не застал вас дома – потому решил вам написать.

Возможно, я кажусь вам старомодным ослом – и в самом деле, где это в наши дни видано, чтобы взрослый мужчина увлекался портретом! Но именно ваш портрет, написанный моим бывшим пациентом, а ныне приятелем Блэкберном, послужил причиной того, что я вам пишу.

Как вы, наверное, догадываетесь, этот портрет я увидел на персональной выставке Блэкберна, которая открылась в июне. Я вообще довольно высокого мнения о его живописи – она не слишком характерна для англичан и скорее близка к немецкому экспрессионизму. Впрочем, зачем я утомляю вас этими рассуждениями? Может быть, вы вовсе не интересуетесь живописью, и вам это скучно. Ведь, на беду, я совсем ничего о вас не знаю. Вернее, знаю только то, что говорит мне ваш портрет. Знаю, что у вас прелестные рыжие волосы и весьма необычный тип лица, напоминающий мне моих соотечественниц. Нет ли у вас скандинавских корней? Я, должно быть, чрезмерно любопытен, но меня извиняет то, что вы самой природой предназначены вызывать интерес. По портрету я сразу понял, что вы не то, чем вас считают окружающие, и тешу себя надеждой познакомиться с вами ближе.

Искренне ваш,

Сигмунд Арнесон.

2. Каролина Крейн – Сигмунду Арнесону, 8 июля 1923

Дражайший доктор Арнесон!

Ваша последняя книга учит, что мужчинам присущ логический склад мышления – в чём я, получив ваше письмо, начинаю сомневаться. Вы заверяете меня, что я не то, чем меня считают, и в то же время преследуете меня, как доступную женщину. Посмели бы вы заявиться домой без приглашения к девушке, равной вам, одного с вами круга? Вряд ли.

Вы думаете, я поверю, что вы начали изъясняться кудрявым слогом под напором внезапно нахлынувших романтических чувств? Полно, доктор Арнесон; вы не подросток. Вам сорок лет, и в вас проснулись не чувства, а сожаления об упущенной юности (нетрудно догадаться, что в студенческие годы вы, хоть и старались казаться любителем женщин, на самом деле отдавали предпочтение книгам). И действуете вы весьма неумело.

Вы думаете, среди ваших банальностей есть хоть что-нибудь, чего я не слышала раньше от мужчин? И что такого особенного в моих рыжих волосах, скажите на милость? У вас и самого рыжие волосы, я видала вас на публичной лекции. Если в вас есть хоть капля уважения ко мне, прекратите меня преследовать и никогда, никогда не появляйтесь на пороге моего дома.

Пока ещё не ваша

Каролина Крейн.

3. Сигмунд Арнесон – Каролине Крейн, 9 июля 1923

Дорогая мисс Крейн,

до чего же злы и несправедливы женщины! Уязвить, обидеть – ваша главная потребность. Но вы напрасно думаете, будто это вам удалось. Напротив, ваше злое письмо чрезвычайно порадовало меня. Ваш стиль выдаёт вас с головой, вы и вправду не то, чем кажетесь. Я в вас не ошибся, когда заподозрил в вас уровень образованности и ума, необычайный для девушки, тем более вашего круга. Думая дать мне отповедь, вы разожгли во мне ещё больший интерес к вашей персоне.

Из уважения к вам я готов согласиться на ваше условие и не пытаться больше приходить к вам домой. Но могу ли я надеяться, что хотя бы получу ответ на своё письмо? Я жду его с нетерпением.

Искренне ваш,

Сигмунд Арнесон.

4. Каролина Крейн – Сигмунду Арнесону, 17 июля 1923

Дорогой доктор Арнесон,

вы пишете об уважении ко мне, а сами то и дело оскорбляете меня вашими рассуждениями о женщинах – мы, видите ли, злы, интеллект для нас в целом нетипичен и т.д. Где же ваша хвалёная мужская логичность?

Не пытайтесь обмануть меня и себя: вами движет обыкновенное тщеславие. Вы полагали, что такая девушка, как я, не откажет такому мужчине, как вы; вы надеялись на лёгкую добычу. Когда же вы не получили того, что хотели, неудача вас раззадорила – потому что ни один мужчина не способен признаться себе, что потерпел неудачу. Теперь вы видите во мне спортивный трофей, которого необходимо добиться ценой усилий.

Однако я не трофей и не вещь, а человек, наделённый свободной волей. И каков бы ни был мой образ жизни, что бы ни думали обо мне окружающие, я вправе распоряжаться собой так, как желаю сама, и не отвечать на чьи-то домогательства, если я не захочу. Вы, очевидно, очень высокого мнения о вашем обаянии, но я имею право не хотеть встречаться с мужчиной, будь он даже Ромео, Тристан и Зигфрид в одном лице.

С наилучшими пожеланиями,

Каролина Крейн.

5. Сигмунд Арнесон – Каролине Крейн, 18 июля 1923

Дорогая мисс Крейн!

Я уже и не надеялся получить вашего письма, когда всё-таки получил его – чему несказанно рад.

Вы упрекаете меня в нелогичности – за что же? С удовольствием возвращаю этот упрёк вам. Вы ждёте целую неделю, чтобы написать мне о том, что оскорблены и не желаете со мною видеться. Если это действительно так, то вы могли бы просто прервать переписку и не отвечать мне. Не нужно быть психоаналитиком, чтобы понять – тут вы лукавите.

Увы, я не Ромео и не Тристан; но я сильно сомневаюсь, что подобные персонажи в вашем вкусе. Вы, несомненно, сильная натура, которая ищет человека, достойного её. Не удивлюсь, если ваша бурная жизнь, которой вы, по-видимому, не скрываете, – всего лишь поиски идеала. У меня достаточно собственного опыта, чтобы это предполагать.

Вы ещё слишком молоды, чтобы понимать: мужское пренебрежение к женщинам, как правило, продиктовано тем, что мы пока ещё не встретили женщину, достойную себя. Мужчина может презирать тысячи женщин, но одну-единственную носить на руках и целовать ей туфельки. Всё дело в том, та ли это самая женщина.

Знаете ли вы античную легенду об Андрогине? Древние греки верили, что человек был сотворён двуполым, но потом боги рассекли людей пополам – на мужчин и женщин. И с тех пор каждая половинка тоскует по другой, мечтая слиться с ней. В прошлом веке от древних мифов отмахивались, считая их нелепыми сказками. Но современный психоанализ показывает, что за ними стоят некие фундаментальные истины. Если вы знакомы с моими работами, то вы понимаете, о чём я.

Всегда ваш

Сигмунд Арнесон.

6. Каролина Крейн – Сигмунду Арнесону, 26 июля 1923

Дорогой доктор Арнесон,

ваш подход психоаналитика в очередной раз служит тому, чтобы выдавать желаемое за действительное. Вы придали собственное значение тому, что я ответила на ваше письмо не так скоро, как вам хотелось. Однако я свободна отвечать на ваши письма тогда, когда захочу сама, и, если вы не согласны продолжать переписку на моих условиях – вас никто не заставляет это делать. Вы тоже свободный человек и вступили в эту переписку по собственной инициативе.

Ваша теория про андрогина и поиски идеала красива, но она – самообман. На самом деле человек вовсе не так уж жаждет встречи со своей недостающей половинкой; гораздо чаще мужчина ищет рабыню для удовлетворения своего комплекса неполноценности, а женщина – хозяина, снимающего с неё ответственность за принятые решения. Впрочем, бывает и наоборот: бывают мужчины-мазохисты и женщины-садистки. В любом случае, поиском второй половины тут и не пахнет. И, будучи психоаналитиком, вы как никто другой должны понимать, что слова, которые люди говорят друг другу – обман, а в лучшем случае самообман; что за ними кроются довольно низменные побуждения – половой инстинкт и финансовая озабоченность.

Я не упрекаю вас в том, что вы обманываете меня; я не семнадцатилетняя героиня старинных романов, чтобы бояться вашей лжи. Но вы обманываете себя, а общение с людьми, которые недостаточно честны с собой, для меня утомительно. Вам стоит заглянуть в себя поглубже, если вы хотите продолжать переписку.

С наилучшими пожеланиями,

Каролина Крейн.

7. Сигмунд Арнесон – Каролине Крейн, 27 июля 1923

Дорогая Каролина,

вы разрешите мне называть вас так? Вы, очевидно, решили меня помучить – вы снова отвечаете на моё письмо с запозданием. Возможно, меня и стоило наказать за невежливость, но разве вы не можете быть чуточку добрее?

Я снова и снова убеждаюсь, что не ошибся в вас. Я ещё не встречал женщины подобного ума и проницательности, и я по-прежнему не оставляю надежды когда-нибудь встретиться с вами лично.

Вы писали мне о самообмане. Возможно, я действительно занимаюсь самообманом, а возможно, я ещё не разобрался в самом себе – чего я хочу от жизни и от вас. Раньше я не придавал особенного значения евангельским словам про врача, который должен исцелиться сам; но теперь вижу, что по крайней мере к психоаналитикам это относится. Совершенно не хотелось бы, чтобы вы воспринимали меня как сапожника без сапог – как человека, который претендует на то, что знает скрытые пружины души других людей, но не в состоянии понять себя самого.

Вы же не станете отрицать, что в нашем кругозоре и образе мыслей много общего? Возможно, это духовное сродство и позволяет вам видеть меня насквозь и судить настолько безжалостно. Но почему это сродство не может быть основанием также и для милосердия? Ведь взаимопонимание – слишком ценная вещь, чтобы разбрасываться ею без всякой пользы для нас обоих.

Я слишком стар и циничен для того, чтобы убеждать вас в чистоте своих намерений – это означало бы неизбежную фальшь. Но я всё-таки рискну предложить вам дружбу, надеясь, что это не покажется вам оскорбительным. С нетерпением ожидаю вашего ответа.

Всегда ваш

Сигмунд Арнесон.

8. Каролина Крейн – Сигмунду Арнесону, 4 августа 1923

Дорогой доктор Арнесон,

как скоро от «прелестных рыжих волос» вы перешли к теме «духовного сродства»! И вы полагаете, будто я ни разу не слышала этого от кавалеров раньше? Как же наивны ваши приёмы обольщения!

Предложение дружбы я, впрочем, готова принять – но при условии, что вы не будете претендовать на большее. Прошу вас также не приписывать мне мотивов, которых у меня нет. Вы, очевидно, переоцениваете ваше значение в моей жизни, когда воображаете, что я задерживаюсь с ответами нарочно для того, чтобы вас помучить. Повторяю ещё раз: я свободна писать вам тогда, когда сама этого захочу. А шантаж дешёвыми риторическими фигурами вроде апелляций к милосердию – дело, недостойное вашего ума, характера и профессионального опыта.

Если же вы не согласны с моими условиями, просто не отвечайте на это письмо. Вы тоже свободный человек, и вас никто не неволит продолжать переписку.

С наилучшими пожеланиями,

Каролина Крейн.

Интермедия 1. На Харли-стрит

– Чёрт подери! У вас есть хоть малейшая догадка, в какие игры она с ним играла?

Стивен Роу, бледный молодой человек со спадающей на лоб гладкой чёлкой, поднял глаза и посмотрел на инспектора снизу вверх.

– Есть, – странным глухим голосом ответил он. – Всё проще, чем вы думаете. У неё был другой.

– Вы смеётесь? Она переспала с половиной Лондона!

– Это ни о чём не говорит. Такие женщины, как она, могут быть крайне неразборчивы в связях и при этом относиться всерьёз только к одному мужчине.

– И вы можете предположить, кто это был?

– Зачем же предполагать, – отрешённо произнёс Роу. – Это был я.

Заметив удивление Каннингема, он прибавил:

– Да, Каролина была моей любовницей. Поэтому в квартире остались её вещи. А доктор Арнесон решил подарить их дочери экономки. Он был очень обижен на Каролину. И на меня, естественно.

Они сидели в кабинете Арнесона, где все стены были заняты стеллажами с литературой по психоанализу. Заглавия книг вызывали в Каннингеме неловкость – они касались тёмных и стыдных вещей, которые странно было видеть напечатанными. Он чувствовал себя стеснённо в этом пространстве. Чтобы отвлечься, он невольно перевёл взгляд на большую фотографию над письменным столом – всё-таки там были человеческие лица. Фотография изображала доктора Арнесона в Оксфорде на церемонии вручения почётной мантии. Каннингем ещё раз вгляделся в портрет человека, которого и так уже не раз видел на допросах – высокого, широкоплечего, угловатого норвежца со скуластым лицом, тяжёлым подбородком и копной буйных кудрей, выбивавшихся из-под академической шапочки. Даже на чёрно-белом снимке было понятно, что он рыжий. Мантия ему не шла – ему бы к лицу был вязаный свитер рыбака или даже доспехи викинга. Лоб у него был низкий, глаза небольшие и близко посаженные, и, если бы не острый и внимательный взгляд этих глаз, невозможно было бы догадаться о том, что этот неуклюжий верзила – учёный с мировым именем.

«Троглодит», – подумал про себя инспектор. Он-то знал, что даже в более утончённых людях могут просыпаться самые пещерные наклонности.

– Как вы думаете, мог доктор Арнесон убить её из ревности к вам?

Взгляд серых глаз Роу сделался колючим.

– Я, вероятно, с чистой совестью ответил бы: мог. Но «мог убить» и «убил» – не одно и то же, инспектор.

– Мистер Роу, – терпеливо сказал Каннингем, – если вы подозреваете доктора, вам не стоит его выгораживать.

– А кто сказал, что я его подозреваю? – отрезал Роу. – Мне было тяжело потерять Каролину, но я не намерен возводить напраслину на своего учителя – даже в столь некрасивой ситуации, в какой очутились мы оба.

Инспектор вертел в руках фотографию Каролины Крейн, взятую из следственного дела (впрочем, она принадлежала Роу, у которого была изъята предшественником Каннингема). Фотография была похабна – Каролина Крейн позировала обнажённой, в весьма непристойной позе, – и выглядела ещё похабнее оттого, что модель была откровенно непривлекательна. Крупная, не слишком грациозная девица лет двадцати пяти с широкими плечами и маленькой грудью; продолговатый овал лица и близко посаженные светлые глаза выдавали тот же нордический тип, что у Арнесона. Странно, ведь фамилия у неё была чисто английская.

– Скажите, а у мисс Крейн были норвежские корни? – спросил Каннингем. – Она не рассказывала вам о своей семье?

– Довольно кратко. Она незаконнорожденная дочь норвежского моряка и певички из кабаре. Вот всё, что она о себе говорила.

– Не допускаете ли вы, – осторожно поинтересовался инспектор, – что история про моряка была выдумкой?

– Допускаю, – спокойно ответил ассистент. – Но какое это имеет значение?

– А вам не приходила в голову мысль о родственных связях между доктором Арнесоном и мисс Крейн?

Каннингем обдумывал свою новую догадку, пробуя её на вкус со всех сторон. Такая возможность многое объясняла. Страх перед инцестом мог толкнуть Каролину Крейн на самоубийство или тайный отъезд. В последнем случае она, конечно, сделала бы всё, чтобы её не нашли.

– Вы хотите сказать, что Каролина была его дочерью? – Роу нервно рассмеялся. – Вы шутите, инспектор. Она не такая молоденькая, как кажется. На самом деле ей под тридцать. А доктору в этом году исполнилось сорок два. Случай столь раннего отцовства попал бы во все учебники по медицине.

– Он мог бы быть её дядей или братом, – возразил Каннингем. Роу взглянул на него с обидной снисходительностью.

– Инспектор, у него не было старших братьев и сестёр. Он первенец в семье. А его отец умер, когда ему было восемь. Каролины тогда ещё не было на свете. Не ищите готических историй с инцестом там, где их нет. Тут замешаны вещи куда более банальные и вместе с тем куда более щекотливые, чем всё, что может прийти в голову сочинителям бульварных романов.

– А у вас есть собственные версии, куда могла деться мисс Крейн? – напрямую спросил инспектор. Ему не понравилось, что Роу начал темнить.

– Я думаю, – сказал Роу, – она покончила с собой. Она слишком во всём запуталась.

– Как прикажете понимать ваши намёки? – Каннингем начинал раздражаться. Не спрашивая позволения, он вынул из кармана портсигар и закурил. – Мисс Крейн шантажировала доктора?

– В некотором роде, – Роу усмехнулся. – Позвольте мне не распространяться дальше – речь идёт о деликатных подробностях частной жизни доктора Арнесона, и мне не хотелось бы предавать их огласке.

Скользкий тип, недовольно подумал Каннингем. Уж не прикончил он сам Каролину Крейн, чтобы избавить Арнесона от шантажистки? Выбирая между любовницей и учителем, он вполне мог выбрать честь учителя. Инспектор достал из портфеля дневники доктора.

– Вам знакома эта тетрадь?

– Разумеется, – Роу и бровью не повёл.

– Вы владеете норвежским?

– Конечно. Но если вас интересует, читал ли я чужие дневники – не читал и не собираюсь. К тому же я вряд ли узнал бы из них что-то новое для себя.

– Не беспокойтесь, – сухо сказал Каннингем, – скоро я получу перевод, и, возможно, у нас с вами будет о чём поговорить.

9. Из дневника Сигмунда Арнесона

20 июня 1923. Клянусь, программа терапии, которую я разрабатывал для Уильяма Блэкберна, пошла ему на пользу. Невероятно славный парень и талантливый художник; к счастью, мне удалось убедить его, что ему совершенно не нужно становиться таким, как все, и заставлять себя любить гольф и разговоры в курилке. То, что он считает своими проблемами, объяснил ему я, на самом деле его дар, существо его таланта – надо только направить это бурление в нужное русло. И скажу без ложной скромности, это сработало. Он стал гораздо более спокойным и умиротворённым, зато картин стал писать больше, и они превосходны. Я не мню себя знатоком живописи, но и знатоки говорят, что его уровень резко вырос.

Вот почему я так рад открытию его первой персональной выставки – ведь в какой-то мере это и моя заслуга. Я охотно согласился присутствовать на церемонии открытия.

Искусствовед из меня и вправду никакой, но человек с достаточным уровнем образования и вкуса не может не оценить эти картины. Они состоят как бы из извилистых, переплетённых лент, из которых складывается изображение; линии одновременно резкие и текучие. В таком описании картины покажутся скорее уродливыми, да, возможно, какая-нибудь домохозяйка из тех, что выращивают в палисаднике душистый горошек, и сочтёт их уродством – но, ей-богу, они в действительности чудесны. Нежные переходы цвета, от лилового к розовому и жемчужно-серому, а затем к глубокой синеве вечернего моря, завораживают. При столь оригинальной манере письма, тематика картин обыкновенная, даже тривиальная – вазы с цветами, обнажённые натурщицы, деревья на берегу пруда. Мне, впрочем, больше всего понравился портрет девушки в сером платье. Не только картина, но и сама модель была интересна. Не красотка – нет, даже не «миленькая» в обывательском смысле этого слова, и всё же яркая, запоминающаяся, приковывающая к себе внимание. Удлинённое лицо с близко посаженными бледно-синими глазами, несомненно скандинавского типа – соотечественницу я распознаю сразу; короткая шапка рыжих кудрявых волос схвачена красной ленточкой на лбу; губы тонкие и, как мне показалось, не по-женски насмешливые. Я сам не заметил, как задержался у портрета дольше, чем позволяют здравый смысл и респектабельность. Опомнившись, я отошёл в сторону, вернулся к Блэкберну и спросил его, кто позировал для этого портрета.

– Хороша, а? – Блэкберн небрежно кивнул в сторону картины. – Её зовут Каролина Крейн.

– Но это же английское имя? Я готов был сто фунтов поставить, что она норвежка.

– Никто не знает, дорогой доктор, настоящее это имя или нет. А сто фунтов лучше оставьте при себе, они никому не лишние.

– Что значит – настоящее ли имя? Она актриса?

– Вроде того, – с напускным равнодушием ответил художник. – Хотя точнее всего будет сказать – шлюха.

– Она не похожа на шлюху, – заметил я. Блэкберн уставился на меня сквозь монокль, надетый ради парадного случая.

– Доктор, у вас что, любовь с первого взгляда?

Разговор принял глупый оборот, и я его замял. Но портрет не выходит у меня из головы. Я был бы не прочь познакомиться с оригиналом.

<вырвана страница>

25 июня 1923. Настроение довольно скверное. Сегодня были две пациентки с боязнью темноты, и обеим в темноте мерещились какие-то чудовища. Как я устал от истеричек. Идут ко мне табунами, потому что мода на психоанализ. В былые времена они бы просто завели любовников.

Мне удалось вытянуть из Блэкберна, что он повстречался со своей моделью в одном из баров Сохо. Час назад я там был. Я узнал от завсегдатаев, что она и вправду регулярно появляется в этом баре, хотя и не каждый день. Сегодня она, конечно же, не пришла.

26 июня 1923. Я повторил попытку. Глупость, разумеется, с моей стороны – она же не кукушка в часах, чтобы появляться в установленное время в одном и том же месте. И главное, я превосходно понимал, что это глупость, но всё-таки пошёл в этот дурацкий бар и сидел там до позднего вечера в надежде, что она попадётся мне на глаза.

Я не узнаю сам себя. Должно быть, я выгляжу полным идиотом. Я никогда раньше не затрачивал столько усилий из-за женщины – мне всегда казалось, что наука гораздо интереснее. Я, конечно, не Кант, который, если верить легенде, умер девственником – я и не воображаю, будто достиг подобного просветления. Но я никогда не придавал своим связям никакого значения, кроме медицинского, а периоды воздержания меня не так уж беспокоили. Я даже посмеивался над той преувеличенной ролью, которую играет сексуальность в теориях большинства моих коллег, особенно этого еврейчика Фройда, с которым меня (что смешнее всего) то и дело путают из-за имени.

Впрочем, возможно, она действительно просто шлюха – тогда не о чем и рассуждать. Так или иначе, после пары стаканов виски со льдом один из её клиентов поделился со мной её адресом. Думаю навестить её в ближайшее время.

28 июня 1923. Я, как и планировал, побывал у мисс Крейн. И не застал её дома. Квартирная хозяйка говорит, что она не живёт там постоянно, а лишь ночует время от времени. Профессия мисс Крейн не оставляет никаких сомнений – хозяйка сама об этом упомянула. По-видимому, с ней мисс Крейн делится выручкой.

Что ж, если от меня потребуется заплатить, я могу себе это позволить. Но как её подкараулить, чёрт возьми? Телефона у неё нет. Не писать же ей письмо – это и нелепо, и смахивает на старомодную позу.

С другой стороны, я не могу каждый вечер торчать в баре в Сохо. У меня и других дел хватает, к тому же мне пока ещё не безразлична моя репутация. Роу уже что-то заподозрил. Сегодня он подмигнул мне, когда я вернулся поздно вечером. Я нахожу это совершенно недопустимым – при его возрасте и положении. Возможно, мне следует взять себя в руки и забыть про эту, в конце концов, безмозглую курицу (девять из десяти, что она и есть безмозглая курица, а смотрится загадочно только на портрете).

<вырваны страницы>

6 июля 1923. Вчера я всё-таки не выдержал и навалял ей письмо – в самом лучшем литературном духе, со всеми подобающими комплиментами, на которые клюнет даже самая глупая проститутка. Ответа пока не получил.

Глядя на себя собственным профессиональным взглядом психолога, я понимаю, что иду на поводу у самых примитивных эмоций. Меня раззадоривает недоступность объекта моих желаний. Если бы я переспал с ней в первый же день, втолковываю я сам себе, то мне почти наверняка расхотелось бы встречаться с ней снова. Но «Я» и «Оно» не слушают доводов «Сверх-Я». Мне хочется, чтобы мисс Крейн откликнулась на письмо.

7 июля 1923. Я всё ещё жду её письма. Отсутствие ответа меня изводит. Я и не ожидал, что это настолько уязвит моё самолюбие. Я становлюсь рассеянным и раздражительным; сегодня я не отреагировал, когда Роу принёс мне журнал посетителей – я несколько мгновений тупо смотрел на него, соображая, что делать. Роу удивлённо поинтересовался, что со мной, не чувствую ли я себя плохо и не накапать ли мне ландышевых капель. Мне с большим трудом удалось от него отделаться. Ненавижу, когда меня опекают, тем более мои подчинённые.

Пора брать себя в руки. В этом наваждении есть что-то нездоровое. Я ведь даже не видел её ни разу, кроме как на портрете.

<вырваны страницы>

9 июля 1923. Она всё-таки ответила мне. О её мотивах можно только гадать. Письмо очень женское, очень обиженное, однако незаурядное. Она не только прекрасно владеет слогом, но и пародирует мой стиль. Я положительно заинтригован. Я и раньше предполагал, что её уровень образования куда выше, чем у девиц, которые обычно цепляют клиентов в барах – мой профессиональный опыт говорит, что образование накладывает отпечаток на черты лица, и скрыть его невозможно. Но я не ожидал столкнуться с девушкой одного со мной круга – а она была, вне всякого сомнения, равной мне. Что подвигло её на уличные похождения? Безденежье, жажда острых ощущений, внутренние комплексы? Стыдно признаться, но я даже не имею опыта общения с такими девушками, кроме как в качестве пациенток. Все мои предыдущие женщины были либо непритязательными горничными, либо откровенными дешёвками, которые радовались до судорог, если к обычному гонорару прибавить пару шёлковых чулок. Мне было ясно, что Каролина не купится на духи и чулки, и даже драгоценности вряд ли посодействуют её расположению.

Я смущён и вместе с тем полон решительности продолжить начатое. Если я отступлю сейчас, то окажусь в роли лисицы, ссылающейся на то, что виноград кислый. Пренеприятнейшее положение! Я должен тщательно обдумать ответ, который ей напишу. Он не обязательно должен быть длинным. Главное – выдержать нужный тон.

12 июля 1923. После прошлого раза я, конечно, не ожидал, что она ответит скоро, но задержка меня всё-таки беспокоит. Я по нескольку раз спрашивал у Роу почту и уже опасаюсь себя выдать. Роу, к несчастью, за три года работы у меня многому научился и в психологической наблюдательности не уступает мне. Правда, пока он не задаёт мне лишних вопросов. Только посоветовал мне какое-то патентованное успокоительное, намекнув, что я, видимо, переутомился.

Что на меня нашло? Это начинает напоминать морфиевую зависимость. Я не могу не думать о Каролине Крейн. Чем больше я стараюсь изгнать её из своих мыслей, тем больше мне хочется разгадать эту загадку.

15 июля 1923. Ответа всё нет. Напряжённое ожидание начинает сказываться на мне; у меня вот-вот разовьётся невроз. Сегодня я чуть не наорал на пациентку, весьма почтенную даму, и мне стоило немалых усилий сохранить самообладание. Скрепя сердце я согласился послать экономку за лекарством, которое мне рекомендовал Роу. Он всё-таки славный малый и искренне беспокоится за меня. Он был рад, когда я выпил наконец эти дурацкие пилюли.

От них мне и правда ненадолго полегчало. Сейчас, когда я пишу эти строки, я могу только недоумевать – что со мной творится? Неужели это и есть роковая страсть, которую описывают в старых романах? Но какой современный учёный в двадцатом веке, после открытий герра Фройда, способен поверить в эти мифы? Должно же быть какое-то научное объяснение. Совокупность красок и линий на портрете, вызывающих сенсорный рефлекс; выброс в кровь неизвестного пока медикам химического компонента – что ещё?

Впрочем, какого чёрта я решил, будто это страсть? Я ещё не признавался ей в любви; я даже сам себе не смог бы чистосердечно ответить на вопрос, нравится ли она мне. Я просто страшно хочу узнать, что она такое.

16 июля 1923. Ожидание ответа становится невыносимым. Вчера я опять выскользнул из дома вечером и пробрался в тот злополучный бар. Я просидел там с семи до одиннадцати вечера и вернулся домой уже в темноте, рискуя быть ограбленным на этих улицах. Она не пришла. Я начинаю становиться маньяком.

Нет, конечно, я не влюблён – с чего мне это вообразилось? Мною движет праздное любопытство, но и любопытство бывает всепоглощающей манией. Не зря у англичан существует поговорка про то, что оно сгубило кошку. Хоть бы оно теперь не сгубило меня!

Похоже, она обиделась на меня и больше не напишет. Наверное, я неудачно составил то письмо. Что за чёрт, я уже начинаю думать о ней как о леди! А она обыкновенная проститутка, хоть и начитанная. Как это увязать? Она же водит к себе шулеров из Сохо. А когда ей пишет порядочный мужчина, доктор медицинских наук, принимает позу оскорблённой аристократки.

А может, она и есть аристократка – психически больная? Недавно мне попадалась на глаза статья о нимфомании. Обывателю сложно даже представить себе, сколько добропорядочных женщин из хороших семей одеваются проститутками и тайком выходят на улицу, чтобы утолить свою болезненную страсть. В одной только этой статье перечислялось восемь случаев. Но лично я с этим феноменом пока не сталкивался. Не отказался бы от возможности изучить его поближе.

<вырваны страницы>

18 июля 1923. Письмо от Каролины! Короткое, сердитое, но всё же не оставляющее сомнений в том, что она ко мне не так равнодушна, как хочет казаться. Но что означало её долгое молчание? Вряд ли колебания. Такие резкие и сильные характеры не колеблются. Вероятно, она хотела попросту меня проучить. Она поняла, что отсутствие ответа меня измучит, и решила подвергнуть меня этой пытке.

Хватит ли у меня гордости не ответить ей сразу? Боюсь, не хватит.

Интермедия 2. В Кэннон-Роу

– Что означают эти вырванные страницы из вашего дневника? – спросил инспектор Каннингем. Сидевший напротив него по другую сторону стола доктор Арнесон невесело ухмыльнулся.

– Так, уже до дневника добрались.

– Это я настоял, чтобы дневник приобщили к делу. Вы не ответили на вопрос. Для чего вы вырывали страницы?

– А для чего вообще уничтожают документы? Естественно, чтобы скрыть нечто, что могло бы меня скомпрометировать.

– Что именно, доктор Арнесон?

– Это подробности моей личной жизни, которые вас, инспектор, не касаются, – кисло отозвался доктор. Арест и допросы начали сказываться на нём – он был бледен, под глазами у него обвисли мешки. Держался он по-прежнему отчуждённо, и было ясно, что на вопросы он отвечать не хочет.

– Что вас могло скомпрометировать? Переписка с богемной девицей, которую вы даже, если верить вам, никогда в жизни не видели? Если вы настолько щепетильны, то почему не уничтожили весь дневник и все письма?

– Потому что компрометирующие подробности содержались именно на этих страницах, – не моргнув глазом ответил Арнесон.

– Было ещё что-то, помимо мисс Крейн?

– Нет, это касалось только меня и мисс Крейн.

Уверенный тон его ответов начинал выводить Каннингема из себя. Инспектор подтянул к себе графин с водой и налил полный стакан. Выпив всё залпом, он продолжил допрос.

– Как понимать заявление вашего ассистента Стивена Роу, что мисс Крейн шантажировала вас?

– Бедняга Роу… – вздохнул доктор. – Я его не виню, он просто попытался переложить на привычный язык вещи, которые настолько непривычны, что описать их затруднительно.

– Так шантаж был или нет?

– Если это можно назвать шантажом. У Каролины не было корыстных интересов – она действовала из чисто идеалистических соображений и в меру своего понимания истины. Я не сразу её раскусил.

Доктор откинулся назад на стуле, бесцельно разглядывая выкрашенные жёлтой краской стены допросной. Инспектор вглядывался в его лицо, ожидая какого-то знака, слабины, которая может надорваться. Но уцепиться было абсолютно не за что. «Неужели он вправду невиновен? – удивлённо подумал Каннингем. – Или же дьявольски хитёр?»

– Но вы не отрицаете, что мисс Крейн могла разгласить некие сведения, которые повредили бы вашей репутации?

– Именно так, – кивнул доктор.

– Это было нечто противозаконное? – Каннингему показалось, что он начал понимать. От близких друзей доктора он слышал, что тот был довольно равнодушен к женщинам – до встречи с Каролиной Крейн. Но что, если его отношения с мисс Крейн были вовсе не любовными? Что, если они служили ширмой для чего-то другого, нарушающего законы природы и общества?

Доктор вдруг рассмеялся. Странным блеющим смешком, неожиданным при его низком голосе и сухой манере говорить. Глядя на ошеломлённого инспектора своими прозрачными бледно-синими глазами, он произнёс:

– Если б я знал! Случай настолько необычайный, что в современном законодательстве он попросту не предусмотрен.

– То есть вы не… ээ-э? – Каннингем, привычный к расследованию убийств, спотыкался, когда речь заходила о подробностях чужой сексуальной жизни. Доктор снова засмеялся.

– Не любитель мальчиков, вы хотите сказать? Нисколько; ничего кроме мелких юношеских экспериментов, как у всех. А Каролина Крейн не была любительницей девочек. И давайте закроем эту тему.

– Доктор Арнесон, – спросил инспектор, – вы понимаете, что вас подозревают в убийстве? Нужно ли объяснять, чем это грозит вам по законам нашей страны, если присяжные признают вас виновным?

– Мне это известно, – Арнесон вернулся к прежнему тону холодной раздражительности. – Но я не виновен. Я не убивал Каролину, и даже ваш полиграф – совершенно, на мой взгляд, ненаучная штуковина – это подтвердил.

– Показания полиграфа пока ещё не являются решающим основанием для вердикта, – возразил Каннингем. – Если вы не убивали мисс Крейн, то будьте добры объяснить, куда она делась. Человек не булавка, чтобы просто так взять и потеряться.

Арнесон заскрипел зубами.

– Как вы не понимаете! Именно это объяснить сложнее всего. Даже если бы я набрался духу рассказать об этом, мне бы всё равно никто не поверил. Меня упекут в сумасшедший дом. А это для такого человека, как я, в сто раз хуже виселицы.

– Выпейте воды, – Каннингем протянул ему стакан. Доктор помотал головой.

– Спасибо, не надо.

– Надо ли вас понимать так, что в этом деле замешано нечто сверхъестественное?

– Не знаю, можно ли это так называть, – устало сказал Арнесон. – Современная наука куда менее ясно представляет себе границы своих полномочий – как и границы естественного, – чем наука прошлого века. Позитивизм исчерпал себя. Но я не думаю, что люди вроде сэра Артура Конан Дойля правы, ударяясь в мистику со спиритизмом и феями. Просто существуют природные феномены, пока ещё не описанные наукой.

– И эти феномены ответственны за исчезновение мисс Крейн?

– Совершенно верно. Большего я вам сказать не могу.

– Короче говоря, мисс Крейн утащили феи, но вы стесняетесь называть их феями?

Арнесон прикрыл глаза.

– Неостроумно, инспектор, – тихо проговорил он. – Вы даже не пытаетесь вникать в суть того, что я вам сказал. Какой толк, если я скажу вам больше? Вы сами не хотите меня услышать.

«Топчемся на месте», – сердито подумал Каннингем. Он решил сменить тему.

– Как вы считаете, а ваш ассистент Стивен Роу мог убить её?

Доктор вздрогнул, как от удара электрическим током; его зрачки расширились.

– Вы шутите? Теперь и бедняга Роу стал подозреваемым?

– Официально – пока ещё нет, – внушительно сказал Каннингем. – Но всё к тому идёт.

– Да нет же, это чепуха, – страдальчески сморщившись, проговорил Арнесон. – Оставьте его в покое. Вся его вина в том, что он спал с Каролиной. Разве теперешние законы это запрещают?

– Что вы имели в виду под «теперешними», доктор Арнесон? – по-ястребиному наклонив голову, спросил инспектор. Доктор снова скривил лицо.

– Берёте на себя мою профессию, инспектор? Не придавайте слишком большого значения обмолвкам.

Инспектор пропустил его слова мимо ушей.

– Вы имели в виду, что в другие времена связь Роу с мисс Крейн подлежала бы наказанию? Поясните.

– Поймали, дорогой инспектор, – Арнесон вымученно ухмыльнулся. – История знает немало примеров чересчур строгого отношения к связям между мужчиной и женщиной. Например, в средневековье мужчину могли сжечь на костре за связь с еврейкой.

– Не пытайтесь морочить мне голову, – проворчал Каннингем. – Каролина Крейн не еврейка.

– Она нечто похуже, – загадочно отозвался доктор. Каннингем беспокойно всмотрелся в его лицо. Неужели всё-таки сумасшедший?

– Вы настаиваете, что мисс Крейн представляла из себя нечто сверхъестественное? И этим объясняется её исчезновение?

Арнесон опустил кудрявую голову и прикусил губу.

– Я же сказал, я не люблю слова «сверхъестественное». Но если вы не можете мыслить в других категориях, то, если угодно – да.

– Ясно, – сквозь зубы процедил инспектор. Его скепсис был слишком очевиден. Не поднимая глаз, Арнесон сказал:

– Я предупреждал, что вы мне не поверите. Прошу вас, позвольте мне не рассказывать вам больше.

– Что ж, доктор, – прищурился Каннингем, – не хотите говорить – не надо. Смею вас уверить, мы и сами до всего докопаемся.

Он сделал констеблю знак увести подозреваемого. Оставшись один в холодной допросной, в режущем глаза свете газового рожка, он потёр рукой висок и полез в карман за баночкой аспирина.

10. Из дневника Сигмунда Арнесона

24 июля 1923. Что за мучительство? Она нарочно затягивает с ответами. В чём смысл? Если она хотела преподать мне урок, то хватило бы и одного раза. Подозреваю, что она догадывается, как я извожусь в ожидании её писем, и получает удовольствие от моих мучений. Я недооценил её проницательность и знание человеческой природы. Боюсь, в своих письмах я слишком раскрылся ей – что ни мой претенциозный слог, ни куртуазные выверты не мешают ей видеть меня насквозь. Что ж, тем хуже для неё. Я просто обязан взять реванш и отыграться, когда представится случай.

11. Сигмунд Арнесон – Каролине Крейн, 5 августа 1923

Дорогая Каролина,

вы, кажется, взяли за правило тянуть с каждым ответом чуть ли не неделю. Мне неясно, в чём смысл этого правила, но, раз вы его установили, я вынужден покориться. Хотя не могу не признаться, что это меня крайне огорчает – ведь целью моего знакомства с вами было узнать о вас больше, а это довольно затруднительно, когда вы так редко мне пишете.

Если моё поведение показалось вам грубым или обидным, готов принести самые искренние извинения. Я по-прежнему не оставляю надежды увидеться с вами. Тогда вы, может быть, составите обо мне более благоприятное впечатление. Я заранее соглашаюсь на любые условия встречи, которые назначите вы – день, час и место. Я вверяю себя вам, и даже если в условия будет входить, чтобы я был с завязанными глазами и под дулом пистолета, я готов принять это условие. Видите, какие безумные вещи я вам пишу. А всему виной вы, очаровательная модель Уильяма Блэкберна.

В смиренном ожидании вашего ответа на это письмо,

ваш

Сигмунд Арнесон.

12. Каролина Крейн – Сигмунду Арнесону, 13 августа 1923

Дорогой доктор Арнесон,

не заставляйте меня повторять много раз одно и то же. У меня есть причины, по которым я не могу писать вам чаще, и я не обязана вам их объяснять. Проявите терпение, дорогой доктор. Терпение – ценное качество, которое вы всегда уважали в себе и других; было бы жаль, если бы оно вам изменило.

Вы просите встречи со мной, и просите так, как будто я давала вам какое-либо обещание. Хочу вам напомнить, что обещаний я не давала. Кроме того, это невозможно. Примите это как данность. Если же вас огорчает невозможность удовлетворить ваши тривиальные желания, то для этого вам хватит и моей фотографии, которую я прилагаю. Желаю вам приятно провести время в её обществе.

Каролина Крейн.

13. Из дневника Сигмунда Арнесона

14 августа 1923. У меня ум за разум заходит. Вся эта история становится всё более и более странной. Она пишет мне холодно и неохотно, тянет с ответами по неделе, отказывая мне в совершенно невинной встрече, словно какая-нибудь дочь лорда с родословной от Плантагенетов – и вместе с тем высылает мне свою фотографию с недвусмысленным указанием, как ею воспользоваться!

И какую фотографию! То, что я увидел, разорвав бумажный пакет, превзошло самые смелые ожидания. Да, это была Каролина Крейн; не узнать женщину, изображённую на картине Блэкберна, было невозможно. Она полулежала на кушетке в такой позе, какую можно вообразить, лишь обладая немалой долей бесстыдства; из одежды на ней был только наполовину расшнурованный корсет, бёдра раздвинуты, и качество фотографии не уступало анатомическому атласу. Левой рукой она прижимала к бедру тряпичного арлекина, сшитого из треугольных лоскутков. У меня была такая игрушка в детстве.

От внезапного возбуждения я почувствовал боль. Перед глазами поплыл туман, сердце учащённо заколотилось. Сунув фотографию под бумаги на столе, я воровато выглянул в приёмную. Не успел я порадоваться, что там никого нет, как на пороге появился посетитель. В лицо я его не знал – видимо, он пришёл ко мне впервые.

– Добрый день, вы доктор Арнесон? – услышал я. Проигнорировав его, я крикнул Роу, сидевшему у телефона:

– Скажи, чтобы подождали! Сразу принять не могу!

Вернувшись к себе в кабинет, я дрожащими руками запер дверь изнутри на ключ, схватил со стола фотографию и рухнул на ковёр. Я обливался потом, как в лихорадке. Лёжа на ковре, я нога об ногу сбросил туфли, затем, извиваясь, стянул с себя брюки и кальсоны. Мне казалось, что меня дёргают раскалёнными клещами. Оставшись лишь в рубашке и жилете, я положил фотографию между бёдер, прямо под самую беспокойную часть моего тела, которая вспухла так, словно имела дело не с непристойным снимком, а с укусами тропических муравьёв.

Содрогаясь не столько от удовольствия, сколько от боли и потери всякого контроля над собой, я задрал рубашку и принялся ласкать себя – если это можно было назвать лаской, эту отчаянную попытку получить облегчение. Думаю, прошло всего несколько мгновений – показавшихся мне вечностью. Затем случился взрыв. Меня выгнуло и подбросило так, что я ушиб затылок об пол; мои зубы стукнулись друг о друга. Чувствуя горячие липкие потёки на ногах, я лежал и приходил в себя. Понадобилось несколько минут, чтобы я смог окончательно стряхнуть наваждение. Я заставил себя подняться и тщательно вытереться носовым платком, а затем по возможности удалить поганые брызги с ковра. Я чувствовал себя совершенно вымотанным и обессиленным. Всё ещё раздетый, я присел на корточки, вслушиваясь в шум крови в ушах и пытаясь понять, отчего на меня накатила тяжёлая мутная волна стыда.

Да, это было так – я чувствовал стыд. Я, психоаналитик с многолетним опытом, который сделал всего-навсего то, что матросы и школьники делают постоянно. И оттого, что я не понимал причин этого стыда, мне было ещё стыднее.

Я снова взглянул на фотографию. Меня осенило. Всё дело было в арлекине, в этой дурацкой тряпичной игрушке.

В моей памяти со всей неумолимой ясностью всплыло, как более тридцати лет назад я ложился в постель, взяв с собой лоскутного арлекина. Скинув под одеялом пижамные штаны, я засовывал игрушку между ног и тёрся об неё. Не помню, как я до этого додумался, но даже сейчас при этом воспоминании к ощущению стыда примешалось возбуждение; сукин сын вздрогнул и снова стал наливаться кровью.

Выругав себя, я оделся и пригладил волосы. Меня ждал пациент, и я непростительно его задерживал. Интересно, с чего ей пришло в голову сфотографироваться с арлекином?

14. Сигмунд Арнесон – Каролине Крейн, 14 августа 1923

Дорогая Каролина,

я оценил присланную мне фотографию, хотя надо сказать, её общество причинило мне больше беспокойства, чем удовольствия. Я не намерен оставлять вас в покое, пока не получу объяснений.

Если вы не желаете даже видеться со мной, то что заставляет вас посылать мне столь откровенные снимки? Не было ли это зашифрованное послание, которое я должен разгадать? Я почти уверен, что это так – ведь не случайно же вы использовали этого арлекина. У меня был точно такой же в детстве, и обстоятельства, в которых он фигурирует на фотокарточке, не могут быть простым совпадением. Однако ни одна живая душа не знала о том, какую роль в моей жизни выполняла эта глупая игрушка. Неужели вам и впрямь это известно? Это кажется мне неразрешимой загадкой. Никогда не верил в феномен телепатии, да и как поверить в возможность телепатии по почте?

Я думаю, что существует какое-то простое и естественное объяснение, которое лежит у меня под носом, а я не вижу его в упор. Возможно, я просто не помню, как в детские годы проболтался о своей тайне кому-то из товарищей по играм. Возможно, вы приходитесь родственницей этому человеку – почему бы и нет, ведь у вас столь явно нордический тип лица, что я сомневаюсь, настоящая ли ваша английская фамилия. Прав ли я в своих догадках? Дайте мне знать. Я буду ждать вашего ответа столько, сколько вам будет угодно. Я хочу, наконец, понять, что вы такое.

Всегда ваш

Сигмунд Арнесон.

P.S. Вы ещё не догадались, что я люблю вас? Люблю до беспамятства.

15. Каролина Крейн – Сигмунду Арнесону, 22 августа 1923

Дорогой доктор Арнесон,

вы не так умны, как я думала. С чего вы решили, будто я задумала попрекать вас грехами детства? Да кому они интересны, эти ваши грешки под одеялом с ватной игрушкой? Уж вы-то как психоаналитик должны знать о людях достаточно, чтобы не воображать невесть что о своём детском баловстве.

Чья я родственница и настоящая ли моя фамилия, какое вам до этого дело? Вы не там копаете, дорогой доктор Арнесон. Чтобы получить ответы на интересующие вам вопросы, вы должны заглянуть не в меня, а в себя. Это я и хотела сказать, когда посылала вам фотографию. Мне удалось заставить вас призадуматься, но задумались вы не о том.

Вы полагаете, будто ваши признания в любви дорого стоят? Попытайтесь ответить на этот вопрос себе, положа руку на сердце. Вы сами знаете цену своим признаниям. Когда вы взвесите их и проставите пробу, вам будет яснее, стоит ли метать их на стол снова.

Итак, если вы хотите завоевать моё расположение, вы должны лучше разобраться не во мне, а в себе. Мне нравятся только те люди, которые честны сами с собой. Пока у вас ещё есть шансы изменить моё впечатление о вас, но вы не особенно стремитесь к этому.

С наилучшими пожеланиями,

Каролина Крейн.

16. Сигмунд Арнесон – Каролине Крейн, 23 августа 1923

Дорогая Каролина!

Если бы вы знали, как я извёлся! Вы держите меня в темноте и играете со мной в какие-то игры, которые грозят мне потерей рассудка. Я брежу наяву, я с трудом могу работать. На днях, когда у меня разболелась голова, я попросил у Роу вместо аспирина – «арлекина»; я перепугался до полусмерти своей оговорки, забыв, что Роу понятия не имеет о её причинах.

Откуда вы узнали про арлекина? Вы так и не ответили мне на этот вопрос, а у меня теперь больше вопросов, чем когда-либо. Я на грани нервного срыва, меня мучают провалы в памяти. Сегодня утром я обнаружил у себя в дневнике записи, которых я совершенно не помню, хотя они писаны моим почерком – правда, аккуратнее обычного. Я не замечал их раньше, потому что не перечитываю написанного в дневнике, но в этот раз мне вздумалось перечитать. Их всего три или четыре, но содержание их совершенно безумное. Я там пишу о себе в третьем лице и ругаю себя последними словами – «самовлюблённый осёл», «троглодит» и даже «копытное животное». У меня не достало духу вчитываться в них внимательно. Неужели я заболеваю раздвоением личности? Или вы занимаетесь опытами по гипнозу на расстоянии? Я слышал про подобный феномен, хотя раньше не верил в него.

Если в вас есть хоть капля сострадания ко мне, объясните мне, что происходит. Вы не можете столь равнодушно наблюдать за тем, как я схожу с ума.

Ваш несчастный, запутавшийся

Сигмунд Арнесон.

17. Каролина Крейн – Сигмунду Арнесону, 31 августа 1923

Дорогой доктор Арнесон,

терпение, терпение и ещё раз терпение. Вы проявляете нездоровую поспешность, и это вам вредит.

Да, это я заставила вас написать те страницы в дневнике. Не спрашивайте – как, и не спрашивайте, откуда я узнала про арлекина. Даже если я отвечу, вы всё равно не поверите. Я всего лишь хотела показать вам, что со мной шутки плохи, что моя власть над вашим сознанием реальнее, чем вы думаете.

Вам не нравится сходить с ума – так не сходите. Всё в ваших руках, включая ваше душевное здоровье. Вы не можете сослаться на дурную наследственность – она у вас прекрасная (да, и ваша родословная на девять поколений назад мне тоже известна, возможно, лучше, чем вам). До знакомства со мной у вас было отличное самообладание, и винить меня за то, что вы его утратили – по меньшей мере недальновидно.

Всё в ваших руках, доктор Арнесон. Я уже указала вам, что делать. Вы всю жизнь изучали сознание других людей, но совершенно не знаете себя. Вернее, не хотите знать. Позвольте мне напомнить вам, что по этому поводу говорит Священное Писание: «Врачу, исцелися сам».

Какова бы ни была моя власть над вами, властью исцелиться обладаете только вы сами и никто другой. Но для этого нужно перестать бояться заглянуть в себя. Проявить честность по отношению к себе, признаться себе в том, в чём вы не хотите признаваться из самолюбия.

Я жестока к вам ровно настолько, насколько вы снисходительны к себе. О, вы склонны многое себе прощать – вы-то считаете себя ужасно милым. Когда вы раскроете глаза, многое изменится. А до тех пор не просите меня о личной встрече.

С наилучшими пожеланиями,

Каролина Крейн.

P.S. На самом деле моё сердце гораздо ближе к вашему, чем вы думаете.

Интермедия 3. Блумсбери, дом художника

– Проходите, инспектор, – Уильям Блэкберн гостеприимно распахнул дверь. Каннингем переступил порог мастерской.

В помещении было несколько душно от запаха олифы, но солнечно и довольно уютно. Повсюду сохли оконченные картины. Инспектор совершенно не разбирался в живописи, но цветные переливы красок на полотне завораживали, напоминая о весенних палисадниках в пригородах Лондона. Он посмотрел на эти светлые, струящиеся полосы, на хозяина мастерской – добродушного, круглолицего человека лет тридцати пяти, с небольшими старомодными бакенбардами на румяных щеках и растрёпанными каштановыми волосами. Рукава его рубашки были закатаны, на правом запястье пятно синей краски. «Славный парень, настоящий англичанин, и ничуть не похож на невротика, – подумал инспектор. – Неужели ему мог понадобиться доктор вроде Арнесона?».

Блэкберн рассмеялся.

– Знаю я, о чём вы думаете, инспектор. Ожидали, что я псих с тёмными кругами от морфия под глазами? Неужели у художников такая дурная репутация?

– Меня просто удивляет, что вы посещали доктора Арнесона, – признался Каннингем. – Вы кажетесь весьма здоровым и уравновешенным человеком.

– Дорогой инспектор, люди не всегда то, чем они кажутся. В их природе – удивлять друг друга.

– А Каролина Крейн вас удивила? – Каннингем решил с ходу брать быка за рога. Художник воспринял этот вопрос с той же доброжелательностью.

– Ну ещё бы! Для того, чтобы мне захотелось писать портрет незнакомой женщины, она обязана меня удивить.

Он отступил к стене и отдёрнул занавеску из мешковины.

– Вот, если хотите посмотреть. Я не стал его продавать, хотя, надо сказать, деньги предлагали приличные.

Каннингем взглянул на портрет рыжеволосой девушки с красной ленточкой на лбу, написанный в той же странной переливчатой манере, что и другие картины. Раньше он видел только фотографию в следственном деле и недоумевал, что такого находили мужчины в Каролине Крейн. Не только не красавица, но без всяких признаков грации и миловидности – мужеподобная кобыла. Но на портрете она смотрелась иначе. В ней безусловно было что-то притягательное – какое-то грубое обаяние древней фрески из Британского музея, смутные воспоминания о которых навевала картина Блэкберна. И этот взгляд! Близко посаженные глаза, проницательные, бросающие вызов.

– Что скажете, инспектор? – Блэкберн кивнул в сторону своей работы. – Только не говорите, что это просто шлюха.

– Согласен, она не так проста, – задумчиво ответил Каннингем. – Как вы с ней познакомились?

– Снял её в баре в Сохо. Вначале собирался просто развлечься, но потом планы поменялись. Я в первый же вечер начал писать её портрет. Только мне не удалось закончить его так быстро, как хотелось. Каролина не слишком часто ко мне приходила. Видно, была занята с клиентами.

– Не часто – это как? Раз в неделю, в две недели?

– Пожалуй, за месяц раза три. Я обычно не неволю своих натурщиков – это плохо отражается на картинах.

– Она приходила в какие-то определённые дни? Скажем, по вторникам?

– Нет, не думаю. Я бы запомнил. Но часы сеансов были примерно одни и те же – с полуночи до трёх.

– Мисс Крейн оставалась у вас ночевать?

– Нет, она всегда уходила от меня до рассвета.

– Вы не замечали никаких странностей в её поведении?

– Что вы имеете в виду, инспектор?

– Не было ли у неё необычных сексуальных фантазий? Скажем, с детскими игрушками?

Блэкберн пожал плечами и снова рассмеялся.

– С чего вы взяли, инспектор? А, понимаю – услышали от кого-нибудь из её клиентов. Наверное, она просто угождала им. Со мной у неё ничего подобного не бывало.

– А играть в сеанс психоанализа она с вами не пыталась?

– Не думаю, что меня бы это возбудило. Нет, у нас было всё как у людей – мы немножко развлекались, а потом она садилась позировать для портрета. За это я ей, конечно, доплачивал.

«Чёрт подери, никаких зацепок, – уныло подумал Каннингем, выходя из квартиры Блэкберна. – Ясно, что у неё был личный зуб на доктора, но почему?»

Попытки навести справки о родственниках Арнесона в Норвегии не дали никаких результатов. Среди них не обнаружилось ни одной женщины, похожей на Каролину Крейн и проживавшей за границей последние годы. Установить, что связывало мисс Крейн и доктора Арнесона, представлялось невозможным.

Инспектор вышел из подъезда на залитую солнцем улочку богемного квартала. У кирпичной стены топтались и курлыкали голуби. Дневной свет резал инспектору глаза – верный признак надвигающейся мигрени. Каннингем потёр брови ладонью и пониже опустил поля шляпы.

Дневной свет! Именно с дневным светом была связана какая-то нестыковка. Инспектор зажмурился, пытаясь вспомнить. Солнечный свет в студии… Для того, чтобы писать картины, нужно хорошее освещение. Но Каролина Крейн позировала только по ночам.

В воображении Каннингема живо возник портрет. Ну конечно, он был написан при свете газового рожка. Потому он и выделялся среди других картин – освещение было не то.

«Кому может понадобиться писать картину ночью? – удивлённо подумал Каннингем. – Ведь можно было пригласить её позировать при дневном свете?»

Он развернулся. Через пять минут он уже давил на кнопку электрического звонка на двери Блэкберна.

– Только один вопрос, мистер Блэкберн, – выдохнул он, когда художник снова открыл ему. – Вы предлагали мисс Крейн позировать вам днём?

– Предлагал, конечно, – тут же откликнулся Блэкберн. – Но она наотрез отказалась. А почему это вас так интересует?

– Пока не знаю, – честно ответил инспектор. – Спасибо.

Что всё это могло значить? Разумеется, Каннингем ни на секунду не мог поверить в разговоры о сверхъестественном, которые вёл подозреваемый. Но с этой мисс Крейн было явно что-то не так. Она напускала на себя слишком большую таинственность – гораздо больше, чем нужно для привлечения даже самого глупого романтического молокососа, а ведь ни Арнесон, ни Блэкберн к их числу не относились. Возможно, она была замешана в чём-то крайне неприглядном, и тогда её исчезновение могло быть связано с деятельностью преступных шаек. Но если она занималась какими-то подпольными промыслами, то почему позволила Арнесону втянуть себя в эту необычайную переписку? И что ей было нужно от Арнесона?

Каннингем надеялся, что получит ответы хотя бы на некоторые вопросы, когда разыщет кого-нибудь из её бывших клиентов.

18. Сигмунд Арнесон – Каролине Крейн, 1 сентября 1923

Дорогая Каролина,

если вам нужно насладиться вкусом победы – вы победили. Знали бы вы, как я проклинал себя за слабость, как я ненавидел себя за то, что поддаюсь женщине, которой даже не видел! Но руки сами тянутся к бумаге после каждого вашего письма, чтобы написать ответ.

Вы намекаете мне, что я в чём-то виноват перед вами и заслужил такое обращение с вашей стороны. Но в чём? Я ведь даже не знал о вашем существовании до того, как увидел портрет. Разгадать эту тайну свыше моих сил, а ведь я не смогу искупить свою вину, не зная ответа.

Мысли о вас не отпускают меня днём и ночью; моя психика совершенно расстроена, и даже патентованные успокоительные перестали действовать. Веронал помогает мне заснуть, но меня мучают тяжёлые и непристойные сны, содержание которых я даже вам не решился бы рассказать – они связаны с тем кошмарным баром в Сохо, где я пытался вас выслеживать. По утрам каждый раз, когда я просыпаюсь, у меня болит всё тело, словно я грузил мешки с углём. Наверное, это какая-то форма ночной эпилепсии. А ведь ещё недавно я гордился своим здоровьем. Теперь же я вот-вот стану законченным невротиком.

Я больше не прошу вас ни о взаимности, ни об уважении, ни даже о милосердии. Я умоляю вас об одном – раскройте мне, кто вы и в чём я перед вами провинился. Иначе как возможно излечение, о котором вы говорите?

Всегда ваш

Сигмунд Арнесон.

19. Каролина Крейн – Сигмунду Арнесону, 9 сентября 1923

Дорогой доктор Арнесон,

ваше последнее письмо меня обрадовало. Знайте: то, что вы принимаете за болезнь, на самом деле первые знаки исцеления. Уж вы-то как психоаналитик должны были это понять.

Однако вы опять превратно истолковали мои слова. Вы виноваты не передо мной, дорогой доктор, а перед собой, только и исключительно. Виноваты в том, что заперли свою персону на замок самодовольства, что скрываете от самого себя то, что кажется вам несовершенством – тогда как на самом деле это всего лишь ваши естественные свойства.

Я многое могла бы вам о вас рассказать. Вас напугал арлекин? А как насчёт кролика? Я имею в виду ту историю, когда вы подговорили соседских детей играть в язычников и принесли кролика в жертву Одину? Это был единственный раз в вашей жизни, когда вас высекли крапивой. Если бы это рассказал вам какой-нибудь пациент на приёме, вы уж, наверное, развили бы из этого целую теорию. Но меня интересует не теория, а практика, доктор.

Если вы нуждаетесь в дальнейших указаниях, что делать, вы найдёте их у себя в библиотеке. Ищите книгу, в которую вложена закладка из красной восковой бумаги. Когда вы с не      й ознакомитесь, продолжим разговор.

С наилучшими пожеланиями,

Каролина Крейн.

20. Из дневника Сигмунда Арнесона

10 сентября 1923. Чёрт, чёрт и ещё раз чёрт! Откуда ей известна эта история с кроликом? Это всё больше и больше начинает смахивать на дурную мистику. Вздор; я человек науки и не признаю мистических объяснений.

И потом, эта книга с закладкой… У меня дома нет красной восковой бумаги. Я всё время считал её дурновкусием. И тем не менее в одной из моих книг действительно была закладка. Это было первое издание «Природы пола» Франца Бирнбаума. Я держал её у себя только ради некоторых ссылок – к теориям Бирнбаума я всегда относился скептически. Вот он как раз, на мой взгляд, был мистиком чистой воды, хотя и прикрывал свои суеверия флёром квазинаучных рассуждений. К тому же эта книга написана в поздний период его жизни, когда его психическое расстройство, вызванное последствиями лечения сифилиса, стремительно прогрессировало.

Но к чёрту Бирнбаума. Уж в том, как эта закладка попала в мою библиотеку, никакой мистики быть не может. Ясно как день: Каролина подкупила Роу. Где и как ей удалось с ним встретиться, не имеет значения. Но то, что я теперь не могу ему доверять, крайне неприятно.

Во что она меня хочет впутать?

10 сентября 1923, поздно вечером. Я немного успокоился и решил всё же посмотреть, что за послание мне оставила Каролина. Никакой вложенной записки в книге не оказалось, не было и помет или подчёркиваний. Оставалась единственная возможность – что от меня требовалось прочесть те страницы, между которыми была закладка.

Природа пола в чистом и несмешанном виде есть умозрительная абстракция. В реальных людях характеристики полов смешаны: в каждой женщине присутствует доля мужественности, в каждом мужчине – доля женственности. В этом состоит исконный смысл мифа об андрогине, который наша современная буржуазная культура извратила, внушая нам идею, будто речь идёт об аллегории романтической любви двух родственных душ и будто бы фигура андрогина означает брак. Это искажение продиктовано желанием современного человека скрыть от самого себя истины, опасные для его самолюбия…

Что она хочет мне сказать? Чтобы я изменил свои научные воззрения на природу сексуальности? С какой стати обыкновенная проститутка, пусть даже начитанная, будет указывать мне, доктору наук, каких взглядов мне придерживаться?

NB: а за Роу теперь следует приглядывать.

21. Сигмунд Арнесон – Каролине Крейн, 11 сентября 1923

Дорогая Каролина,

меня начинает утомлять ваша игра в таинственность, которая выходит за все рамки допустимого. Подкупать моего ассистента, чтобы он разбрасывал в библиотеке закладки – это уж слишком. Если бы я мог легко найти ему замену, я бы его тут же выгнал на все четыре стороны.

Неужели вы просто развлекаетесь, злоупотребляя моими чувствами? К чему этот пассаж из «Природы пола»? Вы же не думаете сделаться моей наставницей в вопросах научной работы? Если так, то у вас непомерное самомнение. Вижу, лёгкость победы – то, как быстро вам удалось вскружить мне голову – совершенно лишила вас чувства реальности. Сообщаю вам, что я никогда не считал нужным следовать женским советам, тем более в том, что касается науки. И к чему вам это? Для женщин естественно повелевать сердцами, а не умами мужчин, и мы признаём за вами это право – чего же вам ещё надо? Прикажите мне поцеловать подошву вашей туфли – я с радостью это сделаю, но не требуйте, чтобы я ради ваших прихотей надругался над природой и здравым смыслом. Вмешиваться в мою исследовательскую работу я вам не позволю.

Или в ваши планы входило меня разозлить? Если так, вам это удалось в полной мере. И зол на вас я тем сильнее, что люблю вас. Odo et amo, как сказал Овидий – не удивлюсь, если ко всему прочему вы ещё и латынь знаете. Если бы вы знали, до какого безумия вы меня довели!

Всегда ваш

Сигмунд Арнесон.

22. Из дневника Сигмунда Арнесона

14 сентября 1923. Я получил доказательства причастности Роу к заговору. Кто бы сомневался!

Миссис Холл попросила у меня отпуск, чтобы навестить заболевшую мать. Поскольку раньше она никогда этого не просила, я охотно согласился отпустить её на два дня. Пообедать я мог в пабе, а булочки к завтраку можно купить и самому.

Благодарю небо за то, что мне пришлось самому пойти за булочками. Булочная как раз напротив – в нижнем этаже дома через дорогу, а сам булочник, мистер Пинкер, живёт в квартире над ней. Я специально записываю все эти подробности, чтобы, в случае, если дело дойдёт до сумасшедшего дома, у меня были хоть какие-нибудь надёжные свидетельства в пользу того, что всё это происходит не в одном моём воображении.

Так вот, когда мистер Пинкер упаковывал для меня булочки, он многозначительно подмигнул мне и спросил вполголоса:

– Никак, подружку себе завели, доктор?

Меня словно громом поразило. Уж кто-кто, а он никак не мог иметь доступа к моей переписке. Не многовато ли становится людей, которые таинственным образом узнают о мне больше, чем им положено знать?

– О чём вы?

Мне плохо удалось скрыть испуг. Булочника это, очевидно, позабавило.

– Да полно, доктор! Мы с вами взрослые люди, а вы холостяк. Будто я не понимаю, что вам нужно поразвлечься. И то верно, не всё же выслушивать нытьё истеричек.

– Я и сам был бы не против поразвлечься, – отчуждённо ответил я, – но я не такой счастливчик, как вы думаете. Боюсь, вас кто-то ввёл в заблуждение.

– Будет вам прикидываться! – засмеялся мистер Пинкер. – Я сам видел её в окне вашей квартиры. На днях мне не спалось, и я зачем-то подошёл к окну поглазеть. А у вас там свет горит, и у окна стоит такая деваха с рыжими волосами – в чём мать родила. Она как увидела, что я наблюдаю, сразу задёрнула занавеску и спряталась.

– Мистер Пинкер, – сказал я, – вы, вероятно, не в курсе того, что моя спальня выходит окном во двор. А то окно, которое вы видите – это комната моего ассистента Роу.

– Вы хотите сказать?..

– Что, по всей вероятности, барышня, которую вы видели – любовница Роу. И я пока ещё не решил, что я выскажу ему по этому поводу.

Булочник выглядел сконфуженным.

– Простите, доктор, – пробормотал он, – я же не хотел чего дурного… Все мы люди…

– Будет, – оборвал я. – Когда вы её видели?

– Числа десятого. Нет, девятого. Точно, девятого, в тот день ещё пришёл счёт за мускатный орех, а я его не часто покупаю. Я хочу сказать, видел я её в ночь с девятого на десятое.

– Большое спасибо, мистер Пинкер, – недобрым тоном произнёс я.

Итак, в ночь после того, как было написано её письмо, она была у меня дома, в комнате Роу. Вопрос, как закладка попала в мою книгу, прояснился окончательно. Но какое же мерзкое двуличие, какое изощрённое издевательство надо мной! А может, и письмо было написано в спальне Роу? Может, она сидела голой за пишущей машинкой, а он надиктовывал ей глумливые строки в мой адрес, держась за её грудь?

Как в тумане, я вернулся домой и вошёл в приёмную. Роу сидел, как всегда, за своим столом в углу. Не дав ему опомниться, я выдернул из его машинки наполовину отпечатанный лист.

– Доктор, что с вами? – в панике воскликнул Роу. Я сложил лист и убрал в карман пиджака.

– Хочу кое-что прояснить. Что за заговор против меня под самым моим носом?

– Заговор?

Надо признаться, недоумение гадёныш разыграл весьма искусно.

– Да, заговор. Как иначе назвать то, что придумали вы и ваша любовница?

– Какая ещё любовница, доктор Арнесон?

– Хватит строить из себя дурачка. Освежить вашу память? Девушка с рыжими волосами, которая представляется Каролиной Крейн. Отпираться бессмысленно – булочник видел её в окне вашей комнаты среди ночи.

Роу побледнел. Он и так был бледен от природы, а сейчас его лицо сделалось такого оттенка, словно его вымазали грязным мелом.

– Уверяю вас, доктор, это не то, что вы думаете. То, что видел мистер Пинкер – случайность, и весьма досадная.

– Случайность, говорите? – я взял его за лацканы пиджака. – Мисс Крейн уже два месяца издевается надо мной, устраивает мне какие-то грязные розыгрыши. И в этом замешаны вы!

Роу прикусил губу.

– То, что происходит между вами и мисс Крейн, меня не касается, – сухо произнёс он. – Видит бог, я никогда не лез в вашу частную жизнь. Какое у вас право лезть в мою?

– Не лезли в мою частную жизнь? Вот как? А кто подбросил мне в книгу вот это? Это вы от неё получили?

Я вытащил из кармана помятую красную закладку и сунул её под нос. Роу скривился.

– У вас болезненное воображение, доктор. Закладка эта моя.

В доказательство своих слов он выдвинул ящик стола. Сверху лежало три закладки из красной восковой бумаги.

Мерзавец лгал, но поймать его на вранье я не мог. Для этого мне пришлось бы сослаться на письмо Каролины, доказывающее умысел с закладкой, а я не настолько глуп, чтобы показывать свои личные письма подчинённым. И он понимал это. Какая же дьявольская хитрость!

– Как знаете, – переведя дух, ответил я. – Но хотелось бы напомнить вам, что это всё-таки мой дом, и вы не имеете права приводить сюда кого попало без моего ведома и согласия.

– Я учту ваши пожелания, доктор, – отозвался Роу. Краски постепенно возвращались на его лицо.

– Мне нужно ваше слово, что подобные инциденты больше не повторятся. Мне было бы жаль вас увольнять.

– Слово джентльмена, доктор.

Верить ему или нет? По-хорошему, мне всё-таки следовало бы его уволить. Но кто знает, на какую месть он способен? И кто знает, какими сведениями обо мне он располагает? А Каролина?

Я начинаю испытывать страх; это нехороший знак. Что им от меня нужно? Денег от меня Каролина пока не требовала. Больше всего меня пугает то, что я не могу понять её мотивы.

23. Сигмунд Арнесон – Каролине Крейн, 15 сентября 1923

Дорогая Каролина,

вы спросите меня, почему я пишу вам, не дождавшись ответа на предыдущее письмо? Однако и у меня к вам немало вопросов, которые требуют прояснения. Вы ведёте со мной эту переписку, кокетничаете со мной, уклоняетесь от встречи, а сами за моей спиной заводите шашни с моим ассистентом, и где же – прямо в моём доме! Нет смысла отпираться, вас видел булочник из дома напротив – он страдает бессонницей. Я, конечно, выписал ему веронал, но я сделал это для себя, а не для вас. Он вас же я требую объяснений.

Что за отвратительные планы насчёт меня вы вынашиваете? Вы – чудовище, если так беззастенчиво пользуетесь доверием человека, который влюблён в вас до беспамятства. Чего вы от меня хотите? Если вам нужны деньги, могли бы сказать это прямо и не устраивать спектакль с закладкой. Но вы, кажется, задались целью отправить меня в сумасшедший дом.

Всё ещё ваш

Сигмунд Арнесон.

P.S. Но, умоляю вас, скажите – вы спали с Роу за деньги? Я надеюсь, что вы подтвердите это; мне это бы принесло немалое облегчение.

24. Сигмунд Арнесон – Каролине Крейн, 19 сентября 1923

Дорогая Каролина,

вы сломали меня. Я отчаялся понять, откуда вы берёте сведения обо мне, тем более столь интимного характера. От Роу вы получить их не могли – я признаю свою ошибку. Кто вы – дьявол во плоти? Вы опутали меня по рукам и ногам, перед вами я совершенно беспомощен.

Мне остаётся только смириться и принято ваши правила игры. Хотя я по-прежнему не понимаю, в чём её смысл и чем она должна закончиться.

Всегда ваш

Сигмунд Арнесон.

Интермедия 4. Похождения в Сохо

– Так… – инспектор Каннингем ещё раз перелистал пачку писем. – Должно было быть ещё одно письмо от неё – между пятнадцатым и девятнадцатым сентября. Он уничтожил его. Что же там такое было? Он не постеснялся сохранить в дневнике эту похабщину с фотографией. Интересно, что такое могла узнать о нём мисс Крейн, что он решил избавиться от письма?

Накануне он побывал в Сохо и без труда нашёл там одного из бывших клиентов Каролины Крейн. Парень оказался на удивление словоохотлив, однако выжать из него что-то определённое было трудно. Его звали Ларри Мэлоун, и он производил впечатление личности безалаберной, но не слишком криминальной – не то мелкого шулера, не то артиста из дешёвого кабаре. Сверкая набриолиненными волосами и золотым зубом, он до бесконечности рассказывал о Каролине Крейн, но всё по большому счёту сводилось к томному закатыванию глаз.

– Ах, Каролина! Жаль, если с ней в самом деле что-то случилось. Штучка была ещё та. Никогда не встречал ничего подобного. Мммм!

– Где вы с ней встречались? – Каннингем ещё раз попытался навести свидетеля на нечто более конкретное.

– Так ведь в баре, прямо тут, – Мэлоун пожал плечами. По его глазам было видно, что у него невысокое мнение об интеллекте инспектора.

– А потом куда шли? – терпеливо спросил Каннингем.

– К ней домой, конечно, – небрежно ответил Мэлоун. – У неё тут поблизости съёмная квартира. Да ведь ваши ребята там уже побывали.

Побывали, подумал Каннингем, а что толку? Он решил попробовать другие вопросы.

– Сколько раз вы с ней виделись?

– Раза три или четыре, точно не помню.

– Сколько она брала за свои услуги?

– Пять фунтов в час. Дороговато для меня, но оно того стоило. Я как-то выиграл неплохую сумму в рулетку и хотел снять её на всю ночь, да только она ни под каким видом не соглашалась.

– То есть вы не оставались у неё ночевать?

– Нет, она всегда выставляла меня среди ночи. Наверное, другие клиенты дожидались.

– А почему вы перестали пользоваться её услугами?

– Это не я перестал, сэр, это она так захотела. Сказала, у неё теперь есть постоянный хахаль и она это ремесло бросает.

«Похоже, речь идёт о Роу», – подумал инспектор. Наконец хоть какая-то зацепка.

– И когда примерно появился этот её покровитель?

– Где-то в конце сентября или в начале октября. Точнее не помню. Мы ведь даже не каждую неделю виделись.

– Благодарю вас за показания, мистер Мэлоун, – Каннингем протянул ему визитную карточку. – Если вспомните новые подробности, позвоните по этому телефону.

Сейчас Морис Каннингем сидел в кресле у себя дома. На чайном столике перед ним стоял недопитый стакан виски с содовой. Перебирая в уме всё, что ему удалось услышать от свидетелей, он пытался понять, что же тут не так.

Нельзя сказать, чтобы что-то было совсем уж не так, но кое-что вселяло лёгкую тревогу. Каролину Крейн, похоже, никто не видел днём. Разумеется, при её профессии следовало ожидать, что она будет чаще попадаться людям на глаза в ночное время, но ведь ночью она являлась и к художнику, которому для работы нужно дневное освещение. Странновато, что мисс Крейн отказалась пойти ему навстречу.

Затем, всё общение мисс Крейн с другими людьми происходило с большими паузами. И Блэкберн, и Мэлоун сообщили, что видели её не чаще раза в неделю. Инспектор, возможно, не обратил бы на это внимания, если бы не странные задержки мисс Крейн с её ответами на письма Арнесона. Они выглядели причудой, но в сочетании со всем остальным от них веяло чем-то зловещим.

Нет, конечно, Морис Каннингем не был бы Морисом Каннингемом, если бы ощущал склонность поверить в то сверхъестественное, о котором толковал доктор. Но всё это бросало на личность мисс Крейн совершенно новый свет. Похоже, она вела двойную жизнь и лишь время от времени притворялась проституткой. Всё остальное время она была кем-то ещё. Возможно, она даже носила другое имя.

Это объясняло, почему она могла сойтись с Роу – молодым практикантом, живущим в доме своего руководителя фактически на положении секретаря. Роу явно не мог позволить себе платить столько денег, сколько она брала с клиентов. Значит, Роу разоблачил её и потребовал от неё вступить с ним в связь в обмен на его молчание. Возможно, он узнал в мисс Крейн кого-то, кого это очень сильно напугало.

Каннингему было известно, что дамы из хорошего общества могут страдать психическим заболеванием под названием «нимфомания», и что бывали случаи, когда такие дамы переодевались проститутками, чтобы утолить свою противоестественную страсть. Не была ли Каролина Крейн одной из них? Дело начинало принимать щекотливый оборот.

Вполне возможно, пропавшая девушка была жива и просто скрылась из Лондона под другим именем, чтобы избежать огласки, когда её портрет получил широкую известность. Об этом могли знать только её родные, которые, конечно, постарались сохранить всё в тайне. В таком случае дальнейшее расследование было затруднительно и грозило неприятностями.

Однако Каннингем не мог этого доказать, а значит, по умолчанию должен был и дальше вести это дело как вероятное убийство. И в самом деле, у Арнесона был мотив для убийства – ведь мисс Крейн знала о нём что-то компрометирующее и дала ему это понять. Но кто она, и как с этим связан её маскарад?

Если бы только можно было со стопроцентной уверенностью ответить на вопрос, жива ли она!

25. Каролина Крейн – Сигмунду Арнесону, 27 сентября 1923

Дорогой доктор Арнесон,

вы начинаете исправляться. Я рада, что вы всё-таки взялись за ум. С этим письмом вам доставят вашу награду за хорошее поведение – скромную, но ведь в славные рыцарские времена кавалеры и не могли рассчитывать на большее. Пора же мне, в конце концов, признаться, что вы не так безразличны мне, как думаете, и я хочу сделать это древним проверенным способом. О да, я вела себя с вами странно и жестоко, но поверьте мне, у меня на то есть причины, и я не хочу их раскрывать – хочу, чтобы вы догадались обо всём сами. А пока примите мой небольшой знак внимания.

Ваша

Каролина Крейн.

26. Сигмунд Арнесон – Каролине Крейн, 28 сентября 1923

Дорогая Каролина,

какая же вы злая, гадкая девочка! Неужели вами двигала любовь ко мне, но из гордости вы боялись в этом признаться? Вы, вероятно, хотели быть крепостью, которую я должен был покорить? Но покорить не военной силой – я уже понял, что вы не любите воинственности, – а белым флагом парламентёра. Вам это удалось. Но, боже мой, как мне отрадно прочесть ваше объяснение! Я неизвестно что себе воображал, я даже – только вам одной могу в этом исповедаться, – начал бояться. Я подозревал в вас чудовище, демона, не разглядев в вас то, что должен был разглядеть – влюблённую женщину. Вы теперь, должно быть, не очень высокого мнения о моих профессиональных качествах.

Красная подвязка, присланная вами, прелестна. Одна мысль о том, что она прикасалась к вашему бедру, сводит меня с ума. Ох уж этот наш язык! Вы-то понимаете, что имеется в виду не ум, а нечто совсем другое. А знаете, где сейчас лежит эта подвязка? Впрочем, вы догадались, ведь вы же автор выдумки с фотографией. Надеюсь, мне дозволены подобные маленькие невинные радости, которых средневековые рыцари из-за строгости воспитания не знали.

Всегда ваш

Сигмунд Арнесон.

P.S. Я наблюдателен, дорогая Каролина; я заметил, что в последнем письме вы впервые подписались – «ваша».

27. Каролина Крейн – Сигмунду Арнесону, 6 октября 1923

Дорогой доктор Арнесон,

да, я люблю вас – ровно настолько же, насколько вы любите меня, и моя любовь никогда не будет меньше вашей. Но вы пока ещё нашли ответы не на все вопросы. Любовь – только часть ответа, как и гордость. (Вы и сами ведь ужасно горды, разве нет? Вы нуждаетесь в женщине, равной вам по духу, но не в силах признать, что женщина вообще может быть равной вам).

Подвязка поможет вам узнать остальные ответы. Это подарок со смыслом, и даже в тех желаниях, которые он будит в вас, есть смысл. Прочтите его. Я уже писала вам о том, что ваша главная обязанность передо мной – познать себя.

Столь же ваша,

Каролина Крейн.

28. Сигмунд Арнесон – Каролине Крейн, 7 октября 1923

Дорогая Каролина,

в нашей эпохе, похоже, и впрямь есть что-то от времён Данте и Петрарки: влюблённый вынужден анализировать свои чувства и писать отчёт о них, вот разве что платоновская философия заменена у нас психоанализом. Наши деды, культивировавшие бесхитростность и непосредственность чувств, нас бы не поняли. Они решили бы, что мы смеёмся над природой и здравым смыслом.

Но что есть природа и что есть здравый смысл? Мы могли бы ответить людям прошлого столетия: о, как вы были самонадеянны, полагая, будто знаете, что это такое!

И тут я перехожу к отчёту о вашей драгоценной подвязке. Вы говорили о желаниях, которые она будит во мне. Станет ли для вас откровением, если я скажу, что временами меня одолевает желание её надеть?

Сегодня утром я проснулся в своей постели, и она оказалась на мне под пижамой. Я совершенно не помню, чтобы надевал её с вечера. Поскольку я не могу допустить в себе лунатизма, то остаётся только одно возможное объяснение: моё «я» вытеснило эту память из сознания, поскольку я подавлял в себе это желание. Даже и сейчас оно кажется мне ужасно глупым. В жизни не мог бы вообразить, что мне захочется надеть женскую вещь – я всё время считал, что так делают только извращенцы. Одной вам я могу признаться в этом, не сгорев от стыда. Вы были правы, упрекая меня в том, что я недостаточно знаю себя. Одному богу известно, как вам удаётся проникать мне в душу столь глубоко.

Всегда ваш

Сигмунд Арнесон.

29. Каролина Крейн – Сигмунду Арнесону, 15 октября 1923

Дорогой доктор Арнесон,

не восхваляйте мою проницательность – вы и сами становитесь весьма проницательны, раз вы угадали моё желание. А вы его угадали – я хочу, чтобы вы надевали эту подвязку и думали обо мне. Неважно, что именно обо мне вы будете думать – лишь бы думали. Это и будет вашим домашним заданием на ближайшее время.

Если вам угодно – я смочила бумагу, на которой пишу это письмо, капелькой своих духов. Это ещё на один небольшой шаг приблизит вас ко мне.

Всегда ваша

Каролина Крейн.

P.S. Вы точно уверены, что никогда не надевали женских вещей до этого?

30. Сигмунд Арнесон – Каролине Крейн, 17 октября 1923

Дорогая Каролина,

вы меня пленяете. Кто бы мог подумать, что игра в средневекового трубадура и любовь на расстоянии окажется настолько увлекательной! Я ловлю себя на мысли, что личная встреча, на которой я так настаивал два месяца назад, могла бы именно сейчас что-то испортить в наших отношениях – теперь, когда вы открыли мне совершенно новую для меня область восприятия. Вы видите, я на этот раз даже помедлил с ответом, не бросился строчить вам письмо в тот же день – и насколько же важным для меня оказалось, чтобы мой опыт был обдуман и осмыслен!

Сообщаю вам, что я исполнил ваше желание вчера. Заперевшись у себя в спальне, я разделся догола перед зеркальным шкафом и надел на бедро вашу подвязку. Вы не можете себе представить степень моего наслаждения. Признаться ли вам в подробности, которая, несомненно, заставит вас торжествовать? Я забрызгал зеркало. Мне пришлось воспользоваться одеколоном и носовым платком, чтобы устранить столь явные улики. Платок я посылаю вам отдельным пакетом. Это будет мой маленький ответный дар. Вы вправе распорядиться этим платком, как вам будет угодно. Заодно вы познакомитесь с запахом моего одеколона. Конечно, он не так восхитителен, как ваши духи. Они ведь тоже были посланием, не правда ли? Жаль, что я так плохо разбираясь в ароматах. Они безусловно что-то напомнили мне, но что – я пока понять не могу. Пока – я прижимаю ваше предыдущее письмо к лицу, вдыхаю этот запах и ощущаю упоение.

Всегда ваш

Сигмунд Арнесон.

31. Каролина Крейн – Сигмунду Арнесону, 24 октября 1923

Дорогой доктор Арнесон,

ваше последнее письмо позабавило меня и польстило мне. Однако если кому и стоит торжествовать, то вам, а не мне. Ведь меня не было там с вами; причиной вашего экстаза была не я, а лишь ваша страсть ко мне. Перед вами было зеркало. Не ищите во мне причин того, что находится в вас самом.

Я надеялась, что вы быстро разгадаете запах духов, но ваша память неповоротлива. Я, пожалуй, надушу письмо ещё раз. Возможно, у вас всё-таки получится. Может быть, вы просто стыдитесь вспомнить? Вам придётся отбросить стыд. Вы ведь, когда принимаете пациентов, хотите, чтобы они были с вами откровенны. Но как вы можете требовать этого от людей, когда вы не откровенны с самим собой?

Надевайте мою подвязку каждый вечер, когда ложитесь спать. Не нарушайте этого обещания.

Ваша

Каролина Крейн.

P.S. Ваш платок я получила. Клянусь, что сохраню его в надёжном месте.

P.P.S. Вам не идёт этот одеколон. Мне больше нравится «Дамаск» с сандалом. Вы ведь им когда-то пользовались?

Интермедия 5. Южный Кенсингтон, у Мориса Каннингема

– Не бойтесь, мистер Роу, – сказал Каннингем, отпирая ключом дверь своей квартиры. – Это не официальный допрос. Я хочу поговорить с вами как частное лицо с частным лицом.

– Как будет угодно, – тусклым голосом ответил Роу. Чтобы подбодрить его, инспектор помог ему снять макинтош и проводил его в комнату.

– Виски? – предложил он. Роу молча кивнул, не садясь. Инспектор открыл бар. Обернувшись через плечо, он увидел, что Роу всё ещё стоит, ссутулившись и глядя в окно.

– Да сядьте же, – теряя терпение, сказал Каннингем. – Никто вас не съест.

Роу сел в кресло. Инспектор поставил на столик два стакана виски с содовой и устроился напротив него.

– Спасибо, – негромко сказал Роу, не прикасаясь к стакану. Его бледное лицо было внимательным. – Ведь вы не просто так это затеяли, инспектор?

– Что – «это»?

– Приглашаете меня к себе частным образом. Угощаете выпивкой. Вы догадались о том, что в этом деле есть щекотливые обстоятельства, и хотите выяснить у меня больше.

– Почему бы и нет? – Каннингем посмотрел ему прямо в глаза. Выражения этих выпуклых светло-серых глаз он понять не мог.

– Потому что эти обстоятельства более щекотливые, чем вы думаете.

«Он же солгал мне насчёт самоубийства мисс Крейн, – подумал Каннингем, – на самом деле он в него не верит. Чёрт подери!»

– Вы знаете, что случилось с Каролиной Крейн, – сказал инспектор. Это был не вопрос, а утверждение. Роу ответил не сразу. Он взял со столика стакан и отпил несколько глотков виски.

– Допустим, знаю.

– Хорошо, я спрошу вас без обиняков. Она мертва?

Роу снова помедлил, как бы размышляя.

– В некотором роде.

Ещё неделю назад Морис Каннингем решил бы, что ему морочат голову. Но сейчас пульс у него участился.

– Мертва в качестве Каролины Крейн? – подавшись всем телом в сторону собеседника, быстро спросил он. – Возможно, жива в качестве кого-то другого?

Роу поперхнулся виски. Вопрос явно застал его врасплох.

– Чёрт побери… – его лицо неестественно побагровело. Инспектор встал, наклонился над ним и стиснул его плечо.

– Некая особа выдавала себя за Каролину Крейн, – настойчиво сказал он, – и эта особа решила прекратить маскарад, а вы решили набрать в рот воды. Так?

– И что? – Роу судорожно усмехнулся. – Что криминального в том, что я дал слово джентльмена не разглашать подробности чужой частной жизни?

– Ничего, если не считать того, что вы её шантажировали. Уголовное преследование за шантаж пока ещё не отменили.

Роу презрительно фыркнул.

– Это всё ваши фантазии, инспектор. Никого я не шантажировал.

– Но вам было известно, кто на самом деле скрывался под именем Каролины Крейн?

– Что ж, – медленно проговорил молодой психоаналитик, – вы ведь не отстанете, если я буду это отрицать. Было.

– Это была одна из пациенток доктора Арнесона?

– Я не имею права об этом говорить.

– Мистер Роу, – Каннингем отпустил его плечо и понизил голос, – я готов обещать вам полную конфиденциальность.

Роу молча помотал головой. Дурацкая чёлка упала ему на бровь.

– Мистер Роу, полиция думает, что это убийство, а я не могу это опровергнуть. Разве вы не хотите помочь вашему наставнику, который всё ещё находится у нас в камере?

Юноша тяжело вздохнул.

– Я думал, его отпустят за недостатком улик.

– Боюсь, моё начальство намерено довести дело до суда. И нет гарантии, что присяжные не настроятся против него. Он иностранец, к тому же психоаналитик – в глазах обывателей это что-то грязное. В особенности если учесть письма, подшитые к делу, и странный характер отношений доктора Арнесона и мисс Крейн.

Роу покусал нижнюю губу.

– Хорошо, – наконец ответил он, – я выполню вашу просьбу, но так, чтобы не нарушить данного мною слова. Я дал слово никому не рассказывать, кем была в действительности Каролина Крейн, и я собираюсь его сдержать. Но я могу дать вам намёк, и я надеюсь, что вы сумеете догадаться обо всём сами. Ключ к отгадке вы получите по почте.

– Благодарю вас, мистер Роу, – сказал Каннингем. – Я рад, что нам удалось достичь соглашения.

32. Сигмунд Арнесон – Каролине Крейн, 27 октября 1923

Дорогая Каролина,

я медлил с ответом потому, что не мог разрешить загадку с духами. Но теперь я вспомнил совершенно отчётливо, где и когда мне встречался этот запах.

Вы в самом деле хотите ответа? Это мускус и сандал, духи моей тёти, которыми она обрызгала меня более четверти века тому назад. Мне было пятнадцать, тёте – всего двадцать пять (мой отец был старшим из детей в семье). Я часто приходил к ней – думаю, это была детская влюблённость. Она показывала мне свои гербарии – я уже тогда увлекался естествознанием, мечтая, что буду изучать природу Африки (а стал психоаналитиком, вот ведь как). Один раз она в шутку побрызгала меня духами. Мне это понравилось. В следующий раз, когда я был у неё, я машинально взял в руки флакон духов с подзеркального столика и стал рассматривать. Тётя рассмеялась, забрала у меня флакон и обрызгала мне всю голову. Потом она сказала, что хочет показать мне свои наряды, и стала доставать из шкафа платья. Она вертелась, прикладывала их к себе так и эдак, спрашивая, идёт ли ей, а я совершенно онемел, потому что позволил себе мысль – а что, если бы она переоделась в одно из этих платьев в моём присутствии.

Но всё обернулось ещё более неожиданно и странно. Тётя засмеялась, выбрала красное платье в лиловую полоску и предложила надеть его мне самому. Я не понял, шутит она или всерьёз. А тётя пришла в восторг от своей придумки и подтолкнула меня к ширме. И тут я, видимо, вконец потерял голову – от запаха мускуса и сандала, от её смеха, от ямочек у неё на щеках. Не помню, как я очутился за ширмой с платьем в руках. Помню только, как я снимал с себя одежду. Я тогда лишь недавно начал носить длинные брюки – это я тоже хорошо помню. Помню, как я наконец разделся и натянул на голое тело платье. Оно было шёлковое – прикосновение этого шёлка я помню до сих пор. И помню то ощущение – оно было новым для меня тогда, раньше я испытывал его только в предутренней дремоте, и оно меня пугало. Я был крупным юношей, но вялым и флегматического склада; в физическом развитии я отставал для своего возраста. Возбуждение от прохладного шёлка, от дуновения воздуха снизу было таким острым, что больше походило на страх, чем на удовольствие. Не знаю, как я решился выйти из-за ширмы. Тётя, по-видимому, наслаждалась моим глупым видом и покрасневшими щеками. Она хохотала так, что упала на кровать.

«Нужно застегнуть, – сконфуженно сказал я, – там крючки сзади, я не достаю».

Тогда тётя встала и, притянув меня к себе, застегнула на мне платье. Лиф был тесен, мне было трудно дышать, но отчего-то это лишь усилило моё волнение. А затем она внезапно повернула меня к себе лицом и задрала мне подол, заголив меня до пупка.

Вы, конечно, можете догадаться – я думал, что умру со стыда, и не мог пошевелиться от одного сознания того, что тётя всё это видит, всё, что вздулось и торчало у меня под платьем. А тётя нашла это ужасно забавным.

«Ты не такой взрослый, как я думала, – сказала она, смеясь, – тебе нужна присыпка».

С этими словами она взяла пудреницу и коснулась щекотной пуховкой моих голых ягодиц. Я задрожал.

«Раздвинь ляжки пошире, малыш», – сказала тётя. Пуховка запорхала по мне везде. И тут-то это и случилось. Электрическое сотрясение, спазм по всему телу – и безнадёжно изгаженная пуховка.

Тётю тогда это лишь насмешило. Я же испугался так, что больше никогда к ней не приходил. Впрочем, через два года я уехал учиться в Марбург, и там собратья-студенты довольно быстро приобщили меня к обычным мужским развлечениям. На какое-то время я сделался даже удальцом; я демонстрировал цинизм в обхождении с женщинами и охотно пересказывал грязные анекдоты, дополняя их цитатами из Ницше. Про этот эпизод я старался не вспоминать.

Почему я решился вам об этом написать? Вы хотели от меня откровенности – вот она. Всё, что я написал вам в этом письме, чистейшая правда, как и то, что я не вспомнил бы запаха духов моей тёти, если бы не ваше послание. Но я не знаю, что об этом думать. Откуда вы могли узнать об этих духах? Если вы приходитесь мне кузиной (а что мне ещё может прийти в голову?), то отчего напускаете на себя такую таинственность, и отчего не сказать об этом прямо? Более того, как вы узнали, что раньше я пользовался одеколоном «Дамаск»? Я сбит с толку, я схожу с ума. Молю вас об одном – если вы действительно любите меня, проявите сострадание, внесите хоть каплю ясности во всю эту запутанную историю.

Всегда ваш

Сигмунд Арнесон.

33. Каролина Крейн – Сигмунду Арнесону, 2 ноября 1923 г.

Дорогой доктор Арнесон,

сюжет с платьем и пуховкой прелестен, его-то я и хотела от вас услышать. В награду я, пожалуй, отвечу на ваши вопросы.

Вы предположили, что я дочь вашей тёти Сабины (её ведь звали Сабина, разве не так? хоть вы про это в письме не упоминаете). К счастью или несчастью, вы ошиблись. Я не ваша кузина, хотя я и знала вашу тётю, и бывала в той самой комнате, где произошла сцена, описанная вами. Вы, кстати, помните, что на комоде у неё сидела фарфоровая кукла с ужасно глупым выражением лица? У неё ещё в волосах был клетчатый бант (у куклы, а не у тёти Сабины).

Но если я отвечу прямо на ваш вопрос, откуда мне всё это известно, то вы мне не поверите. Вы сочтёте, что я лгу, фантазирую, дурачу вас, издеваюсь над вами с целью выставить вас на посмешище. Поэтому я хочу, чтобы вы до всего докопались сами. Главное, чтобы вы не скрывали свой опыт от самого себя.

С любовью к вам,

Каролина Крейн.

P.S. Этой ночью вы не надели мою подвязку, а обещали делать это каждый раз, когда ложитесь спать. Прошу вас держать слово.

34. Сигмунд Арнесон – Каролине Крейн, 3 ноября 1923

Дорогая Каролина,

вы утверждаете, что я обо всём должен догадаться сам, но при этом всё больше и больше забрасываете меня загадками – без малейшего ключа к ответу. Прочтя ваш постскриптум, я в очередной раз оказался на грани безумия. Как вы могли узнать про подвязку? Я готов допустить, что вы были знакомы с тётей Сабиной, что она проболталась вам об истории с платьем и пудрой и что вы выведали у неё марку духов, которые она любила в молодости; я могу предположить, что про одеколон «Дамаск» вы узнали от кого-то из моих знакомых – но, чёрт возьми, как вам удалось узнать, что я не надел подвязку? Я мог бы вообразить, что вы подкупили беднягу Роу, и он подсматривал за мной – но с тех пор, как я получил от вас подвязку, я запираю дверь спальни изнутри и оставляю ключ в замочной скважине.

Должен предупредить вас – в колдовство и магию я не верю, хотя, видимо, вы хотите заставить меня в них поверить. У всего должно быть естественное и разумное объяснение, и я хочу его получить. Клянусь, я его найду – ведь я учёный, и это моя профессия.

Всегда ваш

Сигмунд Арнесон.

P.S. Вы знаете и то, что любопытство меня возбуждает ещё больше. Что ж, я принимаю вашу игру – по крайней мере, мой чертёнок её принимает. Он встал на дыбы, пока я писал это письмо. (Если вам интересно, я сейчас в одной рубашке).

35. Список книг и статей, написанный рукой Сигмунда Арнесона

(обнаружен в его бумагах Морисом Каннингемом)

1. Эрнст Ланг. Феномен телепатии с точки зрения современной науки. – Вена, 1919.

2. Максимилиан Кауфманн. Ментальные контакты на расстоянии // Психологический ежемесячник. 1908. №4.

3. Клаас ван Зантен. О врождённой способности к животному магнетизму у женщин и низших рас. – Амстердам, 1893.

4. Абрахам Рэдферн. Путешествия души у индейских шаманов в свете данных психиатрии. – Бостон, 1914.

5. Луи-Себастьян Бланшо. Феномен dejà-vu и его возможные научные объяснения // Труды Парижской психологической ассоциации. 1921. Вып. 35.

6. Ульрих Винер. Критический взгляд на теософию мадам Блаватской. Замечания об астральных полётах // Психоанализ сегодня. 1925. Т. 1. №2.

7. Сэр Джеймс Фитцпатрик. Опыты по передаче мыслей посредством электричества, с практическим описанием. – Эдинбург, 1876.

8. Кристиан Розенфельд. Рациональные объяснения феномена ясновидения. – Баден-Баден, 1920.

36. Каролина Крейн – Сигмунду Арнесону, 11 ноября 1923

Дорогой доктор Арнесон,

рада вам сообщить, что вы нечто с длинными ушами, да только не зайчик. Думаете, вам поможет вся эта литература о телепатии и ясновидении? Вижу, вы в отчаянном положении, раз уж до Фитцпатрика дело дошло (он ведь стоит у вас седьмым пунктом, правда?). Уж вы-то могли бы навести справки и узнать, что Фитцпатрик был обыкновенным шизофреником, у которого от праздной жизни в поместье и от алкоголя совершенно дегенерировал мозг. Вам ли интересоваться его писаниной?

Боюсь, мне придётся предпринять решительный шаг. Подсказка будет передана вам мистером Роу. Надеюсь, вы сумеете её расшифровать.

С любовью, ваша

Каролина Крейн.

37. Сигмунд Арнесон – Каролине Крейн, 14 ноября 1923 г.

Дорогая Каролина,

как вам не совестно меня пугать! Вы и вправду пугаете меня – я ведь никому не показывал этот список, кроме библиотекаря. Что вы такое, чёрт возьми?

Я скоро сделаюсь не лучше упомянутого Фитцпатрика. Я отчаялся понять, какую игру вы со мной ведёте. Что это должно значить – прислать мне сборник исландских саг? Какое всё это имеет отношение к исландским сагам? Я требую от вас более внятных разъяснений.

Книга источает аромат ваших духов. Как это мучительно!

Почти безумный, но всё же ваш

Сигмунд Арнесон.

Интермедия 6.

Морис Каннингем покинул контору в мрачном настроении. История пахла явным безумием. Он полдня допрашивал Сигмунда Арнесона, но услышал от него только то же, что в первый раз. На допросах, однако, доктор выглядел вполне здравомыслящим, если не считать его назойливых намёков на сверхъестественное.

Похоже, Арнесон не имел умысла запутать следствие. Он и сам верил в то, что говорил. Письма подтверждали это. Но как Каролине Крейн удалось столь убедительно разыграть его? Его, зрелого человека, занимающегося наукой?

В письмах, пожалуй, и впрямь было что-то зловещее. Откуда мисс Крейн могла знать столько подробностей об Арнесоне? Причём не только о его прошлом, но и о его настоящем… И что имел в виду Роу, когда говорил о ключе к отгадке?

Инспектор остановился, открыл портфель и взглянул на то, что там лежало. Роу выполнил своё обещание, но его послание по-прежнему не проясняло дела. Мысли инспектора снова вернулись на полчаса назад, когда он собирался уходить из своего кабинета.

– На ваше имя пришёл пакет, сэр.

Констебль Джонс приоткрыл дверь, впуская посыльного. Чахоточный белобрысый мальчишка в слишком большом для него пиджаке положил на стол инспектору тяжёлый четырёхугольный предмет, плотно обёрнутый коричневой бумагой. На бумаге было написано твёрдым почерком, химическим карандашом:

«Вручить лично детективу-инспектору Морису Каннингему».

Инспектор перевёл взгляд на адрес отправителя. Стивен Роу. Неужели это и есть подсказка, о которой он говорил? По размерам похоже на книгу…

– Держи, – Каннингем опустил в грязноватую ладонь посыльного шесть пенсов. Еле дождавшись, пока парень уйдёт – секунды казались вечностью, – он с трудом разрезал тупым ножом жёсткую бумагу. Так и есть, внутри оказалась книга. Откинув обложку, инспектор прочёл на титульном листе: «Исландские саги».

– Чёрт, – вслух сказал он и поспешил засунуть книгу в портфель.

Стоя посреди тротуара, он потёр надбровья, в которых уже проступала знакомая давящая боль. Ко всему этому имели какое-то отношение исландские саги. Книгу, конечно, никто к делу приобщить не догадался. А если в ней и в самом деле находится ключ к разгадке? Может быть, книга использовалась как шифр, посредством которого кто-то передавал мисс Крейн интимные сведения об Арнесоне?

Но если так, кто мог располагать этими сведениями? И как он их получил? Столь всеведущими и всемогущими соглядатаями не располагала даже британская разведка. Каннингему могла прийти в голову только одна возможность. Арнесон каким-то образом сам выдал свои тайны, вероятно – под гипнозом. Роль Стивена Роу в этой истории начинала принимать зловещий поворот.

Роу – психотерапевт, как и Арнесон. Вероятно, он умеет пользоваться гипнозом. Вероятно, он оказался в состоянии загипнотизировать Арнесона и вытянуть из него такое, о чём доктор наяву не проболтался бы и в курилке. А потом на пару со своей любовницей принялся шантажировать своего учителя. Но почему в таком случае Арнесон не поспешил в первую очередь избавиться от Роу? Или же молодой ассистент был настолько осторожен, что Арнесон не сумел получить доказательства его причастности? В таком случае этот ягнёночек дьявольски хитёр, и с ним надо держать ухо востро…

39. Каролина Крейн – Сигмунду Арнесону, 20 ноября 1923 г.

Дорогой доктор Арнесон,

вы разочаровываете меня своей недогадливостью. Я и не думала над вами шутить. По-моему, я выразилась предельно ясно. Подсказку вы найдёте непосредственно в книге. Не ищите там закладок, помет на полях и шифров – вы только даром потеряете время.

Вы всегда внимательно читали книги, доктор – проявите внимательность и на сей раз.

Ваша

Каролина Крейн.

Интермедия 7.

– Чёрт! – в который раз за этот день пробормотал вслух Морис Каннингем. – И письма тут не все, часть он уничтожил. Что же в них такое содержалось?

Дневниковые записи за этот период также отсутствовали. Похоже, надеяться приходилось только на злосчастную книгу исландских саг. Хотя у инспектора не было ни малейшего желания погружаться в чтение допотопных варварских сказок, иного выхода не предвиделось. Что же он должен был искать? Даже этого ему не сообщили. Как, впрочем, и профессору Арнесону. Но Арнесон, несомненно, догадался, раз избавился от писем и дневников. Что ж, догадается и Каннингем. В конце концов, следователь он или нет?

Трясясь в вагоне метро по пути домой, он машинально перелистывал книгу. Каролина Крейн писала, что в книге нет посторонних отметок. Каким же способом она намеревалась передать послание?

Ему было непросто сосредоточиться на тексте. Странный сухой язык, где грамматика скачет от прошедшего времени к настоящему; слишком много заковыристых имён и запутанных родственных связей – запомнить, кто есть кто и кто кого за что убил, было практически невозможно. Одолев несколько десятков страниц, инспектор зевнул и решил, что продолжит чтение дома, в более непринуждённой обстановке.

Прежде чем закрыть книгу, он перевернул ещё несколько листов по инерции, не вчитываясь в напечатанное. Его пальцы вдруг словно споткнулись. Со страницами книги было явно что-то не так. Одной не хватало.

Инспектор пролистал текст начала. Это была «Сага о Ньяле» в переводе Джорджа Дасента. Какое отношение она имела к делу? Если вырванная страница заключала в себе подсказку, то какую? И кто вырвал её, Роу или сам Арнесон? Что в тексте безобидной старинной легенды могло быть опасным для Арнесона? Был лишь один способ узнать это – найти недостающий отрывок текста.

Каннингем захлопнул книгу, вышел из вагона и сел в обратный поезд. В течение двух перегонов он изучал утомительные пересадки на карте – с зелёной ветки на коричневую, затем на жёлтую. Потом принял решение доехать по прямой до Черинг-Кросс, а затем пройти пешком через Лестер-сквер и Холборн. Пунктом назначения был Британский музей. Точнее, его библиотека.

В наши дни от неё остался лишь крошечный читальный зальчик, однако, кажется, там и сейчас можно найти ту книгу, которую искал инспектор в 1924 году – а именно, сборник исландских саг с полным текстом «Саги о Ньяле» в дасентовском переводе. Но когда инспектор приблизился к величественному музейному зданию с серыми ионическими колоннами и поднялся по ступеням главного входа, его встретила табличка: «Закрыто».

Помотав головой и протерев глаза, Каннингем поглядел на часы. Лопух, мысленно выругал он сам себя, уже полседьмого. Как это он не догадался проверить, который час?

Он поставил портфель на ступеньку, раскрыл его и снова вытащил книгу. Всего одна страница, в том месте, где описывалась, по-видимому, тяжба между Ньялем и неким Флоси. Не было сомнений, что её вырвали умышленно. Если в книге заключалось послание, им был вырванный текст. И вырвала страницу сама Каролина. Предположение, что это сделал Арнесон, уничтожая компрометирующие сведения, опровергалось ясным указанием Каролины, что в самом тексте помет и записей нет.

«Чёрт ногу сломит», – подумал Каннингем, сунул тяжёлый том обратно в портфель, подхватил его и, повинуясь смутному импульсу, зашагал в западном направлении, в сторону Пикадилли.

Он не ошибся в своих расчётах. Довольно скоро ему попалась на глаза лавчонка букиниста, едва заметная в полуподвальном этаже. Каннингем твёрдо вознамерился стучать, пока ему не откроют, но это не понадобилось. Когда он спустился по выщербленной лестнице и толкнул дверь, она со скрипом подалась. Из-под ног шарахнулось с мявом нечто мягкое.

– Линкси, кто там опять об тебя споткнулся? – послышался дребезжащий старческий голос. Мужской или женский – инспектор не понял. Даже когда обладатель голоса выступил из-за стеллажей, Каннингем не смог определить, как к нему обращаться. Существу было не меньше восьмидесяти лет; на нём был старинный халат до пола, из вытертого и полинялого зелёного бархата, заплатанного в нескольких местах самыми дикими сочетаниями лоскутьев. Голову покрывал засаленный лиловый берет, из-под которого свисали почти до плеч седые пряди волос. Лицо было узкое, сморщенное, то ли чисто выбритое, то ли вовсе безбородое; светлые глаза за стёклами очков смотрели пронзительно.

– Добрый вечер, сэр, – растянув в улыбке беззубый рот, произнёс старик (или всё же старуха?). – Могу я вам чем-нибудь помочь?

– Э-ээ… да, – Каннингем проглотил обращение «сэр» или «мэм», боясь ошибиться. – Меня интересуют книги.

– Натурально, не картошка, – владелец лавки рассмеялся надтреснутым смешком. – Вас интересует что-то определённое?

Каннингем наконец разглядел Линкси. Жирный котище уютной полосатой расцветки вспрыгнул на прилавок и принялся вылизывать заднюю лапу. Инспектор протянул руку и погладил шелковистую шкурку, ладонью ощутив урчание.

– Определённое, – подтвердил он. – У вас есть исландские саги?

Спохватившись, он поставил портфель рядом с котом и извлёк на свет книгу.

– Это издание?

Букинист покачал головой. (Или покачала?)

– Точно такого нет, сэр. А зачем вам, если не секрет, второй экземпляр такого же издания?

– Эта книга повреждена, – ответил Каннингем, глядя, как странный торговец натягивает на руки нитяные перчатки. – Страницы не хватает.

– Ясно. Вас интересует именно издание или сам текст?

Инспектор задумался. До него дошло, что утраченный отрывок не обязательно искать в том же издании. Конечно, в другом найти его будет сложнее – придётся более внимательно просматривать и сличать содержание. Но всё же это были мелочи по сравнению с главной трудностью дела Каролины Крейн.

– Наверное, текст, – сказал он. – Мне нужно знать, что было на вырванной странице.

– Тогда помочь вам несложно. Из какой саги вырвана страница?

– Из «Саги о Ньяле». Перевод Джорджа Дасента. Есть у вас?

Букинист ухмыльнулся.

– Классика на все времена, – проговорил он (она?), повернувшись к ближайшему стеллажу. – Фрэнсис Финнеган не подводит своих клиентов.

Всё-таки он мужчина, подумал Каннингем. Хотя стоп, «Фрэнсис» может быть не через -is, а через -es: на слух не отличить. На прилавок с глухим стуком легла книга в самодельном переплёте из мраморной бумаги.

– Отдельное издание «Саги о Ньяле», сэр. Это стоит один шиллинг и два пенса. Если вам требуется что-нибудь более презентабельное, только намекните. У меня неплохая коллекция изданий этой саги.

Бледно-голубой глаз за линзой очков подмигнул. Инспектор удивлённо взглянул на своего собеседника.

– У вас какой-то особый интерес к этой саге?

– Личный, можно сказать. Вы же помните, что у Ньяля не растёт борода, и его подозревают в том, что он гермафродит.

Инспектор этого решительно не помнил – он пролистывал книгу бегло, не вникая в сюжет.

– И что? – машинально спросил он, особо не думая, о чём спрашивает.

– Вы разве не заметили? В крещении меня записали Франциской. Моя девичья фамилия – Донахью, Финнеган я по мужу. Бедняга двадцать лет пытался признать наш брак недействительным. Рим отказывал, ведь де-юре я считался женщиной.

Каннингем отвёл взгляд, чувствуя, как краска заливает скулы.

– Почему вы мне всё это рассказываете? – еле слышно спросил он.

– Потому что вас заинтересовала «Сага о Ньяле», и мне это показалось примечательным. Не каждый день ко мне заходят полицейские и спрашивают «Сагу о Ньяле». А я, согласитесь, уже не в том возрасте, когда стоит чего-то стесняться.

Каннингем, всё ещё избегая глядеть букинистке в глаза, вынул из кошелька шиллинг и два пенса и положил их на прилавок.

– Благодарю вас, миссис Финнеган, – сказал он.

– Мистер Финнеган, с вашего позволения. Последние лет тридцать меня знают под этим именем.

40. Последние дневниковые записи Сигмунда Арнесона

28 декабря 1923. Происходит что-то кошмарное. Как понимать всю эту историю?

Я, конечно, разгадал её подсказку насчёт книги, но то, на что она намекает, слишком безумно, чтобы в это поверить. Если только речь не идёт об уникальной форме психопатии.

На Рождество меня пригласил в гости один старый товарищ по университету. Две ночи я провёл в его доме – кажется, из волос у меня до сих пор не выветрился аромат имбирного печенья его супруги, – а утром 27-го обнаружил у себя под подушкой свёрток с посланием от Каролины Крейн.

Вначале я подумал, что это какой-то мерзкий розыгрыш, который мог устроить только сам Мэтью – кому же ещё? Но вот незадача: я никогда ни при нём, ни при ком-либо из наших общих знакомых не упоминал Каролину Крейн. Если только они с Мэттом были знакомы раньше?

Я не так глуп, чтобы устраивать скандал Мэтту и его жене. Если Каролина устроила розыгрыш руками Мэтта, то это именно та реакция, которой она добивается. Я не доставлю ей этого удовольствия. Сделаю вид, что ничего не произошло. Не буду вскрывать этот чёртов пакет и тем более писать ответ Каролине.

29 декабря 1923. Я провёл бессонную ночь и всё-таки решился вскрыть пакет. Неизвестность хуже всего. Впрочем, я не думал, что Каролина приготовила мне адскую машинку.

Увы, в некотором роде это была адская машинка. Как хорошо, что я не открыл посылочку в доме Мэтью! На это, похоже, она и рассчитывала. Если так, её план накрылся медным тазом. Хоть это утешает.

Потому что в посылке было три предмета. Изящная розовая коробочка и два такого же цвета конверта, все перевязаны ленточками. В первом же конверте оказался лоскут от свитера. Старого, заношенного до дыр свитера, который я долго не выбрасывал лишь из научного интереса психоаналитика к воспоминаниям, с которыми он был связан – а в последние годы и вовсе про него позабыл. Этот свитер хранился у меня на самом дне одного из ящиков комода (и лишь я знал, какого). Одному богу известно, как Каролина с Роу (без Роу тут не обошлось, нутром чую) ухитрились найти его. И разумеется, она позаботилась приложить к нему фотографию. Ту самую, снятую Мэттом много лет назад в колледже – и теперь обнаруженную мной во втором розовом конвертике. Кто не позволял себе в юности рискованных дурачеств? Роковой снимок, на котором я одет в этот злосчастный свитер, закатанный выше пупка, ничего другого на мне нет, я стою, весело улыбаясь, голые бёдра кокетливо раздвинуты, рука придерживает член. Тьфу! Двадцать лет назад это казалось забавным.

Обливаясь холодным потом, я открыл третий подарок – коробку. Было от чего обливаться. В коробке лежала миниатюрная модель старинного пистолета «кольт-патерсон №5», отлитая из шоколада. Юмор у этой особы отменный. Она предполагает, что я захочу это взять в рот? (А руки сами тянутся, я люблю шоколад, он отличного качества, и на пределе нервного истощения так и хочется откусить).

Что ещё знает обо мне Каролина? И главное, откуда она это знает? Если это шантаж, то почему она до сих пор не выдвинула никаких требований?

29 декабря 1923, позже. Набравшись смелости, я распечатал письмо Каролины, найденное мною вместе с посылкой. Оно было помечено 26 декабря. Боже!..

41. Каролина Крейн – Сигмунду Арнесону, 26 декабря 1923 г.

Милый Сигмунд,

сердечно поздравляю вас с Рождеством и посылаю вам небольшой подарок, который доставит вам немало приятных воспоминаний. Мэтью – ваш старый друг, а под старость мы все становимся сентиментальными. Как не вспомнить ваши маленькие невинные утехи юных дней, когда вы с ним вместе учились в колледже!

Помните, Мэтью купил тогда антикварный пистолет 1836 года? Пистолет в сочетании со сливочным маслом от сэндвича был и впрямь гениальной идеей. Жаль, что вторую фотографию – ту, на которой вы с пистолетом, – вы уничтожили впоследствии. Вам это нравилось, правда? Ничто так вас не заводило, как твёрдое холодное дуло кольта-патерсона №5 между ягодиц. Ведь Мэтью прикасался к вашему заду только произведением фирмы «Патент Армс», вы с ним были достаточно благоразумны, чтобы не зайти дальше, так?

Я бы прикупила себе такой пистолет, пожалуй, да не хватает времени бегать по всем антикварным лавочкам Лондона.

С любовью,

Каролина Крейн.

42. Каролина Крейн – Сигмунду Арнесону, 28 февраля 1924.

Дражайший Сигмунд,

вы думаете, от меня так легко отделаться? Вы сами вступили на этот путь, заведя со мной переписку, и вам придётся пройти его до конца. Думаете, я не в курсе вашего находчивого плана, как меня наказать? Вы и сами потом поняли, как этот план глуп – ведь вам не удалось бы избежать объяснений с коллегами и пациентами, в перспективе грозящих смирительной рубашкой.

Поздно придумывать способы мне отомстить, милый Сигмунд. В ближайшее время вы будете делать то, что захочу я. Вы сами на это напросились.

Ваша до скончания времён

Каролина Крейн.

ЧАСТЬ

II

1. Недоумение инспектора Каннингема

Писем и дневниковых записей больше не было. Можно было с уверенностью предположить, что Арнесон уничтожил всё остальное. Все свидетельства об отношениях доктора с Каролиной Крейн за последние семь месяцев до того, как она исчезла. Но что же содержалось в утраченных материалах? Доктор Арнесон, в силу своей профессии, застенчивостью не отличается – он счёл возможным сохранить даже омерзительное напоминание о пистолете. И каким образом он думал наказать Каролину Крейн? Подать в полицию заявление о шантаже? Вряд ли; похоже, общения с полицией он хотел избежать не меньше Каролины.

Размышления Каннингема прервал телефонный звонок. Неохотно скинув с колен плед – вечер выдался сырой и холодный, – инспектор поплёлся в тесный холл своей квартирки и снял трубку.

Голос был ему незнаком, но начальственные нотки улавливались с ходу. Оказалось, звонил инспектор подразделения^1. Официальным тоном Каннингему сообщили, что допросы Сигмунда Арнесона приказано приостановить за недостатком улик и дальнейшее пребывание его в Кэннон-Роу может вызвать нежелательные последствия. Сам удивившись собственной дерзости, Каннингем поинтересовался – как, неужели на иностранцев уже распространяется акт Habeas corpus?2 Сколько ему известно, доктор Арнесон, хотя и проживает в Лондоне несколько лет, но заявления о натурализации не подавал. Разумеется, ответила ему трубка, но в Скотланд-Ярд недавно позвонили из министерства иностранных дел. В Норвегии крайне недовольны ситуацией, сложившейся вокруг учёного с международной известностью, назревает дипломатический скандал, который необходимо погасить в зародыше. Поэтому сегодня Сигмунд Арнесон будет выпущен под подписку о невыезде. Дело Каролины Крейн, однако, не закрывается; от него ждут надлежащих усилий по дальнейшему расследованию.

– Приказ понят, сэр, – коротко ответил Каннингем и повесил трубку. Хочешь не хочешь, а приходилось заняться исландскими сагами.

Он оттягивал этот момент до последнего. В его глазах необходимость сличать два издания средневековой сказки про то, как тысячу лет назад поссорились два хозяина каких-то хуторов, означала полную капитуляцию, расписку в собственной беспомощности. Но ничего другого ему больше не оставалось.

Вынув из портфеля обе книги, Каннингем устроился в кресле, раскрыл их и принялся искать то самое место.

Он нашёл его гораздо быстрее, чем ожидал. В издании, полученном от Роу, лакуна была на месте, где Ньяль готовился выплатить Флоси компенсацию за убийства его родича. Дальнейший текст не оставлял сомнений, что попытка разрешения конфликта не удалась. Этот Флоси, отличавшийся, по-видимому, склочным характером, преднамеренно оскорбил Ньяля во время получения выплаты, спровоцировав ответный поток оскорблений со стороны его сына. Оскорбления были столь замысловаты, что их невозможно было обойти вниманием.

А ты, говорят, зазноба тролля со Свиной Горы, и каждую девятую ночь он превращает тебя в женщину.3

Сознание Каннингема зацепилось за эту фразу. Он перечёл ещё и ещё.

«Каждую девятую ночь он превращает тебя в женщину»… Неужели?

Инспектор лихорадочно развязал папку и пробежал глазами даты писем. Так и есть – все письма от Каролины Крейн были написаны с интервалами в девять дней.

Значит ли это, что все остальные дни Каролина Крейн не была Каролиной Крейн – возможно, не была женщиной? Но как это возможно?

Она не могла быть гермафродитом, как злосчастный Фрэнсис Финнеган. Она фотографировалась голой, и на снимке было прекрасно видно, что она женщина на все сто процентов. Она словно нарочно позаботилась принять такую позу, чтобы все могли в этом удостовериться.

Но что же она делала девять дней и восемь ночей в промежутке? Может быть, она разгуливала по Лондону переодетая мужчиной, и все знали её под другим именем? Как же в таком случае ей удавалось избегать встречи с их общими знакомыми, знавшими её именно в качестве Каролины Крейн? И как она раздобыла столько сведений об Арнесоне?

Что-то тут не сходилось. Инспектор захлопнул книгу и крепко задумался.

Правдоподобный ответ мог быть только один. Каролина притворялась одним из пациентов Арнесона. Она посещала его приёмы в мужской одежде, искусно гримируясь. При её крупных чертах лица это не составило бы большого труда. Если она и вправду актриса по профессии, она могла успешно морочить голову доктору в течение многих месяцев.

– Чёрт подери, – хрипло сказал инспектор сам себе. Эта возможность объясняла всё. Посещая дом Арнесона под видом пациента, мисс Крейн запомнила расположение комнат и мебели, чтобы затем втихомолку наведываться туда, выкрадывать личные вещи доктора, читать его дневники и выпытывать тайны его жизни у Стивена Роу. Она ли втянула молодого ассистента в заговор, или, напротив, он застукал её за тёмными делишками, принялся шантажировать и склонил к сожительству? На данный момент это было неважно. Главное, эта версия проясняла, почему она столь настойчиво отказывалась увидеться с доктором – он бы моментально узнал её и разоблачил. (Скорее всего, этим дело и кончилось). По той же причине она всегда пользовалась пишущей машинкой и надписывала адрес печатными буквами. Арнесон, видимо, знал её почерк – вернее, почерк того, за кого она себя выдавала.

А что, если Каролина Крейн не только превосходная актриса, но и владеет техникой гипноза? В таком случае она могла выведать у ничего не подозревающего Арнесона всё, что угодно; он полагал, будто проводит с ней сеанс психоанализа, тогда как на самом деле им безжалостно манипулировали. Каннингем содрогнулся. Что за чудовище эта женщина, и чего она хотела от доктора?

Что ж, он выяснит, кем она была в те дни и часы, когда не была Каролиной Крейн. Теперь он не сомневался, что мерзавка жива и скрывается под чужим именем – скорее всего, под мужским. С помощью Роу ей удалось так запугать доктора, что он искренне поверил в россказни про сверхъестественное. Свою одежду доктору подбросила она сама. Либо она за что-то мстила ему, либо речь идёт об опасной психопатке.

2. Снова у доктора Арнесона

Поднимаясь по уже знакомой ему лестнице викторианского дома на Харли-стрит, Морис Каннингем вдруг вспомнил о вчерашнем звонке и о том, что Арнесона отпустили. Ему не понравилась мысль, что он застанет доктора в его квартире – но поделать с этим было ничего нельзя.

Ему повезло. Когда он дёрнул шнурок электрического звонка, дверь открыл Роу. Горничная, похоже, ещё не вернулась из свалившегося на неё отпуска.

– Добрый день, инспектор, – без удивления приветствовал его Роу. Молодой человек был одет по-домашнему, в потрёпанный коричневый халат. Очевидно, пациентов они сегодня не принимали. – Проходите, инспектор. Чем могу помочь?

– Мне хотелось бы поговорить с доктором Арнесоном, – сказал инспектор. Роу взглянул на него недоброжелательно.

– Мне казалось, вы достаточно с ним наговорились за эти три недели. Он до сих пор ещё не пришёл в себя. Могу я ответить на ваши вопросы вместо него?

– Если вы уполномочены, – спокойно отозвался Каннингем. – Я хотел бы взглянуть на списки пациентов доктора Арнесона.

– Роу, не брыкайтесь, – послышался слабый осипший голос. Шлёпая ночными туфлями, в холл вышел Арнесон. Он был в халате, как и ассистент, но не коричневом, а полосатом; его слегка пошатывало, слипшиеся сосульки рыжих волос приклеились к бескровному лбу. Он поднял руку, приглаживая непослушные пряди, рукав халата свалился, и Каннингем увидел на запястье синяк от наручников. Инспектор отвёл глаза.

– Вы больны, доктор?

– Подцепил простуду в вашем заведении. Теперь, благодарение богу, за мной присматривает Стивен Роу, а не Кэннон-Роу – хотя бы о моём здоровье заботится, и это трогательно. А впрочем, к вашему делу это отношения не имеет. Что вы хотели узнать?

– Я бы хотел познакомиться со сведениями о ваших пациентах начиная с прошлого года. У вас ведь ведётся книга приёмов?

Арнесон бросил на него быстрый пронзительный взгляд.

– Для чего вам это, инспектор?

– Не беспокойтесь, речь не идёт о нарушении врачебной тайны. Мне не нужны их диагнозы. Только записи на приём. Могу я на них взглянуть?

Доктор нервно хохотнул.

– Сколько угодно, хотя я не представляю, какой вам от этого прок. Роу, проводите инспектора в приёмную и покажите записи. А я, с вашего позволения, пойду прилечь. У меня жар.

– Пойдёмте, – неохотно сказал Роу. Он уже не считал нужным натягивать маску благопристойности на свою неприязнь к инспектору. Каннингем молча проследовал за ним.

В приёмной было холодно и неприбрано. Роу зажёг торшер, жестом предложил инспектору сесть на тёмный кожаный диван (не викторианский, современная подделка, машинально подумал Каннингем) и скрылся. Через минуту он появился с аккуратно переплетённой книгой для записей.

– Держите, – сказал он. – Когда найдёте всё, что вам нужно, позвоните вот в этот звонок. Я буду в кабинете доктора.

Он как будто заранее пресекал возможность дальнейших допросов. Но сейчас он Каннингема не интересовал. Инспектор придвинулся ближе к торшеру и раскрыл записи.

На первый взгляд найти таинственного шантажиста среди сотен пациентов казалось невыполнимой задачей, но Каннингем исходил из ряда простых соображений. Если верно предположение, что мисс Крейн приходила к доктору под видом мужчины (на что как будто намекал пассаж из «Саги о Ньяле»), то женские имена отпадали. Мужчины составляли чуть больше трети от всех пациентов доктора, что существенно облегчало поиски. Далее, следовало отбросить пожилых джентльменов и маленьких мальчиков – эти роли вряд ли сумела бы убедительно сыграть тридцатилетняя женщина. Годы рождения пациентов были скрупулёзно указаны Роу напротив их имён.

Инспектору понадобилось чуть больше часа работы, чтобы установить, что только четыре пациента доктора Арнесона могли быть одной из ипостасей Каролины Крейн. Из мужчин в возрасте от шестнадцати до тридцати лет лишь они посещали сеансы доктора в течение всего года – как до начала переписки, так и во время её.

– Попались, голубчики! – прошептал Каннингем, облизывая кончик чернильного карандаша. – Ничего, разберёмся, кто из вас играет в Себастьяна и Виолу.

Тщательно обслюнив карандаш, он выписал имена:

Джон Бомонт, 1900 г.р.

Роджер Мэннинг, 1897 г.р.

Уильям Картрайт, 1903 г.р.

Люк Рипли, 1895 г.р.

Адресов в книге не было, но, будучи инспектором полиции, Каннингем мог решить эту проблему. Он справедливо рассудил, что все четверо живут либо в Лондоне, либо поблизости, коль скоро они имеют возможность регулярно ездить на Харли-стрит. Их поиск, конечно, займёт некоторое время, но что с того?

Каннингем закрыл книгу приёмов и дёрнул шнурок звонка.

3. Джон Бомонт, 1900 г.р.

Поезд черепашьим шагом подполз к платформе маленькой станции в графстве Сассекс. Каннингем сошёл и огляделся. В лицо ему повеяло характерным влажным ветром с моря, хотя до моря оставалось ещё с полдюжины миль. Тут же, по другую сторону платформы, он увидел отделение почты. Зайдя туда, он спросил, как найти усадьбу «Бузина».

«Бузина», как и следовало ожидать, оказалась средней руки домом, вероятно, старинным, но происхождения непонятного: в георгианскую эпоху он был перестроен и дополнен колоннами и гипсовой лепниной, но затем эти новшества обветшали и стали постепенно отваливаться; часть окон была заколочена досками, и дом производил впечатление не столько романтических руин, сколько убогого запустения. Каннингем ясно представил себе, кто эти Бомонты: снобы с претензией на аристократизм, захудалые потомки некогда блистательного рода – наверняка у них уже в седьмом поколении одна богема… А может, и вовсе не Бомонты, а канадские или американские однофамильцы, растерявшие знатность ещё до «Майского цветка»4, которые пытаются теперь примазаться к английской старине и обзавестись фамильным привидением. Так или иначе, дом им содержать не под силу. Неудивительно, что наследнику понадобились услуги психоаналитика – живя в таком месте, трудно не нажить комплекса неполноценности.

Инспектор вошёл в незапертую калитку, поднялся на крыльцо и загромыхал дверным молотком.

Ему показалось, что прошла целая вечность, прежде чем облупившаяся дверь отворилась. Стоявшая в проёме пожилая женщина в клетчатом ситцевом платье, вероятно, была экономкой.

– Здравствуйте, мэм, – стараясь быть любезным, произнёс Каннингем. Он был предусмотрительно одет в штатское и приподнял свой шёлковый котелок. – Могу я видеть Джона Бомонта?

– Кто его спрашивает?

– Инспектор Скотланд-Ярда Морис Каннингем, – он предъявил удостоверение. Старуха явно испытала замешательство. Он тут же прибавил:

– Ничего особенного. Это касается доктора, которого он посещал. Может быть, мистер Бомонт что-нибудь вспомнит.

Экономка молча отступила и скрылась за дверью. Каннингем терпеливо ждал на крыльце. Наконец его обострённый слух уловил шаги. Дверь заскрипела. Впрочем, он уже знал, что это не Бомонт. Звук шагов был женский. Мгновением позже он увидел и саму хозяйку – шагов и, по всей видимости, дома. Угловатая, высокая дама с длинным лицом и серо-стальными кудряшками уставилась на него сквозь роговые очки.

– Для чего вам мой сын?

– Я имею честь говорить с миссис Бомонт? – вместо ответа уточнил инспектор. Дама коротко кивнула. На ней был садовый фартук, из кармана торчали рабочие перчатки – очевидно, она прошла прямо с заднего двора.

– Джонни что-нибудь натворил?

– О нет, мэм, пустая формальность, – Каннингем принудил себя улыбнуться. – Ваш сын посещал психотерапевтические сеансы Сигмунда Арнесона?

– Посещал, хотя я нахожу это ужасно глупым. Может быть, вы всё-таки ответите, что вам надо?

– Я уже ответил, мэм. Мне просто надо поговорить с ним о докторе Арнесоне.

– Хорошо, – прохладно ответила миссис Бомонт. – Проходите. Я позову Джонни. Вы не возражаете, если вы будете разговаривать с ним в моём присутствии?

По её тону было понятно, что это не вопрос, а утверждение. Едва инспектор увидел Джонни Бомонта, как тут же понял, что потратил время на поездку зря. Бомонт никак не мог быть переодетой Каролиной Крейн – просто из-за того элементарного факта, что он был чудовищно толст. Несмотря на свою молодость, он уже страдал одышкой; его жирные щёки тряслись при каждом движении. Пуговицы рубашки расходились на бледном рыхлом животе. Маленькие серые глазки смотрели испуганно, как у школьника на экзамене.

– Здравствуйте, инспектор, – робко сказал он, устраиваясь на стуле напротив Каннингема. – О чём вы хотите меня спросить?

Чёрт, растерянно подумал Каннингем, придётся спрашивать. Надо придумать какие-нибудь вопросы для виду. Что попроще…

– Вы посещали сеансы психотерапии доктора Сигмунда Арнесона?

– Посещал, – сконфуженно признался Джонни. – А что случилось?

По-видимому, в этом доме даже не заглядывали в газеты.

– Доктора недавно допрашивали по делу об исчезновении некоей Каролины Крейн. Вам знакома эта женщина?

– Ни разу не слышал, – по полному отсутствию реакции со стороны Джонни было понятно, что ему и вправду неизвестно это имя. – У меня вообще не очень-то много знакомых женщин, инспектор. Ну, вы понимаете… не нравлюсь я им. Потому и ходил к доктору Арнесону.

Не к тому доктору ты ходил, приятель, со злостью подумал инспектор, тебе к диетологу надо… Чтобы закруглить разговор, становившийся всё глупее и глупее, он вынул из кармана фотографию. Естественно, это была копия, благоразумно обрезанная по плечи.

– И эта девушка вам не знакома?

Джонни молча помотал головой. Желеобразные щёки задрожали.

– Чаю? – вклинилась миссис Бомонт. – У нас сегодня пирог с кремом, Джонни от него в восторге.

Кто бы сомневался, мрачно подумал инспектор, созерцая лопающуюся на пузе рубашку молодого Бомонта.

– Нет, благодарю, – вежливо ответил он. – Мне пора. Спасибо мистеру Бомонту за оказанную следствию неоценимую услугу.

4. Два провала и один кошмар

Шёл восьмой час вечера. Морис Каннингем лежал на кровати в своей квартире-студии в Южном Кенсингтоне. На лбу у него было смоченное водой полотенце. У него вновь разыгралась мигрень.

Перед глазами плавали радужные пятна. Инспектор зажмурился. Более неудачный день трудно было себе представить. Сегодня он побывал у двоих подозреваемых – Роджера Мэннинга и Люка Рипли. Оба оказались выходцами из солидных семей; Мэннинг подумывал о том, чтобы принять приглашение преподавать в Кембридже, Рипли работал в банке. Мэннинг был помолвлен, Рипли – женат уже третий год. И тот, и другой знали Каролину Крейн лишь по новостным колонкам в прессе. Оба слегка изумились, услышав настоятельную просьбу инспектора протереть лицо носовым платком и расстегнуть рубашку, но выполнили её без заминки. Ни тот, ни другой не был загримированной женщиной.

Оставался Уильям Картрайт, и хотя Каннингем знал, где и когда его можно застать, он многое бы дал за то, чтобы избежать этой поездки. Уильям, он же Билли Картрайт, был певцом в кабаре «Летучая кошка» на Стрэнде, о котором ходили самые гадостные слухи. Инспектору полиции не следовало туда заявляться официально без сопровождения по меньшей мере четырёх констеблей. Но, во-первых, Каннингем не хотел распространяться о своей инициативе в Скотланд-Ярде, во-вторых, визит в такой манере испортил бы всё дело.

Каннингем встал, проглотил ещё таблетку аспирина и запил содовой, чтобы быстрее подействовала. Затем сбросил халат, подошёл к шкафу и окинул взглядом свой гардероб.

Для подобных случаев у него имелся полосатый костюм с серебристой искрой. Правда, в последние годы костюм сделался ему тесноват, но он полагал, что так даже убедительнее.

Каннингем выбрал из стопки рубашек ярко-розовую. Затем отправился в ванную.

Кривясь от боли в виске, он побрился и вылил на волосы полфлакона липкой жидкости, ядовито благоухающей сиренью. Флакон ему подарила кузина, и рука не поднималась его выбросить. Теперь содержимое пригодилось. После того, как инспектор немилосердно прошёлся зубьями расчёски по клейкой массе, в которую превратились его прежде волнистые волосы, узнать его стало весьма трудно. Молясь, чтобы его не вырвало от запаха сирени, он нанёс завершающий штрих – припудрил лицо вдвое плотнее, чем это необходимо после бритья^5.

Вернувшись в комнату, Каннингем надел розовую рубашку и лиловый галстук-бабочку, влез в полосатый костюм и зашнуровал лакированные туфли. Затем нахлобучил на голову свой котелок и вышел из квартиры. Его целью была ближайшая стоянка такси. Ехать в такое место и в таком виде на подземке было бы по меньшей мере странно.

На Стрэнд по долгу службы он заглядывал не раз, но в «Летучей кошке» ему бывать ещё не приходилось. Говорили, будто её содержит русская эмигрантка, чуть ли не графиня. К последней части слуха Каннингем относился скептически: решительно все русские эмигрантки объявляли себя графинями, особенно те, что устраивались на работу в ночных заведениях Стрэнда.

Выйдя из такси, инспектор купил у разносчицы букет белых хризантем, отщипнул один цветок и вдел в петлицу. Вооружённый таким образом с головы до ног, он вступил под сень «Летучей кошки».

Стоимость входного билета заставила его присвистнуть, но интересы следствия были превыше всего. Развернув афишку, он убедился, что Билли Картрайт выступает в первом отделении. До начала представления оставалось ещё минут сорок. Превозмогая головную боль, Каннингем стал протискиваться мимо посетителей туда, где, по его представлениям, должны были располагаться гримёрные.

В программе Картрайт значился под сценическим псевдонимом – Фанни Кок. О псевдониме инспектору сообщили осведомлённые джентльмены ещё вчера. Не здесь ли кроется разгадка? Интересно, в какой гримёрке его (её?) следует искать – в мужской или в женской?

Курившая на лестничной площадке девица в чёрном нижнем белье проводила его любопытным взглядом.

– Эй, красавчик, кому букет несёшь? Не мне, случайно?

– Не думаю, – сухо отозвался инспектор и толкнул дверь мужской гримёрной. Он желал проверить свои предположения.

Четыре неотличимых друг от друга чечёточника, одновременно мазавших головы бриллиантином, обернулись на звук открывшейся двери. Крайний слева блеснул золотым зубом:

– Приятель, ты не ошибся адресом?

– Нет, если тут есть Фанни Кок, – инспектор всем своим видом изобразил двусмысленность. Танцор фыркнул.

– Промашечку дал, старик. Фанни в женской гримёрной.

«Ага!» – подумал инспектор, моментально почувствовав себя лучше. Чечёточники сально захихикали. Инспектор попятился и аккуратно закрыл за собой дверь. Затем постучал в соседнюю.

– Алло! – откликнулся звонкий кокетливый женский голос. – Кто там?

– Странствующий рыцарь, – импозантно объявил Каннингем и повернул ручку.

Эта гримёрная была населена куда как гуще. Инспектор мгновенно очутился в сутолоке полуодетых девиц, щекотавших ему лицо страусовыми перьями в причёсках и душно пахнущих рисовой пудрой. Спасая букет от посягательств, он спрятал его за спину.

– Ты к кому, дусечка? – спросила пухлая брюнетка в алых шароварах одалиски. Каннингем улыбнулся как можно лукавее.

– Не к тебе, цыпа. Я к малютке Фанни Кок.

– Вот извращенец, – засмеялись у него над ухом. Артистки расступились, пропуская его к Фанни, стоявшей перед зеркалом. Она повернулась на каблуках. Это была та самая угловатая девушка в чёрном, которая курила на лестнице. На голове у неё был белокурый парик, а лицо покрыто такими наслоениями краски, что Каннингем не мог сказать, похожа ли она на Каролину Крейн.

– Ты кто, дорогуша? – спросила Фанни Кок. Или Билли Картрайт – дьявол его знает. Голос у неё был низкий, с хрипотцой.

– Преданный поклонник, – инспектор решил обойтись без обращения. Он вынул из-за спины букет. Певица хмыкнула.

– Поклонник Фанни Кок или Билли Картрайта?

У инспектора учащённо заколотилось сердце. Он не ожидал, что всё получится так легко. Девушки стянулись вокруг них полукольцом, явно предвкушая продолжение.

– Обоих, детка. А кто из них ты сейчас?

– А кого ты хочешь? – подбоченясь, спросила Фанни. Среди артисток послышались сдавленные смешки. Инспектор вкрадчиво проговорил:

– А что, Билли Картрайт стоит дороже?

– Билли Картрайт идёт в комплекте бесплатно, – нагло подмигнув, ответила Фанни, – как приложение.

С этими словами она сбросила чёрные атласные панталоны.

Инспектор оцепенел. Билли Картрайт сдёрнул светлый парик с наголо остриженной головы. Он стоял в одном корсете. Решающий довод в пользу его пола был небольшой, расслабленный и по-детски розовый, но напрочь исключал всякую возможность отождествления Картрайта с Каролиной Крейн.

Как сквозь вату, до инспектора донёсся дружный хохот.

– Не, ну видали физиономию? – Картрайт утёр штанишками брызнувшие слёзы, размазав грим. – Он, похоже, не верил, что я настоящий мальчик!

– Не переживай, котик, – одалиска в красном обняла Каннингема за плечи. – Не ты первый, не ты последний. Хочешь, поедем со мной после представления?

– Да ну вас, – буркнул Каннингем, отвернувшись. Он сунул букет в руки Картрайту и под несмолкающее ржание девиц вышел. Последнее, что он видел, был голый Картрайт в чёрном корсете и туфлях на каблуках, прятавший лицо за букетом хризантем, и его алиби, которое налилось краской и начинало приподниматься.

5. Поездка в Оксфорд

Инспектор Каннингем всё ещё не мог отойти от впечатлений своего недавнего визита на Стрэнд. Вчера вечером он едва дополз до своей квартиры и, не раздеваясь, рухнул на кровать. Мигрень раскалывала висок, словно тупым топором. Лёжа на спине, он ослабил галстук, затем судорожно стащил одну за другой лаковые туфли и швырнул их в стену. Закрывая глаза, он думал только о том, что вся его блестящая теория рассыпалась в пух и прах. Следствие зашло в тупик, и новых версий у него не было.

Утро застало его в той же позиции, в измятом костюме в серебристую полоску, с запрокинутой головой на подушке, измазанной липкой дрянью с запахом поддельной сирени. Голова тоже была липкая, но уже не болела. С трудом поднявшись на ноги, инспектор принялся срывать с себя предметы вечернего туалета, так некстати напоминавшего о досадном провале.

Намыливая волосы под душем, он ещё раз попытался сложить всё, что было ему известно. Среди пациентов Арнесона Каролины Крейн не было. Кто же мог располагать такими интимными сведениями о докторе и так убедительно морочить ему голову?

Арнесон во время допросов упрямо говорил о сверхъестественном. Разумеется, Морис Каннингем не собирался даже в шутку допускать, будто мисс Крейн – фея или колдунья, способная ни с того ни с сего раствориться в воздухе или превратиться в мужчину. Несомненно, существовало какое-то рациональное и приземлённое объяснение.

Завернувшись в полотенце, Каннингем подошёл к телефону и снял трубку. Он сообщил на набережную Виктории, что в связи со вновь открывшимися обстоятельствами дела вынужден совершить поездку в Оксфорд.

Идея, осенившая его, была предельно проста. Всю эту петрушку с исландскими сагами и якобы колдовством мог прояснить только учёный, специалист по теме. Учёные же, как известно, водятся в Оксфорде, а потому следовало отправиться в место их естественного произрастания.

Инспектор оделся и, не позавтракав, отправился на вокзал Паддингтон.

Уже в поезде, в вагоне третьего класса (в те годы второго класса в английских поездах не было, и в нарушение всякой арифметики за первым шёл третий) – так вот, уже при виде платформы Паддингтона, уплывающей из поля зрения, инспектор осознал, что отправляется, по существу, в никуда. У него не было ни одного знакомого среди оксфордской профессуры, тем паче такого, который занимался бы древними рукописями. Как найти в лабиринте разбросанных по городу колледжей нужного человека?

Но вряд ли эта задача была сложнее, чем найти бесследно исчезнувшую Каролину Крейн. «Детектив я или не детектив?» – подумал инспектор. Ему много кого доводилось находить, и он полагал, что в данном случае решение ему по силам.

Через два часа поезд затормозил у платформы «Оксфорд». Каннингем ощутил голод. Станционный буфет не внушал ему энтузиазма, и так как до центра было не более двадцати минут пешком, он решил, что позавтракает в каком-нибудь пабе. Если, конечно, слово «завтрак» тут было применимо – время подходило к одиннадцати.

После ревущего Лондона тесный, игрушечный, увитый плющом Оксфорд поражал тишиной. Плющ сохранял свою тёмную, изумрудную зелень, в то время как ивы и платаны были уже тронуты ржавчиной осени. Паб отыскался на Хай-стрит, под стилизованной, якобы старинной вывеской готическими буквами: «Коза и капуста». В лучших традициях «старой доброй Англии», согласно которым пабам полагалось состязаться, кто придумает более идиотское название. Каннингем зашёл и заказал яичницу с беконом.

Сидя за дубовым столиком, тоже стилизованным под средневековье, он обдумывал дальнейшую стратегию. В подобных ситуациях детективам полагается раскуривать трубку, но Каннингем в жизни не курил – из-за мигреней он с трудом переносил табачный дым. Дым, однако, откуда-то появлялся, клубясь сизыми змейками, и, повернув голову, Каннингем увидел его источник. Через столик от него сидели трое, один из них курил трубку, но не короткую и кривую, как Шерлок Холмс на обложке, а длинную, изящную, восточного вида. Человек с трубкой был в свитере грубой вязки, другие двое – в твидовых пиджаках. Вскоре до инспектора донеслись и слова. Говорили о литературе.

– …не понимаю, чем вас так восхищает финальный монолог Молли Блум. Это не женский голос, как вы утверждаете, а набор сугубо мужских стереотипов. Литературе ещё предстоит открыть женское письмо.

– А что вы понимаете под «мужским»? Разве роман не исследует границы пола? По-моему, шестнадцатая глава в этом отношении весьма откровенна.

– …чувствую себя ослом. Все вокруг толкуют об эпохальном романе Джойса, а я до сих пор не удосужился прочитать. Говорят, его нет в свободной продаже?

Каннингем осторожно выбрался из-за своего столика и подошёл к сидевшей троице.

– Кхм, – сказал он. Выждав подобающую паузу и убедившись, что его не проигнорировали, он продолжил: – Джентльмены, не могу ли я спросить…

Человек в свитере вынул трубку изо рта.

– Чем могу помочь?

– Вы филологи?

– Допустим, да, – несколько озадаченно ответил курильщик. Было понятно, что именно его озадачило: Каннингем совершенно не походил на человека, который может ни с того ни с сего встрять в беседу о Джойсе. Каннингем, в свою очередь, почувствовал в своём собеседнике нечто неуловимо неправильное – что-то в нём шло вразрез с атмосферой английского паба.

– Простите, что подслушал ваш разговор, – чистосердечно заявил инспектор. – Я подумал, что, раз вы занимаетесь литературой, вы можете знать, где мне найти специалиста по исландским сагам.

– По сагам? – вскинул тёмные брови курильщик. – А зачем вам это надо?

Вдруг Каннингем сообразил, что разговаривает с женщиной. Ну конечно, голос был женский, хотя и низкий. Она была худая, горбоносая, тёмные стриженые волосы зачёсаны назад, и даже с расстояния двух ярдов её несложно было принять за мужчину. «Да сколько же можно!» – в отчаянии подумал он.

– Дафна, не смущайте человека, – сказал тот, что не читал Джойса. – Какая вам разница?

– Кино снимаем, – брякнул Каннингем и сам поразился естественности своей лжи. – Нужна консультация.

– Погодите, – сказал твидовый сосед слева, – Уильям Крейджи. Профессор англосаксонского языка. Он читает по-исландски. Можно к нему обратиться.

– А где его найти?

– В Пембрук-колледже, тут недалеко. Если не застанете, спросите адрес. Я, к сожалению, не знаю, где он живёт.

– Благодарю, – ответил Каннингем и вернулся доедать свой завтрак.

В Пембрук-колледже, конечно, Крейджи не оказалось, но адрес и впрямь удалось получить без труда. Не нужно было даже сочинять легенду о киносъёмках – вполне было достаточно сообщить, что требуется специалист по исландским сагам. Нет, сказали ему, профессора Крейджи сейчас в колледже нет, он занят редактированием нового словаря английского языка и безвылазно сидит в своём загородном доме. Адрес можно записать.

Выйдя из колледжа, Каннингем поглядел на бумажку с заветными данными. Уильям А. Крейджи, усадьба Риджхерст, Рождественские Лужки (почему Рождественские, чёрт их за ногу?) под Уотлингтоном. Если он что-то понял из разъяснений, то главным образом то, что Риджхерст – одинокий хутор на краю этой богом забытой деревушки Рождественские Лужки, где и было-то всего с полдюжины домов и куда надо было ехать девять миль на восток от Оксфорда до Тейма, затем ещё семь миль на юг до Уотлингтона, затем ещё сколько-то, непонятно как… Тратить на это время и силы было в высшей степени неразумно. Зачем, если существует почта Соединённого Королевства? Он как следует продумает все вопросы дома и напишет письмо на свежую голову.

Каннингем сунул записку с адресом в карман и, насвистывая, пошёл в сторону железнодорожной станции.

6. Морис Каннингем – Уильяму Александру Крейджи, 10 сентября 1924

Уважаемый профессор,

заранее прошу прощения, если вы сочтёте меня слишком назойливым. Я получил ваш адрес в Пембрук-колледже, и хотя понимаю, что вы очень занятой человек и, вероятно, не любите, чтобы вас беспокоили, возможно, у вас найдётся немного времени, чтобы дать мне консультацию по одному интересующему меня вопросу.

В Оксфорде мне рекомендовали вас как знатока исландских саг. Недавно я приобрёл у букиниста сборник – в английском переводе, разумеется, я по-древнеисландски не читаю, в этом-то всё и дело. Так вот, в «Саге о Ньяле» мне встретилось одно место, непонятное для меня – а именно, про то, что Флоси каждую девятую ночь превращается в женщину. Что это – какая-то вольность перевода или неизвестное мне поверье? Должен признаться, я слабо владею древней мифологией, так как я не профессионал в этой области и никогда не получал университетского образования. И возможно ли такое на самом деле? Существуют ли реальные подтверждения смены пола из мужчины в женщину или наоборот? Или же речь идёт о том, что Флоси надевал женскую одежду, и обвинение следует понимать фигурально?

Заранее благодарен за разъяснения,

Морис Каннингем,

антиквар-любитель

7. Уильям Александр Крейджи – Морису Каннингему, 14 сентября 1924

Уважаемый м-р Каннингем,

прошу прощения, что не сразу собрался ответить на ваше письмо. Я получил его ещё два дня назад, но, к сожалению, совершенно закопался с работой над словарём и, признаться, чуть не забыл написать ответ.

То, о чём вы спрашиваете, касается любопытнейшего феномена под названием сейд. Это род магии, часто упоминаемый в древнескандинавских источниках. К сожалению, все известные нам тексты записаны уже в христианское время, века спустя после крещения, и по ним крайне трудно понять, в чём состояла суть этого колдовства. Всё, что об этом известно – что маги, владевшие сейдом, по природе своей были двуполыми. Вероятно, это вызывало неприязнь к ним со стороны дружинной среды, и христианские миссионеры, искусно используя социальные противоречия между воинами и колдунами, сумели искоренить сейд руками первых. Так что сведения об этом явлении приходится собирать по крупицам.

Существовало ли оно в действительности или является таким же продуктом суеверия и сплетен, как полёты ведьм на шабаши в шестнадцатом столетии? Я склонен полагать, что за легендами о сейде стоит некая реальность. Случаи перемены пола нечасты, но описаны в медицине. Ещё Амбруаз Паре почти четыре века назад описал казус Жермена Гарнье, который родился девочкой и был крещён под именем Мари. В пятнадцать лет она, как утверждают, перепрыгнула через широкую канаву, и от сотрясения у неё проявились мужские признаки. Скептики, правда, утверждают, что Мари была гермафродитом, которого при рождении приняли за девочку, а затем, когда ошибка прояснилась и странность «девушки», вступившей в брачный возраст, уже невозможно было скрывать, выдумали историю с прыжком через канаву. Я не медик и не знаю, как это объяснить; однако рассказы о смене пола распространены повсеместно. Некий Элено де Сеспедес, дело которого сохранилось в архивах испанской инквизиции, по этим свидетельствам, менял пол даже дважды.

Как бы то ни было, «Сага о Ньяле» не единственный памятник, где упоминается цикл в девять дней. Существует сборник законов, где в статье об оскорблениях определяется штраф тому, кто сказал о мужчине, будто каждые девять дней он становится женщиной. Именно определённое указание на девять дней мне и представляется наиболее любопытным. Из этого следует, что речь не идёт о гомосексуализме, ведь гомосексуальным утехам люди способны предаваться, когда им хочется. И для того, чтобы оскорбить мужчину, вполне достаточно заявить, что он похож на женщину или превращается в женщину – к чему это дополнительное уточнение насчёт девять дней, которое, по-видимому, считалось отягчающим обстоятельством? Не забудем, что девять дней также составляют сидерическую, или звёздную, неделю, и что англосаксонские травники рекомендуют выдерживать зелья как раз в течение девяти дней.

Я не утверждаю, будто слухи о колдунах древней Скандинавии не преувеличены и не являются порождением суеверной эпохи. Но слухи редко бывают совсем уж беспочвенными, и обычно их порождает невежество, плохое понимание вполне реальных вещей. (Достаточно вспомнить дикие и фантастические сообщения о большевиках, которые всё ещё продолжают всплывать в нашей печати). Во время своей поездки в Данию я встречал местных жителей, которые были убеждены, что потомков древних колдунов ещё можно встретить в наши дни – при том, что «Сагу о Ньяле» мои информанты не читали. Каждый придерживался своего мнения, по каким признакам их можно распознать, однако объединяла всех вера в их реальное существование поныне.

Надеюсь, я ответил на ваш вопрос.

Искренне ваш,

У.А. Крейджи

8. В растерянности

Инспектор Каннингем со стоном закрыл лицо отпечатанным на машинке листком и откинулся в кресле.

– Да что они, сговорились все придуриваться? – жалобно сказал он вслух. Хотя понимал, что это невозможно. Профессор Крейджи не знал, что ему пишет детектив из Скотланд-Ярда – Каннингем позаботился об этом не упоминать, и вряд ли профессор древних языков, живущий отшельником в деревне с названием «Рождественские Лужки» (тьфу!), станет звонить в лондонские справочные бюро и узнавать, кто именно обитает по адресу в Южном Кенсингтоне. И даже если бы он навёл справки, он точно не мог бы узнать, что Каннингем ведёт дело Каролины Крейн.

Неужели существует какая-то особая наследственность, превращающая мужчину в женщину один раз в девять дней? Или ночей? Мисс Крейн никто никогда не видел днём…

Но почему эта легенда не известна нигде, кроме Скандинавии? Каролина Крейн была англичанкой… Была? Или есть?

Он уже почти не сомневался, что Каролина Крейн продолжает своё существование в другом обличье и под другим именем. Что с того, что поиски не удались и Билли Картрайт, он же Фанни Кок (снова тьфу!), не имел никакого отношения к мисс Крейн? Каннингем найдёт это чудовище, кем бы оно ни было.

Он ощутил решимость, к которой примешивался привкус вины перед доктором Арнесоном. Он подумал, что, будь Арнесон англичанином, Скотланд-Ярд обошёлся бы с ним мягче и наверняка довольствовался бы домашним арестом – сказалась обычная подозрительность по отношению к иностранцам. Вид больного, изнурённого допросами доктора при их последней встрече оставил у него в душе неприятный осадок. Как мало времени потребовалось, чтобы сделать это жалкое привидение из могучего рыжеволосого норвежца, похожего больше на викинга, чем на психолога!

Норвежца?.. Арнесон, конечно же, понял, на что намекала мисс Крейн. Он разгадал её шифр, хотя и не сразу. Он знал, кто такая Каролина Крейн и в чём заключалась её тайна. Он с самого начала был уверен, что она его соотечественница, хотя она по какой-то причине упорно это отрицала.

В чём бы ни была замешана мисс Крейн, Арнесон не мог рассказать всё, поскольку его и впрямь сочли бы сумасшедшим. Он, безусловно, успел полюбить эту женщину – можно было только гадать, какие чувства он испытал, когда она раз и навсегда утратила женский пол. Что с ней случилось? Потеряла ли он способность быть Каролиной Крейн раз в девять дней? Или речь всё же идёт об изощрённом маскараде, от которого она отдыхала лишь один день из девяти, а затем он по какой-то причине должен был стать пожизненным?

Любая гипотеза требовала объяснений, откуда она столько знает о докторе Арнесоне – включая те сведения, которые не мог передать ей Роу. Минуточку… Роу…

Эта безумная мысль молнией сверкнула в голове инспектора, но он поспешил отбросить её. Круглолицый, бледный, черноволосый Роу никак не мог играть роль мисс Крейн. Даже если эта загадочная шлюха и впрямь обладала способностью к перевоплощениям, вряд ли она могла менять и внешность. Есть пределы сказкам, в конце концов.

А если нет? Если это существо, черти б его побрали, умеет менять обличья с такой же лёгкостью, с какой Золушкины мыши превратились в коней, а карета в тыкву?

«Я и правда сейчас сойду с ума», – подумал инспектор. И, чтобы не сойти с ума, он достал блокнот и записал:

Навестить Стивена Роу.

9. Стивен Роу (в который раз)

Экономка доктора Арнесона вернулась из отпуска. По её выражению лица, когда она открывала дверь инспектору, было заметно, что лишь уважение к закону не позволяет ей выставить его вон. Она, впрочем, немного смягчилась, когда Каннингем сообщил, что цель его визита – не сам доктор, а Стивен Роу. Справившись для порядка о здоровье доктора («Какое там здоровье! – огрызнулась почтенная дама. – Еле живой после ваших допросов»), он был отправлен в приёмную дожидаться того, кого хотел видеть.

От нечего делать он принялся разглядывать интерьер приёмной, хотя бывал там уже не раз. Странная комната, оштукатуренная и побеленная, без единой картины на стенах, но на полочках расставлены африканские скульптуры из тёмного дерева, гротескные и жутковатые. Под ногами тростниковые циновки, которые глушат звук шагов. Диван псевдовикторианский, новодел, это Каннингем уже отметил раньше, но тёмный цвет кожаной обивки идёт к этим негритянским статуэткам. В общем, тревожно, но не безобразно. Скорее, завораживающе. Возможно, пациенты Арнесона настраивались здесь на какую-то нужную волну…

– Доброе утро, инспектор, – произнёс Роу, появившись перед ним. Молодой ассистент был уже не в халате, а в коричневых брюках и песочного цвета джемпере с треугольным вырезом, в котором виднелся аккуратно повязанный галстук, влажная после утреннего душа чёлка зачёсана набок. – Вы хотели меня видеть?

– Доброе утро, мистер Роу. Вы не возражаете, если мы поговорим не здесь, а в вашей комнате?

– Нисколько, – пожал плечами Роу. – Пойдёмте.

Комната, отведённая ассистенту, находилась рядом со спальней доктора. Инспектор отметил это и мысленно упрекнул себя за то, что не придавал этому значения раньше. Он жадно вглядывался в обстановку, отыскивая признаки двойственной природы её обитателя, но не находил их. Арнесон явно не баловал своего помощника – в комнате было лишь самое необходимое для живого человека двадцати четырёх лет: новая пружинная кровать с никелированными шишечками, всё остальное старое – дешёвый комод для белья, письменный стол и пара плетёных стульев в колониальном стиле. Лишь книжные стеллажи, занимавшие большую часть стен, были добротными, хотя лак на них и пожелтел от времени.

– Садитесь, – Роу с отмеренной дозой учтивости пододвинул инспектору один из плетёных стульев. – О чём бы вы хотели поговорить?

– Минуту, – ответил Каннингем, не воспользовавшись приглашением. – Мне надо собраться с мыслями.

Сколько же книг в этом доме, думал он, разглядывая тесно сомкнутые ряды. Полка над столом почему-то привлекла его внимание. Надпись на корешке показалась ему знакомой.

– Амбруаз Паре… – вслух сказал он. Где-то он уже слышал это имя.

– Вы знаете Амбруаза Паре? – удивился Роу. Не отвечая ему и едва отдавая себе отчёт в своих действиях, инспектор взял замеченную им у кровати библиотечную стремянку, перенёс к столу и влез на неё. Ах, да – про Амбруаза Паре упоминал тот оксфордский профессор, в связи с темой перемены пола. Каннингем выдернул том из ряда. Книга называлась «Чудовища и курьёзы природы».

Но смотрел инспектор уже не на титульный лист. Его взгляд был прикован к лучику света, белой точке в темноте открывшейся щели между книгами. Кто-то провертел дырку в стене, отделявшей комнату от спальни доктора Арнесона.

Инспектор швырнул книгу на стол. Не глядя на онемевшего Роу, он сбросил с полки ещё несколько книг, взобрался на верхнюю ступень стремянки и прильнул глазом к отверстию. Так и есть – оттуда открывался обзор на большую часть спальни Арнесона. Доктор лежал в кровати и читал книгу, на ночном столике стояли пустая чайная чашка и какие-то лекарства.

Каннингем соскочил со стремянки и обернулся.

– Что всё это значит, мистер Роу?

Побледневший ассистент схватился за никелированную спинку кровати.

– Это не то, что вы думаете, инспектор…

– Мне интересно, что можно думать о потайной дырке в стене, – ядовито заметил Каннингем, – кроме того, что она предназначена для подглядывания.

Роу выдохнул, отбросил со лба липкую чёлку и сел на кровать.

– Ладно, – сказал он, – допустим, я подглядывал. И что? Какие обвинения вы мне на этом основании собираетесь предъявить?

– Какие? – коварно усмехнулся инспектор. – Давайте рассуждать логически. Доктор Арнесон не юная красотка, чтобы просто так любоваться им через дырочку в стене. Между нами, он даже не юный красавец. Следовательно, вы подглядывали за ним в каких-то целях. Не для того ли, чтобы выведывать о нём всю подноготную и передавать сведения шантажистке Каролине Крейн?

Роу не отреагировал. Инспектор нанёс решающий выпад.

– А может быть, вы сами и есть Каролина Крейн?

Лицо Роу налилось кровью, тело содрогнулось в конвульсиях. На мгновение Каннингем подумал, что беднягу сейчас хватит удар, но тут же понял, что ассистент давится от хохота.

– Господи! – с трудом разогнувшись, воскликнул он. – Что-то новенькое: сумасшедший детектив из Скотланд-Ярда!

Каннингем шагнул в его сторону и повелительно сжал его плечо.

– Вам лучше успокоиться. Я не более сумасшедший, чем вы и ваш учитель. Можно подумать, это я столько времени толковал о сверхъестественном.

Роу затих и настороженно глядел на него. Каннингем продолжал:

– Не держите меня за идиота. Я разгадал шараду с исландскими сагами. Я знаю, почему дырка в стене закрыта книгой Амбруаза Паре – чтобы было легче запомнить её расположение. Ручаюсь, что это именно та книга, в которой упомянут случай Мари Гарнье, сменившей пол и ставшей Жерменом Гарнье.

Краска сошла с лица Роу.

– Откуда… вам… известно? – почти неслышно проговорил он. Его кулаки сжались, костяшки пальцев побелели.

– Да уж известно, будьте спокойны. Работа у меня такая. Мне даже известно, что колдуны, владевшие особой магией под названием «сейд», меняли пол каждые девять дней, хоть это и противоречит всему, чему меня учили в школе. Речь идёт о сейде, не так ли?

– Всё-таки докопались, – с ненавистью произнёс Роу. Инспектор пристально поглядел в его серые глаза.

– Скажите, вы потеряли способность становиться Каролиной Крейн или вам просто надоело?

– Тьфу, – Роу снова издал смешок, на этот раз истерический. – Вы и в самом деле спятили, инспектор. Что мне надо сделать, чтобы доказать, что я не Каролина? Я могу раздеться прямо сейчас.

– Боюсь, это не поможет, – абсолютно серьёзно заметил Каннингем. – Если мисс Крейн и вправду превратилась в мужчину, её в этом облике вряд ли можно отличить от обычного мужчины.

– Но я же совсем на неё не похож, – в отчаянии сказал Роу, убедившись, что инспектор и не думает шутить. – У меня волосы чёрные. Сейдманы меняли только пол, а не внешность. Про внешность в сагах ничего не говорится.

– Я должен верить вам на слово?

– Ч-чёрт, – сказал Роу и прикусил губу. Некоторое время он разглядывал носки своих ботинок. Затем поднял голову.

– Что, если я смогу доказать свою нетождественность Каролине Крейн? Я могу предъявить алиби.

– Алиби?

– Да, инспектор. В ту ночь, когда профессор получил пикантный рождественский подарок от Каролины, он, как вы помните, пребывал в доме некоего Мэтью. Имеется в виду Мэтью Лоуэлл, его бывший однокашник, ныне проживающий в Оксфорде. Так вот, в это время я тоже находился в гостях – на хуторе «Мельница» в Беркшире, более чем в двадцати милях от Оксфорда. Хутор принадлежит Литтону Стрейчи, это литературный критик, широко известный в узких кругах, и гостей у него на Рождество собирается гораздо больше, чем у Лоуэлла. Меня видело там как минимум шесть человек. Надеюсь, вы не собираетесь вменить мне ещё и то, что я могу находиться одновременно в двух разных местах, просачиваюсь сквозь стены и летаю на метле?

– Что вы делали у литературного критика? – недоверчиво спросил Каннингем. – Что вас с ним связывает?

– Ах, это-то как раз проще всего. Не столько с ним, сколько с его братом Джеймсом – профессия. Джеймс мой коллега, психоаналитик, и я его довольно близко знал. Разумеется, до того, как он уехал в Вену – сейчас он работает там над английским переводом собрания сочинений Фройда. Он посылал кое-что из своих рукописей Литтону, вот я и захотел взглянуть. Было бы неразумно упускать такую возможность.

– Не беспокойтесь, мистер Роу, – значительно произнёс инспектор, – эту информацию мы проверим.

ЧАСТЬ III

1. Хутор Старицкий Тальник, или В гостях у Литтона Стрейчи

Каннингем тесно прижал ладони к глазам, потом отнял их, как будто надеялся, что всё вокруг – лишь надоевший сон, и что эти манипуляции помогут проснуться. Разумеется, они не помогли. За окном было всё то же мелькание полей, живых изгородей и опутанных плющом деревьев – поезд снова нёс его куда-то через южные графства, на запад от Лондона. Вокзал Паддингтон начинал становиться его вторым рабочим местом.

Естественно, оказалось, что треклятый критик Литтон Стрейчи по адресу, указанному Роу (хутор «Мельница», в полутора милях от Пангберна, графство Беркшир), уже не проживает – как раз недавно, а именно 17 июля сего года, он съехал оттуда на другой хутор, недавно приобретённый им в Уилтшире, совсем уж в глуши, близ деревни под названием Старица, куда надо было топать аж целых четыре мили пешком от полустанка Голодный Брод. Уже одни названия навевали тоску. Само новое обиталище критика называлось «Старицкий Тальник», и название это занозой сидело в мозгу Каннингема – ему представлялась какая-то присыпка для задниц старцев^6. Ещё до отъезда он всё-таки не выдержал и спросил в служебной библиотеке словарь. Оказалось, что ничего подобного и близко рядом не числилось, что старицей называется старое русло реки, а тальник (который он перепутал с тальком) – это всего-навсего кусты ивы. Впрочем, это никак не влияло на тот факт, что у мистера Стрейчи не было телефона, и даже почта к нему приходила не каждый день. В конце концов, не дождавшись ответа на свою телеграмму, инспектор решил выехать туда сам.

Пеший путь от станции оказался новым испытанием. Длинные загородные прогулки не входили в стиль жизни инспектора, привыкшего к тротуарам Вестминстера. Через час, когда он наконец добрался до Старицы, он хромал на обе ноги. Ему казалось, что со щиколоток и костяшек пальцев напрочь содрана кожа, а в штиблеты кто-то наложил битого стекла. Наверное, приблизительно это ощущала русалочка из его детской книжки сказок Андерсена.

Мысленно проклиная сельские дороги, штиблеты, Стивена Роу и неуловимого свидетеля, который выбрал себе место для жизни в этом захолустье, Каннингем проковылял мимо заброшенных амбаров, по аллее из старых вязов, к двухэтажному белёному дому. Это и правда был хутор – во всяком случае, то, что может называться словом «хутор», представлялось инспектору именно так. Никаких претензий на аристократизм – лондонский житель мог поселиться здесь лишь по крайней стеснённости в средствах, что, видимо, и было случаем Стрейчи.

Электрического звонка на двери не было. Каннингем взялся за кольцо дверного молотка. На стук никто не отозвался. Чувствуя жгучую боль в стёртых ногах, Каннингем постоял ещё немного, потянул на себя кольцо, понял, что дверь не заперта, и вошёл внутрь.

Беспорядок в холле безошибочно указывал на место обитания только что переехавшей богемы. Каннингем тут же споткнулся о свёрнутый в трубку ковёр и едва не полетел кувырком. По всем законам художественной литературы, на шум должен был немедленно выскочить бородатый хозяин с ружьём, но дом оставался безмолвным.

Как можно аккуратнее переставляя ноги, инспектор поднялся по лестнице на второй этаж. Одна из дверей была неплотно прикрыта; просунув туда голову, он увидел нечто вроде рабочего кабинета, заваленного книгами. Книги частью стояли на стеллажах, частью лежали в коробках на полу. Повинуясь смутному импульсу любопытства, Каннингем протиснулся в комнату. По крайней мере в одном Роу не соврал – значительная часть литературы относилась к психоанализу, так что его поездка сюда не выглядела неправдоподобной. Впрочем, в раскрытом томе Фройда, лежавшем на письменном столе, красовалась – на чистом английском языке – помета: «Претенциозное шарлатанство».

Каннингем машинально провёл рукой по корешкам одного из стеллажей и отдёрнул руку. Пальцы натолкнулись на гладкую масляную краску. Стеллаж был нарисован.

Он пригляделся к названиям. Большинство были ему незнакомы, но он точно знал, что у Чарльза Дарвина нет книги под названием «Эволюция садовых скамеек».

– Опять чертовщина, – буркнул он вслух и осмотрел другие шкафы. Эти были настоящими, занятыми всё той же литературой по психоанализу, какими-то романами современных авторов и некоторым количеством книг по истории Англии. Сообразив, в чём дело, инспектор вернулся к нарисованному стеллажу и решительно постучал по нему.

Как он и ожидал, после достаточно усердного стука за обманным стеллажом что-то зашуршало. Поддельные ряды книг моментально обернулись дверью, которая откинулась на петлях. Из-за неё показался заспанный щуплый человечек в пижаме. Он был без ружья, но действительно с бородой – и ещё какой! Тёмно-русая, лопатой, совершенно не соответствовавшая его росту и телосложению, она навевала мысль о карикатурах на русских террористов. Каннингем не помнил, видел ли он хоть раз в жизни такую бороду у живого англичанина.

Обладатель бороды между тем нисколько не удивился присутствию незнакомого человека в своём доме и, зевая, произнёс:

– Ну что вы, право… Вы здесь новый? Я же всегда сплю в это время, как раз после обеда.

– Я имею честь беседовать с мистером Стрейчи? – Каннингем решил принять официальный тон за неимением лучшего.

– Имеете, – подтвердил босой Стрейчи, который, похоже, на этот раз проснулся окончательно и увидел, что гость не похож на ту категорию людей, которая обычно заскакивает к нему на огонёк. – А кто вы, собственно, такой?

– Детектив-инспектор Скотланд-Ярда Морис Каннингем, к вашим услугам.

– Господи! – тёмные глаза критика на узком чахоточном личике сделались как блюдца. – Вам не кажется, что это слишком большая честь? Мы не делаем здесь ничего такого, что могло бы заинтересовать Скотланд-Ярд. Ну, разве что сельского констебля…

– Речь не о вас, – терпеливо пояснил инспектор. Парень был невротиком, это было заметно с первого взгляда, и, наверное, наркоманом, но, работая поблизости от Сохо, Каннингем и не такого насмотрелся. Грешки артистической среды его и правда не интересовали. – Я хотел поговорить с вами о человеке по имени Стивен Роу.

Стрейчи захлопал глазами.

– Я с ним знаком? Виноват, не помню: у меня много разных знакомых. А почему вы спрашиваете?

Каннингем поставил портфель на стул, извлёк из него фотографию Роу и дал посмотреть хозяину дома. Тот отреагировал мгновенно.

– А, приятель моего брата? Был у нас один раз на прошлое Рождество. Вряд ли я смогу много про него рассказать, я его с тех пор не видел. К тому же мы с тех пор переехали. Может быть, спустимся в гостиную? Вряд ли вам удобно беседовать стоя.

Он оглянулся на поддельный стеллаж.

– Как вам моя дверь? Весело, правда? Названия книг можно менять, если хочется – просто пририсовать новые.

Провожая Каннингема вниз по лестнице, он небрежным тоном пояснял:

– Видите ли, мои друзья умотали на романтическую прогулку по окрестностям, а я в это время дня вовсе не расположен к такому спорту. Мне просто обязательно надо поспать после обеда, иначе пищеварение расстраивается. Простите, что некому было вас принять.

Меньше всего сейчас на свете Каннингему хотелось слышать о романтических пеших прогулках. Дивану в гостиной он обрадовался, как рыцарь Круглого стола – святому Граалю. Ему с трудом удалось сдержать гримасу облегчения, когда он опустился на сиденье и перенёс хотя бы часть непосильного веса с ног на пружины дивана.

Стрейчи устроился в кресле напротив, забравшись туда с ногами, как мартышка. Пижама была велика ему, сползая с истощённого плеча. Худыми нервными пальцами он перебирал бороду.

– А что натворил этот Роу? Что-нибудь серьёзное?

– Я не могу разглашать эти сведения, – как можно суше ответил инспектор. – Вы можете ответить, в какие дни он у вас был?

– Точно сказать не могу, ведь на Рождество у меня было столько народу. Я же не записываю визиты в какой-нибудь там бархатный альбом. Люди приходят и уходят, когда им вздумается.

– А чем он здесь занимался? – спросил Каннингем без особой надежды узнать что-то ценное. Стрейчи пожал плечами.

– Делал выписки из перевода Фройда, который прислал Джеймс. Что-то по работе. Мне не особенно интересна эта ахинея.

Лукавит, подумал Каннингем, не так уж он равнодушен к этой ахинее, судя по его библиотечке. Все в этой истории лукавят, но долг детектива – докопаться до истины.

– Больше вы ничего о нём не знаете?

– Ничего.

– Вам знакома эта женщина? – Каннингем вытащил фотографию Каролины Крейн. Стрейчи помотал головой, слипшийся вихор упал ему на глаза.

– Не припомню. Жаль вас разочаровывать. Вы из-за этого тащились сюда из Лондона?

Он поглядел на ботинки инспектора. Скособоченные, покрытые коркой пыли, они являли собой жалкое зрелище.

– У вас совершенно неподходящая обувь для этих мест, дорогой мой. Ведь вы ужасно натёрли ноги, я ещё на лестнице заметил. Вам просто необходимо это снять хотя бы на полчасика.

Прежде чем Каннингем успел понять, шутит он или нет, критик спрыгнул с кресла и очутился на полу у его ног.

– Вы позволите?

– Вы спятили, – возмущённо выдохнул инспектор, чувствуя, как с него стаскивают ботинок, и не в силах сопротивляться наслаждению сбросить пыточное орудие. Даже дышать стало как будто легче. Второй ботинок последовал за первым. Длинные пальцы критика скользнули вверх по его ноге под брючину и отстегнули резинку носка.

– Эй, что вы делаете? – слабо воспротивился Каннингем. В теле ощущалась свинцовая тяжесть, смешанная с истомой. Стрейчи бережно держал в худых тёплых ладонях его отчаянно саднившую босую ступню, щекоча бородой подъём.

– Оказываю небольшую медицинскую помощь, – проговорил он и неизвестно откуда извлечённым шёлковым носовым платком принялся обтирать ноги инспектора. – Видите, у вас кровь. А тут, как назло, даже пластыря не найти.

– Только не говорите, что вы собираетесь меня соблазнять, – скептически заявил Каннингем. Надо было собрать всё своё хладнокровие, встать с дивана и послать к чёрту этого клоуна, который разыгрывает из себя любителя афинских ночей. Но вот хладнокровия ему как раз и не хватало. Он слишком устал. К тому же и мигрень подступала. У него уже случалось так, что перенапряжение в ногах вызывало приступ мигрени, стоило ему сесть и расслабиться.

– Соблазнять? – Стрейчи выпрямился и отпустил его ногу. – Что за чепуха, я не любитель полицейских. Да и вообще представителей власти как таковых. У меня на них не стоит.

Каннингем вдруг обнаружил, что его собеседник стоит перед ним абсолютно голый. Каким-то образом, непонятно как, он успел вывернуться из пижамы и стряхнуть её на пол. Его неестественно исхудалое тело выглядело жутко, обтянутые кожей кости выпирали наружу; странное впечатление усиливала огромная борода, доходившая до пупка и сливавшаяся с тёмными зарослями лобковых волос – казалось, его безучастно свисавший член растёт прямо из бороды.

– Если вас интересует мой образ жизни, – меланхолично заметил он, – могу сказать откровенно: жизнь у меня собачья. Она вся умещается где-то в промежутке между любовными похождениями королевы Елизаветы и моими собственными.

– Почему Елизаветы? – тупо переспросил Каннингем, натягивая носок.

– Потому что я собираю материалы к её биографии. Надо же, в конце концов, на чём-то хоть раз в жизни заработать.

Он бросил на инспектора насмешливый пронзительный взгляд из-под косматых бровей.

– После неудачной ирландской кампании 1599 года граф Эссекс, как был с дороги, в пыльных ботфортах, вломился в спальню Елизаветы, надеясь на важную политическую беседу в приватной обстановке… совсем как вы, дорогой инспектор.

– Вы псих, – прошипел инспектор, отчаянно пытаясь попасть ногой в ботинок. – Не сомневаюсь, что вы все тут психи. Ваши непотребства меня не интересуют, пусть ими занимается здешняя полиция, но, если вы дали мне ложные показания, будьте спокойны, в следующий раз я явлюсь прямо с ордером.

– Что происходит, Литтон?

Послышались быстрые уверенные шаги, и в гостиную вошёл стройный смуглый юноша в грубом фермерском свитере и молескиновых брюках. Лицо его показалось Каннингему знакомым. Почти тут же он понял, что никакой это не юноша, а девушка – та самая, что курила трубку в оксфордском пабе, где он выяснял, как найти знатока исландских саг.

– Ничего особенного, Дафни, – с изысканным сарказмом ответил обнажённый критик, усаживаясь на подлокотник кресла, – меня просто хотят арестовать.

– Ты меня в гроб вгонишь, Литтон, – по-деревенски резко сказала вошедшая. – Кажется, мы с этим джентльменом уже встречались. Кто вы такой и почему я всё время на вас напарываюсь?

Инспектор перевёл дух. Это было уже лучше. По крайней мере, появилась возможность нормально работать.

– Морис Каннингем, инспектор Скотланд-Ярда, – он предъявил служебное удостоверение. Девица даже не взглянула на документ.

– Очень приятно, Дафна Бейвуд, – кисло сказала она. – И что же в наших пенатах понадобилось Скотланд-Ярду? У нас вроде бы пока ещё никого не убили.

– Я всего лишь пытаюсь выяснить, в какие дни у вас гостил психоаналитик Стивен Роу. Он один из ключевых свидетелей по делу об исчезновении Каролины Крейн.

На последних словах инспектор постарался сделать особенно значительное ударение. Но оно не возымело эффекта.

– Каролина Крейн? – морща лоб, переспросила Дафна. – А, это та дама из Сохо, про которую писали в газетах? Нет, не знаю. Стивена помню, он приезжал к нам на Рождество.

– Вы не могли бы рассказать об этом подробнее?

Дафна нахмурилась, затем прикусила губу.

– Пойдёмте, – после минутного раздумья сказала она. – Вам ни к чему здесь оставаться. Прямо по соседству есть паб «Корона и якорь». Там вам будет гораздо удобнее. Мне тоже.

Когда они вышли, инспектор спросил её:

– Вы жена мистера Стрейчи? Сожительница?

– Что вы, – не оборачиваясь, фыркнула Дафна, – просто знакомая. Вы разве не заметили, он не любит женщин? А вот и паб. Угостить вас пивом?

Инспектора ещё ни разу в жизни не угощали пивом женщины, и он поспешно отказался. За своё пиво он заплатил сам. Они устроились в углу, выбранном Дафной. Туда почти не попадал солнечный свет.

– Если носить свитер и брюки, – сказала Дафна, – все делают вид, что так и надо. Здесь ко мне уже привыкли.

– Кто вы мистеру Стрейчи?

– Никто, я же сказала. Я фотограф, делаю снимки для его друзей. У него постоянно бывает много народу – художники, писатели, психоаналитики.

– Кто был у него на прошлое Рождество?

– Ну, разумеется, Ральф Партридж и его жена, они постоянно проживают в этом доме. По-настоящему Ральф и владеет домом, дом записан на него. Бедняга Литтон слишком болен, хозяин не соглашался оформить сделку на его имя.

– Вы отвлекаетесь, – возразил инспектор. – Болезни мистера Стрейчи не имеют отношения к делу. И потом, я так понимаю, Рождество справляли не в этом доме?

– Да, мы тогда ещё жили в «Мельнице», под Пангберном.

– Кто ещё был там в это время?

– Я, конечно. Потом этот психоаналитик Стивен Роу, как я уже сказала. Очень необщительный, в основном общался с рукописью перевода из Фройда. Но недурён собой, на мой вкус. Потом Вульфы, Лео и Вирджиния – в последнее время они редко стали к нам заглядывать, им не нравится, что Литтон увлёкся психоанализом… и нудизмом. Ну и Борис Анреп, это русский эмигрант, художник. Чрезвычайно интересен во всех отношениях. Сейчас он проектирует Литтону камин для спальни. Я уже видела набросок – это сногсшибательно. Мозаика в римском стиле – плывущий гермафродит…

Инспектор прикрыл глаза, прислушиваясь к зловещему пульсу в виске. Гермафродит, чёрт его за ногу; дались всем гермафродиты – такое впечатление, что весь мир помешался на извращениях. Он вновь обратил взгляд на Дафну. Она, в своём колючем мужском свитере, непринуждённо сидела, подперев голову рукой, и потягивала пиво. Волосы у неё, пожалуй, были короче, чем у Стрейчи.

– Сколько дней Роу провёл в «Мельнице»? – настойчиво спросил он. Дафна отставила кружку.

– Приехал он накануне Рождества, а на сколько дней остался – сказать не могу. Я уехала вечером двадцать пятого. Поругалась с Вульфихой. Терпеть не могу её снобизма.

«Так-так», – подумал инспектор. Кажется, в деле намечалась зацепка, хотя он пока ещё не мог понять, какая от этого польза.

– Куда вы поехали оттуда?

– В Оксфорд, конечно.

– Почему «конечно»? Что вы делали в Оксфорде?

– Я там живу, – Дафна выглядела задетой. – Вы что же, думаете, там живут одни старые сморчки в мантиях?

Боль в ногах и в виске на время отступила. Инспектор хищно подобрался, поставив локти на стол.

– И где вы были в ночь с двадцать пятого на двадцать шестое?

– У себя дома, натурально. А почему вы спрашиваете?

– Кто-нибудь может это подтвердить? Родственники, муж?

– Я не замужем.

– Любовник тоже годится в качестве свидетеля.

– Бесполезно, инспектор, – сказала Дафна, набивая свою длинную трубку. – Я живу одна, и это значит «одна». Моя последняя попытка наладить личную жизнь кончилась разочарованием. За мной ухаживал один журналист. Перед командировкой в Париж он попросил одолжить мой кодак стоимостью в пятьдесят фунтов – почему-то он был полностью уверен, что я ему не откажу. Я отказала, конечно. А потом он привёз мне из Парижа одну открытку с видом Сены – знаю я эти открытки, они продаются за два су. Ну не скотина! После этого я окончательно решила с ним расстаться.

– Если вы с ним больше не общаетесь, он не имеет отношения к делу, – прохладно сказал инспектор. – Может ли кто-нибудь подтвердить, что вы были у себя дома в ночь с двадцать пятого на двадцать шестое декабря?

– Боюсь, никто, – Дафна выпустила облако душистого дыма. – А что, меня подозревают в убийстве?

– Пока только в пособничестве шантажу, – совершенно серьёзно ответил Каннингем. – Не беспокойтесь, это ещё не допрос. Вы позволите записать ваш адрес?

– Пожалуйста, – хмыкнула она, сдвинув трубку в угол рта. – Хорошо хоть и правда не в убийстве. Или это у вас такой способ знакомиться?

– Кроме шуток, – Каннингем достал записную книжку. Дафна демонстративно чётко, по слогам продиктовала адрес.

– Адреса остальных гостей нужны? – она искоса взглянула на инспектора.

– Не трудитесь. На данный момент – нет.

– Жаль, – сардонически усмехнулась Дафна. – Мне было бы любопытно представить себе физиономию Вульфихи, когда к ней явится полицейский сыщик. Желательно – в середине её лесбийских утех с Витой Сэквилль-Вест.

Инспектор скривился. Количество откровений о половой жизни англичан, которые он получил в ходе этого расследования, начинало переходить все разумные пределы.

– А вы сами разве не…? – неделикатно полюбопытствовал он. Дафна презрительно пыхнула трубкой.

– Я? Я люблю мужчин. Это единственное, что у нас общего с Литтоном.

– Почему же вы тогда одеваетесь в мужскую одежду?

– Как раз поэтому.

Мигрень вернулась, тугой ледяной волной окатив висок. На дне левой глазницы начало стрелять. Табачный дым, подумал Каннингем, он никогда не переносил табачного дыма. Хотя дым из трубки Дафны не был зловонным, в отличие от палева дешёвых сигар в Сохо. Уже поднимаясь из-за дубового стола, инспектор спросил:

– Стрейчи – он морфинист?

– Вы не первый, кто так думает, – сказала Дафна. – Нет, морфий он не употребляет, разве что немного лауданума для облегчения болей. У него язва желудка, и дела его обстоят погано. Возможно, он не жилец. Боюсь думать о том, сколько ему осталось^7.

2. Охота на ведьму

– Я не уйду, пока вы не позволите мне поговорить с вашим ассистентом Стивеном Роу, – упрямо сказал инспектор. Доктор Арнесон неприязненно посмотрел на него своими близко посаженными бледно-синими глазами.

– Предъявите ордер. Произволом британских властей я уже сыт по горло.

– Надо будет – будет ордер, – обронил Каннингем. – Пока что это не арест, а только беседа. Желательно в приватной обстановке.

Он с раздражением поймал себя на том, что повторил выражение паршивца Стрейчи.

– Хорошо, – без лишнего энтузиазма откликнулся Арнесон. – Роу нет дома, он вышел забрать рубашки из прачечной. Подождите его в приёмной, он скоро вернётся. И пожалуйста, без глупостей.

– Взаимно, – Каннингем приподнял уголки губ. – Благоразумие с вашей стороны и мистера Роу – гарантия моего благоразумия.

– О чём вы? – подозрительно спросил Арнесон.

– Всему своё время, доктор, – ответил Каннингем и прошёл в приёмную.

Плюхнувшись на уже знакомый ему кожаный диван, он скользнул взглядом по африканским статуэткам – чёрным, угловатым, уродливым, скалившим зубы с полок. Кому может нравиться такое искусство? Может, они нужны для каких-то тайных магических обрядов?

«Я превращаюсь в охотника на ведьм, – с мрачной усмешкой подумал про себя Каннингем. – В двадцатом-то веке!»

Впрочем, он и был охотником на ведьм, и одну ведьму он собирался поймать во что бы то ни стало. Как бы её ни звали – Каролина Крейн или Стивен Роу.

Предмет его размышлений переступил порог приёмной.

– Добрый день, инспектор, – сказал Роу, нахлобучив свою шляпу на черноликого идола. – Что вы у нас опять забыли?

– Ваше алиби, мистер Роу, – холодно улыбнулся Каннингем. – У вас его нет.

– То есть? – брови Роу приподнялись. Инспектор похлопал по сиденью дивана.

– Да вы не стойте, в ногах правды нет. А правду я очень надеюсь услышать. Вы были на хуторе «Мельница» в деревне Тидмарш, графство Беркшир, так?

– Так, – Роу кивнул, явно стараясь понять, куда он клонит.

– А доктор Арнесон в это время находился в Оксфорде у своего друга Мэтью Лоуэлла, так?

Снова кивок.

– Но только в доме мистера Стрейчи, у которого вы гостили, была также некая Дафна Бейвуд. Леди, которая ходит в мужской одежде и курит трубку. И она проживает как раз в Оксфорде. И именно в ночь с двадцать пятого на двадцать шестое она, по её утверждению, поссорилась с кем-то из гостей и уехала обратно в Оксфорд. В Оксфорд, мистер Роу! Ближайшая железнодорожная станция от «Мельницы», где тогда проживал мистер Стрейчи – это Пангберн. Оттуда до Оксфорда около часа езды.

– И что? – не очень уверенно переспросил Роу и запоздало присел на краешек дивана. Каннингему удалось сбить его с толку, это было заметно.

– А то, – инспектор торжествующе поднял указательный палец, – что мисс Бейвуд живёт одна, и никто не может подтвердить, чем она занималась в ту ночь. Вполне возможно, она и не подозревала, во что вы её втягиваете. Вы просто попросили её устроить безобидный розыгрыш – незаметно подложить рождественский подарок вашему коллеге по такому-то адресу. Поскольку мисс Бейвуд представительница богемы, где любят всякие авантюры, её эта просьба не удивила. Она с удовольствием пробралась в дом Лоуэлла и оставила в комнате Арнесона пакет, который вы ей передали. Думаю, суд признает её невиновной – она, очевидно, добросовестно заблуждалась насчёт ваших мотивов и содержимого пакета.

Роу был бледен, как полотно.

– Вы сошли с ума, – дрожащим голосом проговорил он. Инспектор встал с дивана и навис над ним.

– Я уже привык это слышать в течение последнего месяца. Может быть, я и сошёл с ума, но в сумасшедшем доме окажетесь вы, и я приложу все усилия, чтобы вас туда упекли. Видите, я в непростом положении, мистер Роу. Я не могу арестовать вас за убийство Каролины Крейн, потому что вы её не убивали. Вы не можете доказать мне, что вы не Каролина Крейн, потому что ваше рождественское алиби гроша ломаного не стоит. Но не думайте, что я позволю существу вроде вас безнаказанно разгуливать на свободе. Я поставлю на уши всех психиатров Лондона – расскажу им и про Парацельса, и про истории о колдунах, и про страсть к подглядыванию. Посмотрим, как вы займётесь вашей магией в палате для буйных.

– Прекратите, – раздался голос Арнесона. Доктор стоял на пороге приёмной, скрестив руки на груди. От едва сдерживаемой ярости лицо его налилось кровью, глаза казались пуговицами из синего стекла. В окружении свирепых лиц африканских статуэток он казался предводителем воинства потусторонних духов, древним разгневанным божеством.

– Стивен, – повелительно обратился он к Роу, назвав его по имени, – выйдите. Я сам объяснюсь с нашим визитёром.

Роу поднялся и молча выскользнул из приёмной. Арнесон посторонился, пропуская его, и снова загородил проход.

– Что это значит, разрешите поинтересоваться? – требовательно спросил Каннингем. – Почему вы вмешиваетесь?

– Потому что Роу невиновен.

– Позвольте вам не поверить, доктор. Все улики указывают на него, а вы по какой-то причине его выгораживаете. Неужели он настолько ценен для вас, что вы готовы простить ему издевательства и шантаж? И даже то, что вы из-за него побывали в камере?

Арнесон выдохнул сквозь зубы.

– Вы слишком умны, инспектор. Или недостаточно умны. Или то и другое вместе. Роу, безусловно, не особенно хороший человек, вернее, я и сам не могу понять, хороший или плохой. И со мной он поступил не очень-то красиво. Но он не был Каролиной Крейн и не подбрасывал мне посланий от её имени. В этом он невиновен.

– Тогда кто?

Инспектор встал с дивана и заглянул в глаза Арнесону.

– Вы знаете, – это был не вопрос, а утверждение. – Вы знаете, кто такая на самом деле Каролина Крейн и почему она исчезла. Но почему-то скрываете это даже под угрозой быть повешенным за убийство. Хотя нам обоим с вами известно, что особа, называвшая себя Каролиной Крейн, жива. Кто этот человек? Если, конечно, это создание можно назвать человеком…

Краска отхлынула от лица доктора, он отступил назад и судорожно провёл рукой по растрёпанным кудрям.

– Хорошо, – он облизнул губы. – Вы не оставляете мне выбора. Я расскажу вам всё. Но это очень длинная история. Вы получите её в письменном виде с курьером послезавтра. А сейчас вам лучше уйти. Отдых нужен и вам, и мне.

3. Признание доктора Арнесона

Дорогой инспектор!

Не скрою, меня утомила история, которую вы раздули из дела Каролины Крейн. Вижу, вы не отвяжетесь, так что я решился рассказать вам правду. Если я так долго старался избежать этого разговора, то лишь потому, что вы всё равно бы мне не поверили. А сумасшедшего дома я боюсь по-настоящему; я бы с величайшей радостью предпочёл виселицу. Дело в том, что Каролина Крейн – это я.

Да, инспектор, Каролиной был я сам, хотя это и звучит как полное безумие. Упреждая естественный вопрос, скажу, что наша переписка – не мистификация. Я действительно долгое время не подозревал о своей второй сущности. Каролина же, напротив, знала обо мне всё и прекрасно помнила каждое моё движение души и тела в качестве Сигмунда Арнесона. Автору «Истории доктора Джекила и мистера Хайда» и не снился столь изощрённый кошмар.

Вы, судя по всему, уже добрались до сведений про сейд – древнее колдовство моей страны. Институт жрецов, практиковавших его, исчез почти тысячу лет назад, с принятием христианства, но сама способность по-настоящему сильных сейдманов менять пол – наследственной природы; она всё ещё изредка встречается у их потомков. Как видно, я – один из них.

Я и сам мог бы догадаться обо всём намного раньше. Со мной случалось множество странных происшествий, которые в конце концов и привели меня в профессию психоаналитика. Началось это с пубертатного возраста. Несколько раз я просыпался поутру в поле или на берегу озера, голым, напрочь не помня, как я там оказался. Родители, конечно, сочли это лунатизмом – такое объяснение казалось естественным в подобном случае. Испугавшись, что я утону или покалечусь, они стали запирать на ночь дверь моей комнаты. Никто, включая меня самого, не подозревал тогда, что Каролина Крейн – вернее, та, которая будет носить это имя впоследствии, – пребывает в безупречно здравом уме и твёрдой памяти. Но в ту пору возраст толкал её на безрассудства, и нередко ей удавалось совершить побег из заточения. Как в ту ужасную ночь, после которой меня нашли у озера в объятиях рыбака.

До сих помню белое, как мел, лицо этого парня, только что открывшего глаза и обнаружившего, что я лежу головой у него на плече, в одной пижамной куртке, а вокруг стоят родители, соседи и работники с ближней фермы. Общественное мнение не сомневалось в том, что рыбак – подонок, который изнасиловал несчастного мальчика, воспользовавшись его беспомощным сомнамбулическим состоянием. Его забрали в полицию; позднее я узнал, что он вёл себя так странно, что суд признал его невменяемым и отправил в психиатрическую лечебницу. Думаю, бедный юноша на самом деле лишился рассудка от того, что с ним произошло. Он ведь ясно помнил, что ложился с девочкой, на которой была та же самая пижама. Я всю жизнь ощущал свою вину за случившееся с ним – хотя и не знал, почему. Теперь, когда мозаика сложилась, я знаю.

Во всяком случае, Каролина после той истории явно поумнела и научилась осторожности. Больше таких инцидентов не повторялось; мой «лунатизм» почти не напоминал о себе, и через несколько лет про него и вовсе забыли. Надо полагать, Каролина заботилась о том, чтобы вовремя вернуться в свою постель.

Однажды наступил перерыв. Каролина затихла незадолго до моего поступления в университет и более двадцати лет не давала о себе знать – чтобы по неизвестной причине вновь пробудиться в Лондоне в позапрошлом году.

Почему я всё время говорю о ней в третьем лице? Мне и сейчас сложно привыкнуть, что она была мной. Я повторяю ещё раз, на случай, если вы что-то упустили: Каролина всегда знала обо мне, я же до недавних пор не подозревал о Каролине. Она была вооружена всем опытом Сигмунда Арнесона, тогда как я не помнил ничего из своих похождений в облике Каролины.

Как психоаналитик я нахожу это вполне закономерным. В каждом человеке сосуществуют мужское и женское начало. В этом смысле сейдман отличается от остальных людей лишь тем, что способен менять доминанту (как вы уже, наверное, догадались, это происходит раз в девять дней, то есть раз в сидерическую неделю). Однако отношения мужского и женского начал не симметричны. Женщина, как правило, знает о мужском начале в себе – если, конечно, у неё достаточно развито самосознание и ей не успели с детства забить голову кокетством и бисероплетением. Я неоднократно наблюдал это самосознание в современных писательницах, медсёстрах и даже актрисах. Мужчина же не только не знает о своём женском компоненте, но и не хочет знать – он тщательно прячет от себя саму возможность узнать о нём, самую мысль о мысли. Потому что даже намёк на такую возможность таит в себе угрозу, что его мир рухнет.

Каролина Крейн понимала это и пытала меня с удовольствием настоящей садистки. Но, в конце концов, она – всего лишь я. Разве я сам не занимался утончённым моральным истязание своих пациентов под респектабельным предлогом психологической помощи? Каролина заставила меня почувствовать то, что чувствуют они на кушетке в моём кабинете – как унизительно для девушки из профессорской семьи, для сына потомственных аристократов, для почтенной домохозяйки, когда их душу заголяют, препарируют и сводят к рефлексам физиологии и банального эгоизма. Меня одолевает тягостное подозрение, что в этом и коренится секрет нынешнего успеха психоанализа. Толпа всегда рада возможности макнуть человеческое достоинство в грязь; но грязевая ванна, которую устроила мне Каролина, оказалась и вправду целебной.

Впрочем, ей ни за что не пришла бы в голову вся эта затея, если бы волею случая я не напросился сам. Именно волею случая – я редко хожу по художественным выставкам, и на эту меня занесло лишь потому, что я не мог отказать в любезности своему бывшему пациенту. Продолжение вы уже знаете из моих писем. Я увидел её портрет, она мне понравилась, и захотелось узнать её поближе. Я рассчитывал, разумеется, лишь на лёгкую необременительную интрижку и вовсе не думал увязнуть в этом так глубоко. Увы, не существует такой вещи, как лёгкая необременительная интрижка с самим собой!

Теперь-то я знаю: я ощутил влечение к портрету именно потому, что бессознательно разглядел на нём себя. Мы не хотим в этом признаваться, но всякая любовь есть всего лишь психологическое зеркало любви к самому себе. Даже Христос, объясняя, как именно любить ближнего, не нашёл более общепонятного сравнения. Представляю, как хохотала Каролина над моими первыми письмами.

Никто ни о чём не догадывался. Соседи, может быть, иногда видели женщину, входившую или выходившую через подъезд моего дома на Харли-стрит, но вряд ли думали о чём-то кроме самого естественного варианта. Роу застукал её тоже по воле случая. В конце лета у него начались тяжёлые приступы бессонницы. В один из таких моментов он вышел в уборную и налетел в коридоре на Каролину, возвращавшуюся в четыре утра со Стрэнда. Она поспешила укрыться в моей спальне, а мой молодой и горячий ассистент – излишне говорить, что он счёл Каролину моей тайной возлюбленной, – загорелся желанием подглядеть за нашими, как он полагал, любовными утехами. Он весьма расторопно провертел дырку в стене (ту, с которой вы уже знакомы) и стал подкарауливать нас вечерами. Мне до сих пор доставляет наслаждение представлять себе его реакцию, когда он всё-таки подкараулил – но обнаружил не то, что он ожидал. Каково ему было застать нас с Каролиной в одной постели не одновременно, а последовательно! Полагаю, в первый миг бедолага Роу решил, что у него едет крыша.

Что произошло в его голове дальше, восстановить нетрудно. Будучи всё же психоаналитиком по профессии, он довольно быстро отошёл от потрясения (мало ли какие причуды способна выкинуть человеческая природа) и принялся рассуждать прагматически. Я его не виню. Какой джентльмен его возраста и положения откажется от бесплатной ночи с женщиной, а заодно и от соблазна отыметь в её лице своего начальника?

Ваши догадки были правильными, инспектор. Роу изнасиловал Каролину, угрожая раскрыть её тайну. Поначалу она была так ошарашена, что у неё не хватило сил сопротивляться. Потом она взяла себя в руки и тоже стала рассуждать прагматически. Без союзника было трудновато, а Роу представлял собой идеальный полуфабрикат. Приведя в порядок причёску, Каролина снисходительно сообщила ему, что он зря растратил столько усилий; что она никогда не строила из себя недотрогу и не против приятно провести время с молодым брюнетом; что выдумка его бессмысленна, потому что в качестве доктора Арнесона она, Каролина, имеет все возможности упрятать его в сумасшедший дом – куда Роу, вполне вероятно, попадёт и без всякой помощи с её стороны, если начнёт рассказывать всякому встречному и поперечному, как своими глазами наблюдал превращение Арнесона в женщину. Она поведала Роу о том, что доктор, возвращаясь в привычный облик, не помнит никаких фактов своего бытия Каролиной, в то время как она превосходно помнит всё, что делает и думает доктор. Это и был её козырь, и она предложила ассистенту взаимовыгодную сделку. Так они стали любовниками. До сих пор не знаю, смеяться или плакать при мысли, что меня всё это время пользовал мой ассистент. Представляю, как хихикал про себя Роу, глядя на меня днём.

С помощью Роу ей удалось существенно облегчить свою двойную жизнь. Он раздобывал для неё чулки и платья в магазинах, работающих днём, и придумал, где хранить комплект женской одежды, чтобы до него не добрался Арнесон. Он следил за тем, чтобы вся эта история оставалась в тайне от домработницы. Он, наконец, помогал ей разыгрывать надо мною все эти штучки, когда требовалось передать мне какую-то вещь либо, наоборот, что-то выкрасть у меня. Выкрасть? Воровство у самого себя точно не описано ни в одном юридическом трактате.

Но тогда я ещё не знал, что имею дело с самим собой. Каролина, несомненно, подвергла меня медленной и изощрённой пытке, однако я её за это не виню. Мне не в чем её винить: она всего лишь хотела, чтобы я осознал истину. Если бы она рассказала мне всё сразу, я бы, вне всяких сомнений, отмахнулся от неё как от сумасшедшей и перестал бы отвечать на её письма. Нужно было самому очутиться на грани потери рассудка, чтобы понять и принять правду о своих отношениях с Каролиной.

И всё же я не был готов к этому открытию. Каролина обставила срыв маски весьма эффектно. Однажды я проснулся в незнакомой квартире, одетый в лиловый с чёрной отделкой корсет и чёрные ажурные чулки; я лежал на постели, а вокруг стояли букеты белых гиацинтов – был февраль, как раз то время, когда их продают во всех цветочных лавках. Я лежал, окаменев, и не мог пошевелиться – я абсолютно не помнил, как туда попал, и не мог даже вообразить, что произошло со мною в течение ночи.

Поначалу я решил, что мне снится кошмар. Постепенно осознав бесспорную реальность происходящего, я едва вновь не лишился чувств. Я лихорадочно перебирал хоть сколько-нибудь правдоподобные возможности: меня загипнотизировали, опоили наркотиком, вкололи снотворное – но все мои версии имели один существенный недостаток. Я прекрасно помнил, что ложился спать у себя дома на Харли-стрит и запер дверь спальни изнутри. И я, разумеется, не мог поверить в бредни Стокера о вампирах, просачивающихся сквозь стены в виде облака светящейся пыли. Мой враг был материален, сомневаться в этом не приходилось.

Увы, теперь я понимаю, как я был прав – сам не подозревая этого. Ведь моим врагом был я сам, а моя персона безусловно материальна.

Так или иначе, моей ближайшей задачей было встать, найти приемлемую одежду и выбраться отсюда, пока таинственный шутник (или маньяк?) не вернулся. Стоило мне приподняться на локтях, как я увидел на ночном столике лист сиреневой бумаги. Он был оставлен явно с умыслом, так, чтобы мой взгляд упал на него, как только я сяду на кровати. Я поскорее схватил записку. И снова провалился в атмосферу ночного кошмара, высасывающего остатки разума. Почерк на бумаге был моим собственным.

Милый Сигмунд!

Теперь ты понимаешь, почему тебе от меня не избавиться? Всё это время ты следовал евангельской заповеди любить ближнего своего как себя самого. Неужели было так трудно понять, что твоё влечение ко мне – порождение твоего же нарциссизма? Ты увидел мой портрет и втюрился в него, потому что твоё подсознание умнее твоего сознания и узнало на портрете твоё собственное лицо. Ты ведь всегда, как и большинство людей, любил, в сущности, только себя.

Я не собираюсь ставить тебя в скверное положение. (Кстати, о положении: сейдманы не беременеют, что бы про них ни говорили саги; нам с тобой в этом повезло). В чемодане под кроватью ты найдёшь свою обычную одежду. Дверь не заперта. Позаботься, когда будешь уходить, закрыть её на автоматический замок. Где ключ, я всё равно тебе не скажу, а то ты ещё утопишь его в сердцах, и я лишусь хода в своё логово.

До настоящей встречи,

Каролина Крейн.

Одежда действительно нашлась там, где она указала – моя одежда, а не какая-то другая мужская. Записку я захватил с собой. Не прошло и часа, как я уже пробирался украдкой с чёрного хода в свою квартиру на Харли-стрит.

Рухнув в кресло, я налил себе почти полстакана виски без содовой и залпом проглотил. Что это было? Я вновь и вновь всматривался в листок, исписанный моим почерком. Я мысленно восстанавливал внутри своей головы образ Каролины на портрете работы Блэкберна – рыжие кудрявые волосы, близко посаженные светлые глаза, скуластое лицо с крупным носом… как я и сам не заметил раньше этого сходства? Она могла бы быть моей родной сестрой.

Эта мысль возбудила во мне жалкий остаток надежды на рациональное объяснение. Возможно, у моего отца была внебрачная связь, которую он тщательно скрывал; возможно, Каролина Крейн была старше, чем казалась на фотографии. Вы тоже пошли по этому пути, инспектор; признаться, наши мыслительные стереотипы весьма предсказуемы. Но у меня, в конце концов, было письмо. Я вырезал из него среднюю часть, без имён, и отнёс знакомому графологу. Краснея от стыда, я наплёл ему с три короба про спиритический сеанс и автоматическое письмо. Не мог же я ему прямо сказать, что меня интересует вопрос, не подделан ли мой почерк. Вердикт был неутешителен: по его мнению, почерк был стопроцентно мой собственный, разве что начертание букв было несколько более аккуратным и женственным. Нет, сказал мой приятель, возможно, я и был в трансе, когда это писал, но ничьи призраки моей рукой не водили. Я не стал признаваться, что куда охотнее предпочёл бы призраков, если бы они существовали.

Я чувствовал себя совершенно раздавленным и лишённым сил. Мне пришлось отменить все приёмы на несколько дней вперёд. Сутки я просто сидел, запершись в спальне, и беспробудно пил. Письмо я, конечно, спалил в камине; но за то время, что я перечитывал его, я запомнил его наизусть и потому для меня не было затруднительно привести его здесь. Мне хотелось сдохнуть, инспектор. Вы не представляете себе, как это – по-настоящему хотеть сдохнуть. Я пытался представить себе всех особей мужского пола, которые барали меня всё это время без моего ведома, пока я был Каролиной Крейн – всех этих хлыщей, шулеров, сутенёров, богемных великовозрастных юнцов с нездоровым цветом лица и не менее нездоровым пристрастием к морфию. Не в силах сопротивляться липкому мазохизму, я воображал себе самые отвратительные типажи и позы. Временами я срывался на истерический смех – при мысли о том, какое злорадство испытывала она, укладываясь со своими клиентами за деньги в койку вместо того, чтобы укладывать их за деньги же на кушетку.

В таком состоянии меня и нашёл Роу. Ему пришлось прибегнуть к грубому шантажу (и тут вы были тоже отчасти правы, инспектор, но не учли, что мотивы шантажа могут быть и альтруистическими). Он раскрыл мне секрет дырки в стене и заявил, что мне всё равно не удастся сойти с ума или повеситься в тайне от посторонних глаз – что, если мне угодно продемонстрировать свои конвульсии и посмертную эрекцию, он, Роу, с удовольствием понаблюдает за этим медицинским зрелищем. В доказательство своих слов он просунул в дырку клистир и прыснул на меня водой.

Вода не достала до меня, но я удостоверился, что он не блефует и дыра на самом деле сквозная. Сколько времени он подглядывал за мной? Неужели он видел, как я превращаюсь в Каролину? А может быть, он и спал со мной?

Стыд – могучее оружие против такого типа личности, как я. Я сдался. Я подошёл к двери и открыл задвижку. Роу не о чем было волноваться – я не смог бы осуществить намерение повеситься, даже если бы имел таковое. Я был слишком пьян для этого. Переступив порог, я почти сразу повалился мешком на плечо своего ассистента.

– Больше не пугай меня так, Каролина, – услышал я его шёпот, ощутив жар от его дыхания на своём ухе. – Амплуа истерички – не в твоём характере.

Поддерживая под руку, он отвёл меня в кабинет и уложил на кушетку. У моего лица очутился флакон с нашатырём. От мерзкого запаха у меня скрутило внутренности, и меня вырвало в заботливо подставленный Роу эмалированный таз. Его рука поддерживала мою голову, и его прикосновение вызвало откуда-то из глубин моего «я» тень воспоминания, которое угрожало всплыть на поверхность. Я почувствовал, как сознание, помимо даже моей собственной воли (сколько же на самом деле компонентов у нашей психики?) сопротивляется этой памяти, топит её, не давая ей подняться со дна. Эта память принадлежала не мне. Вернее, мне – Каролина Крейн тоже была мной.

– Вам просто надо осознать это, доктор, – сказал Роу и сел в моё кресло – то, в котором я всегда проводил сеансы психотерапии. – Помните, что в Евангелии говорилось о врачах?

Вы видите, он проявлял железное терпение и потратил на меня немало сил. Дело в том, что он любит меня – но печальная ирония состоит в том, что он любит меня в качестве своего учителя, а не в качестве шлюхи по имени Каролина Крейн. В каком-то смысле он хотел спасти меня от Каролины – и заодно от себя. Ведь не что иное как тщеславие двигало им, когда он имел Каролину здесь, на этой кушетке. Он вспоминал об этом каждый раз, когда я бывал с ним несправедлив или когда ему казалось, что я недостаточно ценю его профессиональные качества.

Что было дальше? Дальше началась война. В продолжение нескольких месяцев Каролина устраивала самые грязные оргии и присылала мне фотоотчёты о них. Она, однако, заботилась о том, чтобы вернуться домой затемно. Как мне удалось уяснить, половая инверсия сейдмана длится всего пять часов – обычно с одиннадцати вечера или полуночи до четырёх-пяти утра. Каролине этого вполне хватало. Фотографии я бросал в камин.

Вы видите, я всё ещё сопротивлялся. У моего упорства была, как я полагал, веская причина: я боялся, что, если я допущу это в своё сознание, я навсегда и бесповоротно останусь Каролиной Крейн. Я был уверен, что доктору Сигмунду Арнесону придётся доживать свои дни запертым в теле проститутки с Олд Комптон-стрит и на сей раз лишённым даже счастья не знать, что делают с его телом все эти уроды. О том, что я сам хотел быть одним из этих уродов, я на тот момент благополучно забыл.

Всё оказалось не так, как я ожидал. В тот миг, когда Роу сломил моё сопротивление и заставил меня впустить Каролину Крейн в свой рассудок, она исчезла навсегда. Вернее, она исчезла в телесном облике, как отдельная личность. Её сознание слилось с моим; ведь на самом деле личность Каролины Крейн состояла из тех частей моего «я», которые я сам в себе отрицал, не желая даже знать о них и загоняя их так глубоко, что никто – включая меня самого – не заподозрил бы их существования.

Этот старый австрияк, мой тёзка, всё перепутал в том, что касается слоёв нашей личности. На самом деле всё обстоит ровно наоборот: наше Сверх-Я погребено в глубине, внешней скорлупой же, которая ревниво ограждает нас от нарушения стереотипий и грозит нам муками ада за неправильно завязанный галстук, является Оно – безликое Оно, муравьиный конвейер рефлексов, древний страх нарушить автоматизм. Но если у муравьёв есть хотя бы некоторые основания считать свои автоматизмы богоданными – как-никак, они помогали муравьям в течение миллионов лет эволюции, – то наши автоматизмы суть лишь бессмысленное нагромождение привычек, унаследованных от времён суеверных прадедов в пудреных париках. И это-то суеверие полагало себя просвещением! Парики воображали, будто знают, что такое природа, и от имени природы самодовольно поучали общество, как следует себя вести.

Я ведь и сам когда-то зачитывался «Страстным турком»8, будучи убеждён, что приобщаюсь к глубоким истинам психологии сексуальности. Теперь мне тошно при одном воспоминании о том, как риторика «природы» используется там для надругательства над самой сокровенной и уязвимой частью психики. Ибо моим Сверх-Я была Каролина Крейн, моё скрытое женское начало.

Да, это было надругательство – то, что проделывали со мной Стивен Роу и многие другие, пока я был Каролиной. Первым был пьяный деревенский пастух, лишивший меня девственности в лунную ночь на вересковой пустоши, среди коровьих лепёшек. Память Каролины услужливо подавала мне на блюде всё новые подробности, вплоть до боли в неестественно вывернутых бёдрах (почему-то они все обожали задирать мои ноги на плечи). Не пытайтесь вообразить себе степень тоски и унижения, которую при этом испытываешь; мужского воображения на это не хватает – это надо пережить, и Каролина с дьявольской преднамеренностью приобщила меня к этому Erlebnis.

Я сопротивлялся и впрямь отчаянно. Мною двигал страх, что мой мир обрушится, если я впущу это знание в себя. Больше всего я – как я уже упоминал, – боялся, что, если я позволю этому случиться, я навсегда превращусь в Каролину Крейн. Известный учёный, вынужденный доживать свои дни в облике проститутки из Сохо – что может быть кошмарнее?

Но всё произошло ровно наоборот. Каролина Крейн прекратила своё существование в качестве независимой личности, оставив мне в наследство полный комплект своей памяти. Ведь у неё он с самого начала был двойной – она-то знала о Сигмунде Арнесоне всё. Или точнее будет сказать, что это личность Сигмунда Арнесона была половинной?

Как психолог, я всё ещё нахожу, что это удивительно любопытный медицинский случай. Теперь вы догадываетесь, почему я сохранил большую часть писем и дневников, включая те, в которых содержались интимные подробности сексуального характера. Я уничтожил лишь те документы, которые могли бы непосредственно навести на мысль о моём тождестве с Каролиной Крейн. Я не ожидал тогда, что полиция обратит внимание на её исчезновение и что центром этого внимания окажемся мы с Роу.

Итак, теперь вы знаете всё, хотя я и сомневаюсь, что это вам чем-то поможет по служебной части. К сожалению, я не могу дать вам совета, как поступить.

Искренне ваш

(понимайте это, как вам угодно)

Сигмунд Арнесон.

4. Разоблачение

Инспектор Каннингем шёл по Харли-стрит, подняв воротник плаща и глубоко засунув руки в карманы. Портфель он оставил в конторе. Капли осеннего дождя дробно стучали по полям его шляпы. «Как же всё надоело, – с тоской думал он. – Надоело до невозможности». Больше всего на свете ему хотелось сейчас бросить всё и уехать в Бат на воды. Но он не мог позволить себе эту роскошь. Он вообще не мог ничего себе позволить. До тех пор, пока раз и навсегда не покончит с делом Каролины Крейн.

Перешагнув через поток, хлеставший из водосточной трубы, он вошёл в подъезд.

Против обыкновения, доктор Арнесон открыл ему сам. Он был одет по-домашнему, в тот же полосатый халат и пижаму бирюзового цвета, смотрел иронически.

– Я догадывался, кто это, – сказал он, пропуская Каннингема в переднюю. – Добрый вечер, инспектор. Я не сомневался, что вы захотите обсудить прочитанное.

– Вы слишком спокойны, мистер Арнесон, – Каннингем снял шляпу и плащ, обдав паркет россыпью дождевых брызг. – Выводы, к которым я пришёл, весьма неблагоприятны для вас. Боюсь, мне придётся вас всё же арестовать.

– Любопытно, – брови доктора нахмурились. – Я готов выслушать ваши соображения. Предлагаю воспользоваться для этого моим кабинетом – ни вам, ни мне не нужно, чтобы нас подслушал Роу.

Путь в кабинет лежал через приёмную. Пригласив туда инспектора, Арнесон прикрыл за собою дверь. Вторая дверь, полуоткрытая, вела в спальню доктора. Расчистив от бумаг собственное кресло, он предложил Каннингему сесть, сам же раскинулся на кушетке, на которую обычно укладывал своих пациентов. В этой позе инспектору почудилось пренебрежение, если не прямой вызов.

– Итак, многоуважаемый инспектор, – Арнесон облокотился, запустив пальцы в рыжие кудри, – к каким же далеко идущим выводам вы пришли?

– Вам стоит отнестись к этому разговору серьёзнее, мистер Арнесон. Я ознакомился с материалами, которые вы мне прислали, и могу сказать только одно: вы циничный расчётливый негодяй.

Каннингем сделал паузу и значительно оправил воротничок.

– Я чуть было и правда не поверил в россказни о сверхъестественном, о колдунах, которые становятся женщинами раз в девять дней. Древняя магия викингов и тому подобное. Теперь я вижу, что всё это время вы морочили головы мне и всему Скотланд-Ярду. Не ждите, что я снова поддамся этим байкам. Всему есть рациональное объяснение, и оно лежит на поверхности. Ваша переписка с Каролиной Крейн – подделка, что бы вы ни утверждали. Вы сами сочинили письма от её лица, а чтобы никто не узнал ваш почерк, пользовались машинкой. Никто не подбрасывал вам компрометирующих подарков. Всё, что якобы знала о вас Каролина Крейн – про тряпичного клоуна, про духи вашей тёти и тому подобное – вы просто выдумали, как и всю историю вашего знакомства по переписке. Мне следовало раньше усомниться в том, что письма подобного интеллектуального уровня могла писать девица из Сохо.

Ровно этим и исчерпывалось ваше «превращение» в Каролину Крейн. Настоящая Каролина, несчастная дурёха, скорее всего, гниёт где-нибудь в коллекторе под мостовой. Почему вы убили её, ещё предстоит выяснить. Но что вы хладнокровный маньяк, в этом сомнений быть не может. Я слишком доверчиво отнёсся к вашим страхам перед сумасшедшим домом. На самом деле ваша цель в том и состояла, чтобы вас признали сумасшедшим – чтобы избежать виселицы. Вы состряпали фальшивые письма от имени Каролины Крейн, глубокомысленно намекали на сверхъестественное, а на закуску поднесли мне эту безумную исповедь. Но я разгадал вашу затею, мистер Арнесон. Больше вам меня не одурачить, и я не я буду, если не отправлю вас на виселицу.

Он перевёл дух и обратил взгляд на своего собеседника. Арнесон выглядел озадаченным.

– У вас странные фантазии, инспектор, – ответил он с нервным смешком, – и я бы не советовал вам давать клятв такого сорта – это рискованно.

– Для кого же?

Рука Каннингема скользнула в карман.

– Не люблю самодеятельности, но вы меня вынуждаете, – сухо проронил он. На свет показался компактный воронёный браунинг. Дуло медленно повернулось в сторону доктора Арнесона.

– Где вы спрятали тело Каролины Крейн?

– У вас под носом, – услышал он ответ.

– Как это понимать?

Арнесон приподнялся с кушетки.

– Как же вы мне надоели, – с ненавистью проговорил он, – настырный самовлюблённый осёл, который суёт нос не в своё дело, Лестрейд засратый…

Инспектору показалось, что его голос меняется. Он словно становился выше. Что-то не так было с лицом доктора; присмотревшись, Каннингем понял, что щетины больше нет – он видел совсем гладкую кожу на подбородке. Онемев, инспектор смотрел, как Арнесон снимает халат. Ткань пижамной куртки спереди надувалась прямо на глазах, уже слегка разошёлся ворот…

Пистолет выпал из пальцев Каннингема и глухо стукнулся о покрытый ковром пол. Как он сразу не заметил, что это не просто сходство! Лицо Каролины Крейн на фотографии и было лицом доктора Арнесона. Это было то же самое лицо, только в женской версии.

То, что ещё пять минут назад было Сигмундом Арнесоном, поднялось с кушетки. Пижамные брюки соскользнули вниз и упали к ногам. Руки расстёгивали пуговицы на куртке.

– Какие-нибудь ещё вопросы, милый?

Её густое, как шоколад, контральто скатывалось в лёгкую хрипловатость французской певички из кабаре. Как в тумане, инспектор протянул руку и коснулся небольшой груди с острым жёстким соском. Каролина Крейн утробно рассмеялась и обвила его шею руками, прильнув к его рту сухим горячим поцелуем.

Инспектор Скотланд-Ярда Морис Каннингем открыл глаза, с трудом выдравшись из сонной липкой бездны. В комнате розовел рассвет, пробиваясь сквозь молочную дымку утреннего тумана. Инспектор лежал на смятой постели, сбросив на пол одеяло. Из одежды на нём была только расстёгнутая рубашка. Его руки обнимали приятно тёплое, обнажённое человеческое тело, и кожей бедра он ощущал не очень твёрдую, но всё же уверенность в том, что это тело принадлежит не Каролине Крейн. Уже не Каролине…

Каннингем разжал объятия и обеими руками приподнял со своей груди кудрявую рыжую голову. И увидел открытые, смеющиеся синие глаза Сигмунда Арнесона. Доктор явно проснулся раньше него.

– Вы? – тупо пробормотал инспектор, хотя знал, что иначе и быть не могло. – Доктор Арнесон?

– И Каролина Крейн. Кто из нас вам больше нравится?

Норвежец весело улыбнулся и перекатился на спину. В полном ступоре Каннингем смотрел на облачко рыжих завитков в паху, на недвусмысленный, нежно-пурпурный мясистый столбик. Господи, это его возбуждает, ошеломлённо подумал инспектор. И тут же почувствовал шевеление между собственных бёдер.

Он поспешно отодвинулся, стараясь не прикасаться к Арнесону. Ему следовало вскочить, одеться как можно скорее, но его тело словно приросло к постели, не в силах сдвинуться с места – его бесстыдно заголённое, полноватое бледное тело со стрелкой тёмных волос на животе, в ничего не скрывающей синей рубашке в полоску. Он почувствовал, что выглядит непристойнее, чем сам доктор – совсем нагой, мускулистый Арнесон походил на картину из жизни древних германцев. Словно в ответ на эту мысль, Арнесон с хрустом потянулся и сцепил руки за головой, явно любуясь собой и приглашая полюбоваться инспектора.

Каннингем содрогнулся и потянул на себя край простыни, пытаясь прикрыться.

– Что же делать? – вырвалось у него. Он умоляюще поглядел в насмешливые синие глаза Арнесона. – Только вы можете мне сказать. Что же мне делать?

– Вначале выпить, – спокойно сказал Арнесон. Он слез с постели, не делая попыток одеваться, подошёл к умывальнику и вытащил из шкафчика початую бутылку виски.

– Это приведёт в порядок ваши нервы, – сказал он, наливая янтарное питьё в стакан для воды с ночного столика. – Держите. Об остальном поговорим потом.

Стараясь не глядеть на обнажённое тело Арнесона, Каннингем взял протянутый ему стакан и выпил виски одним глотком. Желудок обожгло (неудивительно, он ничего не ел со вчерашнего вечера), но по жилам вскоре начало разливаться тепло. Арнесон сел в кресло напротив него, откинувшись назад и скрестив ноги.

– Вы спрашивали, что делать, дорогой инспектор? Да ничего. Что вы скажете на набережной Виктории? Что вы спали со мной, пока я был Каролиной Крейн? Боюсь, вас отправят или в психиатрическую лечебницу, или в тюрьму по статье Оскара Уайльда. Кстати, вы не ответили на мой вопрос: а в таком воплощении я вам нравлюсь? Признайтесь, ведь нравлюсь?

От выпитого у Каннингема затуманилась голова; слова Арнесона долетали до него, словно издалека.

– Дело, – прохрипел Каннингем, опираясь о подушку. – Мне надо закончить дело.

Арнесон иронически усмехнулся.

– Об этом я позабочусь, инспектор.

Всё поплыло перед глазами у Каннингема, и, цепляясь за тающие обрывки мыслей – не может быть, нет, ведь это не то, что он думает, – он повалился на кровать.

5. Кольт-патерсон №5

Это и вправду оказалось не то, что он думал. Чувствуя болезненную тяжесть в затылке, Каннингем с трудом разлепил склеившиеся веки. Во рту было сухо. Радуясь, что жив, и вместе с тем упрекая себя за трусливую мнительность – Арнесон не конченый идиот, чтобы травить детектива, который допрашивал его по подозрению в убийстве, – Каннингем попытался приподняться. Тело ощущало ватную слабость. Он повторил попытку. Что-то мешало ему. Что-то стесняло его руки.

Сознание окончательно вернулось к нему. Он лежал на животе всё на той же кровати в спальне Арнесона, и его запястья были привязаны к спинке. Левое – его собственным вишнёвым галстуком, правое – пёстрым галстуком Арнесона.

Инспектор со стоном повернул голову. И увидел направленное на него дуло револьвера. Оружие выглядело необычно. А, ну да, отстранённо почему-то подумал инспектор, это кольт-патерсон №5, первая версия модели, выпускалась с 1835 по 1837 годы. Но чёрт возьми, что всё это значит?

– Только не обмочите мне постель, инспектор, – прищурив синие глаза, сказал Арнесон. – Этот хлам не заряжен.

Он стоял босиком напротив Каннингема, поигрывая кольтом. На голое тело его был наброшен незапахнутый халат, лицо свежевыбрито, на рыжие волосы падал яркий луч утреннего солнца из щели между шторами. Сколько же времени прошло?

– Пришлось накапать вам немного лауданума, – снисходительно пояснил доктор, – иначе, боюсь, вы бы проявили недостаточно понимания.

– Что вы хотите со мной сделать? – пересохшими губами выговорил Каннингем. – Вы же не настолько глупы, чтобы меня убивать?

– Я рад, что вы цените мои умственные способности, – ухмыльнулся Арнесон. – Разумеется, с какой стати мне вас убивать, тем более незаряженным оружием? Я только хочу проучить вас и заодно провести небольшой эксперимент.

– Эксперимент? – в недоумении переспросил Каннингем, гадая, как долго доктор собирается держать его в этом чудовищном положении.

– Да, эксперимент.

Арнесон опустил руку и почесал дулом кольта рыжую поросль у себя в паху. На мгновение ствол пистолета скользнул между ног.

– Вы должны были понять, инспектор, я не любитель мужчин, – сказал он, поглаживая пистолетом себе промежность. – Женщин, впрочем, тоже. Я философ, инспектор. Меня возбуждает исключительно познание человеческой природы.

С кольтом в левой руке он подошёл к комоду для белья, правой рукой выдвинул ящик и достал плотно заклеенный коричневый пакет.

– У меня для вас кое-что есть, – сказал он. – Было жестоко лишать бедного Роу сна, но он сделал для меня то, что нужно было сделать. В этом пакете – проявленный негатив снимка Каролины Крейн со вчерашним номером «Дейли телеграф», подтверждающий, что она жива. И письмо, в котором Каролина извиняется перед полицией за доставленные хлопоты, а также прозрачно намекает, что дальнейшее продолжение расследования может повлечь за собой осложнения политического характера на высшем уровне. Мы с Каролиной написали его этой ночью.

Он хлопнул инспектора конвертом по носу.

– Вы получите это, дорогой Морис, в собственные руки. Но вначале вам придётся за это заплатить, и торга я не предлагаю.

Доктор положил конверт на подушку перед самым лицом Каннингема. Что он хочет делать, чёрт подери? Что можно делать незаряженным пистолетом? Не то же, что делал с ним Мэтью Лоуэлл в колледже?

– Знаете, чем уникален кольт-патерсон номер пять первой серии? – подмигнул Арнесон. – У него совсем нет выступающих частей. Это удобно.

Он наклонился и поднял что-то с пола у ножки кровати. Это оказалась зелёная стеклянная бутылочка бакалейного вида.

– Моя экономка – наполовину итальянка и всегда держит в кладовке оливковое масло. Говорят, оно полезнее сливочного.

Онемев от ужаса, Каннингем увидел, как доктор выдернул пробку и полил маслом ствол пистолета.

– Вы спятили! – выдохнул инспектор и рванулся, пытаясь освободиться. Лучше бы он этого не делал. Доктор слегка подтолкнул его, и он оказался стоящим на четвереньках. В следующее мгновение на нём задрали рубашку, и он ощутил намасленный металл револьвера между своих голых ягодиц.

– Ни один детективный роман ведь ещё не заканчивался таким образом, инспектор? – задушевным тоном произнёс Каннингем, лаская его кольтом. Похолодевший инспектор замер. Бульварные романы утверждали, что в подобных случаях «волосы встают дыбом», но увы, инспектор чувствовал, что реагируют на ситуацию отнюдь не волосы…

Твёрдое холодное дуло пистолета с силой вошло внутрь.

– Главное, – услышал он голос Арнесона, – расслабиться и получать удовольствие.

Было вовсе не так больно, как ожидал инспектор, но кошмарный абсурд происходящего грозил натуральной потерей рассудка. Он бы и впрямь предпочёл потерять рассудок, лишь бы не осознавать положения дел. А положение было таково: он, детектив-инспектор Скотланд-Ярда Морис Каннингем, стоял на четвереньках, привязанный за руки, с голой задницей, в которую был всунут ствол антикварного кольта-патерсона №5 1836 года выпуска. Ну, или 1837 (одолжил он тот самый кольт у Мэтью Лоуэлла или купил другой?). Сколько ещё это продлится?

Инспектор подумал это в панике и тут же испытал ещё бо́льшую панику: какая-то часть его существа, неведомая ему самому, желала, чтобы это продолжалось как можно дольше.

– Тьфу, простыню забрызгали, – Арнесон выдернул пистолет и швырнул ему полотенце. – Я вас развяжу, а подотрётесь сами. Надеюсь, вы не в обиде, что я не оказываю такие услуги, когда я не Каролина.

Каннингем почувствовал, как соскользнули путы сначала с одной руки, потом с другой. Он сел на постели. Голова у него кружилась. Он взял с подушки пакет и распечатал его. В пакете лежали кусок проявленной целлулоидной плёнки и письмо от имени Каролины Крейн, напечатанное на машинке. Конечно, почерк выдал бы Арнесона.

– Без обмана, инспектор, – лучезарно улыбаясь, ответил Арнесон. Или Каролина? Его лицо было лицом Каролины, с её светлыми синими глазами, тонкогубым ртом и узкой переносицей. Теряя голову, Каннингем привстал и попытался обнять его мускулистое тело под распахнутым халатом.

Арнесон аккуратно отстранил его.

– Хватит уже. Я же говорил, я не любитель мужчин, а тем паче толстеющих инспекторов полиции. Вытритесь и одевайтесь. Вам уже пора.

– Я бы хотел попросить вас об одной вещи, доктор, – чуть слышно проговорил Каннингем, стирая с себя оливковое масло и другие последствия приключения.

– О какой?

Щёки инспектора залились краской.

– Продайте мне этот кольт.

– Ишь чего захотели! – насупился Арнесон. – Свой купите в антикварной лавке.

Эпилог

– Спасибо вам, доктор! Вы просто чародей! Чувствую себя на десять лет моложе!

Из кабинета в приёмную выпорхнула дама в розовом, всё ещё оборачиваясь через плечо и продолжая расточать комплименты. Стивен Роу за конторкой поднял голову.

– Вы следующий, сэр, – с самой изысканной любезностью проговорил он, делая вид, будто не узнаёт инспектора Скотланд-Ярда Мориса Каннингема. С ответной улыбкой тот снял котелок, повесил на шляпную стойку и прошёл в кабинет.

– А, инспектор, это вы? – приветствовал его Арнесон, блеснув синими глазами. – Как ваш невроз? Вы выполняете мои рекомендации?

– Стараюсь, – меланхолично ответил Каннингем и улёгся на кушетку. – Но что толку, если мы никак во всём этом не разберёмся?

– В чём? – уточнил Арнесон, постукивая карандашом по столу. Каннингем вздохнул.

– В том, кого я люблю – вас или Каролину Крейн. Я без неё не могу. Мне даже пришлось в самом деле купить кольт-патерсон №5.

– Топчемся на месте, – нахмурился Арнесон. – Ну и что, что вы без неё не можете? Я тоже без неё не мог, а видите, как оно оказалось: что самая сильная любовь – всего лишь проекция любви к самому себе.

– Но я-то не вы, – жалобно возразил Каннингем, повернувшись всем корпусом на кушетке. – Что мне делать? Как ужасно всё запуталось!

– А так ли нужно распутывать запутанное, дорогой Морис? Здесь вы не на работе. Вы слишком много значения придаёте распутыванию. Иногда лучше оставить вещи такими, какие они есть…

Арнесон говорил, и его голос таял, как мёд, становясь всё нежнее, черты лица смягчались на глазах. Чужой, раскачивающейся походкой он приблизился к двери и закрыл её изнутри на задвижку. Затем медленно расстегнул и снял серый твидовый костюм, сбросил кальсоны.

Перед инспектором стояла Каролина Крейн.

– В чём проблема, милый Морис? – голосом, всё ещё сохранявшим магическую хрипотцу, проговорила она и присела на край кушетки рядом с ним.

– Как вам это удалось? – ошеломлённо выдавил Каннингем. Он протянул руку и провёл по упругому бедру, протиснул пальцы выше в укрытие и ощутил сочную горячую глубину. Каролина-Арнесон рассмеялась.

– Теперь я могу это контролировать. И превращаться в Каролину, когда захочу. Сложно поверить, что когда-то мне было сложно даже осознать это. Вернее, не мне – Сигмунду Арнесону. Каролина-то всегда знала о нём, и знала всё. Видите ли, женщина всегда знает о мужском начале внутри себя. А наоборот бывает редко.

Она ласково потрепала инспектора за подбородок.

– Вам лучше снять брюки, дорогой Морис.

– Но это же не насовсем? – прошептал Каннингем, конвульсивно освобождаясь от лишней одежды.

– Не думайте об этом, инспектор.

Каролина приподняла на себе клетчатую рубашку и забралась на него сверху.

– Кстати, я вас приглашаю. Завтра в одиннадцать вечеринка у одного моего знакомого дипломата, он большой проказник. Я уже купила новое платье. Красное, со стеклярусом.

– А в остальное время? – выговорил Каннингем, почти задыхаясь под сладостной тяжестью. – В остальное время, когда вы не будете Каролиной?

– В остальное время я буду вашим психоаналитиком. Роу запишет вас на любые удобные вам часы. Я дам вам скидку в сорок процентов.

КОНЕЦ

В оформлении обложки использована картина Эгона Шиле «Стоящая женская фигура в красном»

Content

Елифёрова Мария Странная любовь доктора Арнесона

Пролог №1. Разговор автора с издателем

Пролог №2

Пролог №3

ЧАСТЬ I

ЧАСТЬ III

Эпилог