Робин Хобб

Корабль судьбы

Эта книга посвящается Джейн Джонсон и Энн Гроэл, чья неусыпная забота не позволяла автору расслабляться

Robin Hobb

SHIP OF DESTINY

Copyright © 2000 by Robin Hobb

© М. Семёнова, перевод, 2017

© Издание на русском языке. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2017

Издательство АЗБУКА®

* * *

Книги Робин Хобб – в первую очередь о людях. Здесь не найдешь идеальных рыцарей в сияющих доспехах, сеющих разумное, доброе, вечное, или злобных темных властелинов, которых хлебом не корми, дай позлодействовать. У каждого есть убеждения, цели, мотивы… Главным козырем писательницы становится психологическая достоверность персонажей. И в то же время мир, хоть и созданный почти за десять лет, выписан поразительно реалистично и скрупулезно, вплоть до мельчайших деталей. В итоге – все девять книг о Шести герцогствах стали прекрасными образчиками современной фэнтези, пропустить которые не вправе ни один любитель жанра.

Мир фантастики

Совершенно необыкновенная сага… Образы всегда превосходны, Хобб любит и знает море, и все, о чем она пишет, немедленно оживает.

Booklist

Каждый новый роман Хобб – это повод для праздника. Вместе с миллионами ее поклонников я несказанно рад любой возможности побывать в Шести герцогствах, в Дождевых чащобах и на Внешних островах, и я жду не дождусь, когда она возьмет меня в следующее путешествие.

ДжорджР. Р. Мартин

* * *

Пролог

Та, Кто Помнит

Она пыталась представить себе, что это значит – быть совершенной. Необремененной изъянами…

В тот день, когда она вылупилась, она оказалась схвачена еще прежде, чем успела переползти по песку и попасть в прохладные соленые объятия моря. Та, Кто Помнит, не зря носила свое имя: она была обречена с ужасающей ясностью помнить мельчайшую подробность того невеселого дня, ибо память была главнейшим ее свойством, да что там – основным оправданием ее существования. Она была сосудом воспоминаний, живым хранилищем памяти. И не только о собственной жизни, хотя бы даже и с момента первоначального образования зародыша в яйце. Та, Кто Помнит, несла в себе воспоминания почти бесконечной цепи жизней, происходивших прежде нее. Яйцо – морская змея – кокон – дракон… и снова яйцо. Они все были в ней, все ее предки. Не каждой морской змее доставались подобный дар и подобное бремя. Таких, как она, хранящих совокупную историю своего рода, всегда было не много. Но большого числа никогда и не требовалось.

А ведь она родилась совершенной. Крохотное тельце было гладким и гибким, и безупречные чешуйки покрывали его. Она выбралась из яйца, взрезав кожистую скорлупу особым шипом, которым была снабжена ее мордочка. Надо сказать, что она немного припозднилась с рождением. Остальной выводок уже высвободился и уполз в воду, испещрив прибрежный песок извилистыми следами – готовая тропа, по которой ей оставалось только проследовать. Море властно манило ее к себе каждым вздохом прибоя, каждым всплеском волны. И она отправилась в путь, ерзая по сухому песку под лучами палящего солнца. Она уже обоняла, уже чувствовала во рту вкус морской соли, уже совсем рядом были солнечные блики, плясавшие на волнах…

Но ей так и не удалось завершить свое первое путешествие.

Ее обнаружили Богомерзкие.

Они окружили ее, загородив своими тяжеловесными тушами путь к манящему океану. Ее подняли с песка и поместили в пещерный пруд, наполнявшийся во время прилива. И стали держать там, кормя мертвечиной и не позволяя поплавать на свободе. Она так ни разу и не пропутешествовала со своим народом в теплые южные моря, столь изобилующие пищей. Не обрела телесной силы и крепости, которую дает вольная жизнь. Но природа все же брала свое, и она росла и росла, пока пруд, выдолбленный в каменных скалах, не превратился для нее в тесную лужу. Воды в этой луже едва хватало, чтобы смачивать ей жабры и чешую, да и что это была за вода, наполовину состоявшая из ее собственного яда и телесных отходов. А легкие даже не могли толком расправиться внутри туго свернутого тела.

Вот так она и жила – пленница в застенке у Богомерзких.

Сколь долго ей пришлось там томиться? У нее не было никакой меры времени, ясно было лишь одно: ее плен продолжался несколько жизней обычных представителей ее рода. Вновь и вновь чувствовала она властный позыв отправиться в путешествие и не находила покоя, изнемогая от необходимости странствовать и невыносимого желания увидеться со своими. Ядовитые железы в глубине ее горла распухали, мучительно переполняясь. Она едва не сходила с ума от воспоминаний, которые рвались наружу, требуя выхода. Она билась в своем узилище, замышляя беспощадную месть Богомерзким, державшим ее здесь. Жгучая ненависть к тюремщикам и так составляла обычный фон ее мыслей, но в подобные периоды это чувство достигало небывало яростной остроты. Переполненные железы источали в воду наследную память, она барахталась в сплошном яде, вдыхая и выдыхая мириады воспоминаний.

И вот тогда-то к ней приходили Богомерзкие.

Они заполняли ее темницу, доставали воду из каменного пруда и напивались допьяна. А потом выкрикивали друг дружке сумасшедшие пророчества да просто бесились и буйно бредили в лучах полной луны.

Они крали память ее народа. И на основе этой краденой памяти силились заглянуть в будущее.

…А потом ее освободил этот двуногий – Уинтроу Вестрит. Он приехал на остров Богомерзких, чтобы собрать для них сокровища, вынесенные морем на береговой песок. Взамен он ждал от них прорицания. Даже теперь, стоило Той, Кто Помнит, лишь подумать об этом, как ее гриву встопорщивал прилив яда. Богомерзкие пророчествовали только тогда, когда могли унюхать облик будущего в том прошлом, которое похитили у нее. Они ведь не обладали истинным даром Ви́дения. Если б знали, думалось ей, небось смекнули бы, что вместе с двуногими к ним явилась погибель! И непременно остановили бы Уинтроу Вестрита. Ан нет – ведь смог же он ее отыскать и освободить…

Между прочим, нежданный освободитель был для нее загадкой. Она соприкоснулась с ним кожей, их воспоминания смешались благодаря ее ядам. И все равно она никак не могла взять в толк, что же подвигло двуногого выпустить ее на свободу. Он был из породы мгновенно живущих. Его воспоминания были такими короткими, что большинство даже не запечатлелось в ее сознании. Зато она почувствовала его участие, сострадание и душевную боль. Она поняла: он рисковал своим кратковременным существованием ради того, чтобы вернуть ей свободу. И ее растрогало мужество, присущее, оказывается, созданию, столь мимолетно приходящему в этот мир. И она поубивала Богомерзких, пытавшихся захватить ее и Уинтроу. А потом, когда Уинтроу и другие двуногие готовы были погибнуть в бушующем море, она помогла им вернуться к себе на корабль…

Та, Кто Помнит, широко распахнула жабры, вбирая тайну, несомую волнами. Итак, она вернула маленького двуногого на корабль, чтобы неожиданно обнаружить, как манит и пугает ее этот самый корабль. Вот он впереди – серебристая тень возле поверхности. Вода напитана его тревожащим ароматом. Та, Кто Помнит, продолжала следовать за ним, вбирая нечто смутное, порождающее зыбкие тени воспоминаний.

От корабля пахло не так, как положено пахнуть обычному кораблю. Это был безошибочно узнаваемый запах ее племени! Вот уже двенадцать приливов плыла она за ним следом, но так и не приблизилась к разгадке и не поняла, как подобное вообще может быть. А ведь она хорошо знала, что такое корабль. У Старшего народа были корабли, но ничего общего с тем, что она видела и обоняла сейчас. Ее предкам-драконам – а могли ли солгать их воспоминания? – часто доводилось скользить в небесах над кораблями, игривым взмахом крыла заставляя крохотные скорлупки неистово раскачиваться.

Да. Те корабли не были чудом. А этот был.

Каким образом корабль может пахнуть морской змеей? Да еще и не просто змеей? Его запах был запахом Той, Кто Помнит, и объяснения этому не существовало.

Между тем змею снедало острое чувство долга, потребность более острая, нежели голод или стремление найти себе пару. Тебе пора! – властно звучал внутренний голос. – Более того: ты можешь опоздать!

Ей непременно следовало быть сейчас со своим народом. Вести их вековечным путем, бережно хранимым в ее воспоминаниях. Подпитывать их менее стойкую память своими могучими ядами, способными пробудить то, что дремлет в их собственных душах.

Зов рода кипел в крови Той, Кто Помнит. Пришло время меняться – и ничего нельзя с этим поделать. Она в который раз прокляла уродство своего зелено-золотого тела, столь неуклюже дергавшегося в воде. Долгое заточение лишило ее выносливости, насущно необходимой теперь. Ей проще было плыть в кильватере[1] корабля, чье движение увлекало ее вперед.

Жизни, как правило, нет особого дела до наших желаний, и Той, Кто Помнит, пришлось уговаривать свою совесть. Она будет следовать за серебряным кораблем, пока тот движется в более-менее подходящем ей направлении. Это поможет ей приноровиться к длительному плаванию, выработать силу и выносливость, которых ей так сейчас недостает. Заодно она сможет поразмыслить о тайне этого корабля и разгадать ее, если получится. Но отвлечь себя от жизненно важной цели она этой тайне нипочем не позволит. Ближе к берегу она покинет корабль и займется поисками родни. Она разыщет змей по запаху и поведет их к устью великой реки, в верховьях которой расположены чудесные грязевые поля. Будут устроены коконы… и через год, примерно в это же время, юные драконы впервые станут пробовать крылья.

Эту клятву она твердила про себя все двенадцать приливов, пока следовала за кораблем. А когда вода прибывала в тринадцатый раз, ее слуха достиг звук, от которого у Той, Кто Помнит, чуть не разорвалось сердце.

Где-то затрубил морской змей!

Она немедленно покинула кильватерную струю корабля и нырнула вниз, уходя от отвлекающих голосов волн на поверхности. И прокричала в ответ, а потом неподвижно повисла в воде и замерла, вслушиваясь.

Но кругом была лишь тишина.

Разочарование было безмерным. Неужели она обманулась? В темнице у Богомерзких она временами принималась истошно кричать, выплескивая свое горе, так что под сводами подземелья звенело многократное эхо ее отчаянных воплей. Подумав об этом, Та, Кто Помнит, даже ненадолго зажмурилась. Нет, она не будет мучиться самообманом. Она вновь широко раскрыла глаза. Она была, как прежде, одна.

Змея решительно устремилась в погоню за кораблем, успевшим уйти вперед. Его запах давал ей хотя бы тень ощущения товарищества в пути.

Случившаяся заминка вновь болезненно напомнила ей о слабости ее тела, жестоко изувеченного заточением. Потребовалась вся ее воля, чтобы победить усталость и принудить себя двигаться вперед со всей быстротой. А мгновением позже…

Мгновением позже вся ее усталость бесследно исчезла. Ибо мимо нее, точно мимолетная вспышка, пронесся белый змей.

Кажется, он вообще не заметил ее, целенаправленно стремясь за серебряным кораблем. Наверное, подумалось ей, его запутал странный запах, исходящий от этого судна! Ее множественные сердца неистово застучали.

– Я здесь! – прокричала она ему вслед. – Сюда! Я здесь! Я Та, Кто Помнит, я наконец-то вернулась!

Но белый даже не обернулся. Он стремительно удалялся, его мощное тело без усилия струилось в толще воды. Та, Кто Помнит, смотрела ему вслед, не в силах поверить своим глазам. Потом кинулась догонять, окончательно забыв про усталость. Только дышать почему-то сделалось совсем тяжело.

Она обнаружила его в тени, которую отбрасывал серебристый корабль. Змей скользил в столбе затененной воды совсем рядом с его днищем, без умолку бормоча и поскуливая, словно бы разговаривая с близкими досками… вот только в его бормотании ничего понять было нельзя. Его ядовитая грива была отчасти встопорщена, так что в воде оставался слабый след источаемых соков. Та, Кто Помнит, следила за его бессмысленными движениями, и в ее душе нарастал медленный ужас. Все ее чувства, все инстинкты вплоть до самых глубинных буквально криком кричали, предупреждая об опасности. Потому что, похоже, ей пришлось столкнуться с сумасшедшим.

Но как бы то ни было, он оказался самым первым соплеменником, увиденным ею с момента рождения. И родственное чувство все-таки пересилило отвращение и страх. Она осторожно подобралась ближе.

– Приветствую тебя, – произнесла она робко. – Не ищешь ли ты Ту, Кто Помнит? Если это так, я перед тобой.

Громадные алые глаза враждебно сверкнули в ответ, могучие челюсти предупреждающе клацнули.

– Мое! – прозвучал хриплый рык. – Мое! Моя еда! – И он прижал вздыбленную гриву к корпусу корабля, поливая его текучими ядами. – Корми! – потребовал он затем. – Дай жрать!

Та, Кто Помнит, шарахнулась прочь. Белый продолжал нагло тереться о серебристые доски. Восприятия Той, Кто Помнит, достигло смутное эхо беспокойства, исходившее от корабля. Странно… Все происходившее было подозрительно похоже на сон. И, как положено сновидению, содержало дразнящие намеки на нечто важное, когда кажется, еще миг – и поймешь, что к чему. Неужели корабль в самом деле отзывался на яды и вопли белого змея? Нет-нет, невозможно.

Их всех просто дурачил странный и дурманящий запах, исходивший от корабля.

Та, Кто Помнит, расправила гриву, чувствуя, как наливаются мощными ядами все ее волоски. Это придало ей уверенности. Она вновь приблизилась к белому змею. Он был крупней и наверняка сильней ее, у него было могучее тело опытного бойца. Но не в том дело: она знала, что способна убить его. Да, она, немощная калека, вполне могла парализовать его своим ядом и отправить на дно.

Подумав об этом, она вдруг поняла, что способна даже на большее. Она может просветить его… и оставить в живых.

– Слушай же меня, белый змей! – протрубила она. – Я поделюсь с тобой памятью, я передам тебе воспоминания нашего рода, и они помогут тебе восстановить утраченное. Готовься же воспринять мой подарок!

Он не обратил на ее слова никакого внимания и даже не подумал готовиться, но это не имело значения. Она исполняла свое предназначение. То, ради чего когда-то вылупилась из яйца. Он будет самым первым воспреемником ее дара, и не важно, вольным или невольным. Она ринулась к нему со всей быстротой, какую могла выжать из своего не очень-то послушного тела. Он решил, будто она нападает, и повернулся к ней с развернутой гривой, но какое ей было дело до его слабеньких ядов? Налетев, она обвила его и одновременно тряхнула гривой, высвобождая самые могучие и действенные соки, самые сокровенные, способные тотчас захватить его сознание и раскрыть тайную память, гораздо более давнюю, чем накопленная его собственной жизнью. Белый отчаянно забился, но скоро замер в ее хватке длинным неподвижным бревном. Рубиновые глаза так и не закрылись ве́ками, лишь таращились от пережитого потрясения. Последняя попытка сделать судорожный вздох – и он стал полностью неподвижен.

Теперь она могла только поддерживать его. Она обняла его, продолжая медленно плыть. Корабль начал постепенно отдаляться от них, но она следила за ним почти без сожаления. Этот змей в ее объятиях был гораздо важней любых тайн, которые уносило с собою судно двуногих. Она бережно поддерживала его, изгибая шею, чтобы заглянуть ему в глаза. Вот они замерцали и опять замерли. Ей показалось, будто миновала тысяча жизней. Он вдыхал и впитывал воспоминания своего рода. Она дала ему насытиться воспоминаниями, а потом осторожно обволокла пленника успокаивающими соками, которые позволили тайной памяти отступить назад в глубину, выпуская на первый план воспоминания его коротенькой жизни.

– Помни, – тихо выдохнула она, налагая тем самым на него ответственность за возвращенное наследие предков. – Помни – и будь.

Некоторое время белый змей по-прежнему вяло обвисал в ее кольцах. Но вот по его телу прошла слабая дрожь: он вернулся к настоящему, к собственной жизни. Вот его глаза замерцали, завращались; взгляды встретились. Он вскинул голову. Она ждала благоговейной признательности, но…

Он смотрел на нее так, словно она была в чем-то перед ним виновата.

– Почему? – требовательно спросил он, застав ее совершенно врасплох. – Почему тебе понадобилось делать это сейчас? Теперь, когда слишком поздно? Я мог спокойно умереть, так и не догадавшись, кем и чем мог бы стать. Почему ты не позволила мне остаться бессмысленным зверем?

Эти слова так потрясли ее, что она попросту выпустила его из объятий. Он негодующе высвободился и стрелой улетел прочь сквозь толщу воды. То ли ему было невыносимо тошно в ее обществе, то ли он попросту удирал – она так и не поняла. Обе вероятности казались равно невыносимыми. Как же так? Возвращенная память должна была наполнить его душу радостным осознанием предназначения. Откуда же это яростное отчаяние?

– Погоди! – крикнула она ему вслед. Но угрюмые, сумеречные глубины уже поглотили белого змея. Неуклюже извиваясь, она последовала было за ним, понимая, что ей не по силам мериться с ним быстротой. – Не может быть, чтобы мы безнадежно опоздали! И потом, мы все равно должны попытаться!

Но слова были бессильны. Доброловище оставалось пустым.

Итак, он бросил ее. Она вновь осталась одна. Нет, она не могла с этим смириться. Неловко двигаясь, она все-таки плыла вперед, широко раскрыв пасть в поисках запаха, отмечавшего след белого змея. Увы, этот запах становился все слабее, пока окончательно не рассеялся. Белый змей был слишком быстр для нее. Вернее, она была слишком медлительной. Куда ей, калеке, за кем-то гоняться!

Отчаяние было едва не болезненней прилива ядов в переполненных железах. Она вновь попробовала воду.

Никакого следа.

Она поплыла зигзагами, с каждым разом стараясь захватывать все больше пространства и усердно принюхиваясь… Наконец-то она учуяла слабенький след, и все ее сердца так и подпрыгнули, исполняясь решимости. Она что было сил заработала хвостом, пытаясь все-таки догнать беглеца.

– Постой! – протрубила она. – Пожалуйста, погоди! Мы с тобой – единственная надежда нашего племени! Выслушай меня! Ты должен меня выслушать!

Знакомый запах неожиданно сделался гуще. Единственная надежда нашего племени… Эта мысль донеслась к ней сквозь толщу воды, точно смутное эхо. Так, будто слова были не высказаны должным образом, в воду, а скорей выдохнуты в тонкий воздух Пустоплеса. Но Той, Кто Помнит, хватило и этого призрачного ободрения.

– Я иду к тебе! – вслух пообещала она, продолжая со всем упорством продвигаться вперед.

Но когда она вплотную приблизилась к источнику запаха, ей не удалось рассмотреть поблизости ни единого живого создания. Лишь вверху, над ее головой, скользил у самой поверхности серебряный корпус странного корабля.

Часть первая

Конец лета

Глава 1

Дождевые Чащобы

Малта вновь и вновь погружала самодельное весло в поблескивающую воду, с каждым гребком посылая маленькую лодку еще немного вперед. Весло представляло собой всего-навсего кедровую досочку, и, перенося ее с борта на борт, Малта неизменно хмурилась при виде капель, неизбежно падавших внутрь лодки. С этим, увы, ничего поделать было нельзя. Кроме несчастной досочки, у нее все равно ничего подходящего не было, а грести лишь с одного борта значило беспомощно вертеться кругами. Несомненно, ядовитые капли из-за борта так и въедались в днище под ногами, но Малта строго-настрого запретила себе думать об этом. Лучше надеяться, что чуточка воды из Дождевой реки не успеет наделать особой беды. Еще следовало крепко верить, что белый, словно из порошка состоящий металл на внешней поверхности лодки убережет ее от разъедающего действия воды… хотя кто мог в том поручиться?

Малта решительно отмела подобную мысль. В конце концов, плыть было не так уж и далеко.

В ее теле не осталось ни единой жилки и косточки, которые бы не болели. Она трудилась всю ночь напролет, стараясь добраться сама и доставить своих спутников в Трехог. Каждое усилие заставляло измочаленные мышцы жаловаться и стонать. «Немного осталось», – в который раз повторила она про себя, как заклинание. Немного-то немного – но вот двигались они мучительно медленно. Голову Малты раскалывала тошнотворная боль, но хуже всего, пожалуй, был зуд на лбу, где подживал глубокий рубец. Вот так всегда. Почему свербеть и чесаться начинает именно там и тогда, когда нет ну никакой возможности почесаться?

Она осторожно вела крохотное суденышко между громадными стволами и змеящимися кореньями деревьев, составлявшими прибрежные плавни Дождевой реки. Здесь, под покровом влажного леса, звезды в ночном небе казались принадлежностью иного и не вполне реального мира – так редко их удавалось увидеть. Малту вели сквозь чащу далекие огоньки совсем другого рода. Далеко впереди горели светильники висячего города на деревьях – Трехога. Они сулили путникам тепло и безопасность, а главное – ох! – отдых.

У подножия гигантских деревьев еще лежала глубокая тень, но по вершинам уже начали перекликаться птицы, а это означало, что на востоке уже занималась заря. Сюда, вниз, солнечный свет доберется еще очень не скоро, да и тогда это будут всего лишь отдельные лучи в темно-зеленых сумерках, мало напоминающих день. И только там, где пролегли протоки пошире, молочно-белая вода станет переливаться серебром на ярком свету.

Нос лодки уткнулся в невидимый затопленный корень и застрял. Опять! Малта закусила губу, чтобы не взвыть от досады. И без того пробираться по лесным плавням было все равно что отыскивать путь в сложном запутанном лабиринте, где половина препятствий еще и скрыта от глаз. И приходилось то и дело сворачивать, потому что на пути оказывались бесконечные корни или груды плавника, принесенного течением. Теперь ей чудилось, что огни впереди (начинавшие к тому же еще и меркнуть) были едва ли ближе, чем в начале опасного плавания. Малта пересела на банке[2] и перегнулась на борт – ощупать веслом бессовестную корягу. Потом, кряхтя от натуги, уперлась и высвободила лодку. Вновь погрузила досочку в воду, и суденышко двинулось, обходя затаившуюся препону.

– Почему бы тебе не выгрести вон туда, где деревья пореже? – поинтересовался сатрап.

Верховный властитель всея Джамелии, и прочая, и прочая сидел на корме, поджав колени к самому подбородку. Его Сердечная Подруга по имени Кикки, снедаемая страхом, съежилась на носу.

Малта даже не повернула головы.

– Когда тебе, – холодно проговорила она, – изволит прийти желание взять доску и помочь грести либо править, вот тогда и будешь давать ценнейшие указания. Которые я, может быть, и послушаю. А до тех пор – не заткнулся бы ты, а?

По правде сказать, ее уже блевать тянуло от напыщенной властности мальчишки-сатрапа. Помноженной на его полную непригодность к какому-либо полезному делу.

– Но ведь дураку ясно, что там гораздо меньше препятствий, – не унимался владыка Джамелии. – Мы могли бы плыть намного быстрей!

– Ага, намного, – ядовито хмыкнула Малта. – Аж прям во весь дух. Особенно если нас подхватит течение да вынесет на стремнину, в главное русло.

Сатрап испустил мученический вздох.

– Город находится ниже по течению, а стало быть, течение будет нам помогать. Почему не воспользоваться? Я смог бы прибыть туда, куда желаю, со всей быстротой!

– Ну да, – устало кивнула Малта. – Со свистом мимо города – и прямо в море.

– А далеко еще? – жалобно захныкала Кикки.

– Сама посмотри и прикинь, – огрызнулась Малта.

Она как раз переносила весло с борта на борт, и капля воды все-таки угодила ей на колено. Сперва было щекотно, потом начало болезненно жечь. Улучив мгновение, Малта промокнула пострадавшее место краешком изодранной юбки. На теле осталась грязная глинистая полоса. Платье было сплошь в земле после неописуемой ночи, проведенной в комнатах и коридорах погребенного города Старших. Неужели все это происходило лишь сутки назад? Невозможно поверить. Столько всего разного произошло, что хватило бы на добрых три года. Малта пробовала восстановить последовательность событий, но в памяти царила ужасающая мешанина. Она отправилась в туннели, чтобы дать бой драконице и заставить вредную тварь оставить Рэйна в покое. Но почти сразу началось землетрясение, а когда она все-таки разыскала драконицу… Вот с этого момента пошла безнадежная путаница. Лежа в своем коконе, драконица внедрила в сознание Малты весь груз воспоминаний, вместилищем которых являлся обширный чертог. Малта прожила жизни всех, кто когда-либо здесь обитал, и едва не захлебнулась в их воспоминаниях. И не могла четко припомнить ничего из случившегося потом – до того момента, когда ей удалось вывести сатрапа и его Сердечную Подругу из рушившихся лабиринтов наружу. Все было точно во сне. Все казалось ей теперь наваждением.

И кстати, только теперь до нее начало доходить, что торговцы Дождевых чащоб прятали там сатрапа и Кикки, чтобы их защитить.

«Действительно? В самом деле?..» Малта мельком посмотрела на Кикки, скукожившуюся на носу. Эти двое были бережно охраняемыми гостями – или все-таки, скорее, заложниками? Надобно думать, решила она наконец, тут было того и другого понемножку. Во всяком случае, ее личные симпатии были полностью на стороне жителей Чащоб. А стало быть, чем раньше она передаст им с рук на руки сатрапа и Кикки, тем оно и лучше. Заложники или гости – эти двое всяко были полезным козырем на переговорах с чванливыми вельможами Джамелии, «новыми купчиками» и калсидийцами. Что греха таить! Впервые повстречавшись с ним на балу, она была ненадолго ослеплена исходившим от него иллюзорным ощущением власти. Да, именно иллюзорным. Внутри блестящей конфетной обертки оказался никчемный, корыстный, насквозь продажный мальчишка. Сбагрить его с рук поскорее – да и вздохнуть спокойно!

Она вновь пригляделась к огонькам, призывно мерцавшим впереди. Выведя сатрапа и Кикки из гибнувшего города Старших, она обнаружила, что их занесло весьма далеко от того лаза, которым она проникла в туннели. Трехог лежал за обширным топким болотом пополам с речными отмелями, заросшими лесом. Малте пришлось ждать темноты и путеводных огоньков города – только тогда решилась она покинуть берег в суденышке не менее древнем, чем засыпанные землею руины. Теперь дело шло к рассвету, а она все гребла и гребла к городским огонькам. И трепетно надеялась, что злополучное и рискованное путешествие подходит-таки к концу.

А что ей еще оставалось?

Город Трехог зиждился на ветвях и сучьях чудовищных деревьев. Маленькие жилища попросту раскачивались в воздухе, подвешенные на верхушечных ветках. Обширные семейные обиталища устраивались ниже и простирались от ствола до ствола, там, где никакая непогода не могла их поколебать. Сами стволы были обвиты бесконечными лестницами, на которых хватало места и мелким торговцам-лоточникам, и менестрелям, и нищим. Земля же между корнями деревьев несла в себе двойное проклятие: непролазную болотистость, к тому же ядовитую, и близость к местам, где зарождались землетрясения. Правду сказать, имелось и несколько сухих мест. Все это были крохотные островки у основания непомерных стволов.

Малта направляла лодку вперед, и огромные деревья, среди которых приходилось лавировать, временами казались ей колоннами в храме какого-то давно забытого бога. Вот суденышко в очередной раз наскочило на что-то и снова засело. Вода плескала об это что-то, и не было похоже, что они налетели на корень.

– Что там? – спросила Малта, вглядываясь вперед.

Кикки даже не соизволила повернуть голову и посмотреть. Так и сидела, обхватив руками колени. Кажется, она даже боялась спустить ноги на деревянные полики. Малта только вздохнула. Мысль о том, что у Сердечной Подруги что-то не в порядке с головкой, уже не впервые посетила ее. Может, девка сбрендила от слишком сильных вчерашних переживаний? А может (тут Малта про себя покривилась), она отродясь была глуповата и потребовались время и обстоятельства, чтобы это во всей красе проявилось? Ладно. Малта положила досочку, служившую ей веслом, и, низко пригнувшись для равновесия, перебралась на нос. Лодка закачалась, отчего Кикки и сатрап в один голос испуганно вскрикнули. Малта не обратила на их дружный взвизг никакого внимания. Ей удалось рассмотреть, что лодка въехала носом в плотную путанку из прутьев, травы и всякого мусора, принесенного течением. В потемках не удавалось лишь оценить, далеко ли все это простиралось и можно ли прорваться или лучше обогнуть. Да, похоже, течение натащило сюда многовато всякой всячины, устроив целую плавучую запруду, слишком толстую, чтобы лодочка могла раздвинуть ее силой.

– Пойдем в обход, – сообщила она своим спутникам, но сама в сомнении прикусила губу.

Идти в обход означало опасно приблизиться к главному руслу и его беспощадным стремнинам. Что ж… Как справедливо выразился сатрап, течение всяко понесет их к Трехогу, а не назад. Может, даже облегчит ее труд, такой тяжелый и неблагодарный. Хватит бояться! Малта вновь взялась за весло и направила лодку мимо засоренной протоки, на чистую воду.

– Нет, это невыносимо! – вдруг воскликнул сатрап Касго. – Я грязен! Меня кусают насекомые! Я голоден и страдаю от жажды! И все по вине этих ничтожных обитателей Дождевых чащоб! Которые привезли меня сюда якобы для того, чтобы укрыть от опасности! А что на самом деле? Стоило мне оказаться в их власти, как я стал жертвой бесчисленных утеснений и прямых оскорблений! Они надругались над моим величием самодержца, поставили под удар мое и без того хрупкое здоровье, да что там, даже саму жизнь! Несомненно, эти люди вознамерились сломить мой дух, но, несмотря на все тяготы, я им не поддамся! Дайте только выбраться отсюда, и они изведают всю сокрушительную мощь моего гнева! Тем более что здешние жители, как я понимаю, устроились здесь самочинно, не потрудившись никак закрепить свои притязания перед нашим законом. Следовательно, они не имеют никаких прав ни на эту землю, ни на те сокровища, которые с давних пор выкапывают из ее недр и продают за немалые деньги! Стало быть, они нисколько не хуже пиратов, бесчинствующих в водах Внутреннего прохода. И поступать с ними надо соответственно!

У Малты хватило дыхания насмешливо хмыкнуть.

– Что-то этот гром не из тучи, – сказала она и чуть не добавила вторую половину поговорки: «…а из навозной кучи». – На самом деле ты куда больше зависишь от их расположения и доброй воли, чем они – от твоей. Вот возьмут и продадут тебя любому, кто больше заплатит, и какая им разница, что с тобой будет дальше? Убьют, или будут в заложниках держать, или на трон обратно посадят – им-то что за печаль? А что касается прав и закона… Их право жить здесь подтверждено установлением самого сатрапа Эсклеписа, твоего предка. Изначальная хартия, дарованная первым торговцам Удачного, определяла лишь размер участка земли, который каждый мог взять для себя, но не место его расположения. Вот жители Чащоб и решили застолбить себе владения именно здесь. А мы – у себя на берегу залива. Те и другие участки существуют издревле, это право свято чтят, а кроме того, оно очень хорошо обеспечено законодательством Джамелии. В отличие, кстати, от притязаний «новых купчиков», которых по твоей милости за последнее время тут у нас развелось…

Некоторое время оба высокопоставленных пассажира потрясенно молчали. Потом сатрап выдавил сухой смешок.

– Как забавно, – сказал он, – слышать такие речи в их защиту, да еще от тебя! Малолетняя неотесанная деревенщина! Видела бы ты себя! Грязная, как я не знаю что, одетая в ужасные тряпки… да и мордашку тебе эти повстанцы навсегда изуродовали. А ты еще за них заступаешься! С чего бы? Дай угадаю. Должно быть, ты понимаешь, что ни один приличный и здоровый мужчина никогда уже не пожелает тебя. Значит, твоя единственная надежда – выскочить замуж за одного из этих уродцев, для которого ты, верно, сойдешь за красавицу… и спрятаться за вуалью, чтобы никто больше не видел твоего безобразия. Что ж, разумно! Пожалуй, если бы не все эти глупости с восстанием, я даже выбрал бы тебя в Сердечные Подруги. Помнится, Давад Рестар неплохо о тебе отзывался, да и мне твои жалкие потуги танцевать и вести разговор показались даже трогательными в их бесконечной провинциальности. Но теперь? Пфуй! – Лодочка даже покачнулась лишний раз, так энергичен был его презрительный жест. – Что может быть отвратительней красивой женщины, чье лицо оказалось испорчено безнадежным уродством? Право, в лучших домах Джамелии тебя и в служанки не взяли бы… даже в рабыни. Под кровом благородных семейств должна царить гармония. Там не место ходячим недоразумениям вроде тебя!

Малта не стала оборачиваться к нему. Она и так вполне могла представить, как кривятся в презрительной улыбке его губы. Она попыталась рассердиться на него, сказав себе, что это всего-навсего самоуверенный молодой хлюст. Но… она в самом деле ни разу не смотрелась в зеркало с той самой ночи, когда все они едва не погибли в карете, опрокинувшейся под откос. Пока она выздоравливала в Трехоге, ни единого зеркала поблизости как-то все не оказывалось. Ее мать и даже Рэйн усердно делали вид, будто не замечают рубца у нее на лице. Однако вещее сердце говорило ей, что на самом деле все было не так. Мать наверняка переживала… просто потому, что она ее мать. А Рэйн чувствовал себя виноватым в случившемся. И… похоже, шрам в самом деле был скверным. Она ведь ощупывала его, и он казался ей длинным и рваным. И теперь спрашивала себя: а может, от него пошли уродливые морщины? Может, у нее всю физиономию на сторону перекосило?

Она плотнее перехватила весло, продолжая упрямо грести. Нет уж, не будет она щупать рубец прямо сейчас. Не доставит она им подобного удовольствия. Малта стиснула зубы, подгоняя лодку вперед.

Еще несколько взмахов… И вдруг суденышко заскользило легче, постепенно набирая разгон. Его начало ощутимо заворачивать в сторону, а когда Малта вонзила весло в воду, отчаянно пытаясь направить лодку обратно на мелководье, ее попросту крутануло. Она торопливо подхватила со дна еще одну доску и сунула ее сатрапу:

– Придется тебе править, пока я гребу! Не то нас так и вынесет на самую середину!

Он уставился на протянутую доску, потом неохотно взял ее.

– Править? – спросил он недоуменно. – Это как?

Хороший вопрос для правителя огромной страны!

– Сунь эту доску в воду за кормой, – объяснила Малта по возможности спокойно. – Держи крепко и старайся направить нас к берегу, а я буду грести в том направлении!

Изящные руки сатрапа держали доску так, словно никогда раньше им не доводилось прикасаться ни к каким деревяшкам. Малта снова схватила свое весло, начала грести. Резко обозначившаяся мощь течения поразила ее. И, несмотря на все ее усилия, их неудержимо несло от берега прочь. Вот их вытащило из-под сени нависших деревьев на яркий утренний свет… Блики, игравшие в молочной воде, нестерпимо резали глаза, привыкшие к густой тени. Потом с кормы раздалось раздраженное восклицание и почти одновременно – всплеск. Малта оглянулась. У сатрапа в руках ничего не было.

– Река! – пожаловался он. – Прямо выхватила ее у меня!

– Недоумок! – заорала Малта. – Чем нам теперь править?

Лицо самодержца потемнело от гнева.

– Да как смеешь ты так со мной разговаривать! Сама ты дура непроходимая, если вообразила, будто с этого будет какой-то толк! Проклятая доска даже не имела формы, присущей веслу! И потом, никакой надобности в ней отнюдь не было! Разуй глаза, девка! Чего нам бояться? Вот он – город! Прямо перед нами! И река сама несет нас туда!

– Не туда, а мимо! – рявкнула Малта. И с омерзением отвернулась, чтобы в одиночку продолжить неравную битву с рекой. Она лишь мимолетно вскинула глаза на величавую панораму Трехога. Отсюда, с реки, висячий город казался единым замком с множеством башен и башенок. Вдоль прибрежных деревьев тянулся длинный наплавной причал. Там стоял «Кендри», однако нос живого корабля был развернут в противоположную от них сторону. Малте не удалось даже разглядеть носовое изваяние. Она продолжала судорожно грести.

– Когда нас поднесет ближе, – прохрипела она, не прекращая работы, – зовите на помощь, да погромче! Может, еще услышат… корабль или кто-нибудь на причале. Тогда, если нас и унесет, за нами отправятся и спасут!

– На причале никого нет, – с довольно-таки гнусным злорадством сообщил ей сатрап. – Вообще нигде никого. Этот ленивый народец еще валяется в постели!

– Никого? – вырвалось у Малты.

У нее больше не было сил. Никаких и ни на что. Кончились. Причем именно тогда, когда требовалось последнее бешеное усилие. Многострадальная досочка беспомощно шлепала по воде, притом что с каждым мгновением их уносило все дальше и дальше от берега. Малта подняла голову и посмотрела на город. Он был совсем близко. Много ближе, чем считаные мгновения назад. И сатрап сказал правду. Кое-где из труб поднимался дымок, но и только. Если бы не эти дымки, Трехог выглядел бы вовсе покинутым.

Сознание глубокой несправедливости происходившего было поистине всеобъемлющим. Где же все? Куда подевался народ, ежедневно заполнявший лестницы и переходы?

– Кендри! – закричала она, но голос прозвучал тонко и слабо. Казалось, и его, подхватив, умчало течение.

Однако тут до Сердечной Подруги Кикки, похоже, наконец что-то дотумкало.

– Спасите! – по-детски заверещала она и вскочила во весь рост, раскачивая утлую лодку. – На помощь! Спасите!

Сатрап испуганно выругался, а Малта, чуть не потеряв весло, сгребла молодую женщину и заставила снова сесть. Впрочем, от весла теперь действительно не было никакого толку. Они были на самой стремнине. И полным ходом мчались вниз. Мимо Трехога.

– Кендри! Помоги! Помоги нам! Эй, кто-нибудь! Мы здесь, на реке! Спасите нас! Кендри! Кендри!

Отчаяние так перехватило горло, что даже закричать толком не удавалось.

Никаких признаков того, что живой корабль их услышал… А в следующий миг он остался позади, и Малте пришлось обернуться, чтобы взглянуть на него. Кендри смотрел на город, явно очень глубоко о чем-то задумавшись. Потом Малте попался на глаза одинокий горожанин, шедший по воздушному переходу. Он торопился куда-то и тоже на реку не смотрел.

– Спасите! Спасите! – беспрерывно кричала Малта, размахивая доской, пока могла видеть город.

Это продолжалось недолго. Скоро Трехог заслонили древесные стволы, близко придвинувшиеся к реке и склонившие над ней ветви. Подхваченная течением лодка стрелой мчалась вперед. Малта опустила руки и замерла, осознавая свое поражение.

Итак… Река в этих местах была глубокой и широкой, такой широкой, что другой берег тонул в постоянном тумане. Вода за бортом выглядела грязновато-белой, словно кто-то разболтал в ней мел. Небо над головой было ярко-синим, и его обрамляли высоко вознесенные вершины пышного дождевого леса. И все. Ни других судов на реке, ни каких-либо признаков человеческого жилья. По мере того как река все дальше оттаскивала лодочку от топкого берега, таяла призрачная надежда спастись. Но даже если ей и удастся подогнать лодку к берегу, как они выгребут назад против течения? И посуху здесь не пройдешь – сплошная трясина.

Малта бросила досочку на дно лодки, вернее, та сама выпала у нее из рук. Она негромко сказала:

– А ведь нам, похоже, конец.

* * *

…Рука пульсировала тошнотворной болью. Кефрия скрипнула зубами, но все-таки вынудила себя снова взяться за рукоятки и покатить вперед тачку, которую землекопы только что наполнили. Пол коридора был неровным, и каждый толчок невыносимо отзывался в ее пальцах, не успевших толком зажить. Но, пожалуй, боль была даже и к лучшему. Кефрия почти приветствовала ее. Она знала, что заслужила ее. И потом, острота физических мучений позволяла хоть как-то отвлечься от муки душевной.

Она потеряла их. Своих маленьких птенчиков. Обоих. В одну ночь.

Никогда прежде она не была в этом мире так одинока…

Она лелеяла надежду, пока оставалась хоть какая-то возможность надеяться. Она говорила себе, что в ночь землетрясения Малта и Сельден просто отсутствовали в Трехоге. Ну да, никто не видел их со вчерашнего вечера, но само по себе это еще ничего непоправимого не означало. Но потом… Потом один из новых приятелей Сельдена, заливаясь слезами, сознался, что показал-таки ее мальчику лаз в подземелья. Лаз, который взрослые ошибочно считали давно и надежно закупоренным. Разговор происходил в присутствии Янни Хупрус, и та не стала морочить голову Кефрии утешительной ложью. «А закупорили его, – поведала она Кефрии, – потому что сам Рэйн счел этот проход слишком опасным. Там и без подземных толчков в любой миг мог случиться обвал».

Губы у Янни были совсем белые.

Так что если Сельден вправду полез в древние подземелья да еще Малту с собой зачем-то повел – дети должны были оказаться именно в той части старого города, которая обречена была неминуемо рухнуть.

Между тем с рассвета успело произойти еще два довольно сильных толчка, а уж мелким содроганиям Кефрия и вовсе счет потеряла. Когда, уступая ее отчаянным просьбам, землекопы попытались обследовать тот самый коридор, завалы начались буквально в нескольких шагах от лаза снаружи. А значит, Кефрии оставалось только молиться Са: пусть окажется, что дети успели достигнуть какой-нибудь более надежной части руин. Такой, что могла выстоять во время землетрясения. И теперь сидят где-нибудь в глубине, прижавшись друг к дружке и ожидая спасения.

Рэйн Хупрус, кстати, и сам пропал неизвестно куда. Незадолго до полудня он в одиночку отправился вперед подземными переходами, не пожелав дожидаться, пока коридор будет должным образом расчищен и укреплен. Землекопы видели, как он ужом протиснулся в узкую нору, в которую превратился заваленный коридор, и скрылся из виду. А не так давно им попался конец веревки, которой он отметил свой путь. Далее обнаружилось несколько пометок мелом – в том числе и на двери комнаты, отведенной сатрапу. Безнадежно, гласила эта последняя надпись. Дверь в самом деле была насмерть закупорена, только густая жижа сочилась из-под нее по полу. Без сомнения, вся внутренность помещения была ею заполнена. А буквально несколькими шагами далее коридор попросту схлопнулся. Это значило, что, если Рэйн шел в том направлении, он либо погиб под обвалом, либо был полностью отрезан им от внешнего мира.

…Кефрия вздрогнула от легкого прикосновения к руке, оглянулась и увидела Янни Хупрус, бледную, осунувшуюся и несчастную.

– Нашли что-нибудь? – спросила Кефрия, просто чтобы не молчать.

– Нет. – Янни очень тихо выговорила это страшное слово. В ее глазах явственно читался страх за сына. – Жижа вновь и вновь заливает коридор, как мы ни стараемся ее вычерпать. Мы решили прекратить здесь работы. Древний народ строил свои города не так, как мы. У нас здания отделены одно от другого, а они возводили один большой улей. Я к тому, что здесь полным-полно пересекающихся коридоров, а значит, можно попробовать подобраться к этой же части города с другой стороны. Артели уже переходят на новые места.

Кефрия уставилась на свою нагруженную тачку. Потом посмотрела в глубину только что откопанного коридора. Там и вправду остановилась работа, люди двигались к выходу на поверхность. Кефрия стояла неподвижно, и людской поток раздвоился, обтекая ее. Мужчины и женщины, до неузнаваемости перемазанные в земле, шагали мимо, ступая тяжело и устало. Лица у всех были одинаково серые от изнеможения и безнадежности. Факелы и фонари в их руках мерцали, коптили, потрескивали. Люди уходили, и в недрах туннеля постепенно становилось совсем темно.

Неужто все и впрямь было напрасно?

Кефрия заставила себя перевести дух и тихо спросила:

– Где будем рыть дальше?

Взгляд Янни стал мученическим. Она выговорила:

– Мы решили, что всем нам необходимо несколько часов передышки. Горячая еда, немного сна – и дело веселее пойдет.

Кефрия не могла поверить собственным ушам.

– Есть? Спать? – переспросила она. – Когда наши дети… где-то там…

Жительница Чащоб ненавязчиво забрала у Кефрии рукоятки тачки, налегла и покатила ее вперед. Кефрия неохотно последовала за ней – а что еще оставалось? Янни так и не ответила на ее скорбный вопрос, лишь заметила:

– Мы разослали птиц в некоторые ближние поселения. Охотники и земледельцы Чащоб непременно вышлют работников нам на подмогу. Наверняка эти люди уже в пути, но, ты же понимаешь, им нужно время, чтобы добраться сюда. Свежие силы – это именно то, что нам необходимо сейчас! – И добавила, оглянувшись через плечо: – Между прочим, некоторым другим спасательным артелям все-таки повезло. В квартале, который мы называем Ковровой Мастерской, удалось спасти четырнадцать человек, и еще троих нашли в коридорах, где добывали кристаллы огня. Там работа продвигалась быстрее, и, может быть, нам удастся обойти здешние завалы, используя как раз те расчистки. Бендир как раз уже советуется на сей счет с лучшими знатоками города.

– А я думала, – вырвались у Кефрии жестокие слова, – лучше всех город знал Рэйн.

– Знал… то есть знает. Вот поэтому-то я крепко надеюсь, что он еще жив. – Янни посмотрела на Кефрию и добавила: – И еще я надеюсь… я полагаю, что если кто-нибудь и мог отыскать Малту и Сельдена, так именно Рэйн. А если он их нашел, вряд ли он полез бы наружу этим путем. Нет, он, скорее, направился бы в более надежную часть города. И поэтому-то я непрестанно молюсь, чтобы кто-нибудь как можно скорее примчался к нам и сообщил, что они все трое выбрались на поверхность. Самостоятельно.

За беседой женщины вышли в обширное помещение, походившее на амфитеатр. В этом покое, некогда, без сомнения, великолепном, землекопы сваливали землю, вывезенную из расчищаемых коридоров. Янни опрокинула тачку, и к безобразной куче посередине пола добавилась еще толика грязи и битого камня. Потом тачка заняла свое место в ряду других таких же. Рядом грудой валялись сплошь залепленные землей кирки и лопаты. Тут обоняния Кефрии коснулись запахи горячего супа, кофе и свежеиспеченного хлеба, и голод, которому она так долго отказывала в праве на существование, пробудился к яростной жизни. Она сразу вспомнила, что со вчерашнего дня во рту у нее не было ни крошки.

– А что, уже рассвело? – недоуменно спросила она у Янни.

– Боюсь, давно уже рассвело, – был ответ. – И почему время вечно летит стремглав именно тогда, когда мне хотелось бы вовсе остановить его?

В дальнем конце подземного зала уже стояли ко́злы, приспособленные как столы, и многочисленные скамейки. Там трудились те, кто не мог участвовать в спасательных работах: дети да старики. Они разливали по мискам суп, присматривали за маленькими жаровнями, над которыми кипели котелки и горшки, расставляли и раздавали посуду. Огромное помещение полнилось гулом людских голосов, только голоса эти звучали очень безрадостно.

К Янни и Кефрии подбежал мальчик лет восьми. Он нес тазик с водой, на руке у него висело полотенце. От воды шел пар.

– Умывайтесь!

– Спасибо.

Кефрия смыла грязь со здоровой руки и лица. Горячая вода заставила ее осознать, до какой степени она на самом деле озябла. – Повязку надо бы поменять, – заметила Янни, указывая на ее поврежденную руку. Действительно, промокшая материя была забита грязью.

Женщины вытерлись полотенцем, и Янни, снова поблагодарив мальчика, повела Кефрию к столам, где работали несколько лекарей. Кому-то всего лишь требовалось смазать свежезаработанные мозоли, кому-то массировали спину, разболевшуюся от работы внаклонку. Была, впрочем, работа и посерьезней. Расчистка заваленных туннелей не зря считалась делом опасным. Случались и переломы, и кровавые раны.

Лекарь уже накладывал повязку, когда Янни принесла свежий хлеб, кофе и суп Кефрии и себе.

– Незачем тебе больше сегодня работать, – коротко сообщил Кефрии лекарь. И повернулся к следующему, нуждавшемуся в его помощи.

– Поешь немножко, – сказала Кефрии Янни.

Та для начала взяла кружку с кофе и стала греть ладони. Тепло, исходившее от кружки с горячим напитком, удивительным образом утешало. Кефрия отпила долгий глоток, потом отняла кружку от губ и обвела взглядом амфитеатр.

– Как у вас тут здорово дело поставлено, – выговорила она неуверенно. – Можно подумать, вы ждали, чтобы это случилось. Ни дать ни взять заранее приготовились.

– А так оно и есть, – негромко ответила Янни. – Нынешний толчок необычен разве что своей силой. У нас же здесь все время трясет, а значит, постоянно происходят обвалы. Бывает и так, что какой-нибудь коридор вдруг возьмет да и рухнет без какой-либо видимой причины. Двое моих дядьев погибли в обвалах. Почти каждая семья жителей Чащоб теряет здесь, в подземельях, по одному-два человека каждое поколение. И это одна из причин, почему Стерб, мой муж, так настойчиво убеждает наш Совет подумать об иных источниках благосостояния. Кое-кто, правда, говорит, будто его заботит лишь собственное богатство. Так болтают оттого, что по происхождению он – всего лишь младший сын внука торговца из Чащоб, так что на обширное наследство рассчитывать ему не приходится. Но я-то уверена, что он настаивает на устройстве новых поселений охотников и земледельцев не из себялюбия, а, наоборот, заботясь о нашем народе. Он утверждает, что наше истинное сокровище – наши леса, вполне способные прокормить нас, если только мы научимся как следует пользоваться их дарами. – Янни вдруг поджала губы и резко мотнула головой. – У него даже есть скверная привычка, – продолжала она, – когда в очередной раз случается что-то вроде сегодняшнего, обязательно заявлять: я, мол, вас предупреждал! Тем не менее большинство из нас пока не готово отказываться от старинного города ради лесной добычи. Здесь – вся наша жизнь. Мы привыкли раскапывать, исследовать. Да, здесь нас подстерегает немало опасностей, особенно когда начинает трясти. Но ведь и вы, торговцы Удачного, поколениями ходите в море, зная при этом, что время от времени оно обязательно кого-нибудь забирает.

– Это так, – согласилась Кефрия. Взяла ложку и принялась за еду лишь затем, чтобы очень скоро оставить ее.

Янни, сидевшая напротив, поставила кофейную кружку и негромко спросила:

– Что?

Кефрия сидела неподвижно.

– Я вот о чем думаю, – проговорила она, чувствуя, как заливает душу страшное ледяное спокойствие. – Если мои дети вправду погибли, кто я отныне в этом мире? Мой муж и старший сын тоже в беде, в плену у пиратов, и, вполне возможно, их уже убили. Моя единственная сестра отправилась их разыскивать. Моя мать осталась в Удачном, когда мы оттуда бежали, и я не знаю, что с нею сталось. Сама я приехала сюда только ради детей. И если окажется, что лишь я одна из всей семьи осталась в живых…

Ее голос прервался. Рассудок тщился найти какие-то слова, какие-то возможности для дальнейшего существования ЕСЛИ. Невозможность происходившего была слишком огромна, чтобы ее должным образом осознать.

Янни улыбнулась довольно странной улыбкой.

– Кефрия Вестрит, – сказала она. – Помнится, всего около суток назад ты по доброй воле собиралась оставить своих детей на моем попечении, сама же хотела вернуться в Удачный, дабы соглядатайствовать там для нас за «новыми купчиками». Кажется мне почему-то, в тот миг ты со всей определенностью знала, кто ты в этом мире такая. И не боялась мысленно отступить от ролей матери, дочери, жены и сестры. Тогда они не заслоняли для тебя весь белый свет.

Кефрия поставила локти на стол и зарылась лицом в ладони.

– Вот мне теперь и кажется, – глухо прозвучал ее голос, – что я несу наказание за сказанное тогда. Что, если Са посчитала, будто я недостаточно ценю своих детей, и решила насовсем отнять их у меня?

– На все воля Са, – вздохнула Янни. – Но такое деяние соответствовало бы одному лишь мужскому аспекту нашего божества. Вспомни лучше древнее, истинное поклонение! Мужчина и женщина, птица, зверь и растение, земля, вода, огонь и воздух – все прославлено в Са, ибо все это суть проявления Са! Если же божеству присущ и женский аспект, а в женственности присутствует святость – это значит, что она понимает: женщина есть нечто большее, нежели просто мать, дочь и жена. Ни одно отдельное свойство не объемлет полноты жизни. В одной грани не увидишь всех отражений!

Это была старая поговорка, некогда служившая могущественным утешением. Теперь хорошо знакомые слова показались Кефрии пустопорожними. Впрочем, они недолго занимали ее мысли. У входа в покой вдруг начался какой-то шум, там столпились люди. Обе женщины повернулись в ту сторону.

– Сиди, отдыхай, – сказала Янни. – Я схожу посмотрю, что там такое.

Однако Кефрия на месте не усидела. Еще бы! А вдруг там обсуждали какие-то новости о Сельдене, Малте или Рэйне? Она выскочила из-за стола и устремилась следом за Янни.

Усталые, чумазые землекопы сгрудились кругом четверки подростков, принесших в помещение ведерки со свежей водой.

– Да говорю же вам – дракон! Огромадный серебряный драконище!

Рослый парнишка говорил так, словно бросал своим слушателям вызов. Подземельщики слушали его – кто с задумчивым любопытством, а кто и с откровенным недоверием. Известное дело, мальчишки чего только не выдумают!

– Не, не врет он! – вступился за товарища мальчишка помладше. – Чтоб я провалился, там был самый настоящий драконский дракон! Да такой блестящий, что у меня ажно в глазах зарябило. Правда, не серебряный, а синий. Но блескучий, прям страсть!

– А я так вам скажу – серебряно-синий! – встрял третий маленький водонос. – И побольше самого большого корабля, вот!

Девочка, пришедшая вместе с ними, помалкивала, но глаза у нее так и горели от неподдельного возбуждения.

Кефрия покосилась на Янни, полагая увидеть у той на лице хмурое раздражение: в самом деле, да как осмелились эти юнцы плести всякую небывальщину, когда человеческие жизни висели на волоске? К ее искреннему изумлению, жительница Чащоб побелела так, что стала отчетливо видна тонкая чешуя, окружавшая ее рот и глаза.

– Дракон? – запинаясь, выдохнула она. – Вы… видели… дракона?

Наконец-то дождавшись заинтересованного слушателя, долговязый подросток живо протолкался к Янни сквозь толпу.

– Точно, это был дракон, – подтвердил он. – Совсем как на старых фресках со стенок! Истинная правда, госпожа Хупрус, мы ничегошеньки не придумали! Иду себе, вдруг нечаянно голову поднимаю – а он себе тут как тут, летит по небу что твой сокол! То есть нет, скорее уж, как падающая звезда, только падать он и не думал. Я аж прям глазам своим не поверил! А красив-то был до чего…

– Дракон… – повторила Янни, точно во сне.

– Матушка! – окликнул Бендир. Он был до того грязен, что Кефрия едва узнала его. Подобравшись вплотную, Бендир посмотрел на мальчика, стоявшего перед Янни, потом перевел взгляд на потрясенную мать. – Ага, так ты уже слышала, – сказал он. И пояснил: – Женщина, оставленная присматривать за малышами, только что прислала мальчишку сказать, что видела в небе дракона. Синего дракона…

– Возможно ли? – дрожащим голосом выговорила Янни. – Возможно ли, что Рэйн был прав от начала и до конца? Но если так, то что все это значит?

– Выводов по крайней мере два, – кратко ответствовал Бендир. – Я отправил поисковую партию верхом, наказав пробираться туда, где, как мне кажется, это создание могло выломиться из-под земли. Если верить словам очевидцев, размеры его таковы, что оно не могло выползти по туннелям. Скорее всего, оно выбралось сквозь крышу чертога Коронованного Петуха, и мы примерно знаем, где это место. Может, там отыщутся какие-то следы Рэйна. Или, по крайней мере, мы спустимся сквозь пролом, чтобы поискать еще выживших! – Эти слова сопроводил сдержанный гул голосов. В одних звучало неверие, в других – изумление и восторг. Бендир продолжал громче, чтобы быть услышанным: – Второе же следствие… Не забудем, что это существо может быть настроено враждебно! – Мальчик, стоявший подле него, собрался было возразить, но Бендир строго предостерег: – Красота красотой, но дракон вполне может держать на нас зуб. Что, собственно, мы знаем об их природе? Ведите себя так, чтобы ни в коем случае не вызвать его гнев! Наш дракон совсем не обязательно так благосклонен к людям, как вроде бы утверждают древние мозаики и фрески. Лучше нам вообще его внимание к себе не привлекать.

Тут все заговорили одновременно, обсуждая поразительное известие. Кефрия отчаянно уцепилась за рукав Янни, силясь перекрыть гам:

– Если Рэйн действительно там… Как ты думаешь, может, и Малта найдется поблизости?

Янни посмотрела ей прямо в глаза.

– Случилось то, чего боялся мой сын, – сказала она. – Он боялся, что Малта отправилась в чертог Коронованного Петуха. К драконице, которая спала в подземелье.

* * *

– Никогда не видал ничего краше, – сказал маленький Сельден. Он был еле жив от усталости и уже не говорил, а шептал, но шепот звучал благоговейно. – Как ты думаешь, она возвратится?

Рэйн повернул к нему голову. Сельден сидел на островке мусора и обломков, возвышавшемся над озером грязи. Мальчик смотрел вверх, туда, откуда лился свет, и его лицо еще отражало только что увиденное чудо. Драконица давно скрылась из глаз, но Сельден по-прежнему неотрывно смотрел ей вослед.

Рэйн решил вернуть его с неба на землю.

– Не думаю, что нам следует всерьез рассчитывать на ее помощь, – сказал он. – Давай попробуем выбраться сами.

Сельден тряхнул головой.

– Да я не об этом, – пояснил он. – Мне кажется, она нас вообще не заметила, так что ты, наверное, прав: будем вылезать сами. Я просто к тому, что уж очень хотелось бы еще на нее посмотреть. Она ведь такое чудо. И радость.

Его взгляд снова устремился к пролому в сводчатом потолке. Лицо и одежду Сельдена густо покрывали слои грязи, однако, несмотря на это, мальчишка так и светился.

Солнечные лучи вливались в разрушенный чертог, но особого тепла с собой не несли. Рэйн поймал себя на том, что не может толком припомнить, что это вообще такое – быть сухим. А уж согретым – и подавно. Голод и жажда терзали его нутро, трудно было принудить себя снова двигаться. Тем не менее Рэйн вдруг понял, что улыбается. Да. Сельден был прав. Чудо. И радость.

Купол чертога Коронованного Петуха, давным-давно погребенного под землей, был теперь расколот, словно макушка сваренного всмятку яйца. Рэйн взобрался по нагромождению обломков и стал приглядываться к свисающим древесным корням, что обрамляли маленький клочок неба над головой. Туда, наверх, проложила себе дорогу драконица, но Рэйну плохо верилось, что они с Сельденом вправду сумеют последовать за нею тем же путем.

Между тем чертог быстро заполнялся жижей: болото присваивало себе город, столь долго сопротивлявшийся его власти. Было ясно, что холодная грязь поглотит два человеческих существа гораздо раньше, чем те придумают, как взобраться наверх.

Но даже смертельная опасность не могла заслонить памяти о драконице, все-таки возродившейся после долгих веков заточения в коконе. Сколько Рэйн ни рассматривал древние шпалеры, мозаики и настенные фрески, они так толком и не подготовили его к чуду созерцания настоящего живого дракона. Чего стоили одни только переливы ее блестящих чешуй: Рэйн обнаружил, что у синего есть множество оттенков, о существовании которых он даже не подозревал. Он знал, что до смертного часа не позабудет, как ее крылья, вялые и бессильные поначалу, постепенно обретали должную мощь и густой насыщенный цвет. Во влажном воздухе еще витал змеиный запах, сопровождавший преображение. И нигде не было видно ни кусочка вещества, составлявшего ее кокон, – вещества, которое они так долго ошибочно именовали диводревом. Кажется, в своем мгновенном взрослении драконица вобрала его в себя без остатка.

И вот теперь она исчезла в небесах, упорхнула мимолетным видением, оставив Рэйна и Сельдена наедине с угрозой погибели. Ночное землетрясение основательно изувечило стены и своды засыпанного города, проложив достаточно широкие бреши, и теперь болото неотвратимо поглощало его. Так что единственная дорога к спасению лежала наверх. Туда, где сиял клочок голубого неба, такой манящий и недостижимый…

Пузырящаяся жижа облизала края хрустального осколка купола, на котором стоял Рэйн. Потом покрыла эти края и стала подбираться к его босым ногам.

– Рэйн, – позвал Сельден.

Младший брат Малты сидел на верхушке своего островка, и этот островок быстро исчезал, словно таял в наступающей жиже. Выламываясь сквозь расколотый купол, драконица обрушила вниз немало земли и камней и снесла даже дерево, росшее наверху. Дерево упало в грязь и теперь плавало поблизости. Мальчик напряженно хмурился, пуская в ход свою обычную смекалку.

– Рэйн, а что, если мы попробуем как-нибудь поднять ствол и к стенке его прислонить? Потом залезем и…

– Поднимать его у меня пупок развяжется, – перебил Рэйн. – Да и грязь ногам опоры не даст. Другое дело, можно наломать веток и устроить что-то вроде плота. Если справимся, жижа нас сама наверх понесет.

Сельден с пробудившейся надеждой посмотрел на плавающий ствол, потом снова наверх.

– Ты думаешь, грязь и вода этот покой до самой крыши наполнят?

– Полагаю, – от всей души соврал Рэйн. На самом деле он был уверен, что разлив так и не доберется до свода. Так что, скорее всего, придется либо тонуть, либо медленно чахнуть от голода, лежа на плотике. В любом случае, хрусталину, на которой он стоял, быстро заливало. Следовало покинуть ее, причем как можно раньше. Рэйн перепрыгнул на кучу мшистой земли, обрушенной сверху, но та оказалась слишком податливой и буквально ушла у него из-под ног. Грязь была гораздо более текучей, нежели он полагал. Все же Рэйн дотянулся до плавающего ствола, уцепился за ветку и выбрался на нее. Сейчас разлив был глубиной примерно по грудь и плотностью напоминал жидкую кашу. Провалишься – и будет не вылезти. Так или иначе, Рэйн сумел подобраться почти вплотную к Сельдену и протянул ему руку. Мальчик решительно прыгнул, покидая рассыпающийся островок, не долетел, шлепнулся в грязь и проворно переполз по поверхности, благо его-то она еще могла выдержать. Рэйн поймал его и втащил к себе на ствол. Сельден прижался к нему, стуча зубами от холода. Его одежда липла к телу, грязь плотно покрывала волосы и лицо.

– Вот бы нам сюда мои инструменты, – вздохнул Рэйн. – Жаль, их теперь уже не достанешь. Надо будет ломать ветки, сколько сумеем, и складывать их крест-накрест, чтобы не расползались.

– Я так устал, – пожаловался Сельден. Вернее, не пожаловался, а просто сообщил о своем состоянии. Он снизу вверх посмотрел на Рэйна, и его взгляд вдруг стал очень внимательным. – А ты не очень страшный, – сказал он жителю Чащоб. – Даже вблизи. Честно, мне было ужас до чего любопытно взглянуть, как ты выглядишь без этой своей вуали! В туннелях, при свечке, я тебя толком-то и не разглядел. А когда у тебя глаза засветились синими огоньками, так даже страх разобрал. Но только поначалу! Потом даже хорошо было: посмотрел – и сразу видно, где ты находишься.

– Вправду светятся? – рассмеялся Рэйн. – На самом деле вроде как рановато! Это обычно происходит с людьми постарше. Мы даже считаем это признаком достижения зрелости.

– Вот как, – восхитился Сельден. – Нет, правда, при дневном свете ты выглядишь совсем как обычный. У тебя почти нет никаких наростов, только чешуйки по векам и возле рта.

Сельден откровенно разглядывал его, ничуть этого не стесняясь.

– Что касается наростов, – заговорщицки усмехнулся Рэйн, – они, может, тоже появятся. С возрастом.

– А Малта боялась, что ты весь оброс ужасными бородавками, – выдал Сельден тайну старшей сестры. – Ее часто подружки этим дразнили, а она сердилась на них. Ой! – До Сельдена внезапно дошло, что его слова звучали довольно-таки бестактно. – Ну, то есть я имею в виду, это она поначалу боялась, когда ты только начал за нею ухаживать. А последнее время я совсем даже ничего от нее и не слышал насчет бородавок, – виновато поправился он. Еще раз посмотрел на Рэйна, потом отполз от него по стволу, выбрал ветку и стал тянуть ее, силясь сломать. Ветка не поддавалась. – Трудно, – сказал Сельден.

– У нее, я думаю, было много пищи для размышлений и без моих бородавок, – пробормотал Рэйн.

От слов Сельдена у него неприятно похолодело на сердце. Неужели Малта в самом деле придавала такое значение его внешности? Не случится ли так, что он покорит ее своими деяниями – и лишь затем, чтобы она в ужасе отвернулась, увидев его лицо? Горькая мысль посетила его: а что, если она погибла и он так никогда и не узнает наверняка? Или он сам сгинет здесь, в этом подземелье, и ей так и не доведется взглянуть на него без вуали?

– Рэйн? – нерешительно окликнул его Сельден. – Слушай, давай правда ветки ломать.

Рэйн запоздало сообразил, насколько далеко успели завести его невеселые мысли. Что ж, давно пора отбросить бесплодные размышления и употребить оставшиеся силы, чтобы попытаться спастись! Он взялся за колючий сук и отломил от него отросток.

– Не пытайся ломать толстые ветки, займись лучше прутьями, – посоветовал он Сельдену. – Они гибкие, сплетай их, как делают кровельщики, когда…

Окружающий мир вновь содрогнулся, и Рэйн невольно осекся, а потом судорожно вцепился в древесный ствол, потому что сверху, из пролома, градом полетела земля. Сельден испуганно заверещал, прикрывая ладонями голову. Рэйн быстро перебрался к нему и обнял, закрывая своим телом от сыпавшихся обломков. Старинная дверь чертога вдруг заскрипела и со стоном повисла на одной петле. Внутрь покоя хлынул напористый вал воды, перемешанной с грязью.

Глава 2

Торговцы и торгаши

Легкий шорох шагов послужил Ронике единственным предупреждением. Пожилая женщина так и замерла над грядкой в огороде, где застало ее неожиданное вторжение. Шум донесся с подъездной дорожки, по которой раньше подкатывали кареты. Роника подхватила корзинку с собранной репой и кинулась в тень виноградной беседки. Резкое усилие свело судорогой натруженные мышцы спины, но она не обратила особого внимания на их жалобу. Шут с ней, со спиной, – тут речь могла идти о самой жизни! Очень осторожно и тихо она опустила корзинку наземь у своих ног и не дыша, выглянула между широкими, в ладонь, лапчатыми виноградными листьями. Из этого более-менее надежного укрытия ей удалось рассмотреть молодого мужчину, подходившего к парадной двери. Плащ с капюшоном не давал приглядеться к лицу, но, судя по тому, как осторожно он крался, его намерения были очевидны.

Вот он взошел по ступеням, усыпанным опавшей листвой. Помедлил возле порога. Под его сапогами заскрипели битые стекла – мужчина всматривался в царившую внутри темноту. Потом толкнул высокую дверь, оставленную приоткрытой. Она со стоном растворилось пошире, и мужчина проскользнул в дом.

Роника отважилась перевести дух… и задумалась. Скорее всего, это был очередной мародер, надумавший проверить, не найдется ли тут чем поживиться. Что ж, его ждало скорое разочарование. Все, на что не позарились калсидийцы, давным-давно растащили соседи. Пусть еще раз обшарит разгромленный дом – да и уматывает подобру-поздорову. В любом случае в доме не осталось ни единого предмета, за который Роника стала бы рисковать своей жизнью. Начни она выгонять этого парня, самой может не поздоровиться.

Все так. Но, предаваясь столь разумным и здравым рассуждениям, бабушка Малты уже кралась к дверям фамильного особняка, сжимая в руке дубинку, с которой последнее время ни под каким видом не расставалась.

Поднимаясь по замусоренным ступеням, перешагивая через осколки стекла, она умудрилась не произвести ни единого шороха. Осторожно заглянула в прихожую. Незваного гостя нигде не было видно. Беззвучно проскользнув дальше, Роника застыла, внимательно вслушиваясь. Вот где-то в глубине дома открылась дверь… Кажется, негодяй действовал вовсе не наугад. Неужели это был кто-то из ее прежних знакомых? А если так, со злом он пришел или с добром? Ох, навряд ли вправду с добром! В старую дружбу и верность прежних союзников Роника Вестрит больше не верила. А в то, что кто-то просто пришел повидаться, рассчитывая застать ее дома… ой, да не смешите меня!

Она сбежала из Удачного много недель назад, на другой же день после летнего бала. В ночь перед этим напряжение, связанное с появлением у гавани калсидийских наемников, породило-таки взрыв. На балу в Зале Торговцев со скоростью пожара распространился слух: пока старинные семьи предаются веселью и танцам, калсидийцы-де предприняли высадку. Из уст в уста передавалась весть о заговоре «новых купчиков», собравшихся взять власть в Удачном, а сатрапа захватить как заложника. И этой сплетни хватило, чтобы начался погром и пожар. Сторонники старинных семейств дрались в гавани с «новыми купчиками» и с калсидийцами. Корабли захватывались и поджигались один за другим. Снова вспыхнули таможенные причалы – символ власти сатрапа. Но на сей раз ими дело не ограничилось. Поджоги и беспорядки перекинулись на город. Обозленные «новые купчики» принялись палить богатые магазины на улице Дождевых Чащоб. В отместку начали тут и там вспыхивать их собственные лабазы. И, как венец всего происходившего, кто-то пустил красного петуха на сам Зал Торговцев Удачного.

А тем временем в гавани все длилось сражение. На одном фланге нападавших встали калсидийские боевые галеры, прежде выступавшие в качестве джамелийских сторожевиков; на другом – калсидийские же корабли из числа прибывших вместе с сатрапом. Между ними оказались зажаты живые корабли Удачного, поддержанные торговыми и рыболовными судами поселенцев с Трех Кораблей. И вышло так, что исход битвы был решен именно их единством и мужеством. В сгустившейся темноте крохотные суденышки незаметно подкрадывались к здоровенным галерам – и о вражьи палубы и борта неожиданно разбивались горшки с пылающей смесью масла и смолы. Так что калсидийцам очень скоро стало не до блокированных в гавани удачнинских кораблей – едва поспевали тушить свирепое пламя. Шлюпки и лодочки наседали на них, словно тучи гнуса на грузных быков. И калсидийцы, занятые сражением на улицах и причалах Удачного, спустя время с ужасом увидели, что их корабли попросту удирают из гавани! Совершенно неожиданно захватчикам пришлось обороняться, а потом и вовсе отстаивать хотя бы свою жизнь – о добыче уже речи не шло.

На следующее утро все было тихо, лишь дым змеился сквозь ветви деревьев, увлекаемый летним ветерком. Торговцы Удачного вновь безраздельно владели своим портом. Вот тогда-то, воспользовавшись передышкой, Роника и уговорила дочку с внуками оставить город и искать укрытия у народа Чащоб. Кефрия, Сельден и жестоко пострадавшая Малта сумели, по счастью, добраться до одного из живых кораблей. Сама Роника осталась дома. Ей, прежде чем думать о бегстве, следовало уладить кое-какие важные дела. Первым долгом она спрятала семейные бумаги в тайнике, который еще давным-давно устроил ее покойный муж, Ефрон. Потом они с Рэйч собрали кое-что из еды и одежды и направились на ферму Инглби. Эта ферма, некогда доставшаяся Ронике от родителей, располагалась не очень далеко от Удачного. Ничего особенного имение собою не представляло, так что можно было надеяться – при любом раскладе там вправду будет не слишком опасно.

По дороге туда Роника отважилась сделать всего один крюк. Она вернулась к тому месту, где накануне рухнула с откоса карета Давада Рестара, угодившая в засаду бунтовщиков. Роника спустилась по лесистому склону холма и разыскала тело Давада. Забрать его с собой и устроить ему достойные похороны у нее просто не хватило бы сил, но она сочла необходимым хотя бы прикрыть его. У Давада было полно родственников, но на их помощь рассчитывать не приходилось: он давно стал чужим для своей семьи. И к Рэйч Роника обращаться не стала. У той были с Давадом слишком страшные личные счеты. Но как не отдать последнюю дань уважения человеку, который много-много лет был ей верным другом? Даже притом что последние годы дружба с ним сделалась небезопасной. Роника долго искала достойные слова, чтобы произнести над усопшим, но в конце концов просто покачала головой и тихо произнесла: «Нет, Давад Рестар, ты не был предателем. Я-то уж знаю. Да, ты был жаден и в конце концов от жадности поглупел, но чтобы ты сознательно предал Удачный? Ни за что не поверю».

Сказав так, она устало потащилась обратно наверх, где ждала ее Рэйч. Служанка ни словом не упомянула о человеке, сделавшем ее рабыней. Если она и находила некое удовлетворение в смерти Давада, то, по крайней мере, не выражала его вслух, и Роника была ей весьма за это признательна.

Калсидийские галеры и парусники довольно долго не показывались в водах Удачного, и Роника стала даже надеяться, что установится мир. Однако произошло нечто худшее, чем вторжение. Торговцы из старинных семей и «новые купчики» все-таки схлестнулись в открытой резне. Сосед встал против соседа, а те, кто не был связан ни с теми ни с другими, старались нажиться за счет обеих сторон. Вновь начались пожары и уличные схватки. Бежав из города, Роника с Рэйч миновали немало горящих домов и перевернутых повозок. Дороги были уже запружены беженцами. Среди них шли и ехали люди, ведшие свое происхождение из «старых», из «новых» и вовсе с Трех Кораблей, здесь были нищие и купцы, слуги, беглые рабы и вольные рыболовы. Всех выгнала из домов неожиданная междоусобица. Даже здесь, на дорогах, среди беженцев то и дело вспыхивали заварушки, раздавались оскорбления и угрозы. Некогда веселая пестрота большого приморского города над синим заливом внезапно распалась на тысячи зловещих осколков. В первую же ночь бегства Ронику и Рэйч кто-то обворовал. Пока они спали, у них украли сумки с едой. Что ж, они продолжали идти, уверенные, что у них хватит выносливости добраться до Инглби даже и на голодный желудок. Сотоварищи по несчастью рассказывали, будто калсидийцы все же вернулись и теперь вовсю жгут город. К вечеру второго дня женщин остановили молодые люди в плащах с капюшонами и потребовали отдать какие ни есть драгоценности. Роника ответила им, что отдавать нечего. Ее тут же сбили с ног, выхватили мешочек с нехитрыми пожитками и устроили обыск, бесцеремонно вытряхнув все вещи в дорожную пыль. Другие беженцы проходили мимо, старательно отводя взгляды. Никто не вмешался. Разбойники приступили было с угрозами к Рэйч, но бывшую рабыню пронять оказалось не так-то легко. По счастью, в это время внимание грабителей привлекла добыча пожирнее – какой-то мужчина, ехавший с двумя слугами на тяжело нагруженной тележке. При виде капюшонов слуги кинулись наутек, оставив хозяина умолять и надрывать горло, пока разбойники потрошили вьюки. Решительная Рэйч ухватила хозяйку за руку и силой потащила ее прочь, шепча на ухо: «Бежим, бежим! Все равно мы ничего сделать не сможем, самим надо спасаться…»

Все же она оказалась не совсем права, что и выяснилось не далее как следующим утром. Они наткнулись на тела хозяйки чайной лавочки и ее дочери. Люди, шагавшие по дороге, просто обходили мертвых и торопились дальше. Роника не смогла так поступить. Остановившись, она взглянула в искаженное лицо убитой. Она так и не вспомнила, как звали несчастную, но чайный лоток на Большом рынке тут же возник в памяти. И эта девушка, дочь, с неизменной улыбкой протягивавшая Ронике покупки… Они не были ни из «новых купчиков», ни подавно из старинных семейств – просто самые обычные люди, поселившиеся в чудесном торговом городе и ставшие маленьким узелком в его большом пестром ковре. И вот теперь их не стало. И не калсидийцы убили двух этих женщин. Их порешили удачнинские. Свои.

Вот тут-то Роника повернулась на пятке и двинулась назад в город. Она не взялась бы внятно объяснить Рэйч, почему решила вернуться. Она даже предложила той идти вперед в Инглби без нее. Роника и сейчас не могла толком разобраться в причинах собственного решения. Может быть, ей показалось, что ничего более страшного, чем уже пережитое, с ними не произойдет. Отчасти так оно и было. Душа, если можно так выразиться, обрастала мозолями. Вернувшись, она увидела, что ее дом осквернен и разграблен. А на стене кабинета Ефрона кто-то накорябал: ПРЕДАТЕЛИ. Но даже эта надпись оказалась бессильна причинить Ронике новое горе. Тот Удачный, который она любила и знала, погиб безвозвратно. И если этому месту суждено было быть пусту – не лучше ли и самой погибнуть с ним вместе?

И все-таки Роника Вестрит была не из тех женщин, которые просто опускают руки и сдаются. Дни потекли один за другим; они с Рэйч постепенно обжили домик садовника, и их быт даже некоторым странным образом начал налаживаться. Внизу, в городе, все еще дрались. Иногда Роника поднималась на верхний этаж большого дома. Оттуда был виден порт. Дважды калсидийцы пытались взять его штурмом. Оба раза их сбрасывали обратно в море. Ночной ветер приносил далекие крики и запах паленого. То и другое Роника воспринимала вчуже. Ее душу больше не волновало ничто.

В маленьком домике легко было поддерживать чистоту и тепло, да и внешний вид его, сугубо непритязательный, скорее отпугивал, нежели притягивал любителей чужого добра. При домике были огород, запущенный сад и сколько-то кур, а много ли надо двум немолодым женщинам? Они собирали на берегу сухой плавник для очага, и тот, пропитанный солью далеких морей, горел синими и зелеными язычками. Роника предпочитала не гадать о том, что с ними будет, когда наступит зима. Наверное, думалось ей, придется погибнуть. Но никто не скажет о ней, будто она ушла смиренно и даже с охотой. Нет уж! Она погибнет, сжимая в руке оружие!

Собственно, это-то врожденное упрямство и заставляло ее теперь красться с дубинкой наготове по следу взломщика, проникшего в ее разграбленный дом. Она еще не очень знала, что именно сотворит, когда окажется носом к носу с негодяем. Больше всего, пожалуй, было бескорыстного любопытства: и чего, спрашивается, ему все же здесь надо?

В доме уже поселился пыльный запах, присущий заброшенному жилью. Все самое ценное имущество Вестритов было распродано еще летом, когда они добывали деньги на экспедицию по вызволению захваченной пиратами «Проказницы». Оставшееся имело ценность, скорее, духовную: всяческие диковины и безделушки – памятки былых плаваний Ефрона, да старая ваза, доставшаяся Ронике от матери, да стенная шпалера, которую они с Ефроном вместе выбирали чуть не на другой день после свадьбы, да… Нет, незачем попусту перечислять даже мысленно. Все равно ничего не вернешь, так лучше уж отпустить. Прошлое и так хранится в сердце, зачем отягощаться еще и вещественными напоминаниями?

Роника на цыпочках миновала двери, сшибленные с петель ударами чьих-то сапог. Лишь мельком покосилась во внутренний дворик, где валялись осколки разбитых горшков и бурели останки мертвых растений. Вперед, вперед за этим парнем в плаще! Куда все же он направляется? Вот он опять мелькнул впереди. Вошел в какую-то комнату…

В комнату Малты. В спальню ее внучки.

Роника подкралась поближе. Он что-то бормотал еле слышно. Она отважилась одним глазом заглянуть в комнату. Потом выпрямилась и требовательно спросила:

– Что ты здесь забыл, Сервин Трелл?

От испуга юноша испустил дикий вопль и мгновенно вскочил на ноги. Он, оказывается, стоял на коленях возле постели, на которой раньше спала Малта. Теперь на ее подушке лежала одинокая красная роза. Сервин смотрел на Ронику – белое лицо, ладонь прижата к груди. Его губы двигались, но не произносили ни звука. Потом он увидел дубинку у нее в руках, и глаза у него округлились пуще прежнего.

– Ох, да сядь ты, – не без раздражения велела ему Роника. Бросила дубинку в изножье постели и сама последовала собственному совету. – Что все-таки ты здесь забыл? – повторила она устало, заранее, впрочем, зная ответ.

– Жива. Ты жива, – тихо выговорил Сервин. Поднес руки к лицу и стал тереть глаза. Роника поняла, что парень пытался скрыть слезы. – А почему ты не… А что с Малтой? Она тоже в порядке? Люди говорят… я такого наслушался… – И Сервин тихо осел на постель рядом с розой, уложенной на подушку. Погладил подушку ладонью. – Мне рассказали, что вы уехали с бала вместе с Давадом Рестаром. Потом пришла весть о нападении на его карету. Нападавшим нужны были только сатрап и Рестар… по крайней мере, так все говорят. Все сходятся на том, что вас никто бы и пальцем не тронул, если бы вы не оказались с Рестаром. Он умер, я знаю. Некоторые намекают, будто им известно, что сталось с сатрапом, но никто толком не рассказывает. А когда я принимался расспрашивать о Малте и других членах вашей семьи… – Сервин запнулся и густо покраснел, но все же принудил себя продолжать. – Тут все на меня орут, будто вы предатели, будто вы заодно с Рестаром… и всякое такое. Что вы даже якобы собирались продать сатрапа «новым купчикам», которые сговорились его убить и устроить так, чтобы обвинение пало на старинные семейства Удачного, и тогда-то Джамелия наслала бы на нас тучи калсидийских наемников, чтобы взять город и на корню передать его «новым»… – Юноша снова замолк было, но сделал над собой усилие и выговорил: – У некоторых даже язык поворачивается болтать, что-де вы заслужили все, что с вами случилось. Такую жуть несут, что уши вянут. А я… я был уверен, что вы все погибли. Грэйг Тенира пытался за вас заступаться, он говорил, что все наветы на вас – сплошная чушь, и не больше. Но он ушел на «Офелии» охранять устье Дождевой реки, а кроме него, никто не взял вашу сторону. Я как-то раз открыл было рот, да кто ж меня слушал? Я для них – сопливый юнец! Мой папенька, тот прямо звереет, если я при нем Малту упомяну. Дейла хотела оплакать ее, ну, мы же думали, что вы все погибли… так он ее в комнате запер и пригрозил выпороть, если она еще хоть раз ее имя произнесет. Представляешь? А ведь ему никогда раньше и присниться не могло – Дейлу выпороть.

Роника спросила напрямик:

– Чего же он так боится? Он думает, люди и на него навесят ярлык предателя, если узнают, что ему небезразлична судьба прежних друзей?

Сервин стыдливо кивнул, да так и не поднял головы.

– Папеньке, – сказал он, – и так страшно не нравилось, что Ефрон пригрел Брэшена, когда его выкинули из семьи. А тут еще вы сделали его капитаном «Совершенного» и вручили ему все бразды, как будто впрямь верили, что он сумеет вызволить «Проказницу». Папа так и сказал: вы, мол, пытаетесь выставить нас дураками. Всем показываете, что вывели в люди сына, от которого он сам отказался.

– Во имя Са! Давненько же я подобной чуши не слыхивала! – Роника чуть не плюнула от негодования. – Да, Брэшен действительно выбился в люди, но это целиком и полностью его собственная заслуга. Твоему папаше гордиться бы им надо, а не на Вестритов зуб точить! А он, я посмотрю, рад-радешенек, что нас ославили как предателей.

Сервин неотрывно смотрел в пол. Ему было совестно. Когда он наконец решился повернуться к Ронике, темные глаза парня показались ей глазами его старшего брата.

– Ты… боюсь, ты права, – сказал он. – Слушай, не мучь меня, расскажи все как есть! Удалось ли Малте спастись? Она тоже прячется здесь? Вместе с тобой?

Ронике понадобилось долгое мгновение. Какую толику правды можно было вверить ему? У нее и в мыслях не было терзать паренька неизвестностью, но, право, его нежные чувства не стоили того, чтобы подвергать свою семью опасности.

– Когда я последний раз видела Малту, – ответила она наконец, – моя внучка была ранена, но весьма далека от смерти. Провалиться бы им, тем, кто напал на карету, а потом бросил бедную девочку, посчитав мертвой! Теперь она с братом и матерью укрылась в надежном месте, там, куда не доберется никакая опасность. Прости, но большего я тебе рассказать не могу!

Она ни за что не созналась бы, что ей самой было известно не намного больше. Кефрия и внуки уехали с Рэйном – Малтиным ухажером из Чащоб. И если ничего не пошло наперекосяк, они добрались до живого корабля «Кендри», а тот, в свою очередь, сумел выбраться из гавани Удачного, вокруг которой уже сжималась осада, и потом унес их вверх по Дождевой реке. А значит – опять-таки если все прошло благополучно, – они теперь находились в безопасности и уюте Трехога. Увы, последнее время немногое шло своим чередом, так, как следовало бы. И что самое печальное, дочь с внуками при всем желании не могли прислать Ронике весточку.

Стало быть, единственное, что ей оставалось, – молиться Са и уповать на ее милость.

Тем временем облегчение вернуло на лицо Сервина Трелла живые краски. Он дотянулся и коснулся розы, уложенной на подушку.

– Спасибо, – прошептал он с молитвенным благоговением. А потом испортил возвышенность момента, ляпнув: – Теперь у меня есть хотя бы надежда!

Роника едва удержалась, чтобы не поморщиться. Вот сейчас ясно, что сопливо-чувствительную жилку в семействе не унаследовала разве что Дейла. Роника решительно переменила тему разговора:

– Лучше расскажи-ка мне, что сейчас творится в Удачном!

Его, казалось, удивил и озадачил этот вопрос.

– Ну-у… – протянул он. – Вообще-то, я знаю не многое. Папаша нам, собственно, не разрешает особо отлучаться из дому. Он, по-моему, еще надеется, что все как-нибудь образуется и жизнь в Удачном потечет как прежде. Если он узнает, что я смылся, ох и будет же мне! Но… ты же понимаешь, я иначе не мог.

И он снова прижал руку к груди – туда, где сердце.

– Да-да, все понятно. – Роника упорно стаскивала его с небес наземь. – Что хоть ты видел, пока добирался сюда? И почему отец так упорно держит вас взаперти?

Юноша напряженно сдвинул брови и уставился на свои руки. Руки, к слову сказать, у него были весьма холеные.

– Так… – начал он. – Ну, на данный момент порт опять наш. Правда, все может когда угодно перемениться. Народ Трех Кораблей очень нам помог, но ты же сама понимаешь: пока корабли заняты боем, некому ни рыбу ловить, ни товары на рынок доставлять. Так что еда знай дорожает – особенно если учесть, сколько лабазов сгорело. Какой грабеж в городе происходил – это вообще словами не передать! Людей избивали до полусмерти и обирали до нитки только за то, что они пытались что-то продать или купить! Кое-кто говорит, что это безобразничают молодчики из «новых», другие катят бочку на беглых рабов, которые ушли от хозяев и теперь стараются поживиться чем только могут. На рынке, само собой, пусто. Кто пытается торговать – рискует отчаянно. Серилла велела городской страже перекрыть остатки сатрапской таможенной пристани. Она думала использовать птиц-вестников, которые там содержались, чтобы послать весть в Джамелию о том, что у нас тут творится, ну и, опять же, ихние новости разузнать. Вот только большинство птиц погибло в огне и дыму. Люди, кого она там поставила, недавно перехватили вернувшуюся птицу, да вот Серилла не очень-то делится новостями. А город… какую-то часть его удерживают «новые купчики», какую-то – наши. Люди Трех Кораблей и кто там еще – они как бы колеблются. Что ни ночь, так где-нибудь драка. Мой папаша все гневается, отчего никто не вступает в переговоры. Он говорит, истинные торговцы должны знать: можно выправить и спасти что угодно, если как следует поторговаться и заключить разумную сделку! Его послушать, во всем виноваты «новые». А те, конечно, во всем винят нас. Они утверждают, что мы похитили сатрапа. Ну, я уже говорил – папа убежден, что вы, Вестриты, помогали похитить сатрапа, с тем чтобы потом его убили и повесили это дело на нас. Старинные семейства последнее время вконец переругались между собой. Кое-кто считает, что надо бы признать Сериллу, Сердечную Подругу сатрапа, чуть ли не главой города, во всяком случае, поручить ей отстаивать наши интересы в Джамелии. Другие кричат, что настало время Удачному вообще от Джамелии отмежеваться. А «новые купчики» – те по-прежнему признают главенство Джамелии, зато верительными грамотами Сериллы, прости, подтереться готовы. Они избили посланника, которого она к ним отправила под флагом перемирия, и отослали его обратно со связанными руками и со свитком, привешенным к шее. В этом послании они обвиняли ее в государственной измене, в участии в заговоре с целью низложения сатрапа. Еще они написали, что это наше нападение на сатрапа и его верные сторожевые суда привело к насилию в гавани и обратило против нас наших калсидийских союзников. – Сервин облизнул губы и добавил: – А в конце они пригрозили, что, когда придет их время и сила будет на их стороне, пускай, мол, никто пощады не ждет. – Сервин перевел дух, и Ронике показалось, будто его молодое лицо враз повзрослело. – В общем, – проговорил он, – повсюду полный бардак. И никакого просвета не видно. Некоторые мои приятели полагают, что надо бы нам взяться за оружие уже как следует и просто утопить «новых купчиков» в море. Роэд Керн вообще стоит за то, чтобы перебить тех из них, кто не смотает удочки по-быстрому. Его послушать – надо нам вернуть то, что они украли у нас. И многие сыновья торговцев с ним соглашаются. Они говорят, что Удачный станет прежним Удачным, только когда все «новые» начисто из него уберутся. Кое-кто придумал даже, что надо их всех переловить и каждому предложить: отъезд или смерть! А еще иные поговаривают о тайных налетах на тех, кто водил дела с «новыми», а самих «новых», мол, надо поджигать до тех пор, пока они отсюда не уберутся. Я даже слышал краем уха, что молодой Керн с приятелями что ни ночь где-то шорох наводят. – Он как-то жалко покачал головой. – Наверное, потому-то папаша и старается, чтобы я не очень из дому отлучался. Не хочет, чтобы я во что-нибудь такое влип. – И неожиданно он посмотрел Ронике прямо в глаза. – Нет, я не трус! Но влипать действительно неохота.

– Вот тут вы правы, – кивнула Роника. – И твой папа, и ты. Погромами все равно ничего не решить. Это только даст им право на еще большее насилие против нас! – И пожилая женщина покачала головой. – А что до того, что Удачный станет прежним… Поверь мне, мальчик: этому уже не бывать. – Она вздохнула и спросила еще: – А когда в следующий раз соберется городской Совет?

Сервин передернул плечами.

– Они, – сказал он, – вообще ни разу не собирались с тех пор, как все это началось. По крайней мере, официально не собирались. Все владельцы живых кораблей ушли в море – гоняются за калсидийцами. Что до прочих… некоторые бежали из города, а остальные заперлись по домам, заложили окна и двери и носа не кажут наружу. Несколько раз главы Совета заседали и советовались с Сериллой, но она убедила их воздержаться от общего сбора. Она хочет достичь примирения с «новыми купчиками» и использовать свой авторитет представителя сатрапа для достижения мира. И в переговоры с калсидийцами хочет вступить.

Роника поджала губы и некоторое время молчала. Эта Серилла определенно забрала в свои руки многовато власти, думалось ей. И что там за новости из столицы, которыми она не пожелала делиться? Нет, чем скорее соберется Совет и выработает хоть какой-нибудь план по наведению в городе порядка, тем скорее Удачный встанет на путь исцеления, насколько это возможно. С чего бы Серилле противиться такому ходу вещей?

– Сервин, ты мне вот что скажи, – проговорила она затем. – Как ты думаешь, если я отправлюсь к Серилле, будет она со мной говорить? Или меня как предательницу убьют прямо на месте?

В глазах юноши боролись отчаяние и стыд.

– Я… я не знаю, – выдавил он наконец. – Я вообще ни за кого из моих былых друзей не поручусь, на что он способен, а на что нет. Вот тебе пример: торговца Доу нашли висящим в петле. От его детей и жены – ни слуху ни духу. Поговаривают, будто он повесился, когда увидел, что все идет не по его замыслу. А другие считают, что это собственные шурья его вздернули, чтобы срам с себя смыть. И вообще пересуды об этом, как бы тебе сказать, не приветствуются.

Роника некоторое время не отвечала. Что ж, она могла еще какое-то время укрываться здесь, на руинах родового гнезда, и когда в конце концов ее убьют, пересуды об этом событии тоже быстро затихнут – как не слишком приветствуемые. Можно, конечно, и другую ухоронку себе подыскать. Но зиму не уговоришь повременить с наступлением, да и решение она уже приняла. Насчет смиренной кончины. Значит, получается, что остается только в открытую бросить «им» вызов. Глядишь, еще и высказаться удастся, прежде чем кто-нибудь ее грохнет.

– Ты можешь передать от меня записку Серилле? – спросила Роника. – Где она поселилась?

– В бывшем доме Давада Рестара. Но я… Пожалуйста, Роника. Такая записка… я не посмею. Мой отец… стоит ему только прознать…

– Ну да. Конечно, – оборвала она его путаные извинения. Она понимала, что может насмерть застыдить Сервина и тем вынудить его исполнить ее волю. Это было бы проще пареной репы. Стоило лишь упомянуть, что в случае отказа Малта назвала бы его трусом. Нет. Использовать бедного мальчика и, возможно, пожертвовать им во имя собственной безопасности? Еще чего. Она пойдет сама.

Она и без того пряталась слишком долго.

Роника поднялась на ноги.

– Отправляйся домой, Сервин, – сказала она. – И сиди там. Слушай своего папу, он плохого не посоветует.

Юный Трелл медленно встал. Некоторое время он пристально разглядывал бабушку своей Малты, потом смущенно потупился.

– Ты… тебе здесь… в смысле, ты хорошо устроилась, одна-то? У тебя есть что покушать?

– У меня все в порядке. Спасибо, что спросил.

Забота Сервина странным образом растрогала Ронику. Она как бы свежим взглядом окинула свои руки, перепачканные и натруженные постоянной возней в огороде, с траурной каймой под ногтями. Зрелище было не из приятных. Ей сразу захотелось убрать руки за спину, но она не поддалась этому побуждению.

Сервин тяжело вздохнул:

– Ты передашь Малте, что я приходил? Что я о ней беспокоился?

– Обязательно передам. Дело за малым, мне надо только ее снова увидеть, а этого, боюсь, еще долго не произойдет. Ладно, Сервин, поторопись домой. И обещай мне, что отныне будешь во всем слушаться папу. У него, надобно думать, и так забот полон рот, а тут еще ты начнешь голову в петлю совать!

Эти последние слова заставили его расправить плечи и вызвали едва заметную улыбку.

– Я знаю, – кивнул он. – Но ты же понимаешь, я не мог не прийти. Я места себе не находил, пока не знал наверняка, что с нею сталось! – Он помолчал и спросил совершенно по-детски: – А можно я Дейле расскажу?

Ох! Дейла! Насколько Ронике было известно, сплетниц подобного калибра во всем Удачном насчитывались единицы. А впрочем… Впрочем, Сервин не узнал здесь ничего опасного для Кефрии и детей.

– Можешь, – разрешила она. – Но пусть она побожится никому ни полсловечка не говорить. Пусть пообещает вовсе ни под каким видом о Малте не упоминать! Скажи, что это будет величайшей услугой, которую она может своей подруге оказать! Видишь ли, чем меньше народу станет гадать об участи Малты, тем в большей она будет безопасности.

Сервин свел брови. На вкус Роники – несколько театрально.

– Да. Естественно. Я понимаю. – И склонил голову. – Прощай, Роника Вестрит!

– Прощай, Сервин Трелл, – ответила она ему в тон.

Подумать только – всего какой-то месяц назад само его пребывание в этой комнате было делом абсолютно немыслимым. А теперь гражданская война в Удачном все перевернула с ног на голову. В том числе и вековые правила хорошего тона. Роника смотрела, как уходил Сервин Трелл, и ей казалось, что вместе с ним исчезали последние ниточки в ту прежнюю, такую привычную жизнь. Все, что управляло поведением людей, обратилось в ничто. На какой-то миг Роника ощутила себя такой же обесчещенной и обобранной, как эта комната, в которой она стояла. Но потом… потом на нее накатило странное чувство свободы. А собственно, что ей осталось терять? Ефрон давно умер. И после смерти мужа в ее жизни не было ни единого мгновения, не отмеченного разрушением какой-то частицы привычного мира. И вот не осталось совсем ничего… только она одна – сама по себе. И это, в частности, означало, что теперь она вольна была поступать, как ей вздумается. Ни Ефрона, ни детей больше нет у нее – ответ держать не перед кем.

Новая жизнь никаких приятных перспектив с собой не несла. Но хотя бы интересной Роника имела право ее сделать, ведь верно?

Дождавшись, чтобы шаги Сервина окончательно отдалились и смолкли, пожилая женщина покинула бывшую спальню внучки и неторопливо обошла дом. Она избегала ходить по этим комнатам со дня своего возвращения, когда выяснилось, что особняк разграблен. Зато теперь она заставила себя заглянуть в каждый угол, внимательно обозревая труп своего прежнего мира. Осталось кое-что из мебели, слишком тяжелое для налетчиков. Уцелели некоторые занавеси и ковры. Все остальное, что представляло хоть какую-то ценность, вымели подчистую. Они с Рэйч разжились здесь посудой и скромными одеялами, на которые не позарились воры, но о разных приятных жизненных мелочах грешно было даже упоминать. Они пользовались разношерстными тарелками и ставили их на голый дощатый стол. И давно забыли, что такое постельное белье.

И ничего – жизнь продолжалась.

Уже взявшись за щеколду кухонной двери, Роника заметила одинокий, запечатанный воском горшочек, что закатился в угол и тем избежал корыстного внимания. Роника нагнулась и подобрала его. Из-под крышки немного текло. Она облизнула палец. Вишни. Заготовленные на зиму вишни. Роника криво улыбнулась и сунула горшочек под мышку. Хоть что-то хорошее ей удалось с собой унести.

* * *

– Госпожа Подруга?

Серилла подняла глаза от карты, которую внимательно изучала. Мальчик-слуга, замерший в дверях кабинета, почтительно смотрел вниз, себе под ноги.

– Да, – отозвалась Серилла.

– Там одна дама хочет видеть тебя, госпожа.

– Я занята, – был ответ. – Пускай придет позже.

Право слово, мальчишка мог бы и не отвлекать ее. Ему было отлично известно, что сегодня она не собиралась больше никого принимать. Час был уже поздний, а она и без того провела всю вторую половину дня в душной комнате, битком набитой торговцами из старинных семейств, и порядком устала, тщетно пытаясь заставить их проявить здравый смысл. Эти люди умудрялись придираться даже к совершенно очевидным вещам. Например, некоторые продолжали настаивать, что власть ей вручить может только голосование их Совета. Торговец Ларфа договорился даже до прямой грубости. Он сказал, что Удачный должен разбираться с наболевшими трудностями сам, без подсказок и советов из Джамелии! Ну вот как прикажете быть с такими людьми? Она ведь показывала им верительные грамоты, те самые, что вымучила у сатрапа. Эти грамоты она составляла сама, а это значило, что сколь угодно искушенный знаток не нашел бы к чему прицепиться. Так почему они не желали попросту признать ее власть? Ведь документы провозглашали ее полномочным представителем сатрапа, а Удачный по-прежнему был частью сатрапских владений.

Вновь и вновь рассматривала она карту города. Итак, на сегоняшний день старинные семейства сумели не дать осаждающим замкнуть свою гавань, но платой за это достижение стало полное прекращение торговли. Долго при таких обстоятельствах городу не продержаться, и калсидийцам это было отлично известно. То-то они покамест не предпринимали новых попыток открытого штурма. Торговля была дыханием и кровью Удачного, и калсидийцы попросту душили город – неторопливо, но верно.

А упрямые торговцы упорно не желали раскрыть глаза и увидеть истину! Как ни крути – Удачный всегда был и теперь оставался уединенным поселением на не слишком-то дружественном берегу. Своими силами он никогда не мог себя прокормить. На что ему рассчитывать в открытом противостоянии с воинственной державой вроде Калсиды? Серилла уже прямо задавала этот вопрос предводителям удачнинского Совета. Ответ гласил: не впервой. Выдюжим. «Не впервой? – негодовала она про себя. – Ну конечно. Только в прежние времена у вас за спиной была вся мощь Джамелии. И вам не приходилось иметь дело с „новыми купчиками“, которым калсидийское нашествие может оказаться не так уж немило». Она-то знала, сколь многие из этих самых «новых» поддерживали прочные связи с Калсидой. Благо именно Калсида была главным потребителем рабов, коих «новые» возили через Удачный.

Серилла вновь вызвала в памяти сообщение, кем-то отправленное с почтовой птицей и перехваченное для нее Роэдом Керном. В послании говорилось о калсидийской флотилии, которая вот ужо нагрянет сюда, чтобы стереть в порошок мятежных торговцев и сполна отплатить им за убиение сатрапа.

От одной мысли об этом Серилле делалось холодно. Как быстро прибыла злополучная записка! Ни одна птица, даже самая быстрая, не могла успеть долететь! А значит, сети заговора оказались воистину обширными. И ниточки тянулись в самое что ни на есть высшее столичное общество. Кто-то заранее оповестил Джамелию о гибели сатрапа да еще и позаботился, чтобы улики указывали на торговцев из старинных семей. И быстрота, с которой оттуда ответили, лишь подтверждала: именно этой новости там и ждали.

Оставалось прикинуть, насколько широко успела раскинуться зловещая паутина. И Серилла отнюдь не была уверена, что сумеет искоренить основное ядро заговора, даже если вправду сумеет до него докопаться. Ах, если бы Роэд Керн и его люди поменьше спешили в ту ночь, когда захватывали сатрапа! Уцелей Давад Рестар и Вестриты, из них, вероятно, удалось бы вытрясти правду. Но Рестар погиб, а Вестриты исчезли непонятно куда. А значит, ответов от них уже не добиться.

Серилла отодвинула карту и взялась за другую. Это было настоящее произведение искусства, обнаруженное ею в библиотеке Рестара. Великолепно исполненный план города и окрестностей еще и содержал массу полезных сведений. Каждый земельный надел, изначально выделенный тому или иному знаменитому семейству, был отмечен гербовыми цветами данной фамилии. Уже своей рукой Давад привнес на лист основные участки, так или иначе «застолбленные» «новыми купчиками». Серилла пристально вглядывалась в карту, пытаясь сообразить, можно ли тут сделать какие-то выводы о возможных союзниках Рестара. Она долго хмурилась в раздумье, потом взяла перо, обмакнула его в чернила и сделала для себя несколько пометок. Надо будет, решила она, иметь в виду местечко под названием Барбарисовый холм. Когда все отгремит и уляжется, там можно будет выстроить славную летнюю резиденцию. Надо думать, торговцы Удачного будут только рады уступить ей этот надел. Или, будучи полномочной наместницей сатрапа, она сама его к рукам приберет.

Серилла откинулась в огромном кресле и мимолетно пожалела о том, что покойный Рестар был так высок ростом и тучен. Все в этой комнате было слишком велико для нее. До такой степени, что порою она сама себе казалась ребенком, вздумавшим поиграть во взрослые игры. Кстати, сходное впечатление на нее производило и само удачнинское общество. Ведь на самом деле ее присутствие здесь представляло собой сплошной блеф. Начиная с верительных грамот за подписью сатрапа, которые она добыла во время его болезни буквально выкручиванием рук. Вот на таком шатком основании зиждилась вся ее власть, все ее притязания. А во главе угла вообще лежало допущение, что Удачный был и оставался неотъемлемой частью Джамелии. Серилла, помнится, испытала настоящее потрясение, обнаружив, сколь прочные корни пустила в среде торговцев идея отделения и самостоятельности. Это грозило уже окончательно выбить почву у нее из-под ног. Серилла даже задумалась, не сделала ли она ошибку: может, лучше ей было встать на сторону «новых»? Хотя нет. Кое-кто из них все-таки понимал, что джамелийским вельможам сатрап и самим до смерти надоел. А значит, если уж в самой столице его власть повисла на волоске, то что говорить о положении дел здесь, в наиболее удаленной провинции?

И уж в любом случае слишком поздно было колебаться и отступать от намеченной линии. Серилла сделала выбор и взялась играть роль. Стало быть, теперь ее главная и единственная надежда – играть хорошо до самого занавеса. Если она преуспеет, Удачный до конца дней станет ей домом. Сбудется ее давняя мечта: она ведь знала, что здесь, в Удачном, женщина может добиться тех же прав, что и мужчина.

Удобно устроившись на подушках, она обвела комнату глазами. В кабинете горели камин и множество свечей по стенам. Теплый свет огня играл на полированном дереве стола. Серилле нравилась эта комната. То есть, конечно, стенные занавеси попросту оскорбляли ее вкус, да и многочисленные книги на полках были подобраны безыдейно и к тому же выглядели захватанными, но ведь все это легко можно переменить! В целом дом смотрелся чуть ли не по-деревенски, и вначале это здорово выводило ее из себя, но теперь, когда бывшие Рестаровы хоромы стали принадлежать ей, начало даже нравиться. Некоторым образом помогало чувствовать себя законной частицей Удачного. Другие дома старинных семейств, где ей довелось побывать, были выдержаны в том же духе. Ну что ж. Она приспособится.

Серилла пошевелила пальцами ног в уютных мерлушковых тапочках. Раньше они принадлежали Кикки и были ей самую капельку маловаты. Серилла даже подумала, что у той, может быть, как раз сейчас мерзнут ноги… хотя, впрочем, жители Дождевых чащоб наверняка содержали высокопоставленных заложников со всеми мыслимыми удобствами. Серилла не сдержала самодовольной улыбки. Месть оказалась блюдом, приносившим наслаждение даже мелкими порциями. Притом что сатрап, вероятно, еще не додумался, кого ему следовало благодарить за столь бурную череду приключений.

– Госпожа Подруга?

Мальчишка-слуга опять возник на пороге.

– Я же сказала, что занята! – тоном предупреждения отрезала ученая дама. А про себя подумала, что удачнинские слуги понятия не имели о должной почтительности по отношению к господину. Всю свою сознательную жизнь Серилла изучала Удачный, но эти занятия так и не подготовили ее к ужасающей простоте здешних нравов. Вот и теперь она едва не заскрипела зубами, ибо мальчишка, вместо того чтобы молча исчезнуть, отважился возражать.

– Я сказал этой даме, что ты занята, госпожа, но она знай твердит, что ей надо всенепременно с тобой встретиться, – осторожно ответил юный слуга. – Она говорит, что ты не по праву завладела домом Давада Рестара. Она хотела бы выслушать твои объяснения на сей счет, а не то прямо сразу возьмет и отправится в Совет с жалобой от имени его законных наследников!

Серилла швырнула перо на стол. Подобные речи она не собиралась терпеть ни от кого вообще, а уж от слуги…

– Давад Рестар был предателем, – сказала она. – Своими действиями он сам лишил себя каких бы то ни было прав. И своих наследников вместе с собой! – Тут до нее дошло, что она как будто произносит перед мальчишкой те самые «объяснения», которых от нее требовали. Ее терпение лопнуло. – Вот что, скажи ей, пусть убирается! Нет у меня на нее времени. И не будет!

– Скажи мне это сама, – прозвучало в ответ. – Да и посмотрим, сумеешь ли ты меня переспорить.

Серилла озадаченно вскинула голову. Ее глазам предстала весьма немолодая женщина, стоявшая на пороге. Она была очень просто одета – как говорят в таких случаях, бедно, но чисто. Никаких украшений, однако волосы, поблескивавшие сединой, были тщательно уложены в подобающую прическу. И если отбросить все внешнее и судить по осанке и манере держаться, женщина определенно была из славной старинной торговой семьи. Ее лицо показалось Серилле смутно знакомым, но тут как раз ничего удивительного не было – все старинные семьи Удачного состояли между собой в более или менее отдаленном родстве; вплоть до того, что кое-кто сам себе доводился двоюродным братом.

Серилла испепелила женщину взглядом.

– Поди прочь! – потребовала она без обиняков. И с напускным спокойствием вновь взялась за перо.

– Нет, я не уйду. Пока не получу удовлетворения. – В голосе женщины звучала холодная ярость. – Давад Рестар не был предателем. Это ты его так заклеймила, чтобы наложить руку на его имущество и владение. Наверное, для тебя это в порядке вещей – обобрать мертвого, несмотря даже на то, что именно он предоставил тебе гостеприимство под кровом этого дома. Но твои ложные обвинения навлекли беду и на меня! Семья Вестритов подверглась нападению, нас едва не убили, меня выгнали из дому, мои вещи разворовали, и все это из-за твоей клеветы! Знай же, что я не намерена с нею мириться. Если ты вынудишь меня пойти с этим делом в Совет, то очень скоро убедишься, что деньги и власть не имеют здесь такого влияния на правосудие, как у вас в Джамелии. Когда мы впервые явились сюда, мы, будущие торговцы, не многим отличались от нищих. И наше общество стоит на том, что произнесенное слово нерушимо обязывает человека, невзирая на то, беден он или богат. Если бы мы не верили друг другу на слово, мы бы просто не выжили. И это, в частности, означает, что лжесвидетельство у нас почитается одним из тягчайших грехов. Гораздо более тяжким, чем ты себе представляешь!

«Так это же Роника Вестрит!» – запоздало сообразила Серилла. Да, сейчас та мало чем напоминала элегантную пожилую даму на балу в Зале Торговцев. Прежним осталось только незыблемое достоинство. Серилле пришлось даже напомнить себе, что при власти здесь не Роника, а она сама. Напомнить – и мысленно произнести целую речь, чтобы убедить себя в этом. Ей было жизненно важно не допускать на сей счет никаких сомнений и не давать кому бы то ни было повода для них. То есть чем скорее она справится со старухой, тем оно и лучше. Серилла обратилась памятью к дням своей службы при сатрапском дворе. Как она в те времена поступала с подобными жалобщиками?

Для начала она напустила на себя бесстрастный вид и сказала:

– Не трать мое время бесконечным перечислением надуманных претензий. Тебе не удастся меня запугать ни угрозами, ни пустопорожними выводами! – Она вновь откинулась к спинке кресла, всем видом изображая невозмутимую уверенность. – Известно ли тебе, кстати, что ты сама ходишь под обвинением в измене? Так что в твоем положении врываться сюда и сыпать дикими обвинениями не только глупо, но попросту смехотворно! Скажи спасибо уже за то, что тебя до сих пор в цепи не заковали!

Говоря так, она все старалась поймать взгляд юного слуги. Мальчишке полагалось бы давно сообразить, что к чему, и со всех ног мчаться за помощью. Но нет – он лишь со жгучим вниманием прислушивался к словесному поединку.

Между тем Роника нимало не оробела, наоборот, в ней лишь ярче разгорелся внутренний пламень.

– Ты поступаешь по джамелийской привычке, – сказала она. – Вы ведь там привыкли лизать пятки тиранам. Но это Удачный! И здесь мой голос звучит так же громко, как твой! И мы не заковываем людей в цепи, не дав им сперва возможности доказать свою правоту. Поэтому я требую права обратиться к Совету Удачного! Я желаю либо очистить имя Давада, либо пусть мне покажут убедительные свидетельства его измены. И в любом случае я требую дать его останкам достойное погребение! – Старая женщина понемногу двигалась через комнату, крепко сжав сухонькие кулачки. Она оглядывала помещение и замечала сделанные в ней перестановки, и было видно, что приметы хозяйничанья Сериллы смертельно оскорбляют ее. Она заговорила четко и по-деловому: – Я хочу, чтобы движимое и недвижимое имущество Давада было передано его законным наследникам. Я хочу, чтобы мое собственное имя было очищено от той грязи, которой его успели полить. Я жду извинений от тех, кто подверг опасности мою дочь и внуков. И не только извинений, но также возмещения ущерба, причиненного моему дому! – Роника приблизилась вплотную к остолбеневшей Подруге. – И знай, что, если ты вынудишь меня обратиться к Совету, там меня выслушают. Здесь не Джамелия, пойми наконец! Здесь никто не пропустит мимо ушей жалобу торговца из старинной семьи, какие бы обвинения над ним ни висели!

Недоумок-слуга окончательно заробел и кинулся наутек. Серилле мучительно хотелось выскочить за дверь и завопить: «Убивают!» Увы, она не решалась даже встать на ноги, чтобы Роника, чего доброго, в самом деле ее не убила. Она, кажется, и так уже вполне выдала свой страх – у нее отчаянно тряслись руки, и она ничего не могла с этим поделать. У нее не было сил противостоять такому напору. Не было с тех самых пор, как ее… НЕТ! Она не будет думать об этом, иначе можно окончательно лишиться остатков решимости. Вот тогда и окажется, что случившееся на корабле бесповоротно надломило ее. Нет, нет, нет! Она не допустит, чтобы кто-то или что-то возымело над ней подобную власть! Она будет сильной.

– Отвечай мне! – внезапно потребовала старая женщина.

Серилла так и подпрыгнула от неожиданности, судорожное движение рук разметало на столе бумаги. Роника нависла над столом, ее глаза яростно полыхали.

– Как смеешь ты притворяться, будто не замечаешь меня? Я – Роника из старинной фамилии Вестритов, торговцев Удачного! Да кто ты вообще такая, чтобы сидеть тут и молча пялиться на меня?

По иронии судьбы эти слова были едва ли не единственными, что могли – и смогли – вывести Сериллу из ступора, вызванного паническим ужасом. Ибо этот самый вопрос она то и дело задавала себе самой все прошедшие дни. И заучивала ответ перед зеркалом, пытаясь самоутвердиться. Теперь настал момент, когда это действительно помогло. Она поднялась на ноги, и ее голос не так уж заметно дрожал.

– Я – Серилла, присяжная Сердечная Подруга сатрапа Касго. Более того, я являюсь его полномочной представительницей здесь, в Удачном. При мне документы, собственноручно подписанные сатрапом как раз на случай нынешнего положения дел. Пока он вынужден скрываться, дабы не подвергать опасности свою жизнь, мое слово есть его слово, мои решения суть решения нашего самодержца, и мое правление обладает не меньшей полнотой, нежели его собственное. Я самолично расследовала обстоятельства измены Давада Рестара и нашла его несомненно виновным. А стало быть, по законам Джамелии все его имущество перешло в собственность трона. И поскольку именно я представляю здесь трон, то и восприемницей имущества выступила именно я!

Казалось, старуха на миг дрогнула, и Серилла воодушевилась. Взяв перо, она сделала вид, будто готова вновь заняться бумагами. Потом опять подняла на Ронику взгляд.

– Что касается тебя, – сказала она, – то на сегодняшний день прямых доказательств твоей вины у меня нет. По этой причине я не отдавала касаемо тебя никаких официальных указов. Остерегись же дразнить меня, чтобы я не занялась твоим делом вплотную! Забота о мертвом предателе и без того делает тебе весьма мало чести. Поди же прочь, если у тебя сохранилась хоть капля рассудка!

И она придвинула бумаги – дескать, свободна.

Как жарко она молилась про себя, чтобы старуха просто ушла! Пусть только скроется за дверью. Вот тут-то Серилла мигом отправит за нею вооруженную стражу. Она поджала пальцы ног и уперлась ими в пол, чтобы не так стукались одна о другую коленки.

Молчание затягивалось. Серилла не смела поднять взгляд. Она страстно ждала, чтобы Роника Вестрит тяжело вздохнула и потащилась прочь, признавая себя побежденной.

Случилось прямо противоположное.

Кулачок пожилой женщины с такой силой обрушился на столешницу, что из чернильницы едва не выплеснулись чернила.

– Здесь не Джамелия! – рявкнула Роника. – Это Удачный! Здесь правда и справедливость утверждаются уликами и делами, а не указами! – Лицо Роники было настоящей скульптурной маской яростной решимости. Она нагнулась над столом, самым пугающим образом оказавшись с Сериллой нос к носу. – Если Давад в самом деле предатель, тому должны быть железные доказательства! В этих самых записях, в которых ты роешься! Ему случалось творить немалые глупости, но что-что, а счета у него всегда были в полном порядке!

Серилла вжалась в кресло. Сердце у нее бешено колотилось, в ушах стоял гул. Мысли «полномочной представительницы» пребывали в полнейшем беспорядке, она не знала, что говорить и как поступать, а всего более ей хотелось вскочить на ноги и удрать без оглядки. Так бы она, без сомнения, и поступила, да вот беда – руки и ноги совсем перестали слушаться. Но потом, к своему величайшему облегчению, она заметила позади Роники мальчика-слугу, да не одного, а в обществе нескольких почтенных торговцев.

Серилла преисполнилась такой благодарности за это неожиданное появление, что слезы обожгли ей глаза.

– Хватайте ее! – выкрикнула она, и голос прозвучал умоляюще. – Она мне угрожает!

Роника весьма спокойно повернула голову и оглядела вошедших. Те, в свою очередь, испытали явное потрясение, и оно пригвоздило их к месту. Роника медленно выпрямилась, поворачиваясь к Серилле спиной.

– Мое почтение, господа, – холодно-учтиво прозвучал ее голос. – Торговец Друр. Торговец Конри. Торговец Дивушет. Я искренне рада, что вам было угодно появиться именно сейчас. Возможно, это поможет мне получить ответы на некоторые вопросы!

Выражение лиц трех достойных мужей отчетливо сказало Серилле, что ее плачевное положение не сильно переменилось к лучшему. Потрясение. Неподдельное чувство вины. Все это, впрочем, было очень быстро спрятано под вежливо-деловитыми минами.

Один только торговец Дивушет не сразу отвел глаза.

– Роника Вестрит! – выговорил он так, словно перед ним предстала воскресшая из мертвых. – А я был уверен, что ты…

И он обернулся к своим спутникам. Но те уже полностью овладели собой.

– Что случилось? – начал было торговец Друр, но Конри перебил:

– Боюсь, мы помешали частной беседе. Право, мы вполне можем зайти и попозже.

– Ни в коем случае, – очень серьезно ответила Роника, как будто обращались не к Серилле, а к ней. – Если, конечно, вы не желаете отдать вопрос моей жизни и смерти на единоличный откуп Подруге. То, что мы с ней здесь обсуждали, по всей справедливости должно решаться Советом торговцев, а не Подругой сатрапа. Господа, как вы, без сомнения, знаете, моя семья подверглась жестокому нападению, которое, помимо прочего, послужило поводом для очернения нашей репутации столь существенным, что нашим жизням отныне угрожает опасность. Все началось с предательского убийства торговца Рестара, после чего убийцы залили его имя грязью, дабы их деяние выглядело законным возмездием. И я пришла сюда требовать, чтобы Совет со всем вниманием рассмотрел это дело и восстановил справедливость!

Глаза Дивушета стали неподвижными и холодными.

– Справедливость уже свершилась, – сказал он. – Рестар был предателем. Это все знают!

Его слова не произвели на Ронику особого впечатления.

– Я это уже много раз слышала. Все что-то знают, но ни одна живая душа не предъявила мне ни единого мало-мальского доказательства!

– Роника, будь благоразумна, – упрекнул ее Друр. – Удачный наполовину разрушен. Идет гражданская война. Совету некогда заниматься разными мелочами.

Но Роника стояла на своем твердо.

– Убийство – не мелочь! – был ответ. – А рассмотрение жалобы любого торговца из старинной семьи составляет святую и непреложную обязанность Совета. Его затем ведь и образовали когда-то, чтобы всякий торговец мог воззвать к справедливости вне всякой зависимости от того, хорошо у него идут дела или худо! И вот я требую, чтобы эта обязанность была исполнена. Я утверждаю, что убийство Давада и нападение на моих близких произошло из-за ничем не обоснованных слухов. Это был не суд над предателем, а самое что ни на есть предательское деяние! Вы полагаете, что разоблачили и казнили преступника, а я утверждаю, что истинные преступники разгуливают на свободе. Что сталось с сатрапом, лично мне неизвестно. А эта дама только что намекнула, что знает! В ту ночь он был захвачен и увезен силой. Вряд ли с этим фактом так уж хорошо согласуются ее слова, что он «вынужден скрываться, дабы не подвергать опасности свою жизнь»! По мне, больше похоже на то, что Удачный дал себя втянуть в джамелийский заговор по низложению сатрапа, в результате которого нас же еще во всем и обвинят. Кроме того, насколько мне известно, госпожа Подруга намерена начать с калсидийцами переговоры. Позволительно спросить, господа, что она рассчитывает им предложить, дабы заставить их смягчиться? Что она предполагает откроить от владений и достатка Удачного? Покамест отсутствие сатрапа приносит ей сплошную выгоду, дает богатство и власть. Быть может, преследуя некие личные цели, она подбила кого-то из торговцев на похищение государя?.. Если это действительно так, то вот вам и изменники, и измена. Может быть, если убийство Давада для Совета есть мелочь, не стоящая рассмотрения, хоть это привлечет его высокое внимание? Или возможность заговора – тоже пустяк, решаемый, как тут недавно выразились, в «частной беседе»?

Вот когда у Сериллы окончательно пересохло во рту. Трое мужчин неуверенно переглянулись. Слова безумной старухи явно заставили их многое пересмотреть. Сейчас они обратятся против нее!

Мальчишка-слуга снова замаячил в коридоре. Потом в глубине наметилось движение, и в комнату вступили Роэд Керн с Крионом Трентором. Роэд, высокий и худощавый, во всех отношениях подавлял своего низенького мягкотелого спутника. Длинные черные волосы Роэда были связаны в хвост, как у воинов из варварских стран. В его темных глазах всегда тлел какой-то звериный огонек; теперь они горели откровенной кровожадностью заматеревшего хищника. Он посмотрел на Ронику. В присутствии этого молодого торговца Серилле обычно делалось отчетливо не по себе, но теперь она готова была благодарить Небеса за то, что явился именно он. Уж он-то против нее не пойдет!

– Здесь произносили имя Давада Рестара, – сурово начал Роэд. – Если кому-то не по сердцу тот способ, которым он окончил свои дни, пусть разговаривает со мной!

Он с вызовом смотрел на Ронику, и вызов был принят. Роника выпрямилась еще сильнее и бесстрашно подошла к нему вплотную. Ростом она была ему едва до плеча. Ей пришлось задрать голову, чтобы посмотреть ему прямо в глаза.

– Сын торговца, – сказала она, – признаешь ли ты, что на твоих руках кровь торговца из старинной семьи?

Кто-то из старших торговцев испуганно ахнул, и даже Роэд на мгновение замялся: ничего подобного он явно не ожидал. Крион нервно облизал губы. Потом у Роэда вырвалось:

– Рестар был предателем!

– Докажи мне это! – взорвалась Роника. – Докажи мне это, и я замолчу. Хотя нет! Был он предателем или нет – все равно то, что с ним сделали, было не справедливой карой, а убийством. Да что я! Вы себе самим это докажите, господа мои! Подозревать Давада Рестара в намерении похитить сатрапа! Да какая нужда ему была похищать человека, и так гостившего у него в доме! И вот еще что. Объявив Давада предателем и решив, что его убийство искоренило опасный заговор, вы навредили сами себе. Настоящие заговорщики – если вправду был такой заговор – в данное время живехоньки и могут продолжать творить зло. Подумайте: а что, если кто-то, искусно дергая ниточки, вынудил вас пойти на то, чего вы, по вашим словам, опасаетесь всего больше? А именно похитить сатрапа и навлечь на город державный гнев Джамелии? – Она справилась с собой и снова заговорила ровным голосом, очень спокойно: – Я знаю, что Давад не был предателем. А вот в дураках запросто мог оказаться. Да, его считали ловким пронырой, но, как говорится, на всякого мудреца довольно простоты. Мог он нарваться на кого-нибудь куда коварней себя. Вот что я предлагаю, почтенные господа. Нужно тщательно изучить бумаги Давада, все время спрашивая себя, кто мог его использовать? Мы ведь торговцы. И он был торговцем. А значит – в чем выгода? И кому выгодно? – Роника Вестрит обвела глазами всех присутствовавших по очереди. – Вспомните как следует все, что вам было известно о Даваде. Он что, заключил хоть один договор, если не был железно уверен, что сделка принесет ему выгоду? Полез хоть раз на рожон? Сунул голову туда, где было опасно? Да, в общественной жизни он был изрядным растяпой, еще немного – и его перестали бы принимать не только старинные семьи, но и «новые купчики». И вот такому-то человеку вы приписываете духовную силу и опыт, чтобы возглавить заговор против самого могущественного властителя в этом мире? – Тут Роника презрительным кивком головы указала на Сериллу. – Спросите-ка у госпожи Подруги, откуда она почерпнула сведения, чтобы сделать подобные выводы. Возможно, она назовет какие-то имена. Сравните их со списком тех, кто вел дела при посредстве Давада, и, вероятно, получите хоть какую-то печку, от которой можно будет плясать. А когда придете к тем или иным ответам – милости прошу ко мне домой. Я буду там. Если, конечно, сын торговца Керна не сочтет, что наилучший выход из создавшегося затруднения – это убить еще и меня!

Роника стояла перед ним собранная и прямая, как меч, вынутый из ножен. И смуглый молодой красавец неожиданно побледнел, так что вид у него сделался ну просто больной.

– Давада Рестара просто выбросило из кареты, – проговорил он наконец. – Никто, собственно, не намеревался его убивать.

– От ваших намерений никому теперь ни жарко ни холодно, – с ледяным спокойствием ответила Роника. – Вы, между прочим, и о нас даже не подумали позаботиться. А ведь Малта слышала, что́ именно ты сказал, бросая ее умирать там. Она видела и слышала тебя. И ей удалось выжить отнюдь не благодаря кому-то из вас. Итак, господа мои, торговцы и сыновья торговцев! Я думаю, нынче вечером у вас будет много пищи для размышлений. Засим честь имею кланяться!

И пожилая женщина в потрепанном платье выплыла из комнаты с величием императрицы. Проводив ее взглядом, Серилла испытала ни с чем не сравнимое облегчение. Увы, благодать длилась недолго. Роника-то ушла, но торговцы остались, и под их взглядами Серилле сразу стало ужас как неуютно. Она мигом вспомнила свой вскрик, сопроводивший их появление, и съежилась. Но все-таки решила исправить положение дел.

– Эта женщина не в своем уме, – сообщила она им, понизив голос. – Как вовремя вы появились! Я думаю, еще немного – и она накинулась бы на меня! – И добавила уже совсем тихо: – Пожалуй, следовало бы ограничить свободу передвижений несчастной, для ее же блага разумеется!

– В то, что выжил еще кто-то из членов ее семьи, мне не очень-то верится, – начал было Крион.

– Да заткнись ты! – оборвал приятеля Роэд Керн. Обвел комнату хмурым взглядом и заявил: – Я согласен с Подругой. Роника Вестрит спятила. Входить в Совет с требованием разбирательства по поводу убийства! Неужели она не понимает, что гражданскому праву не место во время войны? На войне нужны сильные люди, способные действовать! Если б в ночь первых поджогов мы стали ждать сбора Совета и тем паче его решений, в городе сейчас хозяйничали бы калсидийцы! Вот тогда-то и сатрап был бы мертв, и на нас уже давно повесили бы всех собак. В ту ночь мы действовали без всяких Советов, и это принесло нам победу! Мы спасли город! Мне жаль, что Рестар и женщины Вестритов угодили под горячую руку и пострадали, когда мы умыкали сатрапа… ну так нечего было лезть с ним вместе в карету. Они сами выбрали его в спутники, а с ним и свою судьбу!

– Умыкали? – поднял бровь торговец Друр. – А мне-то рассказывали, что это мы предотвратили умыкание, задуманное «новыми купчиками».

Но Роэд Керн ничуть не смутился.

– Ты прекрасно знаешь, что именно я имею в виду, – проворчал он и отвернулся. Подошел к окну и стал смотреть наружу, в сгустившуюся темноту, словно желал проследить за удалявшейся Роникой.

Друр покачал головой. У него в волосах было порядочно седины, но сейчас он определенно выглядел старше своих лет.

– Я знаю, что мы изначально имели в виду, но все нечаянным образом пошло так, что… – И он замолчал, не договорив. Потом медленно обвел глазами людей в кабинете. – Между прочим, именно по этой причине мы и явились сюда сегодня, Подруга Серилла. Мы с друзьями начали крепко опасаться, что, пытаясь сберечь Удачный, мы на самом деле сделали опасный шаг к разрушению самой его сути.

Лицо Роэда потемнело от гнева.

– А я, – перебил он, – пришел заявить, что мы, молодые, – мы, составляющие это самое сердце! – находим, что, напротив, опасно останавливаться на полпути. Ты хочешь вступить в сношения с «новыми купчиками», так ведь, Друр? Невзирая на то, как они разок уже поступили с нашим переговорщиком? Ты, похоже, готов запродать им мое законное наследство ради того, чтобы купить себе спокойную старость. Что ж, пусть твоя дочь сидит дома за кружевом, пока мужчины умирают на улицах Удачного. Может, она позволит тебе ползать на коленях перед «новыми», раздавая им наши права ради установления мира, – но мы не позволим! А то мало ли что ты еще выкинешь. Ты, наверно, и дочку свою готов калсидийцам отдать, чтобы мира добиться?

Лицо торговца Друра побагровело, как индюшачья бородка. Он сжал кулаки.

– Тише, господа мои, тише, – негромко вмешалась Серилла. Напряжение в комнате звенело как натянутые струны, и в сплетении этих струн она чувствовала себя пауком в паутине. Вот все они повернулись к ней и стали ждать, что она скажет. Серилла восторжествовала, и ее восторг мгновенно выжег страх и беспокойство, владевшие ею мгновение назад. Торговцы Удачного рассорились между собой, и обе стороны пришли к ней за советом. Ну чем не победа? Чем не свидетельство их о ней высокого мнения? Надо только суметь удержать в руках эту власть, и до конца жизни ей не о чем будет заботиться. Итак, приступим. Но осторожно. Очень осторожно.

– Я предвидела, что подобный миг однажды наступит, – изящно солгала она. – Это была одна из причин, побудивших меня уговорить сатрапа приехать сюда и самолично разрешить назревающий спор. Вы видите друг в друге едва ли не вражеские группировки… но с точки зрения всего остального мира вы – неделимое целое. И вам, господа торговцы, пора взглянуть на себя именно так! Я ни в коем случае не имею в виду… – Серилла чуть повысила голос и предостерегающе подняла руку, ибо заметила, что Роэд Керн уже набрал в грудь воздуха, собираясь возразить. – Я ни в коем случае не имею в виду, что ради этого вам придется поступаться чем-то исконным и изначальным. Торговцы и их сыновья могут быть совершенно уверены, что сатрап Касго не отнимет у вас ничего из пожалованного сатрапом Эсклеписом. Но если вы не будете достаточно осмотрительны, вы можете все потерять, потому что времена изменились, и вам следует принять это и признать. Поймите, что Удачный перестал быть глухими задворками страны, как когда-то. Более того, он вполне способен занять достойное место среди главнейших торговых портов всего мира. Но для этого он должен сделаться более терпимым и многоукладным, нежели раньше. И притом не растерять своеобычных качеств, которые делают его неповторимой драгоценностью в сатрапской короне!

Ею двигало совершенно замечательное наитие. Слова сами просились на ум и сыпались с языка, складываясь в весомые и красивые фразы. Торговцы, что называется, развесили уши. Собственно, Серилла сама не знала, что намерена предложить во исполнение нарисованной ею великолепной картины, но это особого значения не имело. Пришедшим к ней людям необходимо было решение. Они нуждались в нем до такой степени, что готовы были слушать любого, кто хоть словечком намекнет им, я, мол, знаю КАК. Она откинулась в кресле, наслаждаясь моментом. Все смотрели только на нее.

Первым заговорил Друр.

– Ты поведешь переговоры с «новыми» от нашего имени? – спросил он.

– Ты настоишь на положениях изначальной хартии? – эхом откликнулся Роэд Керн.

– Всенепременно, – ответила Серилла сразу обоим. – Я в городе человек посторонний. И я же – представитель сатрапа. Значит, только я могу обеспечить Удачному мир. Длительный мир, и притом на условиях, благоприятных для всех. – Она сверкнула глазами, благо умела это делать, и добавила: – Кроме того, в качестве полномочного представителя государя я сообщу калсидийцам, что, замахиваясь на некую часть джамелийских владений, они нападают на саму Джамелию. И Жемчужный Трон такого оскорбления не потерпит!

И напряжение в комнате сразу стало спадать. Так, как если бы ее слова уже воплотились в дела и все цели были достигнуты. Расслабились напряженные плечи, разжались кулаки, на шеях перестали пульсировать жилы.

– Только прекратите усматривать друг в дружке врагов, – сказала Серилла. – Лучше привнесите в общее дело кто чем богат! – И она указала поочередно на обе едва не схлестнувшиеся стороны. – Вы, старшие, хорошо знаете историю Удачного, у каждого из вас за плечами многие годы переговоров и сделок. Вам как никому должно быть известно, что невозможно получить выгоду, не поступившись чем-нибудь менее важным. И это касается всех. А вы, юные, хорошо понимаете, что ваше будущее напрямую зависит от признания положений изначальной хартии всеми живущими в этом краю. Сила молодых – это сила их убежденности и твердая воля юности. И значит, перед лицом грозящей опасности вам непременно следует объединиться. Только тогда будет отдана должная дань прошлому и обеспечено будущее!

Две кучки стоявших перед нею мужчин понемногу начали обмениваться взглядами. И не косыми, как поначалу, – враждебность смягчалась, уступая место робкому дружелюбию. Серилла ощутила новый взлет вдохновения. Вот оно, вот то, для чего она родилась! «Удачный, судьба моя! Я сумею объединить тебя и спасти. Ты еще станешь МОИМ…»

– Час поздний, – тихо проговорила она. – Прежде чем принимать серьезные и непростые решения, всем нам необходимо передохнуть. И поразмыслить. Я буду ждать всех вас назавтра, чтобы вместе пополдничать. К тому времени я надеюсь привести в должный порядок свои мысли и сформулировать предложения. Если мы полагаем, что нужно вступить в переговоры с «новыми купчиками» – ведь так? – я позволю себе предложить список «новых», которые представляются мне не только способными вести переговоры по-деловому, без оскорблений, но и которые достаточно могущественны в своей среде, чтобы представлять других. – Лицо Роэда вновь потемнело, и даже Крион недовольно нахмурился. Видя это, Серилла добавила с легкой улыбкой: – Но о чем это я, ведь мы еще не достигли по данному вопросу должного единомыслия. Конечно же, до тех пор я не предприму ни единого шага. И с превеликим вниманием выслушаю любое предложение, которое вы выдвинете!

На том распростились. Серилла напутствовала мужчин благосклонной улыбкой и вежливым «Доброй ночи, господа торговцы». Каждый из них подошел поцеловать ей руку и поблагодарить за водительство и советы. Дошла очередь до Роэда Керна, и она задержала руку опасного красавца в своей. Он удивленно вскинул глаза, и Серилла выговорила одними губами: вернись попозже. Его темные глаза округлились, но он ничего не сказал.

Мальчик-слуга проводил их к выходу. Тогда-то у Сериллы вырвался вздох величайшего облегчения. Все-таки она сумеет здесь выжить. Удачный будет принадлежать ей, и плевать на сатрапа. Его жизнь или смерть будут иметь очень мало значения.

Потом Серилла поджала губы и стала думать о Роэде Керне. Наконец, быстро поднявшись, она позвонила в колокольчик, призывая слугу. Пусть горничная поможет ей одеться в более официальный наряд. Все же Роэд Керн здорово нагонял на нее страху. Это человек поистине способный на все! Серилле совсем не хотелось, чтобы он воспринял ее приглашение как намек на любовное свидание. Нет, он увидит перед собой не привлекательную женщину, но владычицу, царственную и суровую.

Владычицу, которая отправит его выслеживать Ронику Вестрит и все семейство старухи.

Глава 3

Уинтроу

Проказница смотрела прямо перед собой, плавно рассекая морские волны. Ветер наполнял ее паруса и нес судно вперед. Форштевень[3] резал воду, порождая два крыла белой пены. Летящие брызги оседали на щеках носового изваяния и унизывали ворох черных кудрей, спадавших на плечи.

Остров Иных, а потом и остров Гребнистый давно и благополучно остались у нее за кормой. Проказница шла на запад, покидая открытый океан и стремясь к узкому и опасному проходу между Ограждающей Стеной и островом под названием Последний. Там начиналась цепочка островов, за которыми лежали относительно безопасные воды Внутреннего прохода. И Пиратские острова, где, по сравнению с прочими местами, можно было числить себя почти совсем дома.

Наверху, на снастях, бодро сновали умелые пираты, и шесть парусов расправлялись во всю ширь, принимая дыхание ветра. Капитан Кеннит стоял на самом носу, стиснув длинными пальцами поручни и зорко щуря бледно-голубые глаза. Брызги щедро смачивали его белую рубаху и тонкий щегольской суконный жилет, но он не замечал ни влаги, ни холода. Капитан смотрел туда же, куда и носовое изваяние, – прямо вперед. Смотрел так, словно усилие его воли могло выжать из корабля еще бо́льшую скорость.

– Уинтроу необходим лекарь, – неожиданно заговорила Проказница. И горестно добавила: – Нужно было оставить у себя того раба-хирурга с «Заплатки»! И даже насильно, если бы он не захотел по-хорошему!..

Изваяние обхватило себя руками за плечи – ожившая фигура отчаяния. Проказница не оглядывалась на Кеннита. Плотно сжав зубы, она напряженно вглядывалась в горизонт.

Пиратский капитан сделал глубокий вдох и тщательно стер со своего лица все следы раздражения и гнева.

– Я знаю, чего ты боишься, – ответил он. – Но, пожалуйста, пойми, что в твоих страхах нет толку. Мы все равно ничего не можем поделать. До ближайшего поселения еще несколько дней ходу. Пока мы доберемся туда, Уинтроу всяко либо умрет, либо пойдет на поправку. Кораблик мой, мы делаем для него все, что в наших силах. Он окружен всяческой заботой, и мы крепко надеемся на его тягу к жизни! – По правде говоря, кроме этой самой тяги, особо надеяться было не на что. Кеннит решил утешить Проказницу и добавил мягко: – Я знаю, как ты переживаешь о мальчике. У меня самого душа разрывается. Но он дышит, Проказница. Его сердце по-прежнему бьется. Он принимает воду, а потом мочится. Все это хорошие знаки, кораблик. Он борется за жизнь и стойко сопротивляется смерти. Поверь мне, уж я-то повидал на своем веку немало раненых и знаю, о чем говорю!

– Да, ты уже говорил, – коротко отозвалась Проказница. – И я слушала. А теперь, будь добр, сам послушай меня. Это не обычные раны, Кеннит. Не просто боль и телесные разрушения. Уинтроу НЕТ ТАМ, пойми наконец! Я его совершенно не чувствую! – Ее голос начал дрожать. – А коли так, я и помочь ему ничем не могу! Не могу облегчить его муки и поделиться с ним силой! Я беспомощна и бесполезна, а он…

Кеннит призвал на помощь всю свою выдержку. За его спиной старпом Йола взревел на матросов, обещая содрать у лентяев с ребер шкуры, если они не будут как следует вкалывать. «Пустое сотрясение воздуха, – подумалось Кенниту. – Что зря орать? Нет бы разок сделать это хоть с одним лодырем, и в дальнейшем навряд ли понадобились бы угрозы…»

Капитан скрестил руки на груди, словно это движение помогало ему усмирять собственный нрав. Он знал: строгостью и окриками с кораблем ничего невозможно поделать. Но легко ли разговаривать ровным голосом и утешать чуть не плачущую деревянную красавицу, когда в его собственной душе открытой язвой сидела тревога за паренька? Уинтроу был жизненно необходим ему, и он отлично это понимал. Даже мысль о нем вызывала у капитана почти мистическое чувство взаимосвязанности. Судьба мальчика была теснейшим образом переплетена с его, Кеннита, удачей и его королевским предназначением. Иногда капитану даже мерещилось, что Уинтроу являл собой его собственную ипостась – только совсем юную и невинную, не изуродованную тяготами жизни. Такого рода размышления будили в душе Кеннита странную нежность. Он мог защитить этого мальчика. Мог стать для него наставником и старшим другом, которого никогда не имел сам. Но чтобы этого добиться, он должен был стать единственным, так сказать, опекуном парнишки. И вот тут связь Уинтроу с кораблем превращалась в препятствие. Пока она, эта связь, существовала, ни один из двоих – ни мальчик, ни корабль – не могли принадлежать ему, Кенниту, безраздельно.

Он заговорил с Проказницей ласково, но твердо:

– Уинтроу на борту, и тебе это отлично известно. Ты же сама нас спасла, а значит, все видела. Неужели ты полагаешь, будто я способен лгать тебе, утверждая, что он жив, в то время как он давно умер?

– Нет, – ответила она с тяжелым вздохом. – Лгать мне ты не станешь, я знаю. И потом, я бы непременно почувствовала его смерть. – Она так яростно тряхнула головой, что мокрые волосы разлетелись по сторонам. – Ты понимаешь… Нет, я не могу объяснить. Мы с ним связаны так давно и так прочно… Ты и представить не можешь, что это для меня такое – знать, что он на борту и вроде бы жив, но в то же время совсем не ощущать его присутствия! Он как часть меня, которую отрубили.

Ее голос сорвался: она вспомнила, что говорит с человеком, который в свое время испытал нечто подобное. Кеннит тяжело оперся на костыль и трижды притопнул по палубе деревяшкой, с некоторых пор заменявшей ему ногу. Он сказал:

– Уж так прямо я не способен понять твои чувства.

– Способен, наверное, – пришлось согласиться Проказнице. – Ах, Кеннит, наверное, на самом деле я просто не могу выразить, до чего мне без него одиноко. А все потому, что в уголках моего сознания таятся такие жуткие призраки. От них-то и происходит всякий дурной сон и всякая зловещая мысль, когда-либо меня посещавшая! Кто-то внутри меня злобно насмехается и бормочет, намекая неизвестно на что, и тем самым отнимает у меня чувство самости. – Она вскинула огромные ладони, искусно вырезанные из диводрева, и прижала к вискам. – Сколько я пыталась внушить себе, что мне более не нужен Уинтроу, что я и без него отлично знаю, кто я на самом деле есть! Да, и я думаю даже, что его разум не в состоянии объять огромность моего естества. – Она перевела дух, отчаиваясь подыскать достойные слова. – Да, порою он жутко раздражает меня. Он то бормочет всякие пошлости, то ударяется в богословскую заумь и не так, так этак доводит меня до того, что я готова поклясться – ох, насколько мне без него было бы легче, чем с ним! А потом он куда-нибудь девается, и вот тут я оказываюсь один на один со своей подлинной сущностью, и некому поддержать меня и укрепить, и…

Проказница снова тряхнула головой и долго молчала, но наконец заговорила опять.

– Когда мне на руки попала змеиная слизь, облепившая шлюпку… – начала было она, но осеклась и продолжала совсем другим тоном: – Мне страшно, Кеннит. Если бы ты знал, какая жуть таится во мне! – И носовое изваяние выгнулось как могло, чтобы посмотреть на него через плечо. – Я ношу в себе какую-то страшную правду и страшусь, что однажды мне придется узнать ее. Да, у меня есть лицо, которое предстает внешнему миру. Но внутри скрыта еще тысяча лиц! Я чую в себе прошлое, простирающееся гораздо глубже моего собственного. И если я не буду настороже, однажды оно может вырваться наружу и все переменить во мне. Тебе, наверное, кажется, что я несу ужасную чушь. И верно, как я могу быть еще чем-то кроме того, чем являюсь сейчас? Как я могу бояться себя самой? Я, право, сама этого не понимаю. А ты? Ты понимаешь?

Кеннит крепче сжал скрещенные руки и соврал:

– Я думаю, у тебя от расстройства воображение вконец разыгралось, моя морская красавица. И не более. Наверное, ты чувствуешь себя в чем-то виновной. Я ведь и сам себя съесть готов за то, что взял Уинтроу на остров Иных, где его, оказывается, подстерегали такие опасности! А уж ты, должно быть, все чувствуешь вдесятеро острей, тем более что вы с ним в последнее время до некоторой степени отдалились один от другого. Я знаю, что вклинился между тобой и Уинтроу, и прошу прощения за то, что нимало о том не сожалею. Сейчас ты подошла очень близко к тому, чтобы потерять его навсегда, и это заставило тебя оценить силу вашего единения. Ты размышляешь, что с тобой станется, если он умрет. Или покинет тебя. – Кеннит укоризненно покачал головой и криво улыбнулся Проказнице. – Ох, красавица моя, ты, похоже, все еще не до конца мне доверяешь! Хотя я и продолжаю твердить, что останусь с тобой навсегда, до конца дней своих. А ты знай цепляешься за Уинтроу, словно он единственный из людей достоин быть твоей второй половинкой! – Тут Кеннит сделал паузу, а потом, так сказать, покатил пробный шар, желая посмотреть, как она на него отзовется. – По-моему, сейчас самое время приготовиться к тому, что будет, когда Уинтроу рано или поздно решит нас покинуть. Как мы с тобой ни любим его, нам обоим известно, что сердце его не здесь. Он по-прежнему рвется в свой монастырь. Неизбежно настанет момент, когда, любя Уинтроу, мы должны будем его отпустить. Или ты не согласна?

Проказница отвернулась и вновь уставилась в море.

– Наверное, – сказала она.

– Тогда ответь, прекрасная повелительница морей, отчего ты не позволяешь мне занять его место подле тебя?

– Из-за крови и памяти, – невесело отозвалась она. – Мы с Уинтроу связаны общностью памяти и крови.

Кеннит медленно опустился на палубу. Это далось ему изрядной болью, потому что у него и так стонали и жаловались все члены. Он приложил пятерню к темному отпечатку на досках, в котором еще угадывались контуры его бедра и ноги.

– Моя кровь, – выговорил он негромко. – Вот здесь я лежал, когда мою ногу отделяли от тела. Моя кровь впиталась в тебя, и я знаю, что в тот момент наша память также слилась.

– Верно. И еще потом, когда ты умирал. Но… – Проказница вновь умолкла, а затем пожаловалась: – Уж кто бы говорил. Ты лежал без сознания, но все равно закрывался и прятался от меня. Ты разделил со мной только те воспоминания, которые сам выбрал. Все остальное прятала глубокая тень: ты не желал сознаваться, что эти воспоминания вообще существуют. – И в который уже раз она покачала головой. – Верно, я люблю тебя, Кеннит, но я совсем не знаю тебя. Ничего общего с тем, как знаем друг друга мы с Уинтроу. Я ведь храню воспоминания трех поколений его семьи, не говоря уже о его крови, которая тоже омочила мое диводрево. Мы с Уинтроу как два дерева, растущие из одного корня. – Проказница вдруг всхлипнула и повторила: – Я совсем не знаю тебя, Кеннит! Ведь если бы я знала, я могла бы понять, что произошло, когда ты возвращался с острова Иных. Мне показалось, что ветер и сами волны слушались твоих приказаний! Морская змея склонилась перед твоей волей! И я не в силах понять, как такое стало возможно, хотя, кажется, все видела собственными глазами. А ты и объяснить даже не хочешь. – И очень тихо она докончила: – Ну вот как прикажете доверять человеку, который сам до конца мне не доверяет?

Довольно долго молчание летело мимо них вместе с ветром.

– Ясненько, – проговорил наконец Кеннит. Оперся на колено и с усилием выпрямился, хватаясь за костыль. Она обидела его, и он решил дать ей это понять. – Я могу только сказать тебе, что еще не пришло время говорить с тобой о моей подлинной сущности. Я-то надеялся, что ты вправду любишь меня и сумеешь быть терпеливой. Что ж, больше у меня нет этой надежды. И все-таки, полагаю, ты достаточно изучила меня, чтобы поверить на слово: Уинтроу не умер. Более того, есть признаки, что он выздоравливает. И я нимало не сомневаюсь, что он придет к тебе немедленно, как только сможет. И когда это произойдет, я отнюдь не намерен путаться между вами. Третий – лишний.

– Кеннит! – крикнула она ему вслед, но он не остановился. Ушел, тяжело хромая. Добравшись до короткого трапа, что вел на палубу с бака,[4] капитан одолел спуск без посторонней подмоги, как ни трудно это было для одноногого. Правду молвить, и некому было ему помочь; Этта, обыкновенно неотлучно находившаяся при его персоне, нянчилась с Уинтроу. Кеннит даже подозревал, что с некоторых пор общество мальчишки было ей милее его собственного. Никто и понятия не имел, насколько вымотало капитана приключение на острове Иных, какое страшное духовное и телесное напряжение он там испытал! То-то к нему даже кашель привязался после продолжительного купания в теплой, казалось бы, воде. И до сих пор на малейшее движение болезненно отзывались все мышцы. Вот только никто даже не думал обращать внимание на его муки. Как же. В пострадавших числился один только Уинтроу, которому яд морской змеи опалил без малого всю кожу. Уинтроу… Единственный, кого Этта с Проказницей изволили замечать в этом мире!

– Ах, бедный Кеннит. Бедный пират, всеми обиженный. Никто-то его в целом свете не любит…

Еле слышный голосок издевательски-жалобно смаковал каждое слово. Это говорил резной амулет из диводрева, что Кеннит носил притянутым к запястью. Он бы навряд ли услышал этот голос, лишенный поддержки настоящего дыхания, если бы как раз не съезжал по неудобному трапу, цепляясь за поручни, так что кисть оказалась совсем рядом с лицом.

Но вот наконец его здоровая нога коснулась палубы внизу. Кеннит выпрямился, одергивая жилет и оправляя пышное кружево на манжетах. Ярость кипела в нем, искала выхода. Все и вся обратилось против него! Даже амулет из диводрева, созданный им, дабы привлекать удачу, и тот обратился против него, что, впрочем, было у негодной деревяшки очень даже в обычае. Его собственная физиономия, его копия, уменьшенная и раскрашенная, кривилась в гнусной ухмылке. Кеннит невольно задумался, чем бы таким пригрозить маленькому стервецу.

Он поднял руку – как бы затем, чтобы разгладить усы. Приблизил паскудную рожицу к своему рту и негромко заметил:

– А ты знаешь, диводрево, вообще-то, неплохо горит.

– Как и человеческая плоть, – последовал немедленный ответ. – Мы с тобой связаны не мене тесно, чем Проказница с Уинтроу. Желаешь испробовать крепость наших уз? Ногу, кажется, ты уже потерял. Хочешь попробовать, каково это – жить еще и без глаз?

Себе не соврешь: по спине пирата мгновенно пробежал холодок. Вот бы знать, что вообще известно этому гадкому существу?

– Ах, Кеннит. Какие секреты между такими, как ты да я? Смешно говорить! – Кажется, амулет отвечал не столько его словам, произнесенным вслух, сколько невысказанным мыслям. Действительно ли он читал их? Или просто угадывал? Но если так, до чего же здорово у него получалось! – Вот, в частности, некий секрет, которым меня так и подмывает поделиться с Проказницей, – продолжал безжалостный гном. – Может, сообщить ей, что ты и сам понятия не имеешь, что именно произошло во время вашего спасения? И когда отгорел твой вдохновенный восторг, ты накрылся с головой одеялом и дрожал, точно младенец, пока Этта нянькалась с Уинтроу. – Помолчал и добавил: – Воображаю, как Этта будет смеяться.

Кеннит незаметно покосился на свое запястье и увидел знакомую язвительную ухмылку. Он заставил себя одолеть гнетущее беспокойство и загнал его куда подальше. Нет уж, он не удостоит несносного малютку ответом! Он забрал свой костыль, на время спуска по трапу оставленный валяться на баке. И проворно заковылял в сторону, чтобы не мешать матросам, переставлявшим парус согласно последним распоряжениям Йолы.

Отогнать от себя тревожащие мысли оказалось много труднее. Так что же все-таки произошло, когда они с боем покидали остров Иных? Кругом свирепствовал шторм, а Уинтроу лежал на дне лодки и, по всей видимости, находился при смерти. А он, Кеннит, неописуемо разъярился на злодейку-судьбу, вознамерившуюся отнять его счастье, как раз когда всего лишь шаг отделял его от осуществления заветных мечтаний. Тогда-то он и поднялся во весь рост в утлой шлюпке, грозя морю кулаком и запрещая волнам топить его, а ветру – противостоять. И ведь они прислушались к его слову! Более того – из пучины поднялась морская змея, та, вызволенная на острове. И помогла воссоединить шлюпку с его кораблем.

Кеннит глубоко вдохнул и выдохнул, стараясь заглушить страх перед собственной божественной силой. Хватит уже и того, что перед ним самым неприличным образом благоговела команда, готовая помереть от ужаса при малейшем признаке его недовольства. Даже Этта и та содрогалась от его прикосновения и, разговаривая с ним, не смела поднять глаза. Конечно, она то и дело срывалась на прежнюю близость, но лишь для того, чтобы тотчас осознать собственную греховность.

И только корабль общался с ним без всякого страха – как прежде. И хуже того, Проказница аккурат нынче созналась, что сотворенное им чудо воздвигло между ними еще одну препону. «За что?» Кеннит положительно отказывался становиться жертвой их суеверий. Мало ли что произошло! Надо принять это и жить дальше.

Как ни крути, командование кораблем подразумевает некоторую отстраненность капитана, его отчуждение от простых смертных людей. Капитан не может позволить себе быть своим в доску с кем бы то ни было на борту. И Кеннит всегда наслаждался духовным уединением, даруемым властью. Его нынешнее положение несло с собой и иные выгоды. Его бывший старпом, Соркор, до некоторой степени утратил почтительность с тех пор, как взял под свое командование «Мариетту». И что же? «Чудо о шторме» мгновенно и основательно упрочило Кеннита в его глазах как высшую и недосягаемую величину. Бывший старпом смотрел на него теперь как на настоящего живого бога.

Но у медали имелась и еще одна сторона. Кеннит отчетливо понимал одну простую вещь: чем выше заберешься, тем больней падать. Так вот, стоит теперь допустить малейшую ошибку – и ему конец. Полный и окончательный. Путь, на который он вступил, делался все уже и круче.

Кеннит подумал об этом хорошенько и скривился в своей обычной полуулыбке. Еще не хватало, чтобы кто-нибудь догадался о его озабоченности!

Твердо шагая, он направился к каюте Уинтроу.

* * *

– Уинтроу. Попей водички. Попей.

Этта поднесла к его рту маленькую влажную губку и сжала ее пальцами. Потекли капли. Обожженные губы дрогнули, приоткрываясь. Распухший язык слабо шевельнулся во рту, и Уинтроу сглотнул. Едва, впрочем, при этом не задохнувшись.

– Еще? – спросила Этта заботливо. – Хочешь еще?

Она низко склонилась над ним, вглядываясь в его лицо и напряженно ожидая ответа. Ну пожалуйста. Ну хоть что-нибудь! Пускай бы дрогнуло веко. Или ноздри затрепетали.

Ничего.

Этта вновь смочила губку.

– Еще водички, – то ли попросила, то ли предложила она. Тонкая струйка снова пролилась в его рот. Уинтроу послушно сглотнул.

Этта еще трижды поила его. Последняя толика воды стекла по синюшно-багровой щеке. Этта осторожно промокнула ее – и вместе с тряпочкой отстал лоскут кожи. Этта отодвинула чашку и сидела неподвижно, вглядываясь в изуродованное лицо. Утолил ли он жажду или просто устал глотать? Она попробовала сосредоточиться на положительных сторонах происходившего. По крайней мере, Уинтроу был жив. Он дышал. Он пил воду. Достаточные основания для надежды? Как сказать…

Этта положила губку в блюдце с водой и стала рассматривать собственные руки. Она тоже порядком обожглась, спасая Уинтроу. Когда она подхватила паренька, не давая ему тонуть, с его одежды ей на кожу попало вполне достаточно ядовитой змеиной слизи. После нее остались блестяще-красные пятна и полосы, болезненно саднившие от всякого прикосновения, от холода и от тепла. Вот таких дел наделала отрава даже после того, как почти вся ее сила ушла на одежду и кожу Уинтроу.

Ну а что сделалось с бедным мальчиком, словами просто не передать. Добротная одежда Уинтроу истончилась, расползлась и разлезлась в клочки, а тело… тело, кажется, начало таять, словно снег в кипятке. Его рукам досталось больше всего, но попало и по лицу. Даже волосы оказались почти съедены, так что вместо аккуратной моряцкой косички на голове Уинтроу теперь торчали неровные черные клочья. Да и те Этта сразу обрезала как можно короче, чтобы не прилипали к открытым ожогам.

От этого несчастный парнишка стал выглядеть еще младше, чем был.

Кое-где его раны можно было счесть простыми солнечными ожогами. В других местах здоровая загорелая кожа перемежалась с влажными пятнами обнаженного мяса. Лицо сплошь распухло, глаза превратились в щелки, а пальцы – в сосиски. В груди хрипело и клокотало. Простыни липли к мокнущим ожогам. По всему выходило, что парень должен был жутко мучиться от боли, но, странное дело, он почти не выказывал признаков страдания.

И вообще, он до такой степени ни на что не отзывался, что Этта всерьез боялась, уж не означало ли все это приближения смерти?

Она крепко зажмурилась, прогоняя прочь черные мысли. Если Уинтроу умрет, в ее сердце воскреснет вся та боль, которую, как ей казалось, она уже заставила себя пережить и запереть в прошлом. Какая чудовищная несправедливость – потерять его именно теперь, когда она только-только привыкла ему доверять! Он выучил ее грамоте. А она выучила его драться. Она так ревниво оспаривала у него внимание Кеннита, что даже сама не заметила, в какой момент парнишка сделался ее другом.

Как могла она допустить подобную неосторожность?

Потянуться к кому-то, опять делаясь уязвимой?

Так уж получилось, что она знала его лучше, чем кто-либо другой на борту. Для Кеннита Уинтроу был чем-то вроде счастливой карты в игре, пророком его грядущих побед. Конечно, Кеннит ценил парня. Может, даже любил его – на свой скупой и скаредный лад. И команда приняла Уинтроу. Сперва – весьма неохотно. Но какая отцовская гордость проснулась в Кеннитовых головорезах, когда в Делипае кроткий тихоня повел себя как мужчина, выхватил нож и поднял голос, провозглашая Кеннита королем! Как всем хотелось, чтобы Уинтроу отправился на берег Сокровищ! Моряки были уверены: любая его находка окажется знамением будущего величия короля Кеннита. Даже Соркор не просто терпел паренька. Он баловал его и любил.

Но никто из них не знал его так, как знала она. Если он умрет, они опечалятся. А она, Этта… Она будет ограблена.

«Нет!» Усилием воли она заставила себя забыть о собственных чувствах. В конце концов, они не имели никакого значения. Вопрос вопросов состоял в том, каким образом смерть Уинтроу повлияет на Кеннита? Этта силилась догадаться, но не могла. Каких-то пять дней назад она могла бы поклясться, что неплохо изучила пиратского капитана. Уж всяко не хуже других. Нет, она вовсе не претендовала, будто знает все его тайны. В этом смысле Кеннит был закупоренным сосудом. Он поступал, как считал нужным, и чаще всего побуждения капитана составляли тайну, покрытую мраком. Однако при всем при том он был добр к Этте. И даже более того. О себе она могла твердо сказать, что любит его. И ей этого хватало. Об ответной любви она и заикаться не смела. Это был КЕННИТ. И все. Чего еще можно было желать от мужчины?

Поэтому она с такой терпеливой усмешкой выслушивала робкие поначалу, а потом все более откровенные рассуждения Уинтроу на его счет. Поначалу он совершенно не доверял Кенниту. Потом его недоверчивость медленно, но верно переросла в убежденность, что пиратский капитан был избран Са для какого-то великого дела. Этта подозревала, впрочем, что Кеннит искусно играл на доверчивости мальчишки, подогревая его веру в себя, чтобы в дальнейшем использовать ее в своих целях. Любя Кеннита, Этта в то же время крепко подозревала: нет такого обмана, на который он не пустился бы, если бы счел это полезным. На взгляд Этты, такое свойство натуры ничуть не умаляло достоинств ее капитана. Для достижения цели нужно использовать все подручные средства, и это правильно и хорошо!

…Но как же все переменилось, когда Кеннит воздел руки и возвысил голос, укрощая морской шторм и подчиняя своей воле страшную морскую змею! С тех самых пор Этта не могла отделаться от впечатления, будто ее любимого мужчину подменили кем-то другим. И не ей одной так казалось. Пиратская команда, та самая, что прежде готова была очертя голову броситься за Кеннитом в любое кровавое пекло, – эта орава бесстрашных мужиков теперь немела при его приближении и чуть ли не в обморок падала, если он напрямую обращался к кому-либо. А сам он… Сам он, похоже, происходившее едва замечал! Вот что самое странное. Кажется, он принял свое чудо как должное – и рассчитывал, что все прочие точно так же отнесутся к случившемуся! По крайней мере, с Эттой он разговаривал и обращался в точности как прежде. Подумать только – он и прикасался к ней совершенно по-прежнему! К ней, ни в коем случае не достойной прикосновений подобного Существа! Близость с ним – вернее сказать, с Ним – выходила за пределы ее разумения, но и уклониться от постельных обязанностей, хотя бы и из благоговения, было в равной степени немыслимо. Кто она, в конце концов, такая, чтобы оспаривать Его волю?

Кто же такой Кеннит? Что он такое?

Когда она задавала себе этот вопрос, на ум сами собой приходили слова, от которых она еще не так давно насмешливо отмахнулась бы. Отмеченный Свыше. Возлюбленный избранник Са. Судьбоносец. Человек из пророчеств. Смехотворно? Ни капельки. Наоборот, совсем не смешно! Разве Кеннит с самого начала не отличался решительно от всех мужчин, которых она когда-либо знала? Для него, кажется, никогда не существовало ни единого правила. Он одерживал победы там, где терпел поражение любой. Он добивался невозможного, не прилагая видимых усилий. Он ставил перед собой задачи, которых не мог объять ее рассудок. Он замахивался на такое, что она только диву давалась. Кто еще мог похвастаться захватом настоящего живого корабля из Удачного? Кто еще сумел выжить после того, как морской змей оттяпал ему половину ноги? Кто, кроме Кеннита, был способен заставить нищие деревушки Пиратских островов осознать себя форпостами могущественного королевства? Его, Кеннита, королевства?

Что же за человек способен взлелеять в своей душе подобные мечты? Не говоря уже о том, чтобы последовательно претворять их в жизнь?

Подобные размышления заставляли Этту еще острее переживать несчастье с Уинтроу. Будь он в сознании, он бы поразмыслил с нею вместе и, может быть, хоть что-нибудь объяснил. Да, Уинтроу был еще очень юн, но почти вся его недолгая жизнь прошла в монастыре, за книгами, в умственной и духовной работе. Помнится, когда они только встретились, Этта исполнилась к нему величайшего презрения именно из-за его образованности и неистребимо учтивых манер. А теперь убивалась, что не может излить ему свое душевное смятение и получить поддержку! Он ведь управлялся со всякими учеными словами – ну там, «стезя», «знамение», «предназначение» – так же легко, как она – с отборными матюгами! В его устах вся эта заумь звучала как-то так, что Этте удавалось поверить…

Она поймала себя на том, что рассеянно теребит пальцами маленький мешочек, который носила на шее. Вздохнув, Этта раскрыла мешочек и вытащила крохотную фигурку. Ту самую, что застряла у нее в сапоге вместе с уймой песка и морских ракушек с острова Иных. Впервые обнаружив фигурку, Этта спросила Кеннита, что может означать подобная находка, принесенная со знаменитого берега Сокровищ. «Ты сама знаешь», – был ответ. Напугавший ее, кстати, куда хуже любого зловещего пророчества, которое Кеннит мог бы изречь.

– А я не знаю. Честно… – проговорила она, обращаясь к Уинтроу. Кукольная фигурка лежала у нее на ладони. На ощупь она напоминала слоновую кость, но была окрашена точно под цвет розовой младенческой кожи. У свернувшегося клубочком спящего ребеночка было все как полагается: крохотные ушки вроде морских раковин, улегшиеся на щеки ресницы… и змеиный хвост, обернутый кругом тела. Фигурка мигом нагрелась в руке, мягкие выпуклости так и хотелось погладить. Этта провела пальцем по розовой спинке.

– Похоже на младенчика, – продолжала она рассуждать вслух. – Но что это может значить? – Она понизила голос и заговорила так, словно Уинтроу мог ее слышать: – Ты знаешь, Кеннит в самом деле как-то заговорил со мной о ребенке. Он спросил, могу ли я родить для него, если он пожелает. И я ответила, что конечно смогу. Так, может, в этом все дело? Кеннит скоро захочет, чтобы я родила ему ребенка?

Ее ладонь невольно потянулась к животу, весьма, кстати сказать, плоскому. Пальцы нашарили сквозь рубашку крохотный бугорок. Это был амулет в виде колечка, украшенного крохотным черепом из диводрева. Он предохранял женщин и от беременности, и от опасной заразы.

– Мне страшно, Уинтроу, – пробормотала бывшая шлюха. – Мне ли о подобном мечтать? А что, если у меня не получится? Что, если я вдруг его подведу?

– Я никогда не потребую от тебя ничего непосильного, – прозвучало сзади.

Этта с придушенным криком взвилась на ноги. Кеннит стоял у нее за спиной, на пороге каюты. Вконец оробев, она прикрыла рот ладонью и виновато пробормотала:

– Я… я не слышала, как ты подошел.

– Зато я слышал, как ты разговаривала. Неужели наш мальчик очнулся? Уинтроу?

И Кеннит, обнадеженный, кособоко ввалился в каюту, не сводя глаз с неподвижного Уинтроу на постели.

– Нет, к сожалению, – вздохнула Этта, продолжая стоять. – Он выпил немного воды, но иных признаков улучшения пока нет.

– И тем не менее ты задаешь ему вопросы, – задумчиво проговорил Кеннит. Повернулся к ней и прожег Этту пронзительным взглядом.

– А с кем же мне еще поделиться сомнениями… – начала было она, но не договорила. – Ну… то есть… Я имею в виду…

Кеннит нетерпеливо отмахнулся.

– Знаю я, что ты имеешь в виду, – сообщил он ей, усаживаясь на стул, с которого она встала. Отпустил костыль, и Этта подхватила его, прежде чем он брякнул об пол. Кеннит нагнулся над Уинтроу, пристальнее вглядываясь в его лицо, и глубокая морщина прорезала его лоб. Длинные пальцы коснулись распухшей щеки юноши почти по-женски нежно и бережно. – Мне тоже недостает его советов, – сказал Кеннит, гладя остриженную щетину на голове Уинтроу. Щетина, впрочем, была жесткая, Кенниту не понравилось ощущение, и он убрал руку. – Я подумываю вынести его на бак, поближе к носовому изваянию. Чего доброго, Проказница поможет ему скорее поправиться.

– Но… – начала было Этта. Мгновенно прикусила язык и опустила глаза.

– Ты не согласна? Почему?

– Я совсем не хотела… прости…

– Этта! – рявкнул Кеннит так, что она подпрыгнула. – Только избавь меня от подобострастного нытья, пока я не рассердился! Если я спрашиваю – значит, я жду ответа, а не слабоумного хныканья. Так почему ты против того, чтобы вынести парня на бак?

Пришлось Этте проглотить свои страхи и ответить по-деловому:

– Потому, что он весь в струпьях и они мокнут и отрываются. Если сдвинуть его с места, мы разбередим половину ожогов, и это не улучшит его состояния. А солнце и ветер еще и начнут сушить открытые раны. Они засохнут, потрескаются и…

Кеннит смотрел на Уинтроу, обмозговывая услышанное.

– Ясно, – сказал он затем. – Но мы понесем его со всей осторожностью, да и оставим там лишь ненадолго. Видишь ли, кораблю нужно всенепременно убедиться, что мальчик действительно жив. Да и ему необходима ее сила, чтобы побороть смерть.

– Тебе наверняка виднее… – начала Этта, но Кеннит пресек дальнейшие возражения, перебив:

– Вот именно. Поди позови матросов. Я буду ждать здесь.

* * *

Уинтроу плавал в темной теплой пучине, стараясь держаться подальше от внешнего мира. Где-то там, на ином плане бытия, царствовали тени и свет, раздавались голоса и ощущались болезненные прикосновения. Но и в уютной тихой глубине ему не давали покоя. Здесь обитало еще какое-то существо, и оно силилось до него дотянуться, называло его по имени и дразнило возможностью воспоминаний. Это была очень упорная тварь, но Уинтроу решил быть упорней и ни в коем случае не откликаться на ее зов. Он знал: если дать ей себя обнаружить, они оба испытают жестокую боль и не менее жестокое разочарование. Он мог избежать соприкосновения с нею, лишь оставаясь маленькой темной тенью во мраке, бесформенной и безымянной. Только так можно было оставаться недосягаемым – и с одной стороны, и с другой.

Между тем беспокойные люди что-то делали с его телом. Раздавались топот и стук, суматошные голоса. Уинтроу стал ждать боли и приготовился дать ей бой, ибо знал, что боль способна захватить его и придать его существованию определенность. Например, утянуть его наверх, туда, где у него были разум и плоть… и определенный груз памяти. Он не хотел возвращаться туда. Здесь, в глубине, было настолько спокойней и безопасней…

Ничего подобного. Это только так кажется. Ты можешь дать себе передышку, но рано или поздно тебя возьмет тоска по свету и движению, по вкусу, звукам и осязанию. А если передышка слишком затянется, эти ощущения могут оказаться потеряны для тебя навсегда!

Глубокий, богатый оттенками голос так и гремел повсюду кругом Уинтроу, точно океанский накат, разбивающийся о скалы. И вел себя этот голос так, словно сам был сродни океану: он крутил и подбрасывал Уинтроу, переворачивал с боку на бок и как будто рассматривал. Уинтроу попробовал скрыться и от него тоже. Не получилось.

«Кто ты?» – спросил он недоуменно.

Кто я? – переспросил голос, ни дать ни взять забавляясь. – Ты отлично знаешь, кто я, Уинтроу Вестрит. Я – то, чего вы оба страшитесь больше всего… и ты, и она. Я то, что вы пытаетесь отрицать. Я то, от чего вы изо всех сил отрекаетесь – сами перед собой и друг перед дружкой. И все-таки я – часть вас обоих!

Голос умолк, ожидая ответа, но Уинтроу не хотел ничего говорить. Он знал, что старинную магию имени не зря называли палкой о двух концах. Владение истинным именем любого существа давало над ним определенную власть. С другой стороны, имя, произнесенное вслух, могло вызвать его обладателя из небытия. Что далеко не всегда было к добру.

Я – дракон, – медленно и весомо уронил голос. – Теперь ты знаешь, кто я. И от этого знания тебе больше не отказаться!

«Мне жаль. Мне так жаль! – Уинтроу в своей глубине пускал безмолвные пузыри. – Я же не знал. Никто не знал. Прости меня. Я так сожалею…»

Я сожалею гораздо больше. – Голос драконицы был полон горя и беспощадности. – Да и ты еще наплачешься.

«Но я же ни в чем не виноват! Я ни при чем!»

А я тем более ни при чем, но почему-то именно меня хуже всех наказали. Нет, малыш. Наша вина по большому счету не имеет никакого значения. Оправдания суть пустые слова. Сделанного не отменишь, и расхлебывать последствия придется нам всем.

«Но как ты оказалась здесь, в глубине?»

Где же мне еще быть? Что мне осталось? К тому времени, когда я сумела докопаться до своей сути и вспомнить себя, меня давно успели придавить напластования твоих собственных воспоминаний. И тем не менее – вот она я. Я здесь – и останусь, как бы ты ни силился от меня отказаться. – Голос осекся, помолчал и устало добавил: – И сколько бы я ни пыталась отказаться сама от себя…

И тут Уинтроу обожгла боль! Жар и яркий свет охватили его удушливым облаком, и ему понадобилось усилие, чтобы не раскрыть глаза и не заорать. Что там они с ним делают? Это не имело значения. Нет! Он нипочем не поддастся внешнему миру. Если он пошевелится или вскрикнет, ему придется признать, что он жив, а Проказница – нет. Придется признать, что его душа нерасторжимо связана с существом, которое было мертвей мертвого задолго до того, как он появился на свет. Сказать, что эта мысль нагоняла на него жуть, – значит не сказать ничего. Уинтроу просто погибал от ужаса. Так вот она, красота и слава живых кораблей! Узы наподобие брачных навсегда приковали его… к мертвой!!!

Чем такое признать, уж лучше вовсе не просыпаться.

Никак решил насовсем остаться здесь, внизу, со мной? – Насмешка в голосе драконицы явственно отдавала горечью. – Надумал заточить себя в гробнице моего прошлого?

«Нет-нет! Я хочу на свободу…»

На свободу?

«Я… – Уинтроу запнулся. – Я не хочу ничего знать об этом. Я никогда не хотел принимать в этом участие…»

Ты начал «принимать участие» с того мгновения, как был зачат. И отменить это уже нельзя.

«Но что же мне теперь делать? – молча взвыл Уинтроу. – Я же не смогу жить… с этим…»

Ну тогда помирай, – ядовито хмыкнула драконица.

«Я не хочу умирать!» – вырвалось у Уинтроу. По крайней мере, в этом он был совершенно уверен.

И я не хотела, – безжалостно заметила драконица. – Однако пришлось. Сколько бы воспоминаний о полетах я ни хранила, моим крыльям так и не суждено было развернуться. Меня, не дав вылупиться, вышвырнули из кокона, чтобы построить этот корабль. То, что должно было стать моим телом, бросили на холодный каменный пол. Осталась только память – память, запасенная в слоях кокона, память, которую я должна была заново впитать под лучами теплого летнего солнца. И я не могла развиваться и жить иначе, кроме как на воспоминаниях твоих соплеменников. Я принимала то, что вы мне давали, и с течением времени я «пробудилась». Но это была уже не я сама. Нет, я обрела ту форму, которую придали мне вы, и личность, сложившуюся из ожиданий твоей семьи. Мне дали имя: Проказница.

Внезапная перемена положения тела окатила Уинтроу огненной волной боли, выдергивая из облюбованной глубины. Он ощутил дуновение ветра и солнечное тепло. Даже такое прикосновение оказалось невыносимым для уничтоженной кожи. Но хуже всего был голос, с любовью и заботой окликавший его по имени:

– Уинтроу! Уинтроу, ты слышишь меня? Это я, Проказница! Где ты, Уинтроу, почему я совсем не чувствую тебя?

Разум живого корабля ощупью тянулся к нему. Уинтроу мысленно съежился, пытаясь уйти от соприкосновения. Надо стать еще меньше, еще незаметнее! Ведь стоит Проказнице к нему прикоснуться, она тотчас узнает все, что стало известно ему самому. И что тогда с нею будет? Что сотворит с ней подобная правда?

Боишься, что Проказница спятит? Да еще и тебя за собой утащит в безумие?

В голосе драконицы прозвучал свирепый восторг: она как будто угрожала ему. Уинтроу похолодел от страха, внезапно осознав, что темная глубина, в которой он спрятался, была не убежищем, а скорее ловушкой.

«Проказница!» – завопил он что было мочи, но тело отказалось повиноваться ему. Даже губы не шевельнулись, и крик так и остался безмолвным. Хуже того, драконица властно объяла и заглушила самую его мысль. Уинтроу попытался бороться… все тщетно. Гигантская нематериальная сущность держала его так крепко, что он забыл, как дышать. Сердце беспорядочно колотилось в груди. Боль наотмашь хлестала слабо подергивавшееся тело. Откуда-то из другого мира, с залитой солнцем палубы корабля доносились испуганные и беспомощные голоса. Постепенно душу и тело Уинтроу охватили неподвижность и темнота, лишь чуть-чуть отличавшаяся от мрака самой смерти.

Ну вот и ладненько, – удовлетворенно произнес голос. – Полежи смирно, малыш. Сделай милость, не пытайся бороться со мной. Тогда мне не придется тебя убивать. – Драконица помедлила и добавила: – Честно признаться, я совсем не хочу, чтобы для кого-то из нас дело кончилось смертью. Мы так плотно связаны вместе, что смерть одного очень скверно отзовется на остальных. Если бы ты удосужился хоть немного подумать, ты бы и сам это понял. Сейчас я дам тебе передышку. Используй ее, чтобы здраво обдумать положение дел!

Легко сказать… Покамест Уинтроу было попросту ни до чего: остаться бы в живых! Наконец его легкие встрепенулись, грудь втянула воздух и сердце застучало ровнее. Где-то очень далеко, на самом краю восприятия, раздавались возгласы облегчения. Боль, правда, и не думала отступать. Его тело, что называется, криком кричало о том, что ему нанесен тяжелый ущерб. Уинтроу как мог попытался отстраниться от боли и заставить свой разум сосредоточиться на «положении дел».

Неожиданная вспышка раздражения драконицы заставила его испуганно съежиться.

Во имя всего, способного летать! – рявкнула она. – У тебя что, совсем мозгов нет? Ума не приложу, и как только существа вроде тебя умудрились неимоверно расплодиться и заселить весь мир, не имея притом ни малейшего понятия о себе самих? Не пытайся отстраниться от боли, не воображай, будто это придаст тебе сил! Прислушайся к ней наконец, недоумок! Она же говорит тебе, где что не так, чтобы ты смог все поправить! Вот так и перестаешь удивляться, отчего это у вас такие короткие жизни. Прислушайся к ней, говорю! Попробуй! Вот так…

* * *

Матросы, державшие за углы простыню с лежавшим на ней Уинтроу, с бесконечными предосторожностями опустили свою ношу на палубу. Но невзирая на их искренние старания, Кеннит все же заметил, как по лицу юноши пробежала судорога страдания. Про себя Кеннит решил считать это обнадеживающим знаком. Хуже было бы, если бы парень совсем перестал отзываться на боль. Но потом носовое изваяние окликнуло Уинтроу по имени, а у него даже ресницы не дрогнули, и вот это было более чем скверно. Никто из стоявших кругом распростертого тела даже заподозрить не мог, до какой степени встревожился Кеннит. До этого момента пиратский капитан пребывал в железной уверенности, что голос Проказницы непременно пробудит парня к жизни. Но этого не произошло. Значит, вполне возможно, Уинтроу был близок к смерти. Или к тому пограничному состоянию между жизнью и смертью, когда от человека остается одна телесная оболочка, бессмысленный ком еще дышащей плоти, способный лишь к животным реакциям на происходящее. Кенниту доводилось своими глазами видеть, как такое бывает. Когда-то давно, когда его отца захватил в плен Игрот Страхолюд. Игрот был опытен и жесток. Дни шли за днями, а пленник, переставший быть человеком, не жил и не умирал.

Неужели и Уинтроу ждет та же судьба?

Приглушенный свет в каюте милосердно скрадывал подробности. Здесь, на палубе, под яркими солнечными лучами, очень трудно было заставить себя поверить, что с Уинтроу все будет хорошо. Слишком уж бросалось в глаза безобразие обожженного тела. Ко всему прочему, судорога повредила только-только подсохшие струпья, из ран текла жидкость. Оставалось признать очевидное. Уинтроу умирал. Его юный пророк, его личный священник и прорицатель умирал. И уносил с собой еще не рожденное будущее. Его, Кеннита, будущее. Капитан буквально задыхался от такой жгучей несправедливости. Он подошел так близко к исполнению самых своих заветных желаний. Ему оставалось лишь протянуть руку – и вот она, его мечта! А теперь, теряя какого-то подростка, не успевшего стать мужчиной, он терял все. Горечь и ужас просто не поддавались осмыслению. Кеннит плотно зажмурился, встречая жестокий удар злодейки-судьбы.

– Кеннит, Кеннит! – всхлипнул корабль, и капитан понял, что Проказнице внятно передались все его чувства. – Не дай ему умереть! – взмолилась она. – Пожалуйста, Кеннит! Ты же спас его из моря и от змеи! Что тебе стоит спасти его еще раз?

– Тихо! – перебил он почти грубо.

Ему нужно было сосредоточиться. Если парень действительно умрет, это разом отменит все милости, которые Госпожа Удача являла ему в прошлом. Хуже того, все его победы станут одним большим поражением.

А значит, Кеннит просто не мог допустить, чтобы это случилось.

Думать не думая о столпившихся матросах (а чуть не вся команда, притихнув, созерцала изувеченное тело Уинтроу), Кеннит присел подле него на палубу и долго вглядывался в неподвижное лицо. Потом коснулся указательным пальцем клочка уцелевшей кожи на щеке паренька. Тот еще не начинал бриться, кожа была гладкой и мягкой. Какой был красивый мальчишка и как его изуродовало!

– Уинтроу, – позвал Кеннит негромко. – Слушай, парень, это я, Кеннит. Помнишь, ты говорил, что пойдешь за мной? Са послал тебя мне, чтобы ты стал моим голосом, помнишь? Нельзя тебе сейчас уходить, парень! Не сейчас, когда мы так близко к цели, ты и я!

Краем уха он услышал негромкое перешептывание матросов. Они сочувствовали ему. Что за дела? Кеннит ощутил укол раздражения. Быть может, они восприняли сказанное им как признак слабости? Но нет. Кеннит вскинул глаза – и вместо пустопорожней жалости увидел на грубых рожах сердечное участие. Их растрогала забота капитана Кеннита о покалеченном мальчике.

Он незаметно вздохнул. Что ж, если Уинтроу обречен умереть, надо будет извлечь из этого всю мыслимую пользу. Кеннит осторожно погладил его по щеке.

– Бедный, – пробормотал он тихо, но так, чтобы его услышали. – Как ты мучаешься… Может, все-таки милосерднее будет тебя отпустить?

Он снова поднял глаза. Над ним стояла Этта. И плакала в три ручья, не пряча и не стыдясь слез.

– Дай ему еще водички, – негромко посоветовал Кеннит. – И не ропщи, что бы ни произошло. Его участь теперь в руках Са!

* * *

Драконица что-то сотворила с его восприятием. Уинтроу больше не отгораживался от боли, но и не растворялся в ее уносящих разум волнах. Ни то ни другое; это был способ ощущения, о котором он раньше даже не подозревал. Он задумался о сути боли и понял, что это подавали голос пострадавшие частицы его плоти, пробоины, так сказать, в его броне против внешнего мира. Боль, стало быть, всего лишь означает, что броню следует починить, а поврежденные частицы заменить и развеять. Вот этим и следовало заниматься, не позволяя себя отвлекать. Его тело требовало приложения всех оставшихся сил. А боль была всего лишь тревожным колоколом, взывавшим о помощи.

– Уинтроу? – Голос Этты пробился сквозь окружавший его плотный войлочный мрак. – Вот водичка… попей.

И почти сразу по губам потекла назойливая струйка влаги. Он шевельнул губами, пытаясь отделаться, и чуть не подавился, но тотчас понял свою ошибку. Его плоть очень нуждалась в воде. Иначе она не сможет исцелиться. А кроме воды Уинтроу требовались пища и полный покой. Причем не только телесный. Никаких забот и хлопот.

Он ощутил легкое прикосновение к щеке. И услышал голос издалека, голос, который он очень хорошо знал.

– Что ж, парень, умирай, если так надо. Но знай, что это больно ранит меня. Ах, Уинтроу, Уинтроу, если ты хоть немножко любишь меня, останься со мной! Не отказывайся от мечты, которую сам же и предсказал.

Он запомнил эти слова, чтобы поразмыслить над ними как-нибудь после. Непосредственно сейчас ему было не до Кеннита. Драконица показывала ему кое-что безумно интересное и к тому же до того вдохновленное Са, что оставалось только изумляться – и как он ухитрялся так долго носить это в себе и в упор не замечать. Ему впервые сделалась внятна и очевидна работа собственного тела. Воздух шелестел в легких, кровь бежала по жилам, было еще много иных чудес… и все они принадлежали ему. Все они существовали не где-то вовне, в неподвластных ему областях, а составляли его самого. И он мог исправить, где что было не так.

Первым долгом он совершенно расслабился. И сразу, едва только ушло мучительное напряжение, ощутил, как к пораненным местам устремились живительные токи. Его тело прекрасно знало свои нужды. Спустя время Уинтроу заставил отозваться онемевшие мышцы челюстей и закосневшего языка. Он пошевелил тем и другим и как-то умудрился прокаркать:

– Воды…

А потом даже приподнял непослушную руку и взмолился:

– В тень…

В самом деле, солнце и ветер – для его обожженной кожи это было весьма и весьма слишком.

– Он заговорил! – в восторге завопила Этта.

– Это все капитан, – сказал кто-то из моряков. – Ну и ну! Вот прямо так взял и вызвал парнишку аж из смерти назад!

– Перед нашим Кеннитом сама смерть отступает! – восхитился другой.

Жесткие, сильные ладони бережно приподняли голову Уинтроу и поднесли к его рту полную чашку восхитительно прохладной воды. Руки принадлежали Кенниту.

– Ты – мой, Уинтроу, – объявил пиратский капитан.

Уинтроу жадно пил, словно поднимая тост.

* * *

– Думается, ты меня слышишь! – трубила Та, Кто Помнит, плывшая в тени серебристого корпуса. Она по-прежнему не отставала от корабля. – Я чую твой запах! Я ощущаю тебя, но почему-то никак не найду! Ты что, нарочно от меня прячешься?

Она умолкла, напрягая все чувства в ожидании ответа. Что-то действительно появилось в воде. Этакая легкая горечь, сходная по вкусу с ядами из ее собственных желез. Эта горечь сочилась из корпуса корабля, если только мыслимо представить, что подобное вообще возможно. Змее показалось, что она услышала голоса. Голоса столь отдаленные, что невозможно было разобрать слова – лишь то, что где-то вправду шел разговор. И это тоже было трудно уразуметь. Настолько трудно, что Та, Кто Помнит, даже начала слегка сомневаться в здравости собственного рассудка. Вот это была бы очень скверная шутка. Вырваться наконец на свободу – и лишь затем, чтобы тут же свихнуться.

Дрожь прошла по ее телу, в воде разлилось тонкое облачко ядов.

– Кто ты? – вновь закричала она. – Где ты? Почему скрываешься от меня?

И опять она ждала ответа, но так и не дождалась. Никто не откликнулся. И все-таки ощущение, что в безмолвии кто-то слушал, не покидало ее.

Глава 4

Полет Тинтальи

И кто только придумал именовать безупречную синеву небесной? Несчастные простецы. С тех пор как она впервые развернула крылья в полете – какая еще синева могла быть названа совершенной?

Драконица по имени Тинталья выгнула спину и еще раз полюбовалась серебряными бликами солнца на глубокой синеве своих чешуй. Вот где воистину была красота, не описуемая никакими словами.

Но даже и созерцание собственного великолепия не могло отвлечь Тинталью от более важных вещей. Ее острое зрение и еще более острое обоняние были заняты неотложным.

Поиском пищи.

И пища обнаружилась далеко внизу, на прогалине леса. Туда, на летнее солнышко, выбралась не в меру смелая оленуха. Хорошая, жирная оленуха, отъевшаяся на обильной траве. Глупая тварь! Было время, когда ни один олень не дерзнул бы выйти на поляну, не бросив для начала опасливый взгляд в небеса. Неужто драконы так давно исчезли из этого мира, что зверье успело напрочь отвыкнуть от почтительного страха перед небесами? Что ж. Очень скоро она научит их уму-разуму.

Тинталья сложила крылья и понеслась к земле, стремительно пикируя на добычу. Сперва она падала в полном молчании. И лишь очутившись так близко, что оленуха уже никак не смогла бы от нее увернуться, разорвала утренний воздух своим охотничьим кличем:

– Ки-и-и-и!!!

Это был великолепный клич, богатый и полнозвучный. Могучие когти передних лап прижали схваченную жертву к груди, а задние, оснащенные крепкими мышцами, ударили оземь, легко выдержав толчок, и без большого усилия вновь бросили драконицу в небеса. Тинталья взлетела, унося оленуху. Та даже не успела понять, что с ней случилось, и подавно не пробовала отбиваться. Быстрый укус в затылок лишил ее возможности двигаться. Тинталья утащила добычу на скальный уступ, нависавший над долиной Дождевой реки. Там она вволю налакалась растекшейся крови, а потом принялась отрывать куски темно-красного мяса и заглатывать их, откидывая голову. Чувственный восторг от еды был поистине ни с чем не сравним. Вкус сочного кровавого мяса, густой запах внутренностей, вывернутых из брюха… и насыщение, наконец-то полноценное насыщение. Тинталья прямо-таки чувствовала, как обновляется ее тело. Она с наслаждением впитывала, втягивала жизненную энергию из всего, что ее окружало. В том числе из солнечного света, щедро игравшего на чешуях.

Она уже вытянулась на теплом камне, собираясь от души подремать после сытной еды, когда некая беспокоящая мысль нарушила ее отдых. Тинталья вспомнила, что как раз перед началом охоты вроде собиралась кое-что предпринять. Воспоминание было столь же смутным, как и солнечные пятна на сомкнутых веках. Так что же это все-таки было? Ах да. Люди. Она намеревалась выручить несколько человечков. Тинталья глубоко вздохнула, погружаясь в сон. Нет, конечно же, на самом деле она ничего им не обещала. Слово, данное ничтожному насекомому, никоим образом не могло быть обязательством чести для высшего существа вроде нее.

И все же.

Ведь эти самые человечки выпустили ее.

Ну и что? Наверняка они уже погибли, а значит, поздно пытаться их спасти. Тинталья лениво устремила к ним свой разум. И почти с раздражением ощутила, что оба еще живы. И самочка, и самец. Правда, их жалкие мысли были теперь едва слышны. Не громче комариного писка.

Драконица со вздохом мученицы подняла голову, а потом встала на лапы. «Спасу-ка самца», – приняла она половинчатое решение. Благо ей было отлично известно, где именно он находился. Что до самочки, та угодила в воду, и река унесла ее неизвестно куда. Искать ее еще не хватало.

Тинталья подошла к краю обрыва и, разворачивая крылья, сделала шаг в пустоту.

* * *

– Очень есть хочется, – дрожащим голосом выговорил Сельден. И плотнее прижался к Рэйну, ища телесного тепла, которое у самого Рэйна быстро иссякало в крови. Молодой человек даже не нашел в себе сил утешить трясущегося мальчишку.

Они с Сельденом лежали на куче веток и сучьев, а жидкая грязь все так же подпирала их снизу, постепенно разрушая ненадежный плот. Скоро он развалится окончательно, и с ним – их последняя надежда. Единственный выход из чертога – пролом высоко наверху – оставался по-прежнему недостижимым. Неуклюжее сооружение из обломанных веток разрушится гораздо быстрее. Рэйн знал, что малышу недолго осталось жаловаться на голод. Они оба очень скоро умрут.

Он хотел было заставить Сельдена встряхнуться, но передумал. Обняв мальчика, он попробовал утешить его:

– Наверняка кто-нибудь заметил драконицу. Значит, слух очень скоро дойдет до моего брата и матери, а уж они-то поймут, откуда она взялась. И сразу пошлют помощь. – На самом деле Рэйн весьма в этом сомневался, но вслух этого говорить не годилось, и он лишь добавил: – Постарайся пока отдохнуть.

– Есть хочу… – безнадежно повторил Сельден. Потом вздохнул. – А ты знаешь, дело все равно того стоило. Я видел, как взлетала драконица!

Он прижался щекой к груди Рэйна и зажмурился. Рэйн тоже закрыл глаза. Неужели все вот так просто и произойдет? Они заснут, а потом перестанут жить? Он попробовал думать о чем-нибудь достаточно значимом, о таком, что могло бы заставить его продолжить борьбу. «Малта…» Нет. Малта, скорее всего, уже мертва. Погребена где-нибудь под провалившимися руинами. Руинами того самого города, который составлял единственный смысл его существования, пока он не познакомился с Малтой. И теперь этот город тоже погиб. Никогда уже он не соприкоснется с его манящими тайнами. Он сможет разве что умереть здесь и стать одной из этих тайн. Рэйн прислушался к себе и обнаружил, что в глубине души согласен с Сельденом. Оно того стоило. Он все-таки выпустил драконицу. Тинталья взмыла – и вылетела на свободу. Да. Это, конечно, было великое дело. Но не веская причина, чтобы продолжать жить. Вот чтобы умереть удовлетворенным – да, пожалуй. Все-таки он ее спас.

Он ощутил очередной, едва заметный толчок. За толчком последовал всплеск – это сверху сыпались в жижу комья земли. Быть может, скоро рухнет весь потолок? Что ж, по крайней мере, им с Сельденом настанет милосердный конец.

Его лица коснулась волна прохладного ветра. Ветер нес сильный запах змеи. Рэйн мгновенно открыл глаза и увидел голову Тинтальи, просунувшуюся в пролом. Голова эта была величиной с небольшую лошадку.

– Ну как? – поинтересовалась она. – Еще жив?

Это прозвучало как приветствие.

– Вернулась. – Рэйн положительно не верил собственным глазам.

Тинталья не ответила. Она высвободила голову и когтистыми передними лапами принялась деловито раздирать дыру в потолке. Вниз хлынула лавина камней, песка и обломков строительной кладки. Сельден проснулся и с испуганным криком съежился у Рэйна под боком.

– Все в порядке, – успокоил его Рэйн. – Она пытается нас выручить!

И согнулся, своим телом прикрывая мальчишку от сыплющегося мусора.

Отверстие наверху постепенно расширялось, внутрь чертога проникало все больше света.

– Забирайтесь! – неожиданно приказала Тинталья.

Мгновением позже ее голова появилась опять. Она держала в зубах большущий обломок древесного ствола. Держала с той же легкостью, с какой собака подхватывает брошенную палку. В холодном воздухе чертога из ее ноздрей валил пар, змеиный запах становился все гуще. Собрав последние силы, Рэйн встал и поднял над собой Сельдена, чтобы тот мог уцепиться за ствол. Потом сам схватился за свободный конец. Тинталья без промедления стала их поднимать. В проломе бревно застряло, но драконица выдернула его, меньше всего заботясь о слабых созданиях, вцепившихся в деревяшку.

А в следующее мгновение они оказались на мшистой земле.

Они стояли на уединенном островке посреди леса, сплошь залитого водой. Островок был обязан своим существованием давным-давно погребенному куполу. Сельден выпустил конец бревна, сделал один-единственный шаг – и свалился, плача от невероятного облегчения. Рэйн зашатался, но обнаружил, что ноги все еще кое-как держали его. Он выговорил:

– Спасибо тебе.

– Ты не обязан меня благодарить. Я всего лишь сделала то, о чем говорила. – Тинталья раздула ноздри, и струи пара обдали его мимолетным теплом. – Теперь у тебя все в порядке?

Это был не столько вопрос, сколько утверждение.

У Рэйна между тем окончательно обмякли коленки, и он опустился наземь, чтобы попросту не рухнуть. Он сказал:

– Пожалуй, если мы сможем скоро добраться в Трехог. Нам нужно обогреться. И поесть.

Тинталья отозвалась без особой охоты:

– Пожалуй, я могла бы отнести вас туда.

– Слава тебе, Са! – вырвалась у Рэйна короткая, но прочувствованная молитва. Самая искренняя и жаркая за всю его жизнь.

Кое-как поднявшись, он прохромал к Сельдену. Наклонился над ним и хотел было поднять, но сил не хватило даже и на это. Он смог только поставить мальчика на ноги. И пошел обратно к Тинталье, поддерживая его и ведя.

– Прости, но мы чуть живы, – сказал он драконице. – Придется тебе наклониться, а то мы на тебя не заберемся.

Ее глаза негодующе вспыхнули серебром.

– Я? Нагнуться? – фыркнула она. – Чтобы вы ехали у меня на спине? Вот уж не думаю!

– Но… Ты же сказала, что отнесешь нас в Трехог.

– Сказала. И отнесу. Но никто из живущих никогда не сядет на меня верхом, и тем более никто из вас, человечков! Я понесу вас в когтях. Встаньте передо мной, вот здесь, и держитесь рядом. Я подниму вас и отнесу домой.

Рэйн пригляделся к ее чешуйчатым лапам, и определенное сомнение посетило его. Ее когти отливали серебром. Они выглядели опасно острыми. Сумеет ли она ухватить их с Сельденом достаточно плотно, чтобы нести и при этом не повредить?

Он покосился на Сельдена. И прочел на лице мальчика отражение собственных мыслей. Он тихо спросил его:

– Страшно?

Сельден мгновение поразмыслил. Потом ответил:

– Страшно. Но есть хочется все-таки сильнее!

И мальчик выпрямился, заново оглядывая великолепную драконицу. Когда он повернулся к Рэйну, его лицо сияло восторгом. Он тряхнул головой:

– Все легенды… все эти вышивки и картины… да они все сущий хлам по сравнению с ней живой! Как она сияет! Она – чудо, и не нам бояться ее или не доверять! Даже если она возьмет и убьет меня прямо сейчас, я все равно умру во славу ее!

Странные и поразительные это были слова. Вот Сельден выпрямился и как мог приосанился, и Рэйн вполне догадывался, чего это стоило измученному мальчишке. А тот еще и торжественно объявил:

– Так пусть же она несет меня!

– В самом деле? Ты мне разрешаешь тебя нести? – язвительно передразнила драконица.

Комплименты из уст маленького человечка явно забавляли ее. Но столь же явно и доставляли ей удовольствие.

– Мы в твоей власти, – твердо проговорил Рэйн.

Сельден молча жался к нему, он только ахнул, когда Тинталья неожиданно поднялась на дыбы. Рэйну понадобилось все его мужество, чтобы не заорать и не шарахнуться, когда с высоты крепостной башни к ним протянулись две громадные когтистые лапы. Все-таки он даже не пошевелился и лишь крепко прижимал к себе Сельдена, когда их обхватывали эти лапы, так похожие на руки. Длинные мощные пальцы крепко оплели их тела, а кончики когтей – внимательно ощупали. Два острых конца уперлись Рэйну в спину, это было неудобно и неприятно, но все же он остался непронзенным. Тинталья притянула их обоих к груди – так белка держит припасенный орешек. Сельден невольно вскрикнул – драконица пружинисто присела на задних лапах и могучим прыжком бросила себя в небеса.

Синие крылья развернулись и ударили, потом мерно заработали, и они начали подниматься. Вот уже внизу сомкнулись вершины деревьев. Рэйн изогнул шею, чтобы посмотреть вниз, и у него сразу закружилась голова. В животе булькнуло, но изумление и восторг оказались сильней дурноты. Даже страх отступил – так заворожило его зрелище мира, увиденного с высоты. Далеко внизу разворачивалась величественная панорама Дождевых чащоб и речной долины. Тинталья поднималась кругами, все выше и выше, и Рэйн видел, как в роскошной зелени сверкали на солнце открытые плесы реки. Он сразу обратил внимание, что обычный серый тон ее вод вроде бы посветлел. Так бывало после крупных землетрясений. Река белела и несла сплошную кислоту, быстро разъедавшую дерево; всякий, кто в это время спускал на воду лодку, должен был быть вдвойне осторожен.

Драконица чуть наклонила крылья, устремляясь вдоль русла, вверх по течению. И почти сразу Рэйн увидел родной Трехог. И не только увидел, но и учуял. Отсюда, сверху, город казался густой гирляндой декоративных фонариков, развешанной на древесных ветвях. В тихом воздухе плыл запах стряпни.

– Это Трехог! – закричал он, отвечая на невысказанный вопрос драконицы.

Закричал – и только потом понял, что мог бы и не трудиться. Тесное соприкосновение в полной мере возродило их старую мысленную связь. Надо признаться, Рэйн испытал мгновение леденящего ужаса, но тут же почувствовал язвительную насмешку Тинтальи. Нет, ему нечего было бояться. И вообще, дальнейшее общение с людьми не очень-то входило в ее жизненные планы.

Они стали снижаться. Драконица закладывала такие головокружительные виражи, что Рэйну стоило возблагодарить судьбу за пустоту в своем животе. Внизу все стремительно вертелось и кружилось, мелькали крохотные фигурки, которые кричали, указывали на них руками и разбегались. Рэйн ощутил досаду Тинтальи: ну и город! Здесь не было приготовлено удобной, ровной площадки, чтобы опуститься дракону. О чем вообще эти человечки думают?

В итоге Тинталья довольно жестко плюхнулась на городские причалы. Плавучий настил, предназначенный опускаться и подниматься вместе с непостоянным уровнем реки, подался под ее весом. Полетели белые брызги, пошла такая волна, что Кендри, пришвартованный поблизости, пугающе закачался – носовое изваяние даже рявкнуло от неожиданности.

Когда все до некоторой степени успокоилось, Тинталья разжала лапы, и двое людей вывалились к ее ногам на деревянный настил. Она отодвинулась, усаживаясь поудобнее, и удовлетворенно сказала:

– Теперь вы не пропадете.

– Теперь… не… пропадем, – задыхаясь, кое-как выдавил Рэйн.

Сельден вовсе лежал, точно оглушенный крольчонок.

Потом слуха Рэйна достиг топот великого множества ног и приглушенный ропот бесчисленных голосов. Он повернул голову и увидел огромную толпу, заполонившую набережные. Все выглядели предельно усталыми, многие были перемазаны, словно только что прибежали с работ в подземельях. Иные сжимали землекопные инструменты как оружие. Люди остановились на почтительном расстоянии, во все глаза рассматривая Тинталью. Рэйн увидел свою мать – она вовсю работала локтями, проталкиваясь вперед. Достигнув первых рядов, она в одиночку бесстрашно вышла вперед и медленно направилась к драконице. Но вот она заметила сына – и мигом утратила весь интерес к громадному и чудесному существу.

– Рэйн! – окликнула она изумленно. – Рэйн! – Ее голос сорвался. – Ты жив! О, хвала Са!

Она подбежала к нему и бросилась подле него на колени. Рэйн дотянулся и взял ее за руку.

– Ты видишь? – проговорил он тихо. – Она живая. Я был прав. Драконица… живая…

Янни не успела ответить. В толпе прозвучал женский вопль, и к ним бегом бросилась Кефрия. Подбежав, она крепко обняла Сельдена:

– Во имя Са, он жив, жив! Но что с Малтой? Где Малта? Доченька моя…

Рэйн кое-как заставил себя произнести страшные слова:

– Я ее не нашел. Боюсь, она погибла в городе.

Кефрия закричала. Долгим, жутким, отчаянным криком.

– Нет, нет, не-е-е-ет!

Сельден в ее объятиях так и побелел. Храбрый парнишка, выстоявший вместе с Рэйном в тяжком испытании под землей, снова превратился в маленького испуганного ребенка. Он разрыдался вместе с Кефрией:

– Мама, мама, ну не плачь!

Сельден дергал ее за одежду, но она ничего не видела и не слышала.

– Та, кого вы называете Малтой, не умерла, – перебила драконица. – Так что хватит вопить! Вы, люди, совсем собой не владеете!

– Не умерла? – изумился Рэйн.

Сельден схватил плачущую мать и крепче тряхнул ее:

– Мама, послушай, что говорит драконица! Она сказала, что Малта жива! Ну, не плачь! Наша Малта жива! – И он оглянулся на Тинталью, его глаза сияли. – Ты можешь верить драконице. Пока она меня несла, я… ну прямо кожей чувствовал ее мудрость!

За их спинами с новой силой загомонила толпа, собравшаяся на причале:

– Она разговаривает!

– Драконица говорит!

– Вы слышали? Слышали?

Кто-то изумленно кивал головой, кто-то не желал ничему верить:

– Ничего я не слышал!

– Зверюга чихнула, вот и все!

Серебряные глаза Тинтальи посерели от возмущения.

– Их рассудки столь ничтожны, что даже не могут беседовать с моим разумом. Жалкие человечки! – И она вытянула длинную, гибкую шею. – Ну-ка, отойди, Рэйн Хупрус, чтобы мне тебя не задеть. Хватит с меня и тебя, и твоих соплеменников. Я выполнила свое обещание. Больше меня здесь ничто не задерживает.

– Погоди! Погоди! – Рэйн высвободился из рук матери и с храбростью отчаяния ухватил кончик сверкающего крыла. – Не улетай просто так! Ты сказала, Малта еще жива! Но где она? Откуда ты знаешь, что с ней все хорошо? И… с ней правда все хорошо?

Тинталья без всякого усилия высвободила крыло из его хватки.

– Мы с тобой были связаны некоторое время, Рэйн Хупрус, как ты сам прекрасно помнишь. Поэтому я и ее до некоторой степени ощущаю. Что до ее нынешнего местопребывания, мне известно не многое. Только то, что она плывет по воде. По течению реки, полагаю… судя по страху, который она испытывает. Ей хочется есть и пить, но в остальном, насколько я могу судить, она телесного ущерба не претерпела.

Тут Рэйн упал перед драконицей на колени:

– Отнеси к ней, умоляю! Я буду в долгу перед тобой до самой смерти, но выполни мою просьбу, ведь для тебя это такая малость!

Судя по выражению драконьей морды – или ее следовало называть, скорее, лицом? – Тинталью позабавила его отчаянная мольба. Рэйн сам это понял по быстрому переливу цветов в огромных глазах, по легкому движению ноздрей.

– Мне ни к чему твои обязательства, человечек. К тому же ты успел мне наскучить. – Она шевельнула крыльями и начала разворачивать их. – Говорю тебе, отойди. А то еще зашибу ненароком.

Но Рэйн сделал прямо противоположное. Он бросился к ней. Чешуйчатое тело было слишком гладким – не за что ухватиться. Рэйн дотянулся до передней лапы и обхватил ее, точно младенец, цепляющийся за мать. Вот только слова его были далеко не младенческой жалобой. Они дышали силой и яростью:

– Не моги вот так улетать, Тинталья из рода драконов! Не моги улетать и оставлять Малту на погибель! Тебе отлично известно, что она сделала для твоего освобождения ничуть не меньше, чем я! Помнишь, как она распахнула свою память, чтобы вместить воспоминания города? Это ведь она отыскала потайные защелки, благодаря которым растворилась стена! И если бы она не отправилась тебя искать, я нипочем не полез бы в древний город в самый разгар подземных толчков! Ты и сейчас лежала бы там погребенная! Это святой долг, Тинталья, и не смей от него отворачиваться! Ты не можешь этого сделать!

Он слышал, как за его спиной торопливо и не особенно внятно переговаривались его мать, Сельден и Кефрия. Ему, собственно, не было дела ни до их выводов из его разговора с драконицей, ни до того, что успел рассказать им мальчик. Сейчас он был способен думать только о Малте.

– Вода в реке побелела, – сказал он Тинталье. – Белая вода разъедает деревянные лодки. Если она плывет по реке на бревне или на плоту, вода сожрет сперва этот плот, а потом и ее, и Малта умрет. И все из-за того, что полезла в разрушенный город искать тебя!

В серебряной глубине глаз драконицы замелькали алые вспышки – признак немалого гнева. Она гулко и жарко фыркнула, едва не сбив его с ног. А потом ухватила его лапой – как если бы он был куклой, набитой опилками. Ее когти болезненно вмялись ему в грудь. Рэйн едва мог вздохнуть.

– Что ж, насекомое! – прошипела Тинталья. – Я тебе помогу ее разыскать. Но уж после этого я точно покину вас навсегда! Что бы вы с ней ни совершили ради меня, это нимало не покрывает тех великих зол, которые твой род причинил моему роду! – Она оторвала Рэйна от пирса и повернула его лицом в сторону живого корабля. Кендри смотрел на них, и у него было лицо умирающего. – Воображаешь, будто я не знаю? – продолжала Тинталья. – Молись, чтобы я сумела забыть! Молись, чтобы после сегодняшнего тебе никогда со мной не встретиться!

Рэйн не мог ответить – хотя бы потому, что не мог набрать в грудь достаточно воздуха, – да она и не ждала от него ответа. Мощный прыжок снова поднял ее вверх. Понтоны опять резко качнуло, так что все выбравшиеся на них полетели кувырком. Рэйн успел услышать вопль ужаса, вырвавшийся у Янни Хупрус при виде дракона, уносящего в когтях ее сына. Потом все звуки заглушил посвист ветра. Тинталья работала крыльями, стремительно набирая высоту.

Только тут Рэйн как следует осознал, с какими бесконечными предосторожностями Тинталья несла их с Сельденом в том первом полете. Теперь она шла вверх так стремительно, что у него то и дело закладывало уши, а в висках стучала кровь. Что до желудка, то он определенно летел где-то далеко внизу, не поспевая за всем остальным. Рэйн явственно ощущал ярость драконицы. Он посрамил ее. Перед ничтожными человечками. Да еще и по имени при этом назвал!!! Сообщил ее имя тем, другим, не имевшим ни малейшего права им обладать!

Рэйну хотелось что-то ей сказать, но он никак не мог придумать, что именно. Извиниться? Это будет такой же грандиозной ошибкой, как и публичное описание ее долга перед Малтой. По здравом размышлении Рэйн счел за благо помолчать, только ухватился руками за ее когти, силясь хоть немного ослабить их хватку.

– Может, мне тебя выпустить, Рэйн Хупрус? – усмехнулась драконица. И… раскрыла лапу. Но прежде чем Рэйн успел выскользнуть вниз и унестись навстречу погибели – когти снова захлопнулись. Он только ахнул от ужаса. Тинталья же прекратила стремительный взлет и пошла плавными спиралями, захватывая всю ширь долины. Рэйн обшаривал землю глазами, но высота была слишком велика. Пышный лес казался отсюда зеленым мхом, река – узкой серебряной ленточкой.

Тинталья отозвалась на его непроизнесенную мысль:

– Глаза дракона несхожи с глазами хищного зверя, маленький человечек. Я отсюда вижу все, что мне хочется видеть. Вот только ее пока не заметно. Должно быть, течением унесло!

У Рэйна невпопад стукнуло сердце.

– Да найдем мы ее, – ворчливо утешила его Тинталья. Ее громадные крылья размеренно заработали, неся их вдоль течения реки по направлению к устью.

– Спустись ниже, пожалуйста, – взмолился Рэйн. – Я тоже буду высматривать. А может, она где-нибудь на отмели и ее скрывают деревья? Пожалуйста!

Тинталья не ответила, зато ринулась вниз так стремительно, что у него потемнело в глазах. И полетела низко над речным руслом. Рэйн только вертел головой, держась за ее когти. Она летела слишком быстро, он не поспевал все рассмотреть и только надеялся, что обостренные чувства драконицы, намного превосходившие его собственные, позволят Тинталье уловить присутствие Малты. Однако потом им начало овладевать отчаяние. Они летели и летели – слишком далеко. И если уж они до сих пор ее не нашли, значит… значит ее вовсе нет больше на свете.

– Вон там! – воскликнула вдруг Тинталья.

Рэйн жадно вгляделся, но ничего не увидел. Драконица развернулась с проворством ласточки, чтобы еще раз промчаться над участком протоки.

– Вон там, – повторила она. – В маленькой лодочке, и с ней еще двое. Почти точно на середине реки. Ну, видишь?

– Вижу! – заорал он радостно, но радость тут же уступила место откровенному ужасу. Да, они отыскали Малту, и, когда Тинталья подлетела поближе, он увидел, что с Малтой в лодке был еще сатрап Касго и его Подруга по имени Кикки. Но одно дело – видеть. Совсем другое дело – спасти. Он обратился к Тинталье: – Ты можешь вытащить ее из лодки?

– Могу, наверное, – был ядовитый ответ. – Только, скорее всего, тебя я при этом выроню, а лодку – переверну. Да и ей, будем надеяться, всего лишь ребра переломаю. Ну что – вперед?

– Погоди! – Рэйн лихорадочно соображал. – А не могла бы ты, к примеру, сесть на воду? Вы, драконы, умеете плавать?

– Я тебе не утка! – снова рассердилась Тинталья. – Если нам приходит на ум посетить воду, мы не задерживаемся на поверхности, а сразу ныряем в глубину, до самого дна! И по дну выбираемся на берег. Вряд ли тебе это понравится.

Рэйн хватался буквально за соломинку:

– А в лодку меня уронить можешь?

– А на что? – был ответ. – Чтобы ты вместе с ней утонул? Слушай, хватит глупить! Да биение моих крыльев утопит эту лодчонку задолго до того, как я к ней подлечу! Да и ты, скорее всего, дно в ней пробьешь, когда я тебя сброшу. Слушай, человечек, я сделала все, что могла. Я разыскала ее для тебя, так что теперь ты знаешь, где она находится. Вот и спасай ее со своими сородичами. А я в ее жизни более не участвую!

Хорошенькое утешение… Рэйн видел, как Малта подняла голову, когда они над ней пролетали. Воображение даже подсказывало ему, как она кричала, как звала его на подмогу. И все же драконица была кругом права. Они ничего не могли сделать для Малты – только подвергнуть еще большей опасности всех остальных.

– Тогда, сделай милость, отнеси меня скорее в Трехог, – сказал он Тинталье. – Если Кендри отправится за ней без промедления и поставит все паруса, какие только возможно, быть может, мы успеем перехватить лодочку прежде, чем ее разрушит река.

– До чего мудрая мысль, – насмешливо пророкотала драконица. – Ну нет бы прямо сразу на корабле-то отплыть, а то взялся ко мне приставать! Я же тебе сразу сказала, что она на реке!

Холодная логика Тинтальи положительно отбивала всякое присутствие духа. Возразить было нечего. Рэйн пришибленно молчал, только слушал, как мощно свистят ее крылья, унося их обоих вверх, вверх, все дальше от зеленых лесных макушек. Долина быстро убегала назад – Тинталья стремительно несла его обратно в Трехог.

– Значит, ты совсем ничем мне не можешь помочь? – с болью выговорил Рэйн, когда они уже кружились над городом.

Было видно, как люди на причале, заметив драконицу, дружно рванули на берег. Ветер, поднятый хлопаньем огромных крыльев, снова заставил Кендри немилосердно плясать. Мускулистые задние лапы уже знакомо погасили толчок приземления, и плавучий настил опять заходил ходуном. Тинталья еще подержала Рэйна перед собой на весу, изгибая шею и вглядываясь в него одним серебряным глазом.

– Маленький человечек, – сказала она, – я – драконица. Я – последняя из рода Повелителей Трех Стихий. Если где-то жив хоть один из моих сородичей, я обязана разыскать его и позаботиться о нем. Меня не должны отвлекать дела мгновенно живущих вроде тебя. Вот так-то, маленький человечек. Устраивай свою жизнь сам, как сумеешь. Я не стану задерживаться ради тебя. Прощай. Не думаю, что мы еще свидимся.

И она поставила его на деревянный настил. Может, она и намеревалась проделать это плавно и вежливо, но у нее не особенно получилось. Рэйн захромал прочь. И вот тут его подстерегло неожиданное потрясение, имевшее отношение скорее к разуму, нежели к телу. Он вдруг жутко перепугался, решив, будто забыл нечто неописуемо важное. До него не сразу дошло, что это разорвалась его внутренняя связь с драконицей. Вернее, это Тинталья разорвала ее. Отстранилась. И утрата оказалась такова, что он едва не лишился чувств. Похоже, он еще и черпал в их связи определенную жизненную силу: то-то на него разом навалились жажда, голод и опустошительная усталость. Все же кое-как он прошел еще несколько шагов и только потом опустился на колени. А если бы остался стоять, то непременно упал бы – так качнулся настил, отвечая на ее прощальный прыжок в небеса. В последний раз ударили могучие крылья, обдав его волной удушливого змеиного запаха. Осознание невосполнимой потери наполнило слезами его глаза – он сам не мог понять почему.

Понтоны раскачивались до бесконечности долго. Рэйн смутно ощутил, как подошла мать и опустилась на доски подле него. Она обняла его и уложила его голову себе на колени.

– Она поранила тебя? – спросила Янни. – Рэйн, отвечай мне! Ты можешь говорить? Ты сильно помят?

Он глубоко вздохнул и сказал:

– Пусть немедленно приготовят Кендри. Пусть он идет самым полным ходом вниз по реке. Там Малта… с сатрапом и его Подругой… в крохотной лодочке…

Он умолк. Его одолело такое изнеможение, что даже говорить сделалось невмоготу.

– Сатрап! – воскликнул кто-то поблизости. – Благословен Са! Если сатрап до сих пор жив и мы сможем подобрать его, значит не все пропало! Эй, живо бегите на Кендри! Пусть не медлят с отплытием!

– Лекаря сюда! – Голос Янни перекрыл поднявшийся людской гвалт. – Несите Рэйна в мои комнаты!

– Нет… нет! – слабо запротестовал Рэйн. – Мне надо… плыть с Кендри… Вот будет Малта в безопасности, тогда отдохну!

Глава 5

А не податься ли нам в пираты?

– Исовсем даже я не возражаю против доброй затрещины. Экое дело, особливо ежели заслужишь! Но в этот-то раз! Я ж ничего дурного не делал!

– Сколько было у меня в жизни разных затрещин, и в большинстве своем примерно за то же. – Альтия старалась выдержать бесстрастный тон. – Я тоже в те разы вроде ничего дурного не делала. Но и ничего правильного – тоже! – Она двумя пальцами приподняла подбородок Клефа, разглядывая лицо юнги при угасающем свете дня. – Ладно, парень, было бы о чем горевать! Подумаешь, губа разбита и под глазом синяк. Через неделю и не вспомнишь. Вот если бы он тебе нос, к примеру, сломал…

Клеф угрюмо отстранился от ее ласкового прикосновения.

– И сломал бы, – буркнул он, – коли бы я вовремя не заметил да не увернулся.

Альтия хлопнула юнгу по плечу:

– Но ты же заметил, так? А все потому, что ты крепкий и шустрый. Стало быть, выйдет из тебя добрый моряк.

Клеф сердито осведомился:

– Значит, по-твоему, он правильно меня двинул?

Альтия немного помедлила. Ей потребовалось несколько мгновений, чтобы скрепить свое сердце и ответить по возможности невозмутимо:

– По-моему, дело обстоит так: Лавой у нас – старпом, ты – юнга, а я – второй помощник. И всякое правильное-неправильное тут ни при чем, Клеф. Просто в следующий раз шевелись побыстрей, вот и все. И не лезь ему под горячую руку, уж на это-то у тебя хватит ума?

– А у него рука все время горячая, – пробормотал Клеф. – И не с той ноги он все время встает!

Альтия не ответила. Святое дело – поплакаться кому-то в жилетку на крутой нрав старпома. Но и допустить, чтобы Клеф вообразил, будто она на его стороне, Альтия не могла. Она, собственно, и не видела, что там произошло. События достигли ее ушей лишь в возмущенном пересказе Янтарь. Янтарь, корабельная плотничиха, в тот момент находилась наверху, на снастях. К тому времени, когда она спустилась на палубу, Лавой успел удалиться. По мнению Альтии, это было и к лучшему. Еще не хватало открытого столкновения Янтарь со старпомом. Но конечно, случившееся лишь подогрело обоюдную неприязнь, что испытывали друг к дружке Янтарь и Лавой.

Зуботычина, которую закатил мальчишке старпом, сшибла юнгу с ног и отбросила его далеко в сторону – и всего-то потому, что бухта троса, над которой в тот миг трудился Клеф, получалась недостаточно ровной. Во всяком случае, не удовлетворяла личным запросам старпома. Про себя Альтия считала Лавоя законченным рукосуем и недоумком. Клеф был славным и старательным пареньком. Его хвалить надо было бы за усердие, а не лупить за малейший намек на провинность.

Они стояли на корме, глядя, как расходится кильватерный след корабля. Дальние острова казались маленькими зелеными кочками. Волны почти не было, но дул легкий вечерний бриз – и Совершенный использовал слабый ветерок, как только мог.

В последнее время корабль не только перестал мешать своему экипажу, но, кажется, делал все от него зависевшее, чтобы достичь Пиратских островов как можно скорей. Совершенный больше не вел бесконечных разговоров о морских змеях и даже оставил свою прежнюю заумь – насчет того, что на самом деле есть личность: то, что думается об этой личности другим, – или то, что данная личность сама о себе думает. Альтия покачала головой, глядя, как пикируют чайки на косяк рыбы, подобравшийся близко к поверхности. То, что Совершенный оставил привычку без конца умствовать, устраивало ее как нельзя лучше. Янтарь, кажется, нравилось вести с ним долгие философские беседы, но Альтию они только выводили из равновесия. Поэтому и перемену в его настроении они восприняли очень по-разному. Янтарь жаловалась, что носовое изваяние сделалось слишком замкнутым и немногословным. Альтия же полагала, что Совершенный, наоборот, испытал духовное исцеление и начал как следует сосредотачиваться на работе. Когда кто-либо – будь то живой корабль или человек – только и делает, что размышляет о своей внутренней сути, это до добра редко доводит. Она снова покосилась на Клефа. Юнга осторожно трогал языком изнанку разбитой губы. Голубые глаза смотрели куда-то вдаль. Альтия дружески подтолкнула его локтем:

– Вот что, отправляйся-ка спать. Придави немного, пока твоя вахта снова не началась!

– Ага, – отозвался Клеф равнодушно. Рассеянно посмотрел на нее. Потом словно вспомнил их недавний разговор и сказал: – Да знаю я, что надо просто засунуть язык в задницу и терпеть. Я этому здорово выучился, еще когда рабом был.

Альтия невесело улыбнулась:

– Вот так задумаешься, и окажется, что не больно-то много разницы между рабом и матросом.

– Ага, – повторил Клеф, на сей раз довольно-таки вызывающе. – Доброй ночи, госпожа второй помощник!

Повернулся и отправился на бак.

Альтия еще постояла у поручней, глядя за корму. Где-то там, далеко позади, остался Удачный. Альтия подумала о матери и сестре, оставшихся там, под уютным и безопасным кровом, и позавидовала им. Пришлось напомнить себе, какой скучной казалась ей жизнь на берегу, каким удушающим было бесконечное ожидание. Наверное, как раз сейчас они сидят в кабинете отца, попивают чаек и раздумывают, как ввести Малту в удачнинский свет – при их-то нынешней стесненности в средствах. Придется им экономить на чем только возможно и как-нибудь продержаться до конца лета. Справедливости ради Альтия добавила про себя, что они, верно, здорово за нее волнуются. И уж конечно, беспокоятся о семейном корабле. Не говоря уже о сыне Кефрии и ее муже. Что ж, придется им потерпеть. Альтия, по совести говоря, весьма сомневалась, что сумеет вернуться до весны.

У нее у самой было немало поводов для беспокойства. Она покамест плохо представляла себе, каким образом разыщет Проказницу и доставит ее обратно в Удачный. Когда Брэшен последний раз видел ее живой корабль, Проказница пребывала в руках знаменитого пирата Кеннита. И стояла на якоре в самой что ни на есть пиратской твердыне. Вот такое многообещающее начало. Пиратские острова вообще были веселеньким местечком. Мало того что очень невеликая часть их была нанесена на карты, лишь было известно, что повсюду кишмя кишат пираты, – там еще то и дело происходили шторма и какие-то внутренние потопы, без конца изменявшие очертания берегов, речных устий и проливов. По крайней мере, люди так говорили, и, наверное, не без веских к тому оснований. Зря ли ее собственный отец, плавая в южные страны, старательно обходил Пиратские острова – по причине именно этих опасностей? Про себя Альтия полагала, что отец непременно одобрил бы ее решение отправиться на поиски семейного корабля. А вот выбор спасательного судна ему бы вряд ли понравился. Отец всегда говорил, что Совершенный не только безумен, но еще и отмечен злосчастьем. То-то он запрещал маленькой дочке с ним знаться.

Альтия стронулась с места и зашагала по палубе, словно силясь убежать от снедавшего ее беспокойства. «Какой вечер чудесный! – принялась она уговаривать сама себя. – И корабль очень хорошо себя ведет вот уже второй день. И что я, спрашивается, дергаюсь?»

В самом деле, все шло очень даже путем. Лавой, правда, в очередной раз помешался на опрятности и дисциплине, но это с ним и раньше бывало. Брэшен, используя свою власть капитана, велел ему не делать больше различий между нанятыми моряками и теми, кого они тайно вывезли из Удачного, спасая из рабства. А любой старпом очень хорошо знает, как сплотить команду. Лучший способ – несколько дней подержать в черном теле тех и других.

Ко всему прочему, команде в самом деле не повредила бы и опрятность, и дисциплина. Людям ведь требовалось не только отточить моряцкие умения. Им предстояло еще и выучиться сражаться. «И не просто оборонять свой корабль, – хмуро добавила про себя Альтия. – Но и нападать на другой».

Вот тут ей показалось, что все это уже чересчур. Каким образом они вообще собираются обнаружить Проказницу? Не говоря уж о том, чтобы отвоевать ее у пиратов? С экипажем, набранным среди портового отребья, и весьма трудно предсказуемым кораблем?

– Вечер добрый, Альтия, – поздоровался с ней Совершенный.

Оказывается, она в задумчивости забрела на самый бак, к носовому изваянию. Совершенный же повернулся как мог и обратил к ней слепое лицо, словно рассчитывал увидеть ее.

– И тебе вечер добрый, Совершенный, – отозвалась она.

Она хотела произнести это дружелюбным, ничего не значащим тоном. Но Совершенный успел слишком хорошо ее изучить. Он поинтересовался:

– Ну и о какой же из наших многочисленных бед ты сейчас размышляешь?

Пришлось откровенно сознаться:

– Наши беды не дают мне покоя, кораблик. Они точно стая шавок, которые тявкают и хватают меня за пятки. Даже не придумаю, какой из них заняться в первую очередь!

Носовое изваяние фыркнуло:

– Ну так дай им всем одного большого пинка. И не разменивайся по мелочам, а задумайся лучше о нашем предназначении! – Бородатая физиономия отвернулась и незряче уставилась на горизонт. – Кеннит! – проговорил он, и это имя прозвучало в его устах как удар колокола. – Мы идем бросить вызов пирату и забрать у него наше законное достояние. И пусть ничто не посмеет встать между нами и достижением цели!

Альтия даже не сразу нашлась с ответом. Ни разу прежде она не слыхала, чтобы Совершенный вот так высказывался. Поначалу ему и в море-то возвращаться не очень хотелось. Он столько лет провел на берегу, в одиночестве, всеми брошенный и слепой, что противился даже мысли о том, чтобы опять поднять паруса, не говоря уже о спасательной экспедиции. И вот вам пожалуйста. Теперь он рассуждал не просто как ярый сторонник этого безумного плавания, он прямо-таки дождаться не мог случая сполна отомстить человеку, захватившему Проказницу!

Альтия посмотрела на его руки, скрещенные на широченной груди. Кисти были сжаты в кулаки. Неужели он в самом деле отныне заодно с нею, с Брэшеном и Янтарь?

– Не думай о мелких препятствиях, которые могут случиться на нашем пути к цели, – негромко продолжал корабль. – Долго ли, коротко ли нам путешествовать, но если будешь переживать из-за каждого отдельного шага, ты рано или поздно сломаешься. Смотри лучше вперед, туда, куда стремишься!

– Мне-то казалось, – возразила Альтия, – что можно достигнуть успеха, только если как следует подготовиться.

Совершенный покачал головой:

– Лучше научись твердо верить в успех. Если ты скажешь себе: «К тому времени, когда мы встретимся с Кеннитом, мы должны быть хорошими бойцами», – ты тем самым и отложишь все на потом. Лучше рассуждай так: «Мы должны быть справными бойцами сейчас!» Добейся, не откладывая, всего, что тебе требуется для достижения цели. И тогда в конце всех дел ты обнаружишь, что это только начало. Начало чего-то нового!

Альтия вздохнула и пожаловалась:

– Ну вот. Теперь ты рассуждаешь совсем как Янтарь.

– Нет, – отрезал Совершенный. – Я рассуждаю… как я сам. Как та сторона моей личности, которую я однажды отложил и спрятал подальше, собираясь вернуть когда-нибудь… когда буду готов. Я просто перестал собираться и стал… Тем, чем мне бы хотелось.

Альтия только покачала головой, опять не находя слов. Кажется, с Совершенным проще было управляться, пока он сумасбродствовал, дулся и капризничал. Да, Альтия любила его, но между ними не было ничего похожего на ту связь, что существовала между нею и Проказницей. Общение с Совершенным часто напоминало ей возню с любимым, но невоспитанным и весьма трудным ребенком. До того трудным, что иной раз было проще плюнуть да отвернуться. Даже и теперь, когда он вроде бы решил действовать с нею заодно, ощущалось в его рассуждениях нечто пугающее.

Молчание затягивалось, делаясь неловким.

Ладно! Альтия попыталась отбросить лишние мысли и сосредоточиться, вернее, рассредоточиться, отдаваясь легкому покачиванию корабля и вечернему спокойствию, царившему кругом.

Не удалось.

– Можешь выдать мне что-нибудь вроде: «Я же говорила». Ну? – прозвучал у нее за спиной голос Янтарь. В нем слышались усталость и горечь.

Альтия подождала, пока корабельная плотничиха присоединится к ней возле поручней. Ей потребовалось время, чтобы догадаться:

– А-а-а! Так ты переговорила с капитаном насчет Лавоя и Клефа?

– Угу. – Янтарь вытащила из кармана платок и вытерла лоб. – И ничего хорошего. Брэшен заявил, что Лавой – старпом, а Клеф – юнга и что вмешиваться он не намерен. Не понимаю я этого.

Альтия скривилась в улыбке:

– Перестань думать о нем как о Брэшене, нашем старом приятеле. Если бы Брэшен шел по улице и увидел, как Лавой обижает мальца, он бы первым кинулся на выручку. Но здесь не улица, Янтарь. Это корабль. А он – капитан. И он не может встревать между старпомом и остальной командой. Стоит ему хоть раз так поступить – и все, Лавоя тут же прекратят слушаться. У них на него миллион жалоб, и с каждой немедленно побегут к капитану. Придется ему со всеми нянчиться, так что управлять кораблем уже некогда будет. Спорю на что угодно, Брэшену замашки Лавоя нравятся ничуть не больше, чем тебе или мне. Но он капитан, и он знает: дисциплина на корабле гораздо важнее, чем несколько синяков на лице мальчика… или на его гордости.

– Ну и насколько далеко, по-твоему, он позволит Лавою зайти? – проворчала Янтарь.

– А уж это его забота, а не моя, – ответила Альтия. И добавила с кривой ухмылкой: – Я ведь, как ты помнишь, всего лишь второй помощник! – Янтарь снова провела платком по лбу, потом сзади по шее, и Альтия насторожилась: – Ты себя хорошо чувствуешь?

– Не очень, – коротко отозвалась Янтарь.

Она отвела глаза, но Альтия так и впилась взглядом в ее профиль. И вот что увидела. Даже в меркнущем свете кожа Янтарь выглядела обтянутой и сухой, как бумага, черты лица казались заострившимися. Цвет лица у Янтарь всегда был слишком необычным, Альтии трудно было судить, но обычный золотой отлив уступил место тону ветшающего пергамента. А волос и вовсе не было видно – Янтарь увязала их на затылке и спрятала под платок.

Альтия ждала продолжения, и Янтарь неохотно проговорила:

– Я не слишком здорова, но, в общем-то, и не больна. Есть одна хворь, которая меня время от времени посещает. В такие дни меня лихорадит и ни на что нет сил, но это и все. Скоро я опять буду в порядке. – Альтия смотрела на нее с плохо скрываемым ужасом, и Янтарь поспешно добавила: – Я не заразная. Ни с кем ничего не случится, кроме меня.

– Все равно надо тебе рассказать о себе капитану. И в каюте полежать, пока все не пройдет!

Обе женщины подскочили от неожиданности, когда Совершенный тихо добавил:

– Команде хватит малейшего слуха о «лихорадке и чуме» на борту, чтобы на уши встать.

– Никто ничего не узнает, – заверила их Янтарь. – Я вообще сомневаюсь, что помимо вас да еще Йек кто-то что-то заметит. Йек уже видела раньше, как это бывает. Ее не смутишь. – Тут Янтарь повернулась к Альтии и спросила в упор: – А ты? Тебе не страшно будет спать в одной каюте со мной?

Альтия прямо встретила ее взгляд в сгущающейся темноте.

– Я полагаю, – сказала она, – мне придется поверить тебе на слово. Я не буду бояться заразы. Но капитану ты все-таки расскажи. Возможно, он подыщет тебе такую работу, чтобы ты всегда могла прилечь отдохнуть, если понадобится.

Про себя же она надеялась, что Брэшен как-нибудь изловчится на время совсем укрыть Янтарь от посторонних глаз, чтобы никто не прознал о ее нездоровье.

– От тебя только и слышно «капитан» да «капитан». – Губы Янтарь тронула слабая улыбка. – Ты что, все время думаешь о нем только как о капитане?

– Но ведь он и есть капитан, – чопорно ответила Альтия.

Что греха таить! По ночам, на своей узенькой койке, она определенно думала о Брэшене не только как о капитане. Днем – другое дело. Тут иначе было просто нельзя. Но рассказывать Янтарь, как трудно давалось ей подобное размежевание, она не собиралась. Да и что толку об этом рассуждать? Разговорами все равно ничего не изменишь. Лучше уж держать все в себе. Она, правда, подозревала, что Совершенный вполне догадывается о ее истинном чувстве к Брэшену. Она наполовину ждала, чтобы носовое изваяние немедленно изрекло нечто ужасное, насмешливое и разоблачительное. Но Совершенный помалкивал.

– Верно, капитан. Хотя и не только, – неожиданно легко согласилась Янтарь. – Быть может, это не самая худшая его сторона. Сдается мне, он провел немало лет, прикидывая и мечтая, как однажды сделается капитаном. Наверняка ему пришлось изрядно помучиться под началом у скверных капитанов и поучиться у достойных. И вот теперь он сполна может использовать усвоенную науку. Если уж на то пошло, ему здорово повезло. Он сам вряд ли догадывается, до какой степени. Его мечта воплотилась в жизнь! Далеко не каждому это выпадает на долю.

– Выпадает – что? – осведомилась Йек, поднимаясь по трапу на бак и подходя к приятельницам.

Она дружески улыбнулась Альтии, а Янтарь играючи пихнула под ребра. Потом облокотилась на поручни и стала ковырять в зубах. Альтия завистливо косилась на нее. От Йек так и веяло здоровьем и могучей жизненной силой. Девушка-матрос была ширококостной, мускулистой и, судя по всему, нимало не задумывалась о грации и красоте собственного тела. Она не стесняла повязками грудь и всего меньше заботилась о том, что матросские штаны скрывали ее стройные ноги едва до колен. Длинная светлая коса успела выгореть на солнце и морском ветру до соломенного цвета, но Йек и на это не обращала внимания. «Вот то, чем я всю дорогу силюсь быть, но мало что получается, – подумала Альтия удрученно. – Вот женщина, которая нипочем не допустит, чтобы ее пол помешал ей жить как заблагорассудится. Где справедливость?»

В самом деле, Йек родилась и выросла в Шести Герцогствах, так что равенство с мужчиной досталось ей по праву рождения. Потому-то она и в дальнейшем умела без большого труда на нем настоять. Альтии же по сию пору казалось, будто ей требовалось чье-то разрешение просто на то, чтобы быть самой собой. И похоже, мужчины нюхом чуяли в ней эту слабинку. Оттого ей все и доставалось с таким трудом. В борьбе, происходившей каждодневно и ежечасно, как дыхание.

– Добрый вечер, Совершенный! – окликнула Йек, перегнувшись через поручни наружу. Обернулась через плечо и обратилась к Янтарь: – Не дашь тоненькую иголочку? Заимообразно? Мне кое-что надо зашить, а мои иголки куда-то подевались!

– Дам, конечно. Сейчас принесу.

Йек беспокойно переступила с ноги на ногу и предложила:

– Да ты скажи просто, где лежит, я сама возьму.

– Можешь мою взять, – вмешалась Альтия. – Они в маленьком кошеле, вколоты в кусок парусины. Там и нитка есть, уже вдетая.

Альтия знала, что «пунктик» Янтарь насчет неприкосновенности и уединения распространялся и на ее личные вещи.

– Ну вот и ладненько, – кивнула Йек. И хитро сощурилась. – Да, так что вы тут говорили про мужиков? Которым не каждому перепадает? А?

– Совсем не то, о чем ты подумала, – мягко улыбнулась Янтарь. – Мы говорили о том, как бывает, когда мечта воплощается в жизнь. И я сказала, что не многим это выпадает на долю, и еще меньше тех, кто испытал удовлетворение. Для большинства людей исполнение мечты оборачивается величайшим разочарованием: они обнаруживают, что все идет не так, как им представлялось. А еще больше тех, кому заветная цель оказывается просто не по плечу, так что дело кончается горечью и крахом надежд. Но вот Брэшену, похоже, со всех сторон повезло. Он делает то, о чем всю жизнь мечтал, и делает хорошо. Насколько я могу судить, капитан из него получился отменный!

– Это уж точно, – задумчиво кивнула Йек. С кошачьей грацией откинулась на поручни и подняла голову к звездам. – Зуб даю, он и в некоторых других отношениях – малый не промах.

Йек была далеко не скромницей. Альтии уже не раз доводилось слышать, как она без большого стеснения говорила о своем интересе к тому или иному мужчине. И ей определенно не по нутру было длительное воздержание, к которому принуждали ее строгости жизни на корабле. Что ж, если она не могла должным образом побаловать свою плоть, то никто не мешал ей предаться полету фантазии. И этими фантазиями она время от времени осчастливливала Альтию и Янтарь. В самом деле, о чем еще поболтать, валяясь на койке, если не о мужиках? Особенно в те редкие часы, когда они собирались в маленькой каюте все трое. Йек было свойственно довольно своеобразное чувство юмора, а посему ее умозаключения о достоинствах того или иного сотоварища по плаванию, равно как и феерические россказни о минувших любовных интрижках, порою заставляли соседок по каюте буквально умирать от смеха.

До сих пор Альтия неизменно от души хохотала над веселым трепом Йек. Но, как выяснилось, лишь доколе дело не касалось Брэшена. Она задохнулась и промолчала.

Йек ничего не заметила.

– Обращали когда-нибудь внимание на руки нашего капитана? – спросила она сразу обеих. – Славные такие, настоящие рабочие пятерни. Ну да мы все видели, как он вкалывал – еще там, на берегу. Но теперь, заделавшись капитаном, ему не надо больше возиться в смоле и трюмной грязи, и – поглядите-ка! – знай себе чистит ногти, словно вельможа какой. Здорово, да? А то иной мужик тебя трогает, а ты только и думаешь, из какого дерьма он свои рученьки вытащил. И мыл ли он их вообще когда-нибудь. Нет уж, если до рук дело доходит, так пускай они чистыми будут. Никакого удовольствия от грязнуль!

И Йек мечтательно улыбнулась.

– Он капитан, – возразила Альтия. – Не надо бы нам его обсуждать в таком тоне.

Она заметила, как поморщилась Янтарь: замечание Альтии ей не понравилось. Она ждала, что сейчас Йек уничтожит ее остроумным ответом, или вовсе обматерит, или, что еще хуже, Совершенный влезет с каким-нибудь полностью неуместным вопросом. Но Йек только потянулась и произнесла:

– Ну, не всегда же он будет надо мной капитаном. Или, скажем так, не всегда я буду матросом на его судне. Как бы то ни было, настанет денек, когда мне не придется называть его кэпом. И уж когда такой день настанет, тут-то я не растеряюсь! – Белые зубы Йек сверкнули в полутьме: она широко улыбалась. – Что скажу… Только – могила! Заметано? Ну так вот, я уже несколько раз замечала – он на меня пялится! Точно! Даже похваливать стал за работу! – И добавила совсем уж мечтательно: – Мы с ним как раз одного роста, и это тоже мне нравится. Очень удобно кое для чего.

Альтия не смогла удержать язык за зубами.

– То, что он иногда тебя хвалит, – сказала она, – вовсе не значит, что он пялится. Капитан на то и капитан, чтобы увидеть добрую работу и слово о ней сказать. Или о дурной, если кто-то лентяйничает!

– Точно, – кивнула Йек. – Но, сама посуди, как бы он увидел мою работу, если бы совсем на меня не смотрел? Если ты понимаешь, о чем я… – И снова перегнулась за борт. – А ты что скажешь, кораблик? Вы же с капитаном Треллом давным-давно кореша! Небось уйму всего можете друг про дружку порассказать! Поделись с нами, каких он баб себе подбирает?

Совершенный чуть помедлил с ответом, и за это краткое время Альтия успела похоронить себя заживо. Ее сердце остановилось в груди, дыхание прекратилось. Чем именно делился Брэшен с живым кораблем? И что из услышанного тот в простоте душевной им сейчас вывалит?

А у Совершенного, как выяснилось, настроение успело вновь поменяться. Он заговорил мальчишеским голосом, явно польщенный вниманием Йек:

– Брэшен-то? – Кажется, он сам не прочь был начать заигрывать с девушкой. – Я бы все тебе как есть рассказал, да разве будет он со мной о таких вещах откровенничать?

Йек только закатила глаза:

– Ой не надо! Еще не видала я ни одного мужика, который в теплой компании не начал бы языком мести.

– Ну, – тоном многоопытного развратника проговорил корабль, – может, он и доверил мне пару-тройку историй.

– Ага! Так-то лучше! И на каких же баб наш капитан западает? Хотя нет, погоди, дай-ка я сама догадаюсь! – И она опять потянулась. – Значит, так! Коли он вечно призывает команду работать «с огоньком», он, наверное, и девчонок таких любит? Которые с огоньком? Которые проворно обегут всю его оснастку, а потом спустят паруса.

– Йек! – снова не сдержалась Альтия, но тут вмешался Совершенный:

– Сказать по совести, Йек, вот что я от него слышал однажды: болтушки ему поперек печенок, это уж точно!

Йек весело расхохоталась:

– Правда твоя, иногда надо и помолчать. Но если не занимать рот болтовней, тогда чем? А? Расскажи, как бедной девушке с ним поступать, чтобы ему понравилось?

– Йек. – Янтарь выговорила это тихо, но очень весомо. И с упреком. Тем не менее Йек обернулась к ним со смешком, а Совершенный вдруг окликнул:

– Кто еще здесь?

– Прошу прощения, что потревожил ваш уютный курятник, но капитан желает немедленно видеть второго помощника, – прозвучал голос Лавоя, незаметно поднявшегося на бак.

Йек тотчас выпрямилась, ее улыбка исчезла. Янтарь враждебно уставилась на старпома. Альтия в панике задумалась о том, что именно он успел услыхать из их разговора, и сама себя попрекнула. Не следовало бы ей бездельничать здесь, на баке, панибратски болтая с простыми членами команды да еще на столь деликатные темы. Надо брать пример с Брэшена, сумевшего очень здорово обособиться от остальных. Да. Надо держаться на расстоянии, иначе от нижестоящих уважения не добьешься. Да. Но как разорвать, например, близкую дружбу с Янтарь? И как в таком случае перенести неизбежное и полное одиночество?

А как Брэшен его переносит?

– Иду немедля, – негромко сказала она Лавою, решив не обращать внимания на уничижительное замечание насчет курятника.

Лавой был старшим помощником. Значит, имел право попрекать ее, отчитывать и высмеивать, а ее положение обязывало терпеть. Засунув язык в… да, именно туда и засунув. Скверно, что ему вздумалось унизить ее в присутствии членов команды. Но отвечать – значило лишь все усугубить.

– Когда освободишься, взгляни, что там с Лопом, добро? Кажись, парня надо бы того… чуток полечить.

И Лавой хрустнул пальцами, расплываясь в ухмылке.

Альтия сразу поняла, что старпом вознамерился в очередной раз подразнить Янтарь. Было ясно как божий день, что лечить Лопа придется от последствий работы его, Лавоя, кулаков. Старпом успел сообразить, как претит Янтарь всяческое насилие. Ему не подворачивался покамест повод напрямую сорвать зло на самой корабельной плотничихе или на Йек, но он явно наслаждался, видя, как коробило Янтарь зрелище постоянных избиений матросов. У Альтии так и упало сердце. Ну почему Янтарь уродилась такой болезненно гордой? Уступила бы старпому чуть-чуть, он бы и успокоился. А то их противостояние, того и гляди, вот-вот кончится взрывом, да таким, что мало никому не покажется.

Лавой между тем встал возле поручней, там, где только что стояла Альтия. Янтарь отодвинулась. Йек полушепотом пожелала Совершенному спокойной ночи и тихо исчезла. Альтия знала, что ей следует со всех ног бежать на зов капитана, но и оставлять Янтарь наедине с Лавоем ужас как не хотелось. Случись что, у них даже не найдется свидетелей – будет его слово против ее. А что значит слово простого матроса против утверждений старпома?

– Плотник! – твердым голосом окликнула Альтия. – На двери моей каюты засов расшатался, ступай почини. Лучше сделать это в тихую погоду, а то, сама знаешь, в шторм всякая чепуха вдесятеро вырастает!

Янтарь стрельнула на нее глазами. В действительности именно она первой заметила, что засов на двери стучит и бренчит, вместо того чтобы закрываться мягко и плотно, – Альтия же на это только пожала плечами. Тем не менее Янтарь ответила со всей серьезностью:

– Немедленно починю.

Альтия промедлила еще мгновение, надеясь, что Янтарь использует благовидный предлог и покинет общество Лавоя. Но та не двинулась с места, и у Альтии не было иного способа принудить ее, не вызвав вспышку с одной из сторон. Что ж, ничего не поделаешь. Пришлось уйти и оставить их на баке вдвоем.

* * *

Капитанская каюта располагалась на самой корме корабля. Альтия решительно постучала и, как следовало, дождалась негромкого приглашения войти.

«Совершенный» был выстроен в предположении, что капитанствовать на нем будет сам владелец или, по крайней мере, член семьи. Об удобстве размещения нижних чинов строители не слишком заботились; большинству простых моряков было предоставлено обходиться гамаками, которые каждый вешал себе на нижней палубе, где находилось местечко. Брэшен же обитал в просторной каюте с настоящей кроватью, двумя столами – обеденным и рабочим, для карт, – и широкими иллюминаторами, смотревшими за корму. Альтия шагнула через порог, и ее встретил желтоватый свет ламп, уютно игравший на полированном дереве стен.

Брэшен сидел за рабочим столом. Перед ним были разложены его собственные наброски на кусках парусины, те самые, тайно сделанные во время плаваний с капитаном Финни на «Кануне весны». И пергаменты, где Альтия пыталась составить воедино разрозненные куски и придать им вид правильных карт. Альтии бросилось в глаза, что Брэшен выглядел неимоверно усталым и даже каким-то постаревшим. Наверное, это оттого, что яд морского змея здорово обжег ему лицо, с него слезло порядочно кожи, и морщины возле носа и на лбу стали виднее. Ко всему прочему, яд изрядно попортил ему брови, так что вид у капитана постоянно был какой-то изумленный. Альтия про себя радовалась хотя бы тому, что отрава не попала ему в глаза.

– Ну? – неожиданно спросил Брэшен, и тут только она сообразила, что стоит посреди каюты и молча таращится на него.

– Ты велел зайти, – отозвалась она, и оттого, что ей было неловко, она выговорила эти слова едва ли не резко.

Брэшен под ее взглядом провел рукой по волосам, ни дать ни взять ожидая обнаружить и там какую-то убыль. Кажется, его слегка ошарашил ее тон.

– В общем, да, – выговорил он наконец. – Велел. Знаешь, я тут переговорил с Лавоем, и он подкинул мне мыслишку-другую. Кое-что выглядит весьма даже заманчиво, вот только, боюсь, если я пойду у него на поводу, не пришлось бы мне потом пожалеть. Короче, сижу я вот тут и спрашиваю себя: а насколько хорошо я знаю этого малого? Способен ли он на обман, если… – Брэшен осекся, по-видимому решив, что уж слишком разоткровенничался. – Словом, я хотел бы знать твое мнение о том, как в последнее время идут дела у нас на корабле.

– Со времени нападения змея? – неизвестно зачем спросила она.

Впрочем, в тот день действительно произошло некоторое перераспределение власти. С тех пор как они с Брэшеном плечом к плечу отбивались от морского чудовища, команда определенно зауважала Альтию, признав ее право начальствовать, и ей казалось, что Лавою это не слишком понравилось. Альтия задумалась, как бы поаккуратнее изложить это капитану, не впадая в грех осуждения непосредственного начальства, то бишь старпома.

– Со времени нападения змея, – повторила она, – мне сделалось легче управляться с вверенной мне частью команды. Ребята повинуются охотно и без промедления. Мне кажется, я их до некоторой степени завоевала. – Альтия набрала полную грудь воздуха и все-таки бросилась головой в омут. – Тем не менее, – сказала она, – с того же самого времени старший помощник счел необходимым ужесточить дисциплину в команде. До некоторой степени это оправданно, ведь далеко не все повели себя правильно во время схватки со змеем. Как ты помнишь, иные вовсе перестали повиноваться, и лишь немногие поспешили нам на помощь.

Брэшен нахмурился.

– Лично я, – сказал он, – заметил, что и сам Лавой не то чтобы кинулся нас выручать. В тот момент как раз была его вахта, он находился на палубе. А помощи от него не было никакой.

Альтия ощутила в животе холодок. Ей и самой следовало бы обратить на это внимание. Лавой вправду так и простоял в сторонке, пока они с Брэшеном отгоняли чудовище. Вот так. А ведь в тот момент ей показалось самым естественным делом, что против змея должны были встать именно они с Брэшеном. Теперь же она задумалась, а не было ли в поведении Лавоя какого скрытого смысла и можно ли было объяснить его одним только страхом. Уж не надеялся ли старпом, что Брэшен погибнет? А того лучше, и она вместе с ним? И он, так сказать, унаследует командование живым кораблем? И если бы вышло по его хотению, во что превратилась бы их спасательная экспедиция?

Брэшен молчал, определенно давая ей поразмыслить.

– Так вот, старпом взялся ужесточать дисциплину, – проговорила она наконец. – Но, на мой взгляд, он прилагает свои усилия не особенно равномерно. Кое-кому из людей достается не по справедливости. Лопу, в частности. И Клефу.

Брэшен пристально поглядел на нее и заметил:

– Вот уж не ожидал, что ты проникнешься таким сочувствием к Лопу. Он ведь не очень-то помог тебе, когда Арту напал на тебя в трюме!

Альтия почти сердито тряхнула головой:

– Помощи от него – как от козла молока. Лоп, по-моему, в некоторых отношениях полудурок. Дай ему простую работу, объясни, что к чему, – и он, глядишь, справится. А вот если надо самому решение принимать… Когда Арту… когда я отбивалась от Арту, Лоп ужасно разволновался, прыгал кругом нас, бил себя в грудь и сам себя ругательски ругал. А что нужно было бы сделать – так и не сообразил. Я – второй помощник, Арту – товарищ по команде, и Лоп не смог сделать выбор. Но потом, на палубе, когда мы сражались с той тварью, именно у него хватило храбрости запустить в змея ведерком и оттащить Хаффа в укрытие. Если бы не он, было бы у нас сейчас одним матросом меньше. Верно, звезд с неба он не хватает, но моряк справный. Особенно если считаться с его ограниченными способностями и не требовать большего.

– А Лавой, как тебе представляется, требует от него слишком многого?

– Лоп у матросов служит постоянной мишенью для шуточек. Этого только следовало ожидать, да он и сам ничего против не имеет, только радуется общему вниманию, пока они палку не перегибают. Но когда к их забавам присоединяется Лавой, игра сразу делается жестокой. И даже опасной. Да что далеко ходить! Лавой сам мне только что сказал, чтобы я, как освобожусь, сходила полечила Лопа. Его, видно, снова поколотили. И так почти каждый день. Парня без конца подначивают, а когда он сотворит что-нибудь глупое или опасное – лупят. А уж если что не так, Лавой непременно во всем винит Лопа, и хоть бы раз кто встал и сказал: нет, это не он, это я виноват. Нехорошо это. Нам нужно, чтобы каждый был за всех и все за одного, а что получается?

Брэшен хмуро кивнул. Потом спросил:

– А не замечала, как ведет себя Лавой с рабами, которых мы увезли из Удачного?

Вопрос оказался неожиданным. Альтия помедлила, мысленно прокручивая события последних дней. Потом сказала:

– Да вроде пристойно. По крайней мере, я ни разу не видела, чтобы он кого из них зря обижал. Только держит их до некоторой степени отдельно от прочей команды. Между прочим, среди них есть очень способные ребята! Могу спорить, что Харг и Китль когда-то плавали в море, хотя они и отнекиваются. Еще у некоторых видны шрамы, которые можно было получить только в бою, да и все повадки как у людей, хорошо знакомых с оружием. У двоих наших лучших стрелков тоже рожи татуированные. Это притом, что каждый клянется, будто тихо-мирно жил где-то на Пиратских островах и был сыном безобидного торговца; потом-де налетели охотники за рабами и загребли ни за что ни про что. Работают очень хорошо, только держатся своей компанией и с остальными не очень-то дружат. Я думаю, правда, что с течением времени мы убедим остальных матросов, что эти бывшие рабы – такие же товарищи по команде, потому что…

– Вот как, значит, – перебил Брэшен. – То есть тебе показалось, будто он не просто позволяет им держаться, как ты выразилась, своей компанией, но и всемерно этому способствует, когда раздает им работу?

Альтии оставалось только гадать, куда он клонит.

– Ну… пожалуй, – сказала она. – Между прочим, Лавой в свою вахту использует Харга и Китля почти что как капитан – старпома и второго помощника. Иной раз даже кажется, что все эти бывшие рабы – нечто вроде второй независимой команды на судне. – И совсем уже нехотя добавила: – Надо сказать, неприятие между двумя половинами нашего экипажа – дело вполне обоюдное. Не то чтобы наше портовое отребье не желало принимать в свои ряды бывших рабов… Татуированные тоже не особенно хотят с ними знаться!

Брэшен откинулся в кресле.

– Они были рабами в Удачном. И большинство оказалось в неволе после того, как их схватили во время набегов на поселения Пиратских островов. Поэтому они охотно шли на любой риск, тайно выбираясь из города на борту «Совершенного»: мы предоставили им шанс вернуться домой. Я сам предложил им такой шанс в обмен на их труд на корабле. А теперь что-то сомневаюсь, удачную ли заключил сделку! Человек, пойманный на этих островах и проданный в рабство, он ведь, скорее всего, сам пират. Или, по меньшей мере, горячо им сочувствует.

– Скорее всего, – через силу согласилась Альтия. – Но, как ни крути, мы помогли-таки им освободиться! Это дает нам право рассчитывать на их доброе отношение!

Капитан передернул плечами:

– Возможно. Хотя на самом деле трудно сказать. И я здорово подозреваю, что в данное время они если и расположены к кому, то, скорее, к Лавою. А не к нам с тобой. И не к Совершенному. – Он повозился в кресле и продолжал: – А вот что предложил мне Лавой. По его мнению, когда мы окажемся во внутренних водах архипелага, лучшая возможность для нас пробраться поглубже – это самим притвориться пиратами. Он говорит, присутствие его татуированных морячков придаст нам должную убедительность. И что они научат нас пиратским обычаям. Он даже намекнул, что иные из них очень неплохо знают острова. Вот так-то. Сделаем наше судно пиратским.

– Что? – Альтия едва поверила собственным ушам. – Но… Каким образом?

– Придумаем себе флаг. Захватим один-два корабля, сказал Лавой, заодно сражаться научимся. Потом причалим в каком-нибудь пиратском городишке, начнем продавать добычу, сорить деньгами и распускать слух, что, мол, жаждем присоединиться к Кенниту. Этот самый Кеннит, он ведь уже некоторое время титулует себя королем пиратов. Последняя сплетня, которую я о нем слышал, гласила, что он вовсю собирает сподвижников. Так что, если мы сумеем к ним присоединиться, это даст нам возможность вплотную подобраться к самому Кенниту. И хорошенько разведать, что там к чему с Проказницей, а действовать уже потом!

Альтия решительно подавила вскипевшее было возмущение, заставив себя трезво взвесить достоинства и недостатки подобного плана. На ее взгляд, самой заманчивой была возможность выяснить, сколько матросов уцелело из команды Проказницы. И уцелел ли хоть кто-нибудь. Все же она сказала:

– Так мы, чего доброго, окажемся в какой-нибудь крепости, откуда будет не выбраться, даже если мы схватимся с Кеннитом и его людьми и победим. Нет, дело это малоосуществимое, и вот почему. Во-первых, Совершенный – живой корабль. Каким образом Лавой собирается скрыть это обстоятельство? А во-вторых, нам пришлось бы убивать. Просто ради того, чтобы поучиться сражаться! Значит, мы должны налететь на какой-нибудь маленький торговый кораблик, поубивать команду, захватить груз. Не понимаю, как ему в голову-то пришло?

Брэшен заметил:

– Можно напасть на работорговый корабль.

Альтия ошарашенно замолчала, вглядываясь в его лицо.

И увидела, что он был абсолютно серьезен.

Он устало посмотрел ей в глаза:

– Другого-то плана у нас все равно нет. Знаешь, сколько времени я угробил впустую, пытаясь изобрести способ как-нибудь скрытно обнаружить «Проказницу», проследить за ней и ударить, застав Кеннита врасплох? Так и так прикидывал – ничего не получается! Хуже того, я крепко подозреваю, что, если Кеннит еще держит в заложниках кого-нибудь из прежней команды, он скорее расправится с этими людьми, но не даст нам их освободить.

– Я-то думала, – кое-как выдавила Альтия, – мы намеревались для начала вступить с ним в переговоры. Предложить выкуп за судно и оставшихся в живых моряков.

Сказала и сама поняла, до чего по-детски наивно прозвучали эти слова. Денег, которые с грехом пополам собрало ее семейство перед отплытием «Совершенного», не хватило бы выкупить даже обыкновенное судно. Куда там живой корабль. Зная об этом, Альтия отодвигала денежный вопрос на задворки сознания, твердя себе: на то и переговоры. Мы пообещаем Кенниту заплатить крупную сумму попозже, когда «Проказница» невредимой вернется в Удачный. Большинство обычных пиратов непременно соблазнились бы выкупом. Деньги – вот движущая сила пиратства!

Имелось только одно «но». Кеннит отнюдь не обычный пират. Все наслышаны о его похождениях. Он одно за другим захватывал невольничьи суда, команды предавал смерти, а «груз» отпускал на свободу. Захваченные корабли немедля принимались пиратствовать, причем невольники, извлеченные из трюмов, зачастую составляли их экипажи. И первое, что делали новоявленные пираты, – они потрошили очередного работорговца.

По совести говоря, не будь тут замешана Проказница, Альтия только приветствовала бы усилия Кеннита по искоренению на Проклятых берегах рабства. И получила бы душевное удовольствие, наблюдая, как невольничьей торговле Калсиды перекрывает воздух рука, протянувшаяся с Пиратских островов. Но… Муж ее родной сестры додумался превратить их семейный корабль в работорговый. И Кеннит его захватил. Теперь Альтия хотела вернуть «Проказницу». Это была заноза у нее в сердце, причинявшая постоянную боль.

– Вот видишь, – заметил Брэшен негромко. Он, оказывается, пристально наблюдал за выражением ее лица. Альтия отвела глаза, смущенная той легкостью, с которой он читал ее мысли. – Рано или поздно дело все равно дойдет до кровопролития. Мы можем для начала догнать небольшое невольничье судно. И команду не обязательно убивать. Если они сдадутся, их можно будет высадить на корабельные шлюпки. А потом отведем корабль в какой-нибудь пиратский городок и освободим «груз» точно так же, как это делает Кеннит. Глядишь, жители Пиратских островов понемногу начнут нам доверять. И рано или поздно мы добудем сведения, необходимые, чтобы выследить «Проказницу».

Однако полной уверенности в его голосе что-то не было слышно. И в темных глазах, устремленных на Альтию, плескалась настоящая мука.

– Ты что, – озадаченно выговорила она, – у меня позволения спрашиваешь?

Он нахмурился и помолчал, прежде чем ответить.

– Глупое положение, – тихо сказал он наконец. – Я капитан «Совершенного». Но «Проказница» – твой семейный корабль. Да и плавание наше происходит на деньги Вестритов. Поэтому я считаю, что по некоторым вопросам твое мнение – не просто мнение второго помощника. – Брэшен вновь откинулся в кресле и закусил в зубах сустав пальца. – Ну? Что скажешь, Альтия?

Неожиданно назвав ее по имени, он тем самым ощутимо переменил весь тон разговора. Он указал ей на стул, и она медленно села. Брэшен же, наоборот, поднялся и прошагал через каюту, чтобы вернуться к столу с бутылкой рома и двумя стаканами. Налил понемногу в тот и другой. Посмотрел на Альтию и улыбнулся, вновь усаживаясь на место. Пододвинул ей стакан. Руки у него, между прочим, действительно были отменно чистые. Альтии понадобилось усилие, чтобы вернуться к теме их разговора. Он спросил ее, что она думала. Пора было отвечать.

– Не знаю я, что я думаю. Наверное, я с самого начала сказала себе, что решение принимать будешь ты. Ты ведь в самом деле у нас капитан. А вовсе не я.

Прозвучало почти как обвинение, хотя Альтия совсем того не желала. Она взяла свой стакан и отпила.

Брэшен сложил руки на груди.

– Да уж, – хмыкнул он. – Не устаю убеждаться.

И тоже потянулся к стакану.

Альтия решила переменить течение разговора.

– Надо еще и с Совершенным считаться, – сказала она. – Нам обоим известно, что пиратов он не выносит. Каково ему-то придется?

Брэшен снова хмыкнул и со стуком опустил стакан на стол.

– Вот тут-то, – сказал он, – и начинаются чудеса. Лавой, знаешь ли, утверждает, что корабль будет просто в восторге.

– Ему-то откуда знать? – не поверила Альтия. – Он что, уже разговаривал с Совершенным на сей счет? И заручился его согласием? – Ее негодованию не было предела. – Да как он посмел? Еще чего не хватало – засорять Совершенному остатки разума всякими сомнительными идеями.

Брэшен наклонился к ней через стол:

– А он утверждает, будто корабль сам с ним об этом заговорил. Якобы он, Лавой, однажды спокойненько покуривал трубку, стоя на баке, и носовое изваяние к нему обратилось, спрашивая, не случалось ли ему когда подумывать, а не податься ли в пираты. Вот тут нашего Лавоя, стало быть, и посетила светлая мысль, что самый лучший способ проникнуть в пиратскую гавань – это на пиратском корабле. А Совершенный еще и расхвастался, будто знает внутри архипелага уйму всяких тайных путей. Во всяком случае, Лавой так говорит.

– А самого Совершенного ты спрашивал?

Брэшен покачал головой:

– Я побоялся заговаривать с ним об этом. Еще вообразит, будто я склонен это одобрить! Тогда его поди удержи. Или, наоборот, решит, что я резко против, и пустится во все тяжкие, чтобы настоять на своем. Самоутверждения ради. Да кому я объясняю, ты не хуже меня знаешь, на какие фортели он способен! Уж если подходить к нему с этим, так только если мы все будем за. А если выскажусь я один – как бы не дошло до беды.

– Сдается мне, уже дошло, – проговорила Альтия задумчиво. Ром породил у нее в желудке очажок тепла. – Последнее время Совершенный довольно-таки странно себя ведет.

Брэшен криво улыбнулся:

– А что, на твоей памяти бывало иначе?

– Нет, он всегда странный, но тут, по-моему, заскоки пошли еще те. Сегодня он, например, такое мел, что меня даже в дрожь бросило. Дескать, Кеннит – это судьба, с которой мы обязаны встретиться. И никакие, стало быть, мелочи не должны нас отвлекать от великого предназначения.

Брэшен осторожно спросил:

– А ты не согласна?

– Насчет великого предназначения – ну, не знаю. У меня, Брэшен, воображение, знаешь ли, не идет дальше того, чтобы застукать «Проказницу» в удобный момент на якорной стоянке, когда на борту будет самая что ни на есть сокращенная вахта, потихоньку украсть ее и увести. Вместе с нашими ребятами из команды, если хоть один из них остался в живых. Чего еще? Лить кровь, бросаться в битвы? Без жизненной на то необходимости? Не хочу!

– И я не хочу, – ответил Брэшен негромко. И плеснул понемногу рома в оба стакана. – Другое дело, не очень-то верится мне, что мы сумеем вернуть «Проказницу» без крови и битвы. Так что надо бы внутренне приготовиться к худшему.

– Догадываюсь, – неохотно согласилась она.

И сама спросила себя, а не пустые ли это слова. Ей ни разу не доводилось бывать в каких-либо сражениях. Весь ее батальный опыт исчерпывался несколькими кулачными потасовками в тавернах. Альтии трудно было даже вообразить себя с абордажной саблей в руке. Да, она умела постоять за себя, когда на нее нападали. Это качество она за собой знала. Но как она прыгнет через борт на чужую палубу, размахивая оружием, как она станет убивать людей, которых до того никогда прежде не видела? Она сомневалась, что способна на это, даже теперь, когда вроде было самое время мысленно погеройствовать – сидя с Брэшеном в тепле и уюте капитанской каюты. «Нет, – сказала она себе в конце концов, – это как-то не по-нашему. Мы, торговцы Удачного, так не поступаем!» И в самом деле, ее с детства учили, что лучший путь к получению желаемого лежал через переговоры. Но… Альтия хотела вернуть свой корабль. Хотела поистине бешено. Со всей силой, со всей страстью души. И – почем знать? – если однажды она воочию увидит свою возлюбленную «Проказницу» в руках у захватчиков, тут-то все и встанет на место? И она без дальнейших духовных метаний подхватит ту самую саблю и кинется убивать этих людей?

– Ну что? – спросил Брэшен, и до нее дошло, что она уже довольно долго смотрит мимо него в кормовой иллюминатор, туда, где белым кружевом пенится в темноте их кильватерный след.

Альтия снова посмотрела капитану в глаза. Повертела в пальцах стакан и спросила:

– Что – что?

– Я говорю – ну что, подадимся в пираты? Или, по крайней мере, прикинемся, что подались?

Альтия внутренне заметалась, не в силах сделать осмысленный выбор.

– Ты – капитан, – сказала она наконец. – Я думаю, тебе и решать.

Брэшен помолчал немного, потом улыбнулся:

– Должен сознаться, иной раз об этом подумаю – и приятно. Я, кстати, уже начал обдумывать кое-какие подробности. Флаг, например. Как тебе покажется алый морской змей на голубом фоне?

Альтия поморщилась:

– Вряд ли такой символ окажется приносящим счастье. Зато страшноватый!

– Страшноватый? Значит, то, что надо. Правду молвить, я долго выбирал знак пострашнее, и этот – прямо из моих худших кошмаров. А что касается удачи и счастья, то, боюсь, придется нам их себе обеспечить самим!

– Собственно, как и всегда, – подытожила Альтия. – Так мы только за работорговыми судами будем гоняться?

На мгновение его лицо стало угрюмым. Потом в глазах появился отблеск прежней улыбки.

– Может статься, – сказал он, – что нам вообще ни за кем не придется гоняться. Может, удастся лишь прикинуться, что мы кого-то поймали… или собираемся это сделать. Станем на время актерами, не возражаешь? Я изображу недовольного младшего сына какого-нибудь удачнинского торговца. Этакого вельможного отпрыска, пакостника и хлыща, решившего отправиться на юг с намерением попробовать себя в политике и пиратстве. Как тебе?

Альтия не выдержала и расхохоталась. Ром успел уютно расположиться у нее в животе, и теперь тепло распространялось по всему телу.

– Подозреваю, – сказала она, – что тебе эта игра так понравится, Брэшен, что ты и останавливаться не захочешь. Ладно, а как насчет меня? Как ты им объяснишь мое присутствие на корабле?

– А ты будешь моей прекрасной пленницей, как выразился бы поэт. Дочкой состоятельного торговца, которую я захватил и держу ради выкупа. – И он искоса на нее посмотрел. – Тут-то я и заработаю репутацию отчаянно дерзкого пирата. А до кучи можно еще наплести, что-де Совершенный – твой семейный корабль. Вот тебе и объяснение, как мы его заполучили.

– Не переиграть бы, – задумчиво проговорила она.

Однако в глазах заблестела искорка. Альтия сама это почувствовала и решила, что, не иначе, опять во всем был виноват ром.

Она как раз прикидывала, не поддаться ли голосу сердца в ущерб доводам разума, когда Брэшен неожиданно помрачнел.

– Очень хотелось бы надеяться, – сказал он, – что любительское актерство вправду помогло бы нам вызволить твой корабль. Боюсь только, реальное пиратство окажется не игрой, а делом кровавым и грязным. А еще больше боюсь, что это дело вправду слишком сильно понравится. Нет, не мне, а Лавою с Совершенным. – Брэшен невесело покачал головой. – У них у обоих есть эта струнка… Не знаю даже, как выразиться. Какая-то подленькая гнильца в душе. Может, я ошибаюсь, но, по-моему, дай полную волю одному и другому – и оба они быстренько дойдут до таких бездн низости и жестокости, что нам с тобой и во сне не приснится.

– И Совершенный тоже? – удивилась Альтия.

Однако у самой по спине пробежал легкий холодок: глубоко в душе она понимала, что Брэшен прав.

– Ага, – кивнул Брэшен. – Если они споются с Лавоем, гремучая смесь получится еще та. Поэтому я и хотел бы, насколько это возможно, воспрепятствовать их сближению.

В дверь каюты постучали так неожиданно, что оба подскочили.

– Кто там? – по-капитански строго осведомился Брэшен.

– Лавой, кэп.

– Входи.

Альтия успела вскочить на ноги прежде, чем старпом шагнул на порог. Ох, эта бутылка на столе и два стакана при ней! Альтия напустила на себя самый что ни на есть независимый вид, чтобы, не приведи Са, не показаться виноватой либо смущенной, но все тщетно. Взгляд, который сразу метнул на нее Лавой, был более чем красноречив. Он и к Брэшену обратился довольно язвительно, умело балансируя на грани дозволенного:

– Прости, кэп, если помешал, просто у нас тут на корабле кой-чего стряслось. Плотничиха, понимаешь, на баке без сознания валяется. Я и подумал, надо бы доложиться.

Язык у Альтии сработал быстрее ума:

– Что с ней?

Лавой презрительно оттопырил губу:

– Я тут, вообще-то, капитану докладываюсь.

– Именно, – холодно отчеканил Брэшен. – Так докладывай, раз пришел. А ты, Альтия, сходи посмотри, что там с Янтарь. Так что случилось, Лавой?

– А чтоб я сдох, ежели знаю. – Здоровяк старпом передернул плечами. – Гляжу, а она себе валяется. Ну и пошел, значит, сообщить.

Альтии некогда было ему возражать. И не время и не место рассказать Брэшену, как она оставила их на баке вдвоем. Альтия со всех ног кинулась выяснять, что там сотворил над ее подругой скотина Лавой. Сердце колотилось где-то у горла…

Глава 6

Сама себе хозяйка

С низко надвинувшегося неба моросил нескончаемый дождь. Мокрые кусты нахохлились в саду под окном, жухлые газоны, заваленные бурыми листьями, были насквозь пропитаны влагой. Серилла выпустила кружевной край занавески, и та упала на место, но отгородить комнату от уныния, царившего за окном, так и не смогла. Промозглая серая сырость вползла внутрь, и Серилле стало тоскливо и зябко. Распоряжение задернуть тяжелые гардины и затопить камин оказалось тщетным. Уютнее в кабинете так и не стало. От зимы, понемногу забиравшей власть в Удачном, некуда было деться. Серилла дрожала и ничего не могла с этим поделать. Сколько она себя помнила, зима никогда ей не нравилась. А нынешняя зима и вовсе проходила в сплошном беспокойстве. Да еще и в грязи по уши.

Вчера (естественно, под надежной охраной!) она покинула бывший дом Рестара и совершила вылазку в город. Серилла велела кучеру провезти себя по всему Удачному, не минуя ни старого рынка, ни пристаней. Повсюду царила сущая мерзость запустения. Напрасно Серилла с надеждой высматривала хоть какие-то признаки оживления. Сгоревшие руины лавок и жилых домов пахли мокрыми головнями, и это был настоящий запах отчаяния. Длинные пирсы оканчивались бесформенными изломами горелых досок, а за ними из свинцовой воды торчали мачты затопленных кораблей. Что до людей, которых Серилла встречала на улицах, все они как один кутались в длинные плащи с надвинутыми капюшонами, ибо к тому предрасполагала мерзостная погода, и все поголовно очень торопились куда-то. Видя проезжающую карету, прохожие отворачивались. Малоприятная обстановка царила даже на тех улицах, где несли службу уцелевшие патрули городской стражи.

Куда подевались ярко освещенные чайные, где была спокойная деловитость процветающих торговых товариществ? Похоже, тот многокрасочный и шумный Удачный, который она проехала насквозь при первом своем посещении дома Рестара, попросту умер. Умер, превратившись в вонючий и безобразный труп. Взять хоть улицу Дождевых Чащоб, слывшую некогда вместилищем чуть не всех чудес света. Теперь была мертва и она. Повсюду либо выпотрошенные, либо заколоченные досками витрины покинутых лавочек. А те, что худо-бедно еще торговали, имели вид какой-то опасливый и настороженный.

Уже не говоря про то, что карета Сериллы была трижды вынуждена сворачивать с избранного маршрута, – по улицам тут и там было просто не проехать из-за нагромождений битого камня, бревен и всякого мусора.

Она-то думала, что повстречает купцов и просто жителей, соседей, помогающих друг другу налаживать порушенный жизненный уклад. Она-то в деталях воображала, как выйдет к ним из кареты, чтобы прочувствованным словом воздать должное их жизнелюбивым усилиям. И как они станут приглашать ее в только-только отремонтированные магазинчики, позовут полюбоваться наполовину отстроенными домами. Она поздравила бы их, похвалила их мужество и усердие, а они радовались бы оказанной им чести.

И тем самым она уверенно завоевала бы их преданность и любовь.

Мечты, мечты! Как жестока оказалась действительность!

Вместо хлопотливых и радостных тружеников глазам Сериллы предстали мрачные бродяги, ни с кем не желавшие иметь дела, и уж с ней – всего менее. С ней никто даже ни разу не поздоровался. Расстроившись, она вернулась в дом Давада и сразу легла в постель. Ей даже ужинать не захотелось, не было аппетита.

У нее было такое ощущение, что ее жестоко обманули. Удачный был для нее чем-то вроде давно вымечтанной игрушки, манящей и желанной, – уж ее-то она нипочем не выпустит из рук, если сумеет когда-нибудь завладеть! И вот вам пожалуйста. Она проделала такой путь, претерпела ужасающие несчастья (ох, лучше вовсе не вспоминать…) – и все лишь для того, чтобы сверкающий мыльный пузырь немедленно лопнул, лишь на мгновение позволив взять себя в руки. Положительно сама судьба ополчилась против Сериллы. Едва ей показалось, что вот сейчас цель всей жизни будет достигнута, – и город не придумал ничего лучшего, чем просто взять и погибнуть. А посему некая часть души Сериллы требовала признать поражение, без лишних затей нанять корабль – да и вернуться в Джамелию.

Вот только о безопасном морском путешествии в Джамелию нынче навряд ли приходилось даже мечтать. Воинственные калсидийцы только и ждали, чтобы какое-нибудь судно направилось в Удачный или вышло из его гавани. Но даже если предположить, что некоторым чудом Серилла сумела бы от них ускользнуть и благополучно вернуться в столицу – да, вот где ее встретили бы с распростертыми объятиями, уж что говорить. Заговор-то против сатрапа коренился именно в Джамелии. И в ней сразу усмотрели бы свидетеля. Опасного свидетеля. Угрозу кое для кого, и нешуточную. И этот кое-кто очень скоро надумал бы отделаться от нее. В самом прямом и непосредственном смысле этого слова. Зря ли Серилла преисполнилась подозрений, еще когда сатрап только замышлял свое путешествие в Удачный да к тому же запланировал в дальнейшем посетить и Калсиду! Следовало ждать, чтобы приближенные Касго хором принялись его отговаривать: испокон веку велось так, что правящие сатрапы редко покидали пределы страны. И что? Сатрапский двор не то что не возражал – намерение Касго было дружно поддержано. Теперь Серилла только вздыхала, вспоминая те дни. Те же высокопоставленные лизоблюды, что некогда развратили коронованного юнца, подсовывая ему то доступных женщин, то вино, то дурманные зелья, – те же самые личности теперь рады были спровадить его далеко и надолго, да в опасные и неведомые края, да под охраной весьма ненадежных союзников. Постарались и калсидийцы, наобещавшие ему в своей стране невообразимые снадобья и немыслимые плотские наслаждения. И Касго, самоуверенный и ленивый, заглотил приманку мгновенно. Позволил легко сманить себя с трона. Ну точно дитя, которому посулили новые игрушки и горстку конфет. Вот, значит, ради чего столько лет старались его «наивернейшие друзья», планомерно приучившие мальчишку заботиться лишь о собственных удовольствиях. Все делалось лишь затем, чтобы однажды лишить его престола.

И внезапно, в который раз предаваясь этим невеселым умозаключениям, Серилла испытала настоящее озарение. Ей было, в общем-то, наплевать, что станется с Касго и с его положением в Джамелии. Она всего лишь хотела удержать Удачный под властью сатрапа – с тем, конечно, чтобы самой прибрать город к рукам. А это значило… Это значило: разберись, кто в Удачном всего более радел о его низложении, и поймешь, кто назавтра пожелает разделаться и с тобой.

На какой-то миг Серилле отчаянно захотелось вернуть время назад: и почему она, имея к тому все возможности, пренебрегала глубоким изучением Калсиды? У ее мучителя, калсидийского капитана, лежали в каюте какие-то письма. Они были написаны джамелийскими буквами, но на языке его страны. Ей удалось разобрать только фамилии двух весьма уважаемых джамелийских семейств. И при них – денежные суммы. Помнится, ей сразу показалось, что она подобралась к самым что ни на есть корням столичного заговора. За что же, спрашивается, те вельможи заплатили калсидийцам? Или, может, наоборот, это калсидийцы за что-то им заплатили? Если бы ей удалось разобрать письма капитана, пока он держал ее там… пока он…

На этом, как обычно, ее разум пугливо отгородился от слишком жутких воспоминаний. Всего же страшнее было осознавать, что сделали с нею те страшные дни заточения и унижений. Пережитое надломило Сериллу, надломило непоправимо и достаточно мерзким образом. Она не могла забыть калсидийского капитана, в чьей полной власти пребывала тогда ее жизнь или смерть. Не могла забыть и сатрапа – развратного, испорченного мальчишку, наделенного тем не менее властью довести ее до подобного состояния. Увы, пережитое заставило ее полностью пересмотреть собственное мнение о себе. Власть, власть мужчин… где могущество, а где и грубая сила. Испытать на себе то и другое – да не сломаться? Что ж, теперь и в ее руках пребывала некая толика власти, и, пока Серилла держалась за нее достаточно крепко, она была в безопасности. Ни один мужчина никогда больше не подчинит ее своей воле. Она достигла определенного положения. Такого, которое могло стать ей щитом. И этот щит она удержит. Любой ценой.

Увы, за власть приходится так или иначе платить.

Серилла вновь приподняла уголок занавески и выглянула наружу. Даже здесь, в Удачном, на нее могло быть совершено покушение. Она знала об этом и никогда не выходила за дверь без охраны. Она никогда не обедала в одиночку и всегда устраивала так, чтобы гостям подавали то же самое, что и ей, и кто-нибудь из них обязательно отведал тех же блюд, которыми собиралась полакомиться она сама. Может, ее в конце концов и убьют, но она умрет не одна! Вот только убить себя она нипочем не позволит. Не позволит и вырвать у себя власть, которой она добилась такими трудами и муками. Этой власти будет постоянно грозить то одно, то другое, но Серилла сумеет отбиться. И уж как-нибудь удержит сатрапа – в безопасности, но отрезанным от мира и без надежды с кем-нибудь связаться. Ради его же блага, разумеется.

Серилла даже позволила себе скупую улыбку. Какая жалость, что его увезли так далеко! Останься он здесь, в Удачном, она бы проследила, чтобы он не знал недостатка во всяких удовольствиях и дурманящих травках, – а значит, был бы вполне управляем. Она бы и с Кикки его как-нибудь разлучила. А потом убедила бы, как мудро с его стороны ни во что не вмешиваться и предоставить ей, Серилле, вести все дела.

Осторожный стук в дверь прервал нить ее размышлений. Она вновь выпустила занавеску и отвернулась от окна.

– Входите!

У служанки была рабская татуировка на лице. Зеленая наколка, по-паучьи распластавшаяся на щеке, вызывала у Сериллы отвращение. Такое отвращение, что она предпочитала вообще не смотреть на служанку – разве что по сугубой необходимости – и вообще с радостью выгнала бы ее вон, беда только, прислужница оказалась единственной, кто худо-бедно знал приличное джамелийское обхождение.

– В чем дело? – спросила Серилла, по обыкновению глядя мимо склонившейся перед ней женщины.

– Госпожа Вестрит желает поговорить с тобой, госпожа Подруга Серилла.

– Пусть зайдет, – ровным голосом ответствовала Серилла.

Правду сказать, неожиданный визит ни в коей мере не способствовал улучшению ее настроения, но показывать это она не намеревалась. Без сомнения, ее решение держать эту женщину поближе к себе было мудрым: так она могла хотя бы наблюдать за нею, и с этим согласился даже Роэд Керн. Серилла помнила, как невольно возгордилась придуманной хитростью, и это была законная гордость. Незадолго перед этим она тайком встретилась с главами городского Совета, и ее требование заточить Ронику Вестрит привело почтенных торговцев в состояние тихого ужаса. Что за люди! Даже тяготы нынешних времен так и не смогли заставить их осознать правомочность подобного шага. Серилла поневоле стискивала зубы, вспоминая то давнее противостояние. Увы, ей пришлось убедиться, что ее власть над ними была далеко не беспредельной.

Что ж, она быстро с ними сквиталась. Пустила в ход все свое отточенное искусство изящных формулировок – и пригласила госпожу Вестрит погостить у нее в доме Рестаров. Якобы затем, чтобы помочь ей, Серилле, детально разобраться во всех записях покойного Давада, дабы доказать его невиновность – а заодно и свою собственную. Роника колебалась некоторое время, но потом ответила согласием. Серилле воистину было за что себя похвалить. Жизнь под одной крышей с Роникой Вестрит значительно упрощала задачу Роэда Керна, взявшегося за нею шпионить. Небось вскорости выяснит, кто стакнулся со старухой. Правда, и этот блестяще задуманный план не был вполне лишен недостатков. Нет в мире совершенства! Пригласив к себе Ронику, Серилла стала чувствовать себя так, словно пригрела у себя на груди змею: возьмет да укусит! Знать об опасности – еще не значит полностью от нее защититься. К великому сожалению.

В день, когда Роника переехала к ней сюда, у Сериллы не было причин сомневаться в своем полном успехе. Роника не привезла с собой никакого барахла – лишь по узелку в руках у нее да у молодой служанки. Эта последняя, кстати, имела татуированную физиономию, но обращалась со своей госпожой так, словно они были на равных. У Роники не было почти никаких нарядов и совсем отсутствовали драгоценности. И вечером, когда просто и бедно одетая Роника устроилась ужинать в самом дальнем конце ее, Сериллы, стола, госпожа Подруга ощутила восторг полной и окончательной победы. И этого-то ничтожного существа ей довелось до смерти испугаться? Какая угроза может от нее исходить? Наоборот: скоро в глазах всего города она станет символом ее, Сериллы, щедрости и доброты. А потом Роника совершит какой-нибудь промах, и тут-то мы и узнаем, кто вместе с ней в заговоре. И надо ли говорить, что всякий раз, когда Роника выходила на улицу, Роэд Керн тайно следовал за нею!

И все же, все же… С самого первого дня вселения Роники в этот дом Серилла поистине не ведала ни минуты отдохновения. Какое тут отдохновение – с таким-то комаром, постоянно зудящим над ухом? Ко всему прочему, Роника не давала ей сосредоточиться, постоянно отвлекая в те самые моменты, когда ей случалось задуматься над самым главным и важным – всемерным упрочением своей власти. У старухи находилась тьма безотлагательных вопросов. Ей требовалось знать, что делается для очистки гавани от затопленных в ней судов? И не слышно ли чего насчет подмоги из Джамелии? Посылала ли она птицу с вестью в Калсиду – выразить протест против военных действий, которые вели возле Удачного тамошние корабли? Пыталась ли она договориться с народом Трех Кораблей насчет совместных ночных дозоров на улицах? Думала ли о том, что, если предложить бывшим рабам оплачиваемую работу, они прекратят обдирать брошенные дома и грабить прохожих? Почему Серилла до сих пор не уговорила Совет собраться с силами и вновь взять на себя управление городом? И так далее, и тому подобное – день за днем. Ну никакого спасения. И вдобавок Роника не упускала случая всячески показать Серилле, что та здесь чужая. Если госпожа Подруга игнорировала ее неумеренные претензии (вроде только что помянутых), старуха с упорством, достойным гораздо лучшего применения, принималась твердить, что Давад не был изменником, а значит, Серилла не имела никакого права захватывать его собственность. Одним словом, Роника Вестрит не оказывала Серилле никакого почтения. Ни ей лично, ни как Сердечной Подруге царствующего сатрапа.

Все это докучало Серилле тем сильнее, что она пока еще не уверилась в прочности своего положения в достаточной мере, чтобы, как говорится, употребить власть по отношению к Ронике. Как ни печально, ей довольно часто приходилось, наоборот, уступать. Сначала она была вынуждена отдать распоряжение о похоронах Давада. Потом – выделить какой ни есть домик с садиком его осиротевшей племяннице. Но на этом Серилла твердо решила сказать «нет». Больше она не поддастся. А то настырная старуха совсем ей на голову сядет!

Роэд уже докладывал ей о том, каким образом Роника проводит утренние часы. Пренебрегая опасностями улицы, та со своей служанкой каждый день отправлялась в город – и ходила от двери к двери, уговаривая и убеждая торговцев взяться за городские дела. По словам Роэда, в одних местах ей давали от ворот поворот, в других – едва изволили выслушать, но упорства старухе было не занимать. «Капля камень точит, – думалось Серилле. – Чего доброго, достучится-таки до самых ожесточенных сердец…» И похоже, у Роники начало что-то получаться. Сегодня вечером наконец будет собран Совет.

И это плохо. Очень плохо.

Потому что, если торговцы выслушают Ронику и согласятся с ней, что Давад ни в чем не виновен, Серилла волею обстоятельств окажется под ударом. Следующим шагом станет признание прав племянницы на наследование, то бишь ей, Серилле, придется отсюда съезжать и искать гостеприимства под кровом какого-нибудь другого торговца. А это значит – прости-прощай таким трудом завоеванная независимость. Вещественно выражаемая этими вот стенами. Которые она уже привыкла считать собственными. Нет-нет, ни в коем случае нельзя подобное допустить!

Серилла пыталась помешать сбору Совета, тактично, но твердо намекая, что еще рано, что торговцам из старинных семей слишком опасно собираться всем вместе, – не приведи Са, еще нападут! Увы, никто больше не желал слушать ее.

А ведь единственное, что было нужно Подруге, – это время. Время, чтобы завязать прочные связи. Чтобы окончательно разобраться и понять, на кого следует воздействовать лестью, а кому нужно пообещать земли и титулы. Время – чтобы, возможно, дождаться птицы с вестями из Джамелии. Один торговец уже показал ей письмо, принесенное такой птицей. Оно было от его торгового партнера в столице. Туда, оказывается, уже докатились слухи о гибели сатрапа, и смута выглядела неизбежной. «Хорошо бы, – гласило письмо, – сатрап прислал нам весточку, написанную собственноручно, и тем рассеял опасные сплетни!» Серилла тотчас отослала в столицу послание, в котором вредные слухи решительно опровергались, она же, в свою очередь, спрашивала, кто в столице первым получил письмо насчет смерти сатрапа. И кто был отправителем. Она весьма сомневалась, что получит ответ, но что еще она могла сделать? О, ей бы еще денек! Еще хоть недельку! Совсем немного времени – и она была бы вполне уверена, что сумеет справиться с Советом. И вот тогда-то… Тогда-то, с ее блистательным образованием (уж где им с нею равняться!), с ее опытом и познаниями в политике и дипломатии, она сумела бы привести Удачный к миру. Она показала и объяснила бы им компромиссы, на которые необходимо пойти. Она объединила бы разобщенный народ Удачного и, опираясь на это единение, разобралась бы с калсидийцами.

Вот тогда ее власть в этом городе упрочилась бы воистину непоколебимо.

Время! Ей было нужно лишь время!

А Роника неумолимо отнимала его у нее.

…Роника вошла в комнату стремительным шагом, мало соответствовавшим ее возрасту. Она несла под мышкой толстую амбарную книгу.

– Доброе утро, – коротко поздоровалась она с Сериллой. Служанка как раз выходила из комнаты, и Роника проводила ее глазами. – Может, проще было бы мне самой объявлять о себе? Хлопотно каждый раз искать служанку лишь для того, чтобы та стукнула в дверь и назвала мое имя!

– Конечно проще, – с холодком в голосе отозвалась Серилла. – Но так не принято!

– Не забывай: ты в Удачном, – ровным тоном парировала Роника. – Мы тут, знаешь ли, полагаем глупостью попусту транжирить время ради того лишь, чтобы произвести впечатление! – Она говорила так, словно наставляла в хороших манерах непослушную дочь. А потом, не спрашивая и не ожидая позволения, подошла к письменному столу и раскрыла принесенный гроссбух. – Вот, смотри! Кажется, я нашла кое-что, могущее тебя заинтересовать.

Серилла приблизилась к камину: она по-прежнему зябла.

– Вот уж сомневаюсь… – пробормотала она недовольно.

Старуха успела жутко надоесть ей своей настырностью в поисках каких-то свидетельств. Когда тебя бесконечно отвлекают от главного, это раздражает так, что словами не передать. А когда ты раздражен, тут и сорваться недолго.

– Неужели так быстро надоело в сатрапа играть? – холодно осведомилась Роника. – Или, может, ты полагаешь, что правителю так себя и надо вести?

Серилла вздрогнула, словно ей закатили пощечину.

– Да как ты смеешь… – начала было она, но не договорила. Ее глаза округлились. – Где ты взяла эту шаль? – спросила она.

Сама она видела ее в спальне Давада. Шаль висела там на подлокотнике кресла. Какая наглая самонадеянность – вот так взять и завладеть ее вещью!

На миг глаза Роники сделались темными и бездонными, как если бы Серилла причинила ей боль. Потом ее лицо смягчилось, и она погладила мягкую вязаную шерсть, кутавшую ее плечи.

– Эту шаль сделала я, – сказала она. – Много лет назад, когда Дорилл ждала своего первого ребенка. Я сама окрасила шерсть и связала эту шаль ей в подарок. Мы были подругами и обе недавно вышли замуж. Я знаю, моя шаль нравилась ей. И меня очень растрогало, что из всех вещей умершей жены Давад сохранил именно ее да еще и держал постоянно при себе как памятку. Да, мы дружили с Дорилл. И поэтому мне не требуется твоего позволения, чтобы брать ее вещи. Уж если кто и вторгся сюда без всякого на то права, так это не я, а как раз ты!

Ярость на время лишила Сериллу дара речи. А потом ей на ум пришла идея мелкой, но утешительной мести. А вот не будет она смотреть на жалкое свидетельство, которое раскопала вредная старуха! Не будет, и все тут! Не получит Роника удовлетворения, на которое рассчитывает! Серилла стиснула зубы и отвернулась. Огонь в камине догорал. Так вот, наверное, из-за чего ей так зябко. О Са, да неужто в этом Удачном совершенно не осталось хорошо вышколенных слуг? Какое безобразие! Она сердито взялась за кочергу и принялась неумело шевелить угли и дрова, пытаясь заново растеплить огонь.

– Так не желаешь заглянуть со мной в эту книгу? – спросила Роника.

Она стояла у стола, прижав пальцем какую-то запись. Как будто та действительно была важности неимоверной.

Серилла дала волю кипевшей в ней ярости.

– Ты полагаешь, у меня есть время на подобные мелочи? Ты думаешь, мне в самом деле нечем больше заняться, как только портить себе глаза, разбирая каракули умершего человека? Очнись наконец, старая перечница, и пойми, что Удачному грозят вещи пострашнее глупых теней, за которыми ты гоняешься! Твой город лежит при смерти, а у твоего народа, по-видимому, кишка тонка вернуть его к жизни! Эти банды рабов, которые продолжают грабить и разворовывать, невзирая на все мои распоряжения! Я приказала, чтобы их переловили и заставили воевать, обороняя город, но это не было исполнено! Улицы сплошь завалены, и хоть бы кто палец о палец ударил! Деловая жизнь совсем прекратилась, все прячутся за запертыми дверьми, словно кролики в норах.

И она в сердцах шарахнула кочергой по полену, отчего из камина вылетел целый сноп искр.

Роника пересекла комнату и опустилась на колени у очага.

– Дай сюда! – протянула она руку к кочерге. Серилла бросила ее рядом с ней на пол. Это было прямое оскорбление, но старуха предпочла не обратить внимания. Подобрав кочергу, она принялась ловко складывать недогоревшие поленья горкой посередине камина. – Ты не с той стороны ко всему подходишь, – проговорила она затем. – Главное у нас – гавань, и ее надо удержать в любом случае, ею надо бы в первую очередь и заняться. А что до грабежей и беспорядка, так ты в них виновата не в меньшей степени, чем любой из нас, старинных торговцев. Что они, спрашивается, делают? Ничего. Сидят болваны болванами. Половина ждет, чтобы ты им сказала, что делать, а другая половина – чтобы кто-нибудь все сделал за них. И между прочим, все это не без твоей помощи. Если бы ты не твердила все время, что сатрап наделил тебя всяческими полномочиями, наш Совет справился бы с напастями, как бывало от века. А теперь? Сплошной раскол. Кое-кто из торговцев считает, что надо во всем слушать тебя. Другие – что надо перво-наперво позаботиться о собственных шкурах. А третьи – и это, по-моему, правильно, – что нам следует договориться с единомышленниками по всему городу и заняться наконец делом. И поменьше считаться, кто там из старинных торговцев, кто из «новых купчиков», кто с Трех Кораблей, а кто вообще недавно приехал. Город-то в развалинах, от торговли остались одни воспоминания, калсидийцы только и поджидают всякого, кто высунется из залива, – а у нас де́ла другого нет, как только ссориться между собой! – Роника отодвинулась от камина, с удовлетворением глядя на оживающий огонь. – Что ж, может быть, нынче вечером мы вправду чему-то положим начало.

Между тем у Сериллы зародилось чудовищное подозрение. Эта женщина собралась позаимствовать ее планы и выдать их за свои!!!

– Ты что, шпионишь за мной? – в ярости спросила она. – Каким образом ты так хорошо осведомлена, где что делается в городе?!

Роника лишь презрительно фыркнула. И медленно поднялась, хрустнув суставами, – все-таки она была уже немолода.

– У меня, чтоб ты знала, и глаза, и уши пока еще в порядке. И это мой город. Так, как знаю его я, тебе его никогда не узнать!

* * *

Роника держала в руке остывшую кочергу, глядя госпоже Подруге прямо в глаза. Вот оно! Опять промелькнуло! Тень неизбывного страха, на мгновение исказившая красивое лицо… И Роника вдруг поняла: если должным образом подобрать слова для угрозы, эта уверенная в себе и властная молодая женщина быстренько превратится в сопливую, хнычущую от страха девчонку. Кто или что так сломало ее, Ронике знать было неоткуда, но то, что надлом присутствовал, надлом болезненный, глубинный и неисцелимый, – сомнению не подлежало. Роника видела перед собой тонкую коросту властолюбия, затянувшую бездонный омут страха. По временам ей даже становилось жалко Сериллу. Ее было так легко довести до истерики. Ну просто до неприличия легко. И тем не менее – когда Ронику посещали подобные мысли, она неизменно ожесточала свое сердце. Именно страх делал Сериллу очень опасной. Она во всех и в каждом готова была видеть угрозу. И к тому же старалась действовать по принципу «нападение – лучшая защита», предпочитая напасть первой и, может быть, ошибиться, нежели рисковать, выжидая, станет кто-то действовать против нее или не станет. Что и было наглядно засвидетельствовано историей убийства Давада. А потом эта женщина потребовала себе власти над Удачным – власти настолько полной, что Роника, например, по своей воли не вручила бы ее никому, даже сатрапу. Да и не было у него такой власти. Что хуже, попытки Сериллы применять эту самую власть вовсю разрушали остатки удачнинского самоуправления. Сиречь то, что Роника всемерно хотела бы восстановить, ибо только так мог быть обеспечен в городе мир. А с ним и надежда для нее самой когда-либо воссоединиться с семьей. Если только хоть кто-нибудь из ее родни выжил.

Поэтому Роника не моргнув глазом выдержала презрительный взгляд госпожа Подруги. Да и бросила кочергу на край камина. Та с лязгом подпрыгнула и откатилась, и Роника подметила, что резкий звук заставил Сериллу болезненно вздрогнуть. Ладно, огонь разгорался, от него опять шло тепло. Роника повернулась к нему спиной и сложила на груди руки.

– Люди болтают между собой о том и о сем, – сказала она. – Имеющий уши да слышит… если хочет, конечно, узнать, что на самом деле в городе происходит. Даже от собственных слуг, если обращаться с ними по-человечески, немало можно узнать! Вот поэтому от меня и не укрылось, что приходили выборные «новых купчиков», возглавляемые Мингслеем, и предлагали тебе перемирие. И именно по этой причине я так настаиваю, чтобы ты взглянула на обнаруженное мною в Давадовых записях. Полагаю, это поможет тебе выбрать верную линию поведения, когда будешь иметь дело с Мингслеем!

Бледные щеки Сериллы налились яркой розовой краской.

– Вот как! – проговорила она. – Значит, вот как получается? Я из жалости беру тебя в свой дом, и ты тут же пользуешься этим, чтобы за мною шпионить?

Роника только вздохнула:

– Ты что, вообще не слышала, что я сказала тебе? Я же только что объяснила тебе, что знаю об этом вовсе не от твоего окружения! – Сие утверждение касалось далеко не всех раздобытых Роникой сведений, но в интересах дела она не стала уточнять. – И жалость твоя мне, знаешь ли, ни к чему. Это верно, сейчас мои дела идут не блестяще, но я просто принимаю жизнь такой, какова она есть. Все изменяется. И дальше будет меняться. Именно это, если подумать, и делает жизнь интересной…

– Ясно, – презрительно отозвалась Серилла. – Интерес, значит, к жизненным переменам! Так это и есть тот несокрушимый удачнинский дух, о котором мы в столице премного наслышаны? Я бы, скорее, назвала такой подход бездеятельным ожиданием: что еще жизнь подкинет. Весьма вдохновляюще… Значит, ты не слишком стремишься восстановить Удачный таким, каким он некогда был?

– Я не настолько дура, чтобы стремиться к невыполнимому, – парировала Роника. – Попытка воссоздать прежний Удачный заведомо обречена на провал. Надо двигаться вперед, надо дать городу новый облик. И в этом новом городе, думаю, у старинных торговцев уже не будет такой власти, как прежде. Но что с того? Все равно надо смотреть в будущее. И в этом-то состоит вызов, который бросает нам жизнь. Мы должны принимать все, что с нами случается, и учиться на пережитом, а не загонять самих себя в замкнутый круг, из которого будет не найти выхода. Ничто так не разъедает душу, как жалость. И особенно – жалость к себе самому, любимому.

Серилла посмотрела на нее до того странно, что у Роники невольно пробежал по спине холодок. С живого, разрумяненного гневом лица на нее глянули глаза мертвой. Но это длилось мгновение. Серилла заговорила ровным тоном:

– Ты думаешь, что повидала в жизни все, но ты ошибаешься. Доведись тебе перенести то, что вытерпела я, ты знала бы: случаются вещи, с которыми справиться невозможно. Кое-что такое, что изменяет тебя навсегда. Такое, от чего не отмахнешься с легкомысленной улыбочкой, не прикажешь себе забыть.

Роника и не подумала отводить взгляд.

– Верно, – сказала она. – Но верно лишь в том случае, если ты сама так решишь. То страшное событие – не знаю, право, в чем оно заключалось, – так или иначе миновало и ушло в прошлое. Без конца о нем вспоминать – значит предаться ему во власть, позволить заново вылепить твою душу… и переживать тот давний ужас снова и снова. Ты, по сути, занимаешься тем, что крепишь его власть над собой. Лучше попробуй все отбросить куда подальше, да и ваяй себе будущее по собственному выбору. Назло тому, что с тобой когда-то случилось. Вот тогда-то ты победишь!

– Легко сказать! – огрызнулась Серилла. – Ты даже представить не можешь, как меня тошнит от твоего наивного и невежественного жизнелюбия, достойного синеглазенькой девочки! И вообще, хватит с меня на сегодня доморощенной деревенской философии. Поди вон!

Роника огрызнулась в ответ:

– Мое «наивное и невежественное жизнелюбие», как ты изволила изящно выразиться, и есть тот удачнинский дух, о котором ты якобы премного наслышана. Ты так и не поняла главного: именно вера в собственную способность превозмочь тяготы прошлого и не дать им утянуть нас на дно – именно эта вера дала нам силы выжить в здешних местах. И тебе нужно разыскать в себе это качество, госпожа Подруга, если ты вправду намерена стать одной из нас! Ну да хватит об этом. Так ты намерена посмотреть на то, что я тебе принесла, или нет?

Сказала и почти физически ощутила, как ощетинилась ее собеседница. Скверно… очень скверно. Роника очень хотела бы сделать ее если не подругой, то по крайней мере союзницей, но не получалось. Та явно склонна была видеть в каждой женщине либо соперницу, либо шпионку. Так или иначе, Роника молча стояла перед Сериллой, ожидая ответа и потихоньку пуская в ход свои навыки опытного торговца. И эти навыки позволили ей заметить, как взгляд Сериллы метнулся к раскрытой амбарной книге, лежащей посередине стола, и сразу вернулся обратно. Серилле жгуче хотелось узнать, что же там написано, но и сделать первый шаг навстречу она нипочем не желала. Ибо это могло быть истолковано как поражение. Сначала Роника хотела дать ей еще время на размышление, но Серилла все молчала, и Роника решила поставить на кон сразу все.

– Ладно, – сказала она. – Вижу, тебя это не интересует. Право слово, я думала, тебе захочется взглянуть на эти записи прежде, чем я предъявлю их Совету торговцев. Что ж… Ты меня слушать не захотела. А вот они, полагаю, захотят!

И, решительно подойдя к столу, она захлопнула тяжеленную книгу и снова сунула ее под мышку. Из комнаты Роника выходила не торопясь, до последнего надеясь, что Серилла позовет ее назад. Так же точно она пошла и по коридору, все еще ожидая просьбы-приказа вернуться. Но за спиной раздался лишь увесистый звук захлопнувшейся двери кабинета. Значит, ничего не получилось. Роника вздохнула и направилась вверх по ступенькам – в бывшую спальню Давада. Донесшийся снизу стук в наружную дверь заставил ее сперва остановиться, а потом выглянуть через лестничные перила в прихожую, располагавшуюся внизу.

Служанка, как раз открывшая дверь, взялась по всей форме приветствовать гостя, но молодой торговец бесцеремонно протиснулся внутрь.

– Важные вести для госпожи Подруги Сериллы! Где она?

Это был Роэд Керн.

– Я доложу ей, что… – начала было служанка, но Роэд нетерпеливо тряхнул головой:

– Дело безотлагательное! Прибыла птица с вестью из Дождевых чащоб! Так где она? В кабинете? Не заблужусь…

И, не дожидаясь ответа, ринулся мимо служанки. Его сапоги звонко цокали по каменному полу, плащ стремительно развевался. Служанка засеменила следом, но он только отмахнулся. Роника проводила их глазами, силясь набраться мужества, чтобы подобраться к двери и подслушать.

* * *

– Как смеешь ты вот так врываться ко мне! – возмутилась Серилла. Роэд застал ее на коленях, занятую безуспешной попыткой снова оживить угасший камин. Кажется, в этом окрике выплеснулось все бессильное раздражение, накопленное во время стычки со старухой Вестрит. Однако потом Серилла заметила искры, сверкнувшие в глазах молодого Керна. И невольно попятилась обратно к камину.

– Прошу прощения, госпожа. Я-то, дурак, вообразил, будто вести из Дождевых чащоб заслуживают твоего немедленного внимания. – Он двумя пальцами держал крохотный латунный цилиндрик из тех, что подвязывались птицам-посланникам. Серилла уставилась на этот цилиндрик, Роэд же чопорно поклонился: – Что ж, удаляюсь ожидать вызова.

И он повернулся обратно к двери, где переминалась и ахала – а заодно подслушивала – растерянная служанка.

– Закрой дверь! – рявкнула на нее Серилла. – С той стороны!

Сердце неистово колотилось в груди. В ту ночь, когда она отправляла сатрапа в Чащобы, его охрана посетила птичник Давада и взяла оттуда с собою всего лишь пять птиц. Поэтому не шло даже речи о том, чтобы использовать их без великой нужды. Ей сообщили, что сатрап благополучно прибыл на место, что жители Дождевых чащоб, посоветовавшись, решили принять его под свое покровительство… и с тех самых пор не было ни одного послания. Тогда она заподозрила, что жители Чащоб двурушничают. Быть может, сатрап успел склонить их на свою сторону? И теперь ее, того гляди, обвинят в государственной измене? Что там, в маленьком цилиндре? И кто еще уже успел прочитать письмо?

Она попыталась собраться и призвала всю свою выдержку, чтобы выглядеть спокойной и незаинтересованной. Но язвительная издевка на лице высокого смуглого мужчины заставляла предполагать худшее.

Делать нечего, придется для начала умаслить его. Роэд напоминал Серилле свирепого сторожевого пса, равно готового и защитить хозяйку, и покусать ее. Оставалось лишь желать, чтобы не пришлось однажды надеяться только на него!

– Ты конечно же прав, торговец Керн, – мило улыбнулась она. – Такие новости и в самом деле заслуживают того, чтобы врываться с ними без спроса. По правде говоря, сегодняшний день просто истощил мое терпение! Только сяду работать – тут же врываются какие-то слуги и мешают, мешают… Не вини меня за резкость. Входи, пожалуйста. Погрейся.

И Серилла пошла даже на то, чтобы милостиво кивнуть ему головой. Хотя, конечно, ее положение не шло ни в какое сравнение с его!

Роэд вновь поклонился – достаточно низко, но, как она сильно подозревала, опять же не без насмешки.

– Конечно же, госпожа Подруга. Как же не понять, когда поминутно отрывают от дел. И в особенности когда столь тяжкий груз ответственности взвален на такие хрупкие плечи.

О да, насмешка присутствовала. В оттенке голоса, в подборе слов…

– Записку, – напомнила Серилла.

Роэд приблизился. И поклонился еще раз, протягивая ей цилиндрик. Воск, в который его обмакнули перед отправкой, выглядел непотревоженным. Но что могло помешать Роэду вскрыть цилиндр, прочесть письмо, а потом снова обмакнуть цилиндрик в расплавленный воск? Что ж, истину все равно не установить, а значит, не стоит и волноваться. Серилла расколупала воск, отвинтила крышечку и осторожно вытащила крохотный свиток. Сердце ее бешено колотилось, но она заставила себя внешне спокойно усесться за стол и наклониться поближе к лампе, разворачивая письмо.

Оно оказалось очень коротким. И сама эта краткость порождала особенную тревогу. Случилось крупное землетрясение, и с тех пор сатрапа и его Подругу никто больше не видел. Всего вероятнее – погибли под обвалами. Серилла перечитала письмо снова, потом еще раз. Ну хоть бы полсловечка о том, была ли еще надежда их отыскать! И что могла значить лично для нее внезапная гибель сатрапа? Как это скажется на ее планах? А если письмо вовсе окажется ложным? И отправили его по причинам слишком запутанным, чтобы о них даже гадать? Серилла застывшим взглядом смотрела на мелкие буковки.

– Выпей, – позвучал голос. – Тебе, похоже, надо бы подкрепиться!

Роэд протягивал ей небольшой стаканчик с бренди. Она даже не заметила, когда это он взял с полки бутылку и налил. Однако приняла стакан с благодарностью. Отпила и почувствовала, как тепло вина растворяет что-то внутри. Роэд взял письмо и стал читать его, и она не пыталась ему помешать. Лишь спросила, не поднимая глаз:

– Собираешься и другим рассказать?

Роэд нахально уселся на уголок стола. Он сказал:

– В этом городе полным-полно торговцев, поддерживающих тесные связи с родней из Чащоб. Так что прилетят и другие птицы с подобными же известиями. Из этого и следует исходить.

Пришлось ей все-таки поднять глаза и встретить его улыбку.

– И что же мне теперь делать? – услышала она собственный голос.

Ей следовало возненавидеть себя за этот вопрос, ибо тем самым она полностью подпадала под его власть.

– Ничего не делать, – ответил Роэд. – Ничего не делать… пока.

* * *

Роника отворила дверь бывшей спальни Давада Рестара. Домашние туфли на ногах были неприятно сырыми. Дверь хозяйского кабинета оказалась слишком толстой, чтобы сквозь нее хоть что-то расслышать. Не принесла желаемых результатов и прогулка по саду: все окна были наглухо задраены. Только ноги вымокли и замерзли… Роника обвела глазами спальню умершего, и у нее вырвался вздох. Она очень скучала по своему дому. Здесь было, по всей видимости, безопаснее, да и возможностей делать дело, которое она считала необходимым, было не в пример больше. И все равно она тосковала по родному крову, пусть даже разворованному и оскверненному. Здесь она чувствовала себя чужой.

В комнате возилась Рэйч. Служанка драила пол и делала это так ревностно, как будто хотела уничтожить здесь последнюю пылинку, могущую иметь отношение к ненавистному Даваду. Роника тихо притворила за собой дверь.

– Я знаю, – ласково проговорила она, – как тяжело тебе жить в этом доме, в доме Давада, среди его вещей. Я ни в коем случае не собираюсь удерживать тебя здесь против твоей воли. Я и сама вполне могу о себе позаботиться. Ты же мне ничем не обязана. Если хочешь, Рэйч, ступай своей дорогой и не бойся, что тебя схватят и объявят беглой рабыней. А хочешь – оставайся при мне, и я буду этому только рада. Или, может быть, мне составить для тебя рекомендацию и сопроводительное письмо? Ты могла бы отправиться в Инглби и жить там на ферме. Я уверена, моя дряхлая нянька окажет тебе добрый прием. Вероятно, вы даже подружитесь.

Рэйч бросила тряпку в ведро и распрямила затекшие колени.

– Ни за что на свете, – отозвалась она, – не покину я единственного человека, который по-хорошему отнесся ко мне здесь, в Удачном. Верно, ты не пропадешь без меня, и все-таки я тебе еще пригожусь. А что до памяти Давада Рестара… Был он или не был предателем, мне, собственно, наплевать, потому что он был убийцей, и это главнее. Вот то, что из-за дружбы с ним и на тебя пала тень, – это действительно скверно. А еще я должна кое-что тебе сообщить!

– Спасибо, – проговорила Роника довольно-таки чопорно.

Давад многие годы был другом ее семьи, но это не мешало ей осознавать: ведя свои дела, он умел быть и жестким, и просто безжалостным. И все же справедливо ли было полностью возлагать на него вину за гибель ребенка Рэйч? Верно, молодая мать и дитя были куплены на деньги Давада. И он же был совладельцем работоргового судна, на котором их везли через море. Но когда мальчик умирал в загаженном трюме от жары, скверной воды и недостатка пищи, Давада даже не было на борту. С другой стороны, именно Давад наживался на торговле невольниками, а значит, был неоспоримо виновен. Чем больше думала обо всем этом Роника, тем неуютнее становилось у нее на душе. Что в таком случае следует говорить о «Проказнице», тоже обращенной в работорговое судно? Да, она могла свалить всю ответственность на своего зятя. Формально кораблем владела Кефрия, но она с самого начала предоставила мужу поступать с ним так, как он захочет. А она, Роника? Достаточно ли упорно она противилась надругательству над живым кораблем? Конечно, она была против и своего мнения не скрывала. Но и костьми не ложилась. А если бы легла?

– Рассказать тебе новости? – спросила Рэйч.

Роника успела так увлечься бесплодным самокопанием, что даже вздрогнула, возвращаясь к реальности.

– Да… Да, конечно. – Подойдя к камину, она заглянула в чайник, висевший на крюке. – Может, чаю попьем?

– Чай у нас почти кончился, – предупредила Рэйч.

Роника пожала плечами:

– Ну и пусть кончается хоть совсем. Лучше, что ли, будет, если остатки так и протухнут неиспользованными?

Разыскав коробочку с чаем, она вытащила щепотку и бросила в заварочный чайник. Питались они вместе с Сериллой, но здесь, в отведенной ей комнате, Роника предпочитала независимость, выражавшуюся в собственных чайнике и заварке. Что до посуды – чашек, блюдечек и иной мелочи, – то Рэйч ненавязчиво позаимствовала все это с Давадовой кухни.

Расставив все на маленьком столике, служанка заговорила:

– Нынче утром я прогулялась кругом. Сходила к причалам, с оглядкой конечно. Там почти ничего не происходит. Маленькие суда, которые иногда к нам добираются, разгружаются и грузятся очень быстро, причем обязательно под присмотром вооруженных людей. По крайней мере один корабль принадлежал «новым купчикам». Скорее всего, это совместное предприятие нескольких семей. Доставили они большей частью продовольствие. Два других корабля, похоже, принадлежали старинным семействам. Еще я видела тот живой корабль, «Офелию», но не у пирса, а на рейде. И на ее палубах тоже виднелись люди с оружием. Побывав в гавани, я сделала, как ты предлагала: отправилась на побережье, туда, где рыбаки вытаскивают свои лодки. Там жизни побольше, правда лодок тоже не столько, сколько раньше бывало. Всего пять-шесть суденышек. Люди разбирали добычу, поправляли сети. Я предложила помочь, думая заработать рыбку-другую, но от моих услуг отказались. Нет, не прогнали, даже не нагрубили, но вели себя так, словно я могу что-нибудь стырить или иной вред им причинить. Человек, с которым я заговорила, все смотрел не на меня, а куда-то за мое плечо, как будто подозревал, что я их отвлекаю разговорами, а в это время кто-то другой… Правда, через некоторое время рыбаки поняли, что я не привела с собой никакого сообщника, и пожалели меня. Дали мне за просто так две небольшие камбалы и поговорили со мной.

– Кто дал тебе рыбу?

– Женщина по имени Экки. Ее отец велел ей меня угостить, а когда кто-то открыл рот вроде бы возразить, тот мужчина сказал: «Все жрать хотят, Энге!» Того доброго человека звали Келтер. Большущий такой мужичище, грудь и живот что твоя бочка. Рыжая борода больше веника, и ручищи тоже рыжие и волосатые, а голова почти совсем лысая.

– Келтер… – задумалась Роника, роясь в памяти. – Ну как же! Не иначе Малявка Келтер! Не припомнишь, там никто его Малявкой не называл?

Рэйч кивнула:

– Называли, но я подумала, что это они его дразнят.

Роника нахмурилась. Чайник в камине уже кипел, струя пара так и свистела из носика. Роника сняла его с крюка и стала лить кипяток в заварочный чайник.

– Келтер… Малявка Келтер, – пробормотала она. – Имя знакомое, но вот что он…

– А мне показалось, – вставила Рэйч, что это именно тот человек, который нам нужен. – Конечно, я покамест с ним не заговаривала о деле. И думаю, что в дальнейшем тоже особо торопиться не следует. Но сдается мне, что именно он сумел бы и поговорить с народом Трех Кораблей, и за них мнение высказать!

– Ну и отлично. – Роника даже сама слегка удивилась удовлетворению, прозвучавшему в ее голосе. – Сегодня вечером собирается городской Совет. Там я хочу рассказать о том, что мне удалось разузнать, и буду настаивать, чтобы мы начали делать какие-то шаги по объединению города. Не знаю только, добьюсь ли успеха. Если уж многие даже о самих себе позаботиться не желают… Что ж, попытка не пытка!

Некоторое время обе молчали. Роника прихлебывала чай, думая о своем. Неожиданно Рэйч спросила ее:

– А если никто тебя не послушает? Что тогда? Ты отступишься?

– Не могу, – просто ответила Роника. И коротко, невесело рассмеялась. – Потому, что, если я сдамся и отступлюсь, мне будет просто нечего больше делать на свете. Это единственное, чем я могу помочь своей семье. Если я стану этаким слепнем, который будет жалить Удачный, побуждая его к деятельной жизни, тогда рано или поздно Кефрия и дети смогут вернуться. По крайней мере, я смогу с ними связаться и получить от них весточку. Сейчас, когда мы то и дело деремся, а ближайшие соседи вусмерть перестали друг дружке доверять… не говоря уже о клейме изменницы, которым меня осчастливили… какая речь может идти о возвращении моей семьи? И потом, если некоторым чудом Альтия с Брэшеном все же сумеют отбить «Проказницу» и вернуть ее домой, у них должен быть дом, в который можно вернуться, а не одно название. Знаешь, Рэйч, последнее время я чувствую себя точно жонглер, которому на голову сыплются все его мячики. Я должна поймать как можно больше и хотя бы некоторые умудриться заново подбросить. Если мне это не удастся, я буду просто жалкой старухой, знающей лишь каждодневные нужды и ждущей конца. А я этого не хочу. Раз уж я до сих пор жива, я хочу действительно жить! – Роника поставила тихо звякнувшую чашку. – Погляди на меня, – негромко проговорила она. – У меня даже чашки собственной не осталось. Моя семья то ли погибла, то ли разлетелась так далеко, что ни слуху ни духу. Все, что я так долго принимала как должное, оказалось у меня отнято, одно за другим. Все в моей жизни идет не так, как я когда-то предполагала. Не нужно, чтобы такое происходило с людьми.

Рэйч посмотрела ей прямо в глаза, и Роника смолкла. Она успела забыть, с кем говорит. Слова сорвались с ее языка прежде, чем она успела их хорошенько обдумать:

– Твоего мужа продали раньше, чем тебя, и угнали в Калсиду. Ты думала когда-нибудь о том, чтобы разыскать его?

Рэйч обхватила свою чашку обеими руками, грея ладони. Видно было, как сразу намокли у нее ресницы, но слезы по щекам так и не потекли. Рэйч опустила голову, и Роника долгое время не видела ее лица – только пробор, светлый на фоне темных волос.

– Прости меня. Я… – начала было она.

– Ничего. – Рэйч говорила тихо, но голос был тверд. – Нет, я не буду и пытаться его разыскать. Лучше я буду думать, что он оказался у доброго хозяина, сумевшего оценить его дар каллиграфа. А он пускай верит, что мы с сынишкой оба живы и тоже обрели неплохой дом. Но если я отправлюсь в Калсиду – с такой-то отметиной на лице, – меня для начала быстренько схватят как беглую и я снова окажусь в неволе. Только татуировок прибавится. Но даже если б я и сумела отыскать мужа, мне пришлось бы рассказывать ему о том, как умирал наш маленький сын. Смогла бы я ему объяснить, почему наш мальчик умер, а я все еще жива? Сколько ни пытаюсь вообразить себе, как могла бы произойти наша встреча, все равно все всегда кончается плохо. Если пытаешься пройти путь до конца, Роника, тебя обязательно в итоге ждет горечь. Мне и сейчас горько, уж что говорить… Но лучшего уже не будет. Может только стать еще горше.

– Прости меня, – повторила Роника неуклюже.

Были бы у нее деньги и корабль, она непременно снарядила бы кого-нибудь в Калсиду. Чтобы разыскал-таки мужа Рэйч, выкупил его из неволи и обратно привез. Да, после этого им обоим пришлось бы жить с памятью о погибшем сыночке. Все верно. Но потом родились бы еще дети. Роника это знала лучше многих. Они с Ефроном утратили своих сыновей во время Кровавого мора. Но потом в должный срок у них родилась Альтия. Роника не стала рассказывать об этом Рэйч. Но про себя дала обет себе самой и Са: «Если моя жизнь все-таки повернется к лучшему, я непременно сделаю так, чтобы и для Рэйч настали светлые дни. И это самое меньшее, чем я могу отблагодарить женщину, не бросившую меня в самые мои черные дни».

Но все-таки для начала ей следовало переломить собственную злую судьбу. В частности, хватит уже позволять другим людям делать опасную работу вместо нее. Пора браться самой.

– А у меня с Сериллой никаких сдвигов, – прежним деловым тоном сообщила она Рэйч. – Кажется, пора брать то, что я разузнала, и пускать в ход… возможно, начихав на сегодняшнее решение Совета. Если эти старые пни вообще хоть что-то решат. В любом случае завтра пораньше с утра я пойду с тобой к рыбакам. Надо будет застать их прежде, чем они отправятся в море. Попробую переговорить с Малявкой Келтером и попрошу его замолвить словечко другим семьям с Трех Кораблей. Скажу им так: настало время не просто навести мир и порядок в Удачном, но даже больше – пора уже нам самим собой владеть! И открыто о том заявить! Но для этого потребуется весь наш народ, а не только старинные торговые семьи. То есть и поселенцы с Трех Кораблей, и даже те «новые купчики», которых удастся убедить жить по нашим прежним законам. То есть в первую очередь – никакого рабства. Каждый должен будет стать частичкой того нового Удачного, который мы непременно построим. – Роника помолчала, обдумывая дальнейшее. Потом пробормотала: – Вот только хотела бы я знать хоть одного из «новых купчиков», которому можно было бы доверять.

– Всем можно, – негромко вставила Рэйч.

– Всем? – переспросила Роника изумленно. – Это «новым-то»? Да еще всем?

– Ты же сама сказала – частичкой нового Удачного должен будет стать каждый. И тут же целое сословие начисто исключаешь.

Роника крепко задумалась над ее словами.

– Скажем так, – проговорила она наконец. – Говоря о Трех Кораблях, я имела в виду всех, кто появился в городе уже после того, как его основали старинные семейства. Все, кто стал здесь жить и принял наши законы…

– Подумай еще раз, Роника. Ты в самом деле не видишь нас? Хотя мы тоже здесь поселились?

Роника ненадолго прикрыла глаза. А когда вновь подняла веки, то прямо и честно посмотрела Рэйч в глаза.

– Стыд и срам, – сказала она. – Ты кругом права, моя дорогая. Как ты думаешь, кто мог бы говорить от имени всех рабов?

– Не называй нас рабами, – ответила Рэйч. – Так называли нас те, кто хотел нас сломать. Вышибить из нас душу. Сами себя мы предпочитаем называть татуированными. В знак того, что они смогли пометить наши тела, но души – ни в коем случае.

– А вожак у вас есть?

– Ну… не то чтобы предводитель. Когда здесь была Янтарь, она дала нам много полезных советов. Она говорила так: «В каждом хозяйстве изберите кого-нибудь, кто будет знать все обо всем. Если кто-то сумеет разузнать нечто полезное, такое, например, что может помочь задумавшему сбежать на свободу либо просто самовольно отлучиться, – скажем, дверь, в которой сломался замок, или тайничок, где у хозяина лежит полузабытая заначка, – нужно сразу рассказать тому осведомленному человеку. Рано или поздно кто-нибудь из вас выйдет в город – допустим, пошлют за покупками, или белье полоскать, или еще за чем-нибудь. Тот человек сможет встретиться с татуированными из других домов. Так будут распространены добытые вами сведения и получены другие, взамен. В частности, смышленый татуированный сможет прознать, что такой-то хозяин посылает телегу с семенным зерном на определенную ферму, и передать с нею словечко своим близким или друзьям, которые там работают. Или стащить деньги, отложенные хозяином, и спрятаться в возу с сеном, а там и сбежать…» Еще Янтарь не советовала нам заводить одного-единственного предводителя, на которого все бы надеялись. Пусть, говорила она, их будет много – как узелков на уловистой сети. Ведь единственного предводителя могут схватить и пытать до тех пор, пока он всех не заложит. Но пока вожаков у нас много, мы – как та сеть. Даже если пополам ее распороть. Узелков в каждой половине останется еще ой как много!

– Янтарь этим занималась? – удивленно переспросила Роника. – Та самая Янтарь, резчица по дереву? – Рэйч кивнула, и Роника спросила еще: – Но зачем ей это понадобилось?

Рэйч пожала плечами:

– Кое-кто болтал, будто она сама побывала в неволе, хотя у нее и нет татуировки. Видишь ли, она носила в ухе кольцо свободной. Такое кольцо калсидийские вольноотпущенники должны по тамошнему закону сами себе покупать и носить в знак того, что им была дарована вольная. Я как-то спросила ее, сама ли она выкупилась на свободу, или это кольцо ей осталось от матери. Она, ты понимаешь, долго молчала. А потом сказала мне, что это был подарок от одного человека, которого она очень любила. Когда же я спросила Янтарь, с какой стати она взялась нам помогать, она просто ответила: «Я должна». Я так поняла, что для нее это очень важно. По каким-то личным причинам. Знаешь, как-то раз один из наших сильно на нее рассердился. И начал кричать, что, мол, ей-то легко играть во всякие игры и чуть ли не к восстанию народ подбивать. Вот такие, дескать, всех втравливают в неприятности, а сами в кусты! Он сказал, что она, может, как-то соскребла татуировку, а другие не могут. Она посмотрела ему в глаза и сказала: «Все верно». Тогда он стал настаивать, пусть она расскажет, почему это она нам помогает, иначе, мол, ей нельзя доверять. И тогда произошло кое-что странное. Янтарь расхохоталась и заявила: «А я, знаешь ли, пророчица. Меня послали спасать мир!»

Рэйч улыбнулась. Роника недоуменно смотрела на нее, и опять некоторое время обе молчали. Потом Рэйч наклонила голову и проговорила задумчиво:

– Многие тогда рассмеялись при этих словах. Дело-то происходило у фонтана, где невольницы полоскали чужое белье. Ты в тот день послала меня на рынок, я и остановилась поболтать. Был, помнится, солнечный такой, хороший денек… да еще и Янтарь своими разговорами заставила многих поверить, будто мы вправду сумеем кое-что переменить в своей жизни к лучшему, может, даже обрести собственный выбор. Ну и все, конечно, подумали, что насчет спасения мира – это она так пошутила. Но когда она засмеялась… было что-то в ее смехе… В общем, я подумала: а что, если она смеется просто потому, что знает: можно во всеуслышание открыть правду и ничего не бояться, ведь все равно никто не поверит?

* * *

Роника направлялась к Залу Торговцев. Шла пешком: она отлично знала – рассчитывать, что госпожа Подруга Серилла предоставит ей место в карете, было попросту глупо. Она загодя покинула дом Давада, не только затем, чтобы не торопиться при ходьбе, но также из желания прийти в Зал одной из первых. Ей, кроме прочего, хотелось поговорить с глазу на глаз кое с кем из торговцев и, так сказать, промерить глубину: кто как видит желаемый исход сегодняшнего собрания.

Дорога к Залу, между прочим, по нынешним временам была весьма непроста и даже небезопасна. Рэйч очень хотела сопровождать хозяйку, но Роника настояла, чтобы та осталась дома. Она считала, что незачем подвергаться опасности им обеим. Тем более что бывшую рабыню все равно не пустили бы в Зал, а Роника ни за что не попросила бы ее дожидаться снаружи, в сгущающейся темноте. Что до нее самой, Роника полагала, что по окончании собрания ее уж кто-нибудь да подвезет. Не предложат сами – она попросит.

Стылый осенний ветер теребил ее одежду, и все, что она видела кругом себя, тяжким грузом ложилось ей на сердце.

Ей не пришлось спускаться вниз, в город, ибо Зал высился на невысоком холме, господствовавшем над застроенным склоном. Путь туда лежал мимо особняков старинных семей. Проемы ворот, некогда гостеприимно распахнутые – некоторые были изначально вовсе лишены закрывающихся створок, – и широкие подъездные дорожки теперь были перегорожены всякой всячиной ради обороны от возможного нападения, все ворота – плотно закрыты, а кое-где еще и стояла вооруженная стража. Почем знать, с какой стороны нанесет очередную гоп-компанию, хватающую все, что плохо лежит? Бдительные стражи весьма недружелюбно поглядывали на Ронику, шагавшую мимо. Никто не поздоровался с ней, никто не поприветствовал даже кивком.

В итоге она явилась в Зал самая первая. И сразу увидела, что старинному зданию досталось не меньше, чем всему остальному городу. На самом деле язык не поворачивался назвать Зал просто домом, где собираются торговцы. Он был самым настоящим сердцем их единения, символом почти родственной принадлежности. Его каменные стены стойко сопротивлялись огню, но крышу кто-то все же умудрился поджечь. Роника постояла снаружи, с болью и негодованием глядя наверх. Поневоле представила, ЧТО могут увидеть ее глаза внутри… и стала подниматься по ступенькам к входу. Двери оказались взломаны. Роника опасливо заглянула вовнутрь. Оказывается, сгорел только уголок кровли, но в Зале плотно обосновался запах дыма и сырости – на редкость неприятное сочетание. Слабенькое послеполуденное солнце заглядывало сквозь дыру в крыше, озаряя пустое помещение. Роника миновала сломанные двери и осторожно вошла. Внутри было сыро и холодно. Гирлянды и занавеси, коими Зал украсили еще к летнему балу, свисали со стен, густо обросшие плесенью, и их шевелил ветерок, которому не полагалось здесь быть. Цветочные венки превратились в голые скелетики ветвей, а листья и лепестки догнивали на полу. Удивительно, но столы, стулья и возвышение в дальнем конце как-то уцелели до сего дня. На столах даже стояли кое-где блюда – хотя большую часть, естественно, разворовали. Разбитые вазы, почерневшие остатки пышных букетов. Роника огляделась кругом, ощущая, как растет в душе гнев. Интересно знать, куда подевались все те, в чью обязанность входила подготовка Зала к собраниям? Что случилось с торговцами, по традиции отвечавшими за сохранность и содержание Зала? Неужели все дружно отрешились от каких бы то ни было общественных обязанностей и сосредоточились лишь на собственном благополучии?

Какое-то время она просто ждала, стоя посреди промозглого полутемного помещения. Потом беспорядок и разорение, царившие кругом, окончательно лишили ее душевного равновесия. Когда-то, когда она была помоложе, они с Ефроном целую треть года отвечали за Зал – как то и пристало всякой молодой семье их сословия. Тут Роника вспомнила, что вместе с ними Залом занимались и Давад с Дорилл, и сердце стукнуло невпопад. Перед заседаниями Совета они всегда приходили сюда заблаговременно. Заправляли лампы, разжигали огни. А по окончании заседаний масляными тряпочками протирали скамьи и подметали пол. В те времена это казалось необременительной и приятной работой, да и совершали ее вместе с друзьями, такими же молодыми.

Тут Роника поняла, что ей следует делать.

Метлы, свечи и масло для ламп обнаружились по тем же самым чуланам, где их хранили когда-то. Роника даже приободрилась, выяснив, что туда грабители не заглянули. Это, в частности, значило, что здесь побывали либо рабы, либо «новые купчики»; если бы до воровства в собственном Зале унизился кто-то из членов старинных семей, уж он-то знал бы, где что искать.

Что до самой Роники – ей было, конечно, не под силу привести в порядок весь Зал. Но она могла хотя бы начать!

Для этого ей в первую очередь требовался свет. Взобравшись на стул, она наполнила маслом и разожгла стенные светильники. Разгоревшиеся огоньки затрепетали на сквозняке, еще ярче озаряя грязь и палые листья, принесенные ветром, и свалившиеся куски обугленной крыши. Роника сложила уцелевшие блюда в таз для мытья и отставила в сторону. Швабра, которую затем она взяла в руки, выглядела оружием карлика перед лицом громадного загаженного пола. Тем не менее Роника с упорством и решимостью взялась за мытье. Работа доставила ей неожиданное удовольствие. Как славно было опять что-то делать руками! По крайней мере, вот где сразу видны плоды прилагаемых усилий! Передвигая по полу мусор, Роника незаметно для себя начала даже мурлыкать старую песенку, которой всегда сопровождалась такого рода работа. Ей даже показалось, будто в другом конце зала так же орудует шваброй и подпевает ей давно умершая Дорилл.

Шарканье швабры заглушило шорох шагов. Роника осознала, что вправду работает уже не одна, когда к ней присоединились еще две женщины, вооруженные половыми щетками. Она даже вздрогнула и, выпрямившись, огляделась. Возле двери переминалась группка вошедших торговцев. Кое-кто смотрел на Ронику так, словно впервые увидел ее, другие проталкивались мимо и входили. Вот появились двое мужчин; они несли охапки хвороста для очагов. Стайка юнцов обрывала со стен отсыревшие и вонючие занавеси и тащила их наружу. В какой-то момент сдвинулись и топтавшиеся возле двери: так снимается с места мусор, подхваченный струей чистой воды. Мужчины стали двигать стулья и тяжелые скамьи, выстраивая их так, как требовалось для заседания Совета. Повсюду зажигались все новые и новые лампы, Зал наполнялся гулом живых голосов. Когда кто-то неожиданно расхохотался, все на миг даже притихли, словно напуганные этим звуком, таким чужеродным среди запустения. Но постепенно работа возобновилась, и Ронике даже показалось, будто народ начал двигаться поживее.

Она стала оглядываться, высматривая друзей, знакомых, соседей. Так или иначе, все собравшиеся здесь были потомками первопоселенцев, некогда пришедших на Проклятые берега практически с пустыми руками, неся с собой лишь жалованные грамоты на земли да знаменитые хартии сатрапа Эсклеписа. Кто они были, знаменитые и славные предки нынешних торговцев? Да сущая шантрапа, если вдуматься. Младшие сыновья, изгнанники и изгои, стоявшие чуть ли не вне закона. Им отнюдь не светило нажить и тем паче удержать какие-то состояния в первопрестольной Джамелии; вот они и подались сюда, на Проклятые берега, зловещие и по названию, и по сути. Первые поселения, которые они здесь основали, все были погублены странной, страшной и могущественной силой, что, казалось, истекала по реке, бегущей через Дождевые чащобы вместе с водой. Люди стали двигаться все дальше и дальше от реки (которая поначалу казалась им такой многообещающей водной артерией в глубину страны), пытаясь зацепиться то тут, то там… но все тщетно, пока им не повезло добраться сюда, на побережье Удачнинского залива. Лишь некоторые семьи остались превозмогать тяготы жительства у реки. Дождевые чащобы несмываемо метили тех, кто дерзал там поселиться. Но ни один из тех, кто гордо именовал себя старинным торговцем, никогда не забывал о кровных узах родства. И о том, что обе ветви поселенцев были повязаны теми самыми изначальными хартиями Эсклеписа – главным своим достоянием.

Это-то единство Роника сейчас и наблюдала. В самый первый раз после памятной ночи, когда начались беспорядки. Все без исключения знакомые лица выглядели постаревшими, усталыми и озабоченными. Пролетевшие месяцы не помиловали никого, в том числе, наверное, и ее саму. Некоторые пришли в официальных костюмах торговцев, каждый в цветах своего дома. Однако примерно половина явилась в обычных одеждах, и, надо полагать, не по небрежению. Уж верно, не одну Ронику посещали любители чужого добра. И все-таки они собрались все вместе, и все копошились, как муравьи, приводя в порядок свой Зал с той твердолобой настойчивостью, которая издревле выделяла торговцев Удачного среди купеческого сословия по всему миру. Перед Роникой были те самые люди, которые в старину многое превозмогли – и опять превозмогут все, что пошлет им судьба.

Это вселяло в сердце надежду. В то же время Роника трезво отдавала себе отчет, что здоровались с нею очень не многие.

Люди вполголоса приветствовали друг дружку, там и тут завязывались незначительные разговоры, какими обычно сопровождается общая работа. И только с Роникой никто не затевал серьезной беседы. Еще хуже было то, что ни одна живая душа не осведомилась о судьбе Малты и Кефрии. Она, собственно, и не ждала, чтобы кто-то подошел к ней пособолезновать о кончине Давада. Но только теперь до нее начало доходить, что та давняя ночь со всеми ее событиями сделалась едва ли не запретной темой для разговоров. О ней просто не упоминали – и все.

И вот наконец в Зале навели чистоту, насколько это вообще было возможно вот так, на скорую руку. Члены Совета начали занимать свои места на возвышении, семейства принялись рассаживаться по стульям и скамьям. Роника устроилась в третьем ряду. Она старалась казаться невозмутимой, хотя и обратила внимание, что места по обе стороны от нее остались пустыми, и это больно ранило ей душу. Потом она оглянулась через плечо и обнаружила, что число пустых сидений по Залу оказалось пугающе велико. Куда подевалось столько народу? Погибли? Бежали из города? Или были слишком напуганы, чтобы высунуться из семейных домов-крепостей? Роника обежала глазами возвышение, где рассаживались облаченные в белое предводители Совета, и с негодованием отметила про себя, что там было установлено еще одно почетное кресло. И что гораздо хуже, вместо того чтобы призвать собравшихся в Зале к должному порядку и тишине, главы Совета смиренно ожидали, пока в это самое кресло усядется тот, верней, та, для кого оно было предназначено!

Роника вновь оглянулась, когда по Залу стала распространяться волна тишины. В двери входила госпожа Подруга Серилла. Ее сопровождал торговец Друр, но отнюдь не вел ее под руку; наоборот, Серилла шла на полшага впереди. На ней было платье изумительного павлинье-синего цвета, обильно расшитое жемчугами, а поверх платья – широкий ярко-алый плащ, отороченный белым мехом. Плащ тащился за ней по грязному полу. Волосы Сериллы, уложенные в высокую прическу, удерживались жемчужными заколками. Опять-таки жемчуга обильно украшали ее шею и мочки ушей.

Подобная демонстрация роскоши показалась Ронике вызывающей, если не оскорбительной. Неужели Серилла не понимала, что многие сидевшие в Зале потеряли буквально все дочиста? Для чего же ей это понадобилось? Зачем?

* * *

Серилла шла по проходу между рядами сидений, направляясь к почетному возвышению посередине, и кровь стучала у нее в висках. В Зале стоял жуткий запах гари пополам с плесенью. Ко всему прочему, холод здесь был просто смертельный, и Серилла в который раз сказала Кикки «спасибо» за плащ, позаимствованный из ее гардероба. Она шла с высоко поднятым подбородком, с улыбкой, едва ли не примерзшей к лицу. Итак, она представляла здесь истинное правительство Удачного. Она будет блюсти интересы сатрапии и сделает это с куда большим достоинством и благородством, чем при всем старании удалось бы Касго. Ее видимое спокойствие вселит в их сердца должную твердость, а роскошное одеяние подчеркнет заоблачную высоту ее положения. Она все же успела кое-чему научиться у прежнего сатрапа. Всякий раз, когда старику предстояли трудные переговоры, он облачался в самые что ни на есть царственные ризы и напускал на себя спокойствие, которого, может быть, и не ощущал. Великолепие и пышность, знаете ли, успокаивают.

Легким движением руки она придержала Друра у подножия ступеней и одна поднялась на возвышение, чтобы подойти к своему креслу. Слегка раздражало, что для него не было устроено отдельного пьедестала, но с этим следовало смириться. Что ж, и так сойдет.

Она стояла возле своего кресла не двигаясь, пока мужчины вокруг не ощутили ее неудовольствия. Пришлось ей еще подождать, пока они не поднимутся на ноги. Только тогда она села и едва заметным кивком разрешила им занять свои места. Надо заметить, что люди в Зале и не подумали встать при ее появлении. Тем не менее Серилла милостиво кивнули и им: дескать, будьте как дома.

И негромко обратилась к торговцу Двиккеру, главе удачнинского Совета:

– Можете начинать.

Двиккер начал с короткой молитвы, обращенной к Са, испрашивая мудрости в решениях, которые им следовало принять в столь тяжкий и непростой час. Затем воцарилась тишина. Серилла выдерживала паузу, дабы вернее приковать к себе полное внимание Зала и тогда уже начать свое обращение. К ее немалому изумлению, торговец Двиккер гулко прокашлялся, оглядел ряды обращенных к нему лиц и заговорил сам.

– Не знаю даже, с чего начать, – признался он чистосердечно. – Все вверх дном! Куда ни кинь – всюду клин, да и только. С тех пор как госпожа Подруга Серилла согласилась с необходимостью провести это собрание и мы о нем объявили, меня буквально завалили вопросами для обсуждения, и все до одного – жгучие и первоочередные. Наш город… наш любимый Удачный… – Голос старика дрогнул и сорвался. Двиккер снова прокашлялся и продолжал: – Никогда наш город еще не подвергался столь прискорбным напастям как извне, так, к сожалению, и изнутри. В эту суровую годину спасением для нас может стать только наше единство. Мы вместе встретим беду, как и раньше встречали наши деды и прадеды! Имея это в виду, члены Совета собрались загодя в узком кругу и остановились на отдельных мероприятиях, которые хотелось бы рекомендовать к исполнению. Нам думается, эти меры будут направлены на благополучие всего города. Разрешите вынести их на ваш суд.

Серилла умудрилась сохранить самообладание и даже не нахмурила брови. Какое безобразие! Ее даже не предупредили! Они что, уже составили план восстановления города? Без нее? Язык чесался немедленно осадить Двиккера, но она снова сдержалась. Успеется.

– Два раза за всю историю города мы вводили принудительные отсрочки по денежным обязательствам и долгам. В первый раз – в дни Великого Пожара, ибо многие семьи тогда остались вовсе без крова над головой, и второй раз – во время Двухлетней Засухи. Настало время вновь сделать это. За время отсрочки проценты будут расти своим чередом, но ни один торговец не смеет ни отбирать за долги имущество другого торговца, ни настаивать на выплатах, пока Совет не объявит о снятии нынешнего запрета.

Серилла внимательно вглядывалась в лица. Слова Двиккера сопроводил приглушенный ропот. Люди в Зале обменивались мнениями, но никто не вскочил на ноги, чтобы немедленно возразить. Это слегка удивило ее. У нее-то успело сложиться мнение, что разграбление иных домов имело целью именно принудительный возврат задолженностей. Неужто торговцы согласятся упустить свою выгоду?

– Далее, – продолжал Двиккер. – Каждая семья должна удвоить число дней, посвященных работе на город, и ни у кого более нет права откупиться от такой работы деньгами. Всякий торговец или член семьи, достигший пятнадцати лет, должен сам исполнить эту обязанность. Работы будут распределяться по жребию, но первоочередные усилия должны быть посвящены гавани, причалам и улицам, дабы скорейшим образом восстанавливалась торговля.

И вновь не последовало никакого возмущения и возражений, лишь небольшая пауза, в течение которой все было тихо. Краем глаза Серилла отметила какое-то движение одного из глав Совета и покосилась в ту сторону. На столе перед пожилым торговцем лежал развернутый свиток, и он только что сделал в нем пометку: «Принято единогласно». Значит, у них тут было принято считать молчание знаком согласия? Вот интересный обычай…

Серилла обвела Зал глазами, и ей стало отчетливо не по себе. В этой просторной комнате явно происходило нечто значительное. А именно: народ Удачного сплачивался воедино, чтобы в своем единении почерпнуть силы и в который раз начать все заново. Это зрелище положительно согрело бы ей сердце. Если не считать одной досадной маленькой мелочи: при этом они как-то обошлись без нее.

Оглядывая сидевших на скамьях, Серилла поневоле заметила, как по ходу собрания люди приосанивались, расправляли плечи. Семейные пары брались за руки сами и держали за руки приведенных с собою детей. На лицах молодых мужчин и даже некоторых женщин само собой возникало выражение сосредоточения и решимости. Потом на глаза Серилле попалась Роника Вестрит. Старуха сидела в одном из первых рядов, по-прежнему облаченная в свое поношенное платье и шаль, позаимствованную у покойной. Глаза Роники сверкали по-птичьи, она смотрела на Сериллу с нескрываемым удовлетворением.

Торговец Двиккер продолжал между тем говорить. Вот он призвал неженатых юношей пополнить ряды городской стражи и даже огласил примерные границы территории, которую они собирались оградить от противоправных поползновений. На этой территории предполагалось скорейшим образом возродить более-менее полноценную деловую жизнь, к чему Двиккер и призвал почтенные купеческие семейства. Серилла начала понимать, каков был далеко идущий прицел этого плана. Они хотели навести должный порядок в отдельной части города, возродить там жизнь – с надеждой, что благой пример вскоре распространится.

Когда Двиккер закончил список предполагаемых мероприятий, Серилла приготовилась наконец-то взять слово. И снова ошиблась. В разных концах Зала поднялось на ноги не менее дюжины торговцев. Они молча стояли и ждали, чтобы председательствующие обратили на них внимание.

Роника Вестрит была среди этой дюжины.

Серилла изумила всех и изумилась сама, также поднявшись. Все взгляды тотчас обратились на госпожу Подругу. Что до нее, то она успела вмиг забыть ту великолепную речь, которую для них приготовила. Все, что она понимала в эту секунду, – это необходимость любым способом упрочить в городе власть сатрапа, то бишь собственную. А еще ей нужно было как-то заткнуть рот Ронике Вестрит. Переговорив на сей счет с Роэдом Керном, она полагала, что уж с этой-то стороны ей не грозит никакая опасность. Но теперь, поглядев на то, как, со скрипом разогнавшись, все же уверенно заработал удачнинский механизм управления, она вдруг утратила веру в способности Роэда. У нее на глазах люди этак запросто распределяли между собой власть. Причем власть поистине головокружительную. И она поняла: если Роника начнет говорить, Роэд сумеет помешать ей не более, чем нахальный кот – проезду кареты. Его просто сомнет колесом, а карета и не заметит.

Серилла не стала ждать, чтобы торговец Двиккер предоставил ей слово. Она и так уже сотворила немалую глупость, вообще допустив это собрание. И еще большую, не сумев с самого его начала взять все в свои руки. Зато теперь она оглядела Зал, милостиво улыбнулась и все-таки дождалась, что поднявшиеся говорить постепенно уселись обратно. Она слегка прокашлялась и начала:

– Настал день, которым будет гордиться Джамелия. Удачный исстари называют одним из лучших самоцветов в короне сатрапа, и это воистину так. Испытав тяготы нашествия и разрухи, народ Удачного отнюдь не впал в безначалие и безвластие. Напротив: вы собрались здесь, среди развалин, дабы защитить и сохранить культуру, зиждущую ваши корни.

Она говорила и говорила, прилагая все усилия, чтобы голос так и звенел патриотизмом. В какой-то момент, наклонившись к столу, она взяла в руку свиток торговца Двиккера и потрясла им в воздухе, воздавая должное его содержанию и говоря, что сама Джамелия некогда зародилась на том же краеугольном камне гражданской ответственности. Она обводила сияющими глазами толпу, продолжая красноречиво убеждать собравшихся, что в их сегодняшних деяниях как бы есть доля и ее заслуги, но внутренне глубоко сомневалась, удалось ли ей хоть кого-нибудь одурачить. Она продолжала говорить. Она наклонялась вперед, она ловила их взгляды, она вкладывала всю душу в каждое слово. Вот только сердце продолжало трепетать от тоски и тревоги. Себе не солжешь: Серилла отчетливо понимала: этим людям что сатрап, что сатрапия были нужны как телеге пятое колесо. Они прекрасно могли обойтись и без метрополии. А стало быть, и без нее, Сериллы. И как только они это осознают, ей конец. Вся ее так называемая власть лопнет, точно мыльный пузырь. И останется она ни с чем, беспомощная женщина в чужой стране. Какая участь тогда постигнет ее? Неведомая, но, без сомнения, страшная.

Она нипочем не допустит, чтобы это произошло.

Когда в горле окончательно пересохло, а голос начал дрожать, Серилла внутренне заметалась, подыскивая достойное окончание своей затянувшейся речи. Наконец она набрала полную грудь воздуха и сказала так:

– Сегодня вы смело сделали первый шаг на трудном и опасном пути. И сейчас, когда вечерняя тьма опускается на город за этими стенами, уместно вспомнить о том враждебном мраке, что по-прежнему заслоняет нам солнце. Возвращайтесь же в безопасные гавани ваших жилищ, оберегайте их и себя и ждите, пока мы призовем вас должным образом приложить ваши усилия. От имени сатрапа, вашего государя, я благодарю вас и даю высокую оценку вашему мужеству. Прошу вас, запомните и расскажите домашним: если бы не угроза его жизни со стороны некоторых отщепенцев, ваш государь был бы рад присутствовать здесь лично. Еще раз от его имени желаю всем вам успеха!

Она перевела дух и повернулась к торговцу Двиккеру:

– Думается, надо бы нам вознести благодарственную молитву Са, прежде чем мы разойдемся. Прошу тебя, скажи за всех нас.

Двиккер поднялся, сосредоточенно хмурясь. Серилла ободряюще улыбнулась ему и поняла, что победила. Двиккер повернулся лицом к собранию.

– Почтенные члены Совета, я хотела бы сказать еще кое о чем, – раздался голос из зала. – Я прошу и требую, чтобы мы рассмотрели дело о преступном убиении Давада Рестара!

Это говорила Роника Вестрит.

Торговец Двиккер буквально задохнулся на полуслове, и Серилла ощутила, как под ногами разверзается бездна. Но тут на ноги гибким движением поднялся Роэд Керн:

– Прошу Совет принять во внимание, что Роника Вестрит говорит здесь без всякого на то права. Она сложила с себя звание торговца и не может выступать даже от имени своей семьи, не говоря уже о Рестарах. Пусть она сядет! Совет рассматривает лишь те дела, которые выносит на обсуждение полноправный торговец!

Старуха тем не менее продолжала упрямо стоять, только щеки ее ярко вспыхнули. Она подавила свой гнев и продолжала ясным и звонким голосом:

– Моя дочь, облеченная званием торговца, не сможет здесь выступить: после того, как всех нас чуть не убили, она укрылась в безопасном убежище вместе со своими детьми. Поэтому я и требую предоставить мне слово!

Двиккер замялся было, потом нашел выход:

– Роника Вестрит, у тебя есть письменная доверенность от Кефрии Вестрит, дающая тебе право здесь говорить?

Последовала тишина, длившаяся несколько очень долгих мгновений. Потом Роника честно призналась:

– Нет, господин предводитель Совета. Такой доверенности у меня нет.

Двиккер как-то умудрился сдержать вздох облегчения.

– В таком случае, – сказал он, – боюсь, что, следуя букве наших законов, мы не можем предоставить тебе слово на этом собрании. Ибо в каждой семье может быть лишь один обладающий полномочиями и обязанностями торговца. И только у этого человека есть право говорить и голосовать. Если ты заручишься таким правом и должным образом его засвидетельствуешь, то, может быть, мы и уделим тебе время. На нашем следующем собрании.

Роника медленно опустилась на свое место, и Серилла перевела дух, но, как выяснилось очень скоро, радовалась она рановато. Стали подниматься другие торговцы, и Двиккер по очереди предоставлял им слово. Кто-то высказал пожелание, чтобы в первую голову отремонтировали причал номер семь, ибо там могли швартоваться крупные корабли. С ним охотно согласились, и несколько человек тут же подрядились взять руководство работами на себя.

Деловые предложения следовали одно за другим. Один из торговцев обещал предоставить место для товаров в своих лабазах всякому, кто поможет с ремонтом и будет сторожить по ночам, – и быстро обрел троих добровольцев. Еще у кого-то имелись тягловые упряжки быков, но было плоховато с кормами. Этих быков он был готов предоставить любому, кто сумеет их прокормить. Тоже сразу нашлось несколько желающих. Время тянулось, час был уже весьма поздний, но торговцы и не думали расходиться. Серилла молча наблюдала за тем, как город, недавно казавшийся совсем разобщенным, заново прорастает узами взаимной выгоды и сотрудничества. И одновременно с этим тают все ее надежды на власть и влияние.

Она почти перестала слушать, углубившись в собственные переживания, когда поднялся очередной торговец и с хмурым видом осведомился:

– Вот только хотел бы я знать, с чего вообще на нас посыпались все нынешние несчастья? С чего все началось? Начнем с того, что сталось с сатрапом? Известно хоть кому-нибудь, кто именно ему угрожал? И удалось ли связаться с Джамелией, объяснить, что тут у нас произошло?

Голос с другого конца зала немедленно поддержал:

– В столице-то знают хоть про нашу беду? А если знают, то почему не пришлют войско и корабли, чтобы прогнать наконец калсидийцев?

Вот когда к Серилле со жгучим вниманием обратились все лица! Даже торговец Двиккер сделал недвусмысленный жест, призывая ее дать ответ людям! Пришлось Серилле срочно собираться с мыслями. Она поднялась.

– Далеко не обо всем можно говорить в открытую, – сказала она. – И нет надежного способа отправить в Джамелию быструю весть: всегда существует опасность, что письмо перехватят. Нет полной ясности и в том, кого именно здесь следует считать заслуживающим доверия, а кого – нет. Во всяком случае, на сегодняшний день тайна местопребывания сатрапа не может быть публично раскрыта. Я не имею права сообщить даже в Джамелию.

И она тепло улыбнулась собравшимся, как бы показывая, что рассчитывает на полное понимание.

– Я же почему спросил-то, – продолжал настырный торговец, – ко мне аккурат вчера прилетела птичка-письмоносец из Трехога… известили, стало быть, что будет задержка с оплатой кое-каких товаров, что я отправил вверх по реке. Говорят, у них там тряхнуло, и очень даже здорово! Они еще не вполне оценили ущерб, но что «Кендри» сильно задержится, это уж точно. – И торговец пожал костлявыми плечами. – Ну и где гарантия, что сатрап благополучно пережил этот толчок?

Серилла полностью утратила дар речи. В голове воцарилась пустота, в которой метались лишь разрозненные обрывки мыслей, а на язык не шло ничего путного. Роэд Керн снова выручил ее, грациозно поднявшись.

– Уважаемый торговец Риктер, – проговорил он, – мне кажется неуместным затевать здесь обсуждение столь тонких материй, не то, чего доброго, по городу поползут слухи, которые нам совсем не нужны. Несомненно, случись что вправду серьезное, нас тотчас бы известили. Посему я предлагаю пореже упоминать всуе о нашем государе. Ибо его безопасность превыше нашего права на праздное любопытство!

Роэд стоял в этакой интересной позе, держа одно плечо чуть выше другого. Говоря, он поворачивался в разные стороны, обаятельный и опасный, точно когтистый молодой кот. Нет, упаси Са, он никому не грозил, но некоторым образом чувствовалось, что снова заговорить о сатрапе значило бросить вызов лично ему, Роэду Керну. Люди слегка заерзали, особенно те, кто сидел поблизости от него. Роэд еще подождал, прежде чем сесть, ни дать ни взять давая время всем и каждому осознать его слова и, может быть, оспорить услышанное. Не оспорил никто. Тема сатрапа была счастливо похоронена.

После этого перешли к обсуждению разных мелких проблем. Кто-то вызвался следить за уличными светильниками, ну и далее в том же духе. Подъем миновал – собрание явно заканчивалось. Серилла чувствовала одновременно разочарование и облегчение оттого, что все миновало. И увидела, как в дальнем углу Зала поднимается какой-то торговец в темно-синем плаще.

– Грэйг Тенира, сын торговца, – представился молодой человек, когда Двиккер чуть замешкался, сперва не узнав его. – Сразу должен заметить, что доверенность говорить от имени моей семьи, письменная и должным образом заверенная, у меня есть. Я буду говорить вместо отца – Томи Тениры.

– Говори, – кивнул Двиккер.

Парень чуть помедлил, потом набрал побольше воздуха в грудь.

– Я предлагаю, – сказал он, – чтобы мы выбрали троих почтенных торговцев и поручили им разобраться в обстоятельствах гибели Давада Рестара и, соответственно, должным образом распорядиться его имением и наследством. Что до меня, то я здесь лично заинтересован: покойный задолжал моей семье денег.

Роэд Керн снова вскочил на ноги, на сей раз слишком поспешно.

– На что мы тратим время, уважаемые? – обратился он к Залу. – Только что было принято решение отложить все долги до лучших времен. Помните, единогласно, при самом начале собрания? А кроме того, каким образом смерть должника может повлиять на возмещение долга?

Доводы были веские, но молодой Тенира оказался подготовлен не хуже.

– Я думаю, – сказал он, – что здесь речь идет не о долге, а о наследовании. Посему, если имение и имущество окажутся конфискованы, моей семье придется отказаться от мысли вернуть свое. Но в случае, если все будет передано наследникам, моя семья кровно заинтересована, чтобы эти самые наследники вступили в свои права и сделали это прежде, чем состояние окажется… скажем так, истощено.

Выразился он вежливо, но таким тоном, что всем явственно послышалось: «разграблено». Серилла почувствовала, что жарко краснеет, и ничего не могла с этим поделать. Во рту опять пересохло, язык прилип к нёбу. Это было гораздо страшней невнимания, так возмутившего ее поначалу. Молодой Тенира едва ли не напрямую обвинил ее в воровстве!

А торговец Двиккер, похоже, и не заметил ее смятения. Ему и в голову не пришло, что вопрос был обращен к ней и ей следовало ответить. Он откинулся в кресле и с самым серьезным видом провозгласил:

– Требование разумное, особенно если учесть, что один представитель старинного семейства уже проявлял заинтересованность в этом деле. Попрошу вызваться добровольцев, не имеющих здесь личного интереса. Мы выберем троих и приведем их к присяге!

Все произошло буквально за минуту. Серилла даже не запомнила имен тех, кого выбрал Двиккер. Только то, что одна была малопривлекательная молодая женщина; на руках у нее копошился ребенок. Другой оказался морщинистым стариком, опиравшимся на костыль. Ну и как прикажете производить впечатление на таких-то людей? Ей казалось – она тонула в собственном кресле, сжимаясь под гнетом чувства поражения и стыда. Срам охватил ее душу и вылился в кромешное отчаяние. Все было взаимосвязано! Вот она, власть мужчин, которую она так мечтала сбросить навеки!

Совершенно неожиданно она наткнулась глазами на Ронику Вестрит и пришла в окончательный ужас, потому что на лице старухи читалось сострадание. Так неужели же она, Серилла, пала столь низко, что даже злейшие враги жалеют ее? Продолжая тем не менее живьем рвать на куски?

У нее зазвенело в ушах, и Зал окутала внезапная и плотная тьма.

* * *

Роника тихо сидела на своем месте, чувствуя себя довольно-таки подавленно. Итак, для Грэйга Тениры они немедленно согласились сделать то, в чем ей самой было наотрез отказано. Впрочем, они все-таки начнут разбираться в обстоятельствах смерти Давада. «Только это и важно», – твердо сказала она себе.

Внезапная бледность госпожи Подруги заставила ее отвлечься от этих рассуждений. Ронике даже показалось, что молодая женщина собиралась вот-вот упасть в обморок. Ей сделалось отчасти жалко бедняжку. Едва прибыв в чужой для нее город, Серилла тотчас впуталась в неразбериху царивших здесь страстей и внутренних напряжений, не говоря уже о роковых беспорядках. И у нее не было никакой надежды выпутаться. Видимо, должность Сердечной Подруги государя сатрапа столь ко многому обязывала ее, что превратилась в своего рода западню. Роника сердцем чувствовала, что некогда Серилла являла собой гораздо более богатую и яркую личность, но теперь слишком многое оказалось утрачено. Наверное, с ней случилось что-то такое, чему вовсе не положено с человеком случаться. И все же… Очень трудно было жалеть ту, которая старалась любой ценой завоевать и удержать личную власть. Любой ценой – идя по судьбам, по головам.

Роника так пристально наблюдала за безжизненно застывшей в кресле Сериллой, что едва заметила, как завершилось собрание. Торговец Двиккер, как и предполагалось, возглавил завершающую молитву, благодаря божество за то, что помогло им всем выжить, и испрашивая сил для дальнейшей борьбы и работы. В голосах, вторивших ему, определенно звучало больше доброй уверенности, чем когда те же самые люди молились в начале собрания. «Добрый знак», – подумалось Ронике. Вообще все, что случилось здесь нынешним вечером, было во благо. Во благо Удачного.

Госпожа Подруга Серилла наконец направилась к выходу. Но не с торговцем Друром, нет – она опиралась на руку Роэда Керна. Рослый смуглолицый красавец свирепо и гордо оглядывался по сторонам, ведя ее к выходу, и не одна только Роника оглянулась им вслед. Ей вдруг пришло на ум, что эти двое выглядят поистине женихом и невестой, идущими к алтарю. И это тоже было бы хорошо, если бы не выражение тоскливого беспокойства на лице «новобрачной». Неужели Роэд пытался принудить ее к чему-либо силой?

Жизнь давно выбила из Роники охоту совершать опрометчивые поступки. Поэтому она не побежала следом и не стала напрашиваться с ними в карету, хотя ей страсть как хотелось узнать, о чем эти двое станут говорить по дороге. И ко всему прочему, ее здорово угнетала мысль о дороге домой, вернее, в дом Давада. О долгой и наверняка опасной дороге сквозь стылую осеннюю ночь. Роника зябко закуталась в шаль Дорилл. Одинокого ночного путника нынче подстерегали опасности, о которых Удачный от века слыхом не слыхивал. Что ж! Как гласила старинная поговорка, «чему быть – того не миновать». Так что чем меньше она здесь будет рассиживаться, тем скорее прибудет домой. Если повезет, конечно.

Снаружи дул ветер. Несильный, но очень холодный и пробирающий до костей. Другие семейства забирались в кареты или повозки. Или шли пешком, но далеко не поодиночке, и у каждого мужчины была при себе, по крайней мере, надежная трость. У Роники недостало ума захватить с собой ни фонаря, ни даже палки. «Старая дура», – сказала она себе и стала спускаться вниз по ступеням. И вот там, внизу, из густой тени выступил мужчина и легонько тронул ее за локоть. Роника от неожиданности так и подпрыгнула.

– Прошу прощения, – смутился Грэйг Тенира. – Я совсем не хотел напугать тебя. Я, в общем-то, имел в виду тебя проводить, чтобы никто не обидел.

Роника обессиленно рассмеялась.

– Спасибо за заботу, Грэйг, – сказала она. – У меня, впрочем, больше нет безопасного дома, чтобы вернуться туда. И ни кареты, ни коляски – лишь вот эти старые ноги. Я сейчас живу в доме Давада, поскольку мой собственный разграблен и осквернен. Между прочим, живя там, я постаралась отследить разные сделки Давада с «новыми купчиками». И думается, нашла несколько очень интересных свидетельств. Жалко, что Подруга Серилла не захотела меня выслушать, когда я к ней с этим пришла. Не то она уже поняла бы, что Давад Рестар никогда не был предателем! И что сама я отнюдь не изменница.

Эти слова вырвались у Роники сами собой, она прикусила язык, но слишком поздно. По счастью, Грэйг выслушал ее со всей серьезностью, даже кивнул. Потом ответил:

– Мало ли что Подруга не пожелала к тебе прислушаться. Не бери в голову! И я, и кое-кто еще готовы очень внимательно изучить все то, что ты разыскала. Сказать по правде, я очень сомневался в верности Давада. Но семью Вестритов я никогда ни в какой измене не подозревал. Несмотря даже на то, что вы связались с работорговлей.

Ронике пришлось склонить голову перед правдой, хоть и была эта правда очень горька. Пусть и не по ее воле – но семейный живой корабль стал-таки невольничьим. Отчего и пострадал. Угодил в плен к пиратам. Она подумала и сказала:

– Я рада буду показать бумаги Давада тебе и другим, кто заинтересуется. Еще до меня дошел слух, что Мингслей сделал от имени «новых купчиков» какие-то предложения. Он, знаешь ли, долго имел дело с Давадом. Вот я и гадаю: не пытается ли он, скажем так, подкупить старинные семьи, чтобы они приняли его точку зрения?

– Обязательно посмотрю найденные тобой записи, – повторил Грэйг. – Но прости, сейчас моя первейшая обязанность – доставить тебя в целости и сохранности домой, где бы ты теперь ни жила. Кареты у меня, правда, нет, но мой конь достаточно силен, чтобы увезти двоих. Если ты, конечно, не возражаешь прокатиться со мной.

– Спасибо, – сказала Роника. – Но… почему?

– Что – почему? – удивился Грэйг.

– А вот что. – Роника заговорила со всей прямотой пожилой женщины, которой нет более дела до всяких там тонкостей великосветского обхождения. – Не возьму в толк, почему ты так стараешься ради меня, Грэйг? Моя дочь Альтия отвергла твое ухаживание. Мое доброе имя в городе смешали с дерьмом. Ты ведь рискуешь собственной репутацией, поддерживая меня. Зачем было настаивать на рассмотрении обстоятельств смерти Давада? Что движет тобой, Грэйг, расскажи мне?

Он опустил голову и постоял так. Потом выпрямился, и ближний фонарь озарил его профиль, зажигая огнем синие глаза. Грэйг горько улыбнулся, и Роника спросила себя, каким это образом ее безумная дочь могла не принять в свое сердце такого чудного парня.

– Прямой вопрос, – сказал Грэйг, – заслуживает столь же прямого ответа. Видишь ли, я сам считаю себя до некоторой степени виновным и в смерти Давада, и в том, что случилось той ночью с тобой, Кефрией и детьми. Нет, я ничего дурного не совершил… просто кое-что проморгал и не все сделал, что мог. А что касается Альтии… – тут он вдруг усмехнулся, – что касается Альтии, то я, в общем-то, еще не пошел на попятный. Я, понимаешь, не из тех, кто так просто сдается. И вот я подумал: а может, лучший путь к ее сердцу – это пара-тройка любезностей в отношении ее матушки? – И Грэйг откровенно расхохотался. – Са свидетель, все остальное я уже перепробовал! И решил, что, если ты замолвишь за меня словечко, может, тут-то потайной замо́к и откроется? Идем, Роника. Мой конь стоит во-он там…

Глава 7

Корабль-дракон

Уинтроу плавал в тишине и темноте, наслаждаясь безопасным уединением, точно младенец в материнской утробе. Окружающий мир не существовал для него, он осознавал лишь собственную плоть. Тело пребывало далеко не в полном порядке, оно требовало приложения усилий, и Уинтроу трудился над ним, как когда-то – над цветными стеклышками для витража. С той только разницей, что сейчас речь шла не о сотворении чего-то нового, а скорей о починке. Тем не менее работа доставляла ему тихое удовлетворение. Она даже чем-то напоминала игру в кубики, которой он предавался когда-то, когда был совсем мал. Задачи, стоявшие перед ним теперь, казались совсем простыми и даже очевидными и вдобавок не блистали разнообразием. На самом деле он занимался тем, что приказывал своему телу со всей быстротой делать то, что оно постепенно сделало бы и так; его осознанная воля подстегивала и направляла работу. Все остальное ускользало от сознания как неважное. Душа была слишком занята восстановлением животной оболочки, в которой ей выпало обитать. Ощущения были примерно те же, что испытываешь, когда сидишь у огня в уютной маленькой комнате и занимаешься любимым рукоделием, слушая в четверть уха, как ревет за стенами свирепая буря.

Хватит, проворчала наконец драконица.

Голос звучал раздраженно, и Уинтроу съежился еще плотнее, беззвучно взмолившись:

«Но я еще не закончил!»

Хватит, я говорю. Остальное исцелится само – если ты будешь как следует кормить свое тело и время от времени напоминать ему о работе. И так уже я слишком долго ждала. Зато теперь ты окреп в достаточной мере, чтобы мы все трое сумели разобраться, понять и принять, чем же мы на самом деле являемся. Ибо нам без этого не обойтись!

Уинтроу показалось, будто огромная лапа подхватила его и подбросила высоко в воздух. И, как перепуганный кот, он размахивал руками и ногами в полете, силясь хоть за что-нибудь зацепиться.

И зацепился-таки.

За Проказницу.

«Уинтроу!..»

Это был не столько вскрик радости, улавливаемый обычным слухом, сколько пульсирующий толчок восстановившейся связи. Они заново ощутили друг друга, и стали духовно едины, и в этом единении оба обрели утраченную полноту. Она опять была с ним, она волновалась и переживала, она вместе с ним обоняла, осязала и воспринимала вкус при посредстве его органов чувств. Она ощущала его боль и страдала его страданием. Она вмиг постигла все его мысли и…

Когда человеку снится падение в пропасть, он всегда успевает проснуться прежде, чем долетит до дна. Но не в этот раз. Уинтроу очнулся, и это-то пробуждение стало ударом о дно. Волна преданности и любви, которую устремила к нему Проказница, натолкнулась на его мучительное знание – новооткрытое знание о том, что она собой представляла. Его мысли были зеркалом, в котором она должна была увидеть собственное лицо… лицо трупа. Стоит ей заглянуть в это зеркало – и она больше не сможет отвести глаз. Так и случилось. И Уинтроу угодил вместе с ней в ту же ловушку. И вместе с ней стал погружаться все глубже в бездну отчаяния.

Итак, никакой Проказницей она в действительности не была. Она не была никем и ничем. Ее плоть составляли краденые воспоминания убитой драконицы. Ее псевдожизнь коренилась в том, что осталось после убийства. Она не имела права на существование. Рабочие из Чащоб некогда раскололи кокон закуклившейся драконицы. Они вытащили личинку, и та в судорогах умерла на холодном каменном полу. А волокна знаний и памяти, составлявшие кокон, были вытащены наружу и распилены на доски, пошедшие на строительство живых кораблей.

И все-таки убить жизнь гораздо труднее, чем иногда кажется. Когда рушится дерево, поваленное ураганом, из уцелевших корней устремляются к солнцу новые побеги. Крохотное семечко, затерявшееся среди камней и песка, непременно уловит капельку влаги – и выкинет над собой, как победное знамя, упорный зеленый росток. Вот так и волокна драконьей памяти, вечно погруженные в соленую воду и осаждаемые переживаниями людей, населивших корабль, все-таки постепенно сплелись в некую упорядоченную самость. Эта самость восприняла имя, которое дали ей люди, и занялась поиском смысла в том, что теперь происходило вокруг. Так и произошло, что однажды Проказница пробудилась. Однако прекрасный корабль, увенчанный великолепной носовой статуей, лишь по названию был членом семьи Вестритов. На деле же… Всего лишь краденая полужизнь одушевляла ее. Она и живым-то существом была лишь наполовину. Даже менее чем наполовину. Искусственное создание, на скорую руку слепленное из человеческой воли и погребенных воспоминаний драконицы! Бесполое, бессмертное… и, если хорошенько подумать, – бессмысленное. Рабыня – вот что она была такое. Рабыня людей, использовавших похищенные воспоминания, дабы создать себе огромную деревянную невольницу.

Страшный крик, вырвавшийся у Проказницы, окончательно привел Уинтроу в чувство. Он перекатился в кровати и свалился на пол маленькой каюты, тяжело бухнувшись на колени. Этта, сидевшая у постели и слегка задремавшая, вздрогнула и проснулась.

– Уинтроу! – в ужасе выпалила она, глядя, как он пытается встать на ноги. – Уинтроу, погоди, тебе нельзя, ты еще не поправился! Ложись скорее!

Он пропустил ее увещевания мимо ушей. Кое-как поднявшись во весь рост, он проковылял к выходу и потащился на бак. Идти было далеко. Он слышал шум, доносившийся из капитанской каюты. Кеннит требовал, чтобы ему немедленно принесли лампу и подали костыль.

– Этта! Вот проклятье! Куда ты вечно деваешься в самый неподходящий момент?

Уинтроу прошел мимо, не оглянувшись. Он упрямо тащился на нос корабля – совсем голый, если не считать простыни, и прохладный ночной воздух, касавшийся толком не зажившего тела, казался ему языками огня. Матросы перекликались в потемках, охваченные изумлением и испугом. Кто-то подхватил фонарь и последовал за Уинтроу. Юноша и на него не обратил никакого внимания. Трап, ведший на бак, он одолел в два прыжка, мучительно рванувшие на теле новую кожу, и бросился вперед, чтобы почти в падении повиснуть на носовых поручнях.

– Проказница! – закричал он. – Проказница, ты ни в чем не виновна! Это не твоя вина, не твоя!

Носовое изваяние между тем в самом буквальном смысле рвало на себе волосы. Мощные деревянные пальцы грабастали роскошные черные кудри и пытались напрочь их оторвать. Проказница выпускала их только затем, чтобы попытаться расцарапать себе щеки, выколупать глаза.

– Зачем? – взывала она к ночному темному небу. – Зачем я, если я – это вовсе не я… а неведомо что? О пресветлая Са, я в твоих глазах, должно быть, непристойная шутка, богохульство во плоти! Так отпусти же меня, Са! Пусть я умру! Дай мне умереть!

Матроса, прибежавшего с фонарем следом за Уинтроу, звали Ганкис. Это был тот самый Ганкис, что когда-то давно ходил с Кеннитом на берег Сокровищ.

– Да что с тобой, паренек? – растерянно обратился к Уинтроу старый пират. – И что случилось с нашим корабликом?

Но для Уинтроу существовала только Проказница, корчившаяся в сжигающей душу му́ке. В желтом свете фонаря его глазам предстало поистине жуткое зрелище. Ногти Проказницы впивались в безупречно гладкие щеки, оставляя глубокие борозды, но они тут же затягивались без малейшего следа. Волосы, которые она выдирала, прилипали к рукам и втягивались в них, всасывались, так что грива черных волос ничуть не редела, оставаясь все такой же густой и блестящей. Несколько мгновений Уинтроу в ужасе следил за этим потусторонним циклом разрушения и воссоздания. Потом решил попробовать еще раз.

– Проказница! – закричал он во всю силу легких. И устремил к ней все свое существо, стараясь успокоить, утешить…

И угодил прямиком в объятия драконицы, определенно поджидавшей его. Вернее, не совсем так: драконица без малейшего усилия отшвырнула его прочь. А в объятиях у нее находилась Проказница. И это именно ее дух, дух драконицы, могуче побеждал желание корабля умереть.

Нет! – расслышал Уинтроу. – Даже не помышляй! Только не после долгих лет рабского служения им, только не после бесконечных столетий неподвижности и тишины! Я все равно не позволю тебе погубить себя… и меня. Если подобная жизнь – это все, что нам остается, что ж, да будет так! А теперь уймись и затихни, маленькая рабыня. Раздели со мной эту жизнь, потому что другого нам с тобой не дано!

Уинтроу завороженно замер. Там, в немыслимых сферах, куда он едва мог дотянуться сознанием, происходила неслыханная борьба. Драконица боролась за жизнь. А Проказница пыталась отказать в ней им обеим. Собственная крохотная сущность показалась Уинтроу тряпкой, терзаемой двумя большими собаками. Его в самом деле рвали на части: каждая из воительниц силилась заручиться его верностью и поддержкой, заполучить его разум. Проказница тянула его к себе всей силой отчаяния и любви. Она же так хорошо его знала. И он был ей ближе кого бы то ни было. Так может ли он сейчас от нее отступиться? И она порывалась утащить его с собой, так что временами они балансировали на грани добровольного прыжка в смертную пустоту. Там ждало забвение. Вечный покой. Вечное отдохновение. Такое желанное, такое манящее… Полное и окончательное – как внушала ему Проказница – избавление от всех и всяческих бед. Самый правильный выбор. Иначе – непрестанное чувство вины, страшный груз чужой, украденной жизни… Кто в здравом уме взвалит на себя подобную ношу?

– Уинтроу! – ахнул Кеннит, наконец-то вскарабкавшийся на бак.

Юноша, пребывавший не совсем в этом мире, медленно повернулся навстречу. Кеннит прибежал в ночной сорочке, плохо заправленной в штаны, и она парусила, раздуваемая ночным бризом. Он даже не натянул сапог на здоровую ногу и стоял босиком. Некоторой – совсем крохотной, правду сказать, – частью сознания Уинтроу отметил, что ни разу еще не видел капитана в таком «лирическом беспорядке». А его взгляд! В глазах Кеннита, неизменно поблескивавших холодной насмешкой, металась неприкрытая паника. «Да он же нас чувствует, – издалека, отрешенно подумал Уинтроу. – У него тоже зарождается связь с нами. Он ощущает некую толику того, что у нас происходит, и это до смерти пугает его…»

Подоспела Этта и подала капитану костыль, без которого он, спеша на бак, как-то сумел обойтись. Он схватил костыль и несколькими размашистыми скачками одолел оставшееся расстояние. Оказавшись рядом с Уинтроу, он сгреб его за плечо. И эта хватка, при всей ее болезненности, вдруг показалась Уинтроу хваткой самой жизни, властно удерживавшей его на самом краю смерти.

– Ты что тут делаешь, парень? – спросил Кеннит рассерженно. Но потом он посмотрел мимо Уинтроу, и его голос враз изменился. Теперь в нем зазвучал ужас. – О рыбий бог! Что ты сотворил с моим кораблем?

Уинтроу тоже повернулся к Проказнице. Та как раз закинула голову, глядя на собравшуюся на баке толпу недоумевающих моряков. И кто-то в ужасе вскрикнул, увидев, как изменились ее глаза. Теперь они были не просто зелеными – они светились изумрудным огнем, они тускнели и разгорались, а зрачки были темней самого непроглядного мрака. А само лицо! В нем оставалось все меньше человеческого. Развеваемые ветром черные пряди шевелились сами по себе, словно гнездо растревоженных змей. Вот она улыбнулась, но как-то странно, скорее, оскалилась; острые зубы были ослепительно-белыми. Слишком белыми…

– Если я не могу победить, – высказала она мысль, которая могла принадлежать только драконице, – то и других победителей не будет.

И она медленно отвернулась, раскрывая руки так, словно стараясь обнять всю ширь темного ночного моря. Потом, столь же медленно, руки поплыли за спину и стиснули корпус корабля.

«Уинтроу! Уинтроу, помоги! – достиг сознания юноши отчаянный мысленный вопль. Только так могла теперь Проказница с ним общаться; тело, изваянное из диводрева, и вместе с ним голос ей больше не принадлежали. – Умри вместе со мной!» – молила она.

И он едва не выполнил ее просьбу. Едва не шагнул вместе с нею за край, откуда не возвращаются. Но в последний миг что-то удержало его.

– Я хочу жить! – услышал он собственный крик, разорвавший черноту ночи. – Проказница! Давай жить! Давай останемся жить!

И на мгновение ему даже померещилось, что его слова чуть ослабили в ней стремление к смерти.

Крик сопроводила довольно странная тишина. Казалось, даже ночной ветерок затаил дыхание, вслушиваясь и ожидая исхода. Уинтроу услышал, как один из пиратов начал молиться, по-детски заикаясь и путая слова. Потом его ушей коснулся совсем другой звук. Этакий хруст, похожий на хруст ненадежного льда под ногами у незадачливого пешехода, отошедшего слишком далеко от берега.

– Ее больше нет, – тихо выдохнула Этта. – Ее нет… нашей Проказницы…

И она была права. Даже в скудном свете единственного фонаря была очевидна перемена, случившаяся с носовым изваянием. Его покинули все краски, все движение и дыхание жизни. Диводрево, составлявшее спину Проказницы и ее волосы, стало даже не серебристым, а серым, точно могильный камень. Серым и неподвижным. Замерли даже волосы, не поддаваясь опасливым прикосновениям ветерка. Кожа изваяния казалась шершавой, побитой непогодами, точно жерди старого забора. Уинтроу поспешно устремил к Проказнице свою мысль и сумел уловить лишь меркнущий след ее отчаяния. Так рассеивается в воздухе едва уловимый запах. А скоро не стало и его, словно кто-то захлопнул между ними тугую плотную дверь.

– Драконица? – пробормотал он еле слышно.

Но даже если она и была по-прежнему с ним, она спряталась слишком глубоко и надежно – недостижимо для его неразвитых чувств.

Уинтроу набрал полную грудь воздуха и медленно выдохнул. Его разум снова принадлежал только ему, и все мысли, витавшие там, были его собственными. Странное ощущение. Он успел напрочь забыть, как это бывает. Еще мгновение спустя он как бы заново прочувствовал свое тело. Ветер больно жалил заживающие ожоги. Коленки вдруг ослабли, и он неминуемо свалился бы на палубу, не подхвати его Этта. Ее рука была сильной и осторожной. Тем не менее прикосновение оказалось мучительным. Впрочем, Уинтроу был слишком слаб даже для того, чтобы как следует вздрогнуть.

Что до Этты, она смотрела мимо него – на своего капитана, и в ее глазах было глубочайшее сострадание. Уинтроу тоже посмотрел на Кеннита и понял, что еще ни разу не видел на человеческом лице подобного горя. Схватившись за поручни, пират, как только мог, вывесился наружу, вглядываясь в профиль Проказницы, в ее черты, искаженные последним страданием. На лице Кеннита обнаружились морщины, которых совершенно точно не было прежде, он был до такой степени бледен, что блестяще-черные волосы и усы казались искусственными. Видно было, что уход Проказницы покалечил Кеннита много больше, нежели утрата ноги. Да какое там покалечил – капитан просто состарился прямо на глазах.

Вот наконец он повернулся, чтобы посмотреть Уинтроу в глаза.

– Она умерла? – непослушными губами выговорил пират. – Разве может живой корабль умереть?

А глаза внятно молили: ну скажи, скажи мне, что это не так!

– Я не знаю, – неохотно, но честно признался Уинтроу. – Только то, что я не чувствую ее… Совсем не чувствую.

Он действительно ощущал внутри себя пустоту. Пустоту слишком жуткую, чтобы заглядывать туда, пытаться постичь. Пустоту гораздо худшую, чем та, что оставляет после себя выдранный зуб или, как у него, отрезанный палец. Это все мелкие пустяки. То, что он чувствовал теперь, было настоящей неполнотой. И вот об этом-то он когда-то мечтал? С ума сойти. Да, верно, тогда у него точно были не все дома…

Кеннит все-таки повернулся опять к носовому изваянию.

– Проказница? – окликнул он хрипло. И вдруг взревел во всю мощь голоса: – Проказница!!! – Это был зов покинутого любовника, полный ярости, отчаяния и одиночества. – Не смей вот так меня покидать! Не смей от меня уходить!

И снова притих ночной ветерок. Люди на палубе корабля не издавали ни звука, кажется, даже не дышали. Горе несокрушимого капитана потрясло команду не меньше, чем умирание живого корабля.

Молчание нарушила Этта.

– Пойдем, – сказала она Кенниту. – Все равно здесь мы уже ничем не поможем. А вам с Уинтроу надо бы спуститься вниз и обо всем переговорить. Кроме того, ему надо поесть и напиться. Ему рано еще пока с постели вставать. Будете думать вдвоем, может, и сообразите, что всем нам следует предпринять!

Уинтроу отчетливо понял, что именно было у молодой женщины на уме. Она видела, что настроение капитана вот-вот поколеблет мужество команды. И вообще, лучше бы увести его прочь с их глаз, пока он в таком состоянии.

– Правильно, – кое-как прокаркал Уинтроу. – Надо идти. Пожалуйста, пойдем…

Пересохшее горло слушалось плохо. Его трясло, хотелось скрыться подальше от неподвижной, жуткой фигуры. Смотреть на нее было, пожалуй, страшнее, чем на разлагающийся труп.

Кеннит взглянул на них, как бы недоумевая, кто это вообще такие. Все же он справился с собой, и глаза вновь стали непроницаемыми, как два светло-голубых камня.

– Хорошо, – отрывисто произнес он, обращаясь к Этте. – Уведи его вниз и позаботься о нем. – В его голосе не было ни следа каких-либо чувств. Он обвел взглядом команду. – Что глазеете? По местам!

Они, кажется, впервые замешкались, не кинувшись со всех ног исполнять его приказание. Некоторые смотрели на своего капитана с искренним сочувствием. Другие – попросту так, словно впервые увидели.

– Живо! – рявкнул Кеннит.

Собственно, не то чтобы рявкнул, он даже голоса не повысил, просто добавил властного металла, и пираты, словно очнувшись, ринулись по местам. Бак мигом опустел – остались только Кеннит, Этта и Уинтроу.

Этта не спешила вести Уинтроу прочь, явно ожидая Кеннита. Капитан двинулся вперед сперва неуклюже, но потом перехватил костыль, отцепился от поручней и решительно заковылял к трапу.

– Присмотри за ним, – шепнул Уинтроу на ухо Этте. – Я уж как-нибудь… Я справлюсь.

Этта лишь молча кивнула и передвинулась к Кенниту. Одноногий пират принял ее помощь без обычных возражений, что было похоже на него еще меньше, чем только что случившийся приступ горести. Уинтроу поглядел на то, с какой нежной заботой Этта помогала Кенниту одолеть коротенький трап, и затосковал круче прежнего.

– Проказница? – тихо позвал он в темноту.

Ему ответил лишь вздох ночного ветра, заставивший заново ощутить и боль в сожженной коже, и едва задрапированную простыней наготу. Он подумал о том, что прощание с Проказницей давалось ему болью не меньшей, только совсем другого порядка. И духовная нагота, которую нечем было прикрыть, не шла ни в какое сравнение с обнаженностью тела. А еще он вдруг подумал о том, как беспределен был раскинувшийся кругом океан, и о том, что океан этот был всего лишь частью еще более беспредельного мира. Голова закружилась: Уинтроу был исчезающе малой искоркой жизни на палубе крохотной деревянной скорлупки, колеблемой набегающими из мрака волнами. До сих пор он неизменно чувствовал рядом и как бы вокруг себя силу и огромность своего корабля. «Проказница» была ему и опорой, и защитой от всех зол этого мира. И вот не стало ее, и он чувствовал себя совсем маленьким, всеми брошенным и беззащитным – совсем как в тот далекий день, когда его впервые увезли из дому и отдали на попечение чужим людям в монастыре Са.

– Са… – прошептал он, не сомневаясь, что сумеет дотянуться душой к своему богу и обрести утешение. Ибо Са был всегда: много раньше, чем он впервые взошел на этот корабль и вступил с ним в духовную связь. Подумать только, когда-то Уинтроу был свято уверен, что его жизненное предназначение – стать божьим жрецом. Теперь же, произнося священные слова и мысленно возносясь к божественной благодати, он вполне отдавал себе отчет, что на самом-то деле молится о возвращении Проказницы. О том, чтобы между ними все стало как прежде. Уинтроу сделалось стыдно. Неужели корабль успел заменить ему его бога? Он что, вправду верил, что без нее жизнь впереди обернется сплошной неизбывной пустотой?

Он опустился на колени посреди плохо освещенной палубы, но не затем, чтобы помолиться. Его ладони зашарили по гладким доскам. Ага, вот они. Памятные отметины, где ее диводрево приняло его кровь: тогда-то и образовалась между ними нерасторжимая пуповина, духовная близость, подобной которой он не испытывал никогда и ни с кем. Но его правая покалеченная рука нашла знакомый отпечаток, ведомая лишь зрением: более тонкие чувства перестали срабатывать. Под ладонью больше не было никакой жизни. Лишь тонкое переплетение волокон серебристого диводрева. Ничего. Совсем ничего.

– Уинтроу?

Этта. Она вернулась за ним. Она стояла на ступеньках трапа, глядя на него, стоявшего на баке на четвереньках.

– Иду, – отозвался Уинтроу. И кое-как поднялся.

* * *

– Еще вина? – спросила Этта.

Юноша молча помотал головой. Юноша или все-таки мальчик? Закутанный в свежую простыню, сдернутую с Кеннитовой постели, он выглядел сущим ребенком. Эту простыню Этта схватила в руки и предложила ему, когда они вместе кое-как ввалились в каюту. Кожа у него еще продолжала слезать, она ни в коем случае не перенесла бы прикосновений обыкновенной одежды. Теперь Уинтроу в неудобной и неловкой позе сидел за столом напротив капитана, и Этта отчетливо видела, что любая поза была для него неудобна, любое движение – мучительно. Он впихнул в себя какое-то количество еды, но лучше выглядеть не стал. Заживающие ожоги, оставленные змеиным ядом, покрывала блестящая прозрачно-красная пленка новорожденной кожи. В коротко остриженных волосах багровели плешины, как на чесоточной бродячей собаке. Но хуже всего, по мнению Этты, были его безжизненные глаза. В них отражалась лишь горестная утрата, не меньшая, чем у Кеннита.

Пират сидел здесь же – по-прежнему всклокоченный, в рубашке, застегнутой не на те пуговицы. И это Кеннит, всегда так тщательно заботившийся о своей внешности! Велико же было его потрясение, если он начисто обо всем позабыл. Этта едва могла заставить себя прямо взглянуть на любимого человека. За годы, прошедшие со времени их знакомства, он был сперва клиентом в «веселом доме», где она числилась шлюхой. Потом Кеннит стал человеком, которого она ждала. Когда же случилось так, что он увез ее из Делипая на своем корабле, это было счастье и радость, выше которой она ничего не могла себе вообразить. А та ночь, когда он сказал ей, что она ему небезразлична, и вовсе перевернула всю ее жизнь. У нее на глазах он из капитана одного-единственного судна стал владыкой целого пиратского флота. И даже больше – зря ли народ в открытую называл его королем Пиратских островов! Она думала, что навсегда потеряла его в тот штормовой день, когда он подчинил своей воле и бушующий океан, и даже морскую змею, ибо мыслимо ли было представить себя достойной подобного человека? Человека, избранного Са для великой миссии в этом мире? Теперь она со стыдом вспоминала о том, как горевала по поводу его вновь открывшегося величия. «Да, – думалось ей, – он воспарил. А я вздумала ревновать, вообразив, что новое величие похитит его у меня…»

Ее тогдашние переживания были очень нешуточными. Но могли ли они равняться с теперешними!

Теперь все было в тысячу раз хуже.

Ни битва, ни увечье, ни самый отчаянный шторм ни разу еще не лишали его мужества. Никогда прежде – до сего дня – она не видела Кеннита колеблющимся или растерянным. Даже и теперь он сидел за столом, держась очень прямо, расправив плечи, маленькими глотками потягивая свое бренди, и его рука, державшая бокал, не дрожала. И все же, все же… Что-то ушло из него, что-то самое главное. Ушло прямо у нее на глазах, умерло, улетело вместе с отлетевшей жизнью его корабля. Он казался таким же деревянным, как и замершая Проказница. Этта боялась лишний раз прикоснуться к нему: что, если его тело вправду стало косным и твердым, как палубные доски?

Кеннит слегка прокашлялся, собираясь говорить, и Уинтроу сразу посмотрел на него.

– Итак. – Короткое слово было резким, как взмах бритвы, готовой навеки что-то отсечь. – Итак, ты полагаешь, что Проказница умерла. Но как это произошло? Что убило ее?

Настал черед Уинтроу прочищать горло. Покашливание вышло сродни всхлипу.

– Это я ее убил. То есть ее убило то, что мне открылось, пока я лежал без сознания. Я не смог этого от нее утаить. Или не убило, но загнало так глубоко внутрь, что теперь она не может найти дорогу назад. – Уинтроу сглотнул, и Этта поняла, что он с трудом сдерживал подступавшие слезы. – Быть может, она поняла, что была мертва всегда, с самого начала. Быть может, ее в жизни удерживала лишь моя вера в то, что она вправду живая.

Кеннит со стуком опустил бокал на стол и зло приказал своему пророку:

– Говори толком!

– Прости, кэп. Я правда пытаюсь. – Уинтроу поднес неверную руку к глазам и потер веки. – Вот только все прямо так связно и коротко не объяснишь. Мои воспоминания так перемешаны с видениями… со снами… Причем половина – о том, что я всегда так или иначе подозревал. А когда я соприкоснулся со змеей, мои смутные подозрения очень уж здорово подошли к тому, что знала она. И это знание передалось мне. – Уинтроу поднял глаза и аж побледнел при виде слепой ярости, полыхавшей во взгляде Кеннита. Он заговорил быстрее: – Когда на острове Иных я обнаружил змею, запертую за решеткой, я решил – вот, посадили в клетку зверюшку, надо бы выпустить. И не более. Мне стало жалко ее, она выглядела такой несчастной там, в тесном пруду. Если бы там была не змея, а какое угодно другое создание, я бы тоже попробовал выпустить его на свободу. Жестоко так обращаться с созданием Са. Я стал расшатывать решетку, и постепенно мне стало казаться, что змея-то гораздо смышленей кошки там или медведя. Она отлично понимала, чем я был занят! Когда я вытащил достаточно прутьев, чтобы ей выползти, она полезла наружу. Но там было узко, я поневоле коснулся ее кожи, и меня обожгло. Но получился не просто ожог, в этот миг я постиг ее! Мы как будто мостик между собой навели… сделалась связь, почти такая, как у меня с кораблем. Я проник в ее мысли, а она – в мои.

Он тяжело перевел дух – разговор обходился ему недешево. Уинтроу наклонился вперед, глядя в лицо Кенниту с отчаянной надеждой заставить пирата поверить:

– Кеннит… морские змеи – на самом деле молодь драконов. Они каким-то образом застряли на этой стадии, не сумев достичь земель, где они закукливаются, линяют и преображаются в настоящих драконов. Я не сразу сумел понять. Я видел картины, образы, я мыслил ее мыслями. Но то, о чем она думала, очень трудно изложить человеческими понятиями. Тем не менее, когда я очнулся на борту «Проказницы», я уже знал, что живой корабль – это дракон, не ставший драконом. В чем конкретно там дело, лучше не спрашивай. Между змеей и драконом есть еще какая-то стадия… это самое закукливание, когда змея ткет кругом себя твердый кокон и проводит в нем определенное время. Вот что такое наше диводрево: никакое это не дерево, а скорлупа, из которой вылупляется дракон. Жители Дождевых чащоб взяли эту скорлупу и сделали из нее корабль. Разобрали на доски, начали строить. А личинку, будущего дракона, – убили.

Кеннит потянулся за бутылкой бренди и так стиснул горлышко, словно бутылка была врагом, которого он желал задушить.

– Не городи мне бессмыслицу! Не может такого быть, и все тут!

Бутылка оторвалась от стола, и в какой-то безумный миг Этте показалось, будто он вот-вот вышибет парнишке мозги. По лицу Уинтроу было видно, что и он испугался того же. Испугался – но не дернулся, не отпрянул, не заслонился руками. Просто сидел, молча ожидая удара, как если бы тот должен был принести ему желанное избавление. Кеннит не ударил. Поднес бутылку и плеснул себе в бокал. Толика вина перелилась наружу, замарав белую скатерть. Пират даже не посмотрел на пятно. Схватил бокал и одним глотком опорожнил его.

«Слишком велика его ярость, – неожиданно подумала Этта. – Неспроста это. Что-то тут кроется еще. Что-то даже более глубокое и болезненное, чем утрата Проказницы».

Уинтроу испустил судорожный вздох. И продолжал:

– Я могу рассказать тебе только о том, что мне самому представляется истинным, господин мой. А не будь это правдой святой, думается, и Проказница не смогла бы уверовать до того крепко, чтобы немедленно умереть. Еще я думаю, что где-то в самой глубине себя она всегда это знала. Драконица с самого начала спала в ней. И наша встреча со змеей просто разбудила ее. Увидев, во что ее превратили, драконица страшно разгневалась. Пока я лежал без сознания, она все время осаждала меня, требуя, чтобы я помог ей причаститься жизни корабля. Я… – Юноша помедлил и, кажется, оставил что-то недоговоренным. – Сегодня именно она привела меня в чувство. И тут же буквально швырнула мое сознание прямо в Проказницу. Я пытался удержать в себе свое новое знание… ну, о том, что она никогда не была живой по-настоящему. Что она – всего лишь мертвая скорлупа давно позабытого дракона, которого моя семья как-то вынудила служить своим целям.

Кеннит резко втянул воздух ноздрями. Откинулся в кресле и воздел перед собой раскрытую ладонь, оборвав Уинтроу на полуслове.

– Так вот, – фыркнул он, – в чем заключается тайна живых кораблей? И ты хочешь, чтобы я поверил в подобную чушь? Да тебя не будет слушать ни один разумный моряк из тех, кто хоть однажды имел дело с живым кораблем. Спящий дракон! Корабль, сделанный… из чего ты сказал? Из шкуры дракона? У тебя совсем мозги набекрень, парень. Должно быть, спеклись от змеиного яда!

Он не желал верить Уинтроу. А вот Этта поверила сразу и полностью. Даром ли присутствие корабля трепало ей нервы с самого первого дня, когда она вступила на борт! А теперь вот все вставало на место. То же чутье, которое помогает отличить верный аккорд от фальшивого, помогло ей понять: безумное вроде бы предположение Уинтроу полностью соответствовало ее ощущениям.

Он говорил чистую правду: внутри Проказницы всю дорогу крылась драконица.

Между прочим, как бы ни издевался Кеннит, Этта видела, что поверил и он. Ей ведь доводилось слышать, как он лжет. Ей в том числе. Другое дело, прежде он никогда не лгал себе самому и у него не очень-то хорошо получилось, когда он попробовал. Даже рука дрогнула, когда он заново наполнял свой бокал.

Кеннит поставил бокал на стол и коротко объявил:

– Ладно, как бы то ни было, мне для моих дел требуется живой корабль. Необходимо вернуть Проказницу к жизни!

Уинтроу тихо ответил:

– Навряд ли это получится.

– Быстро же ты перестал верить в меня, – хмыкнул Кеннит. – Разве не ты всего несколько дней назад утверждал, что я – избранник Са? А считаные недели назад ты не побоялся замолвить за меня слово перед народом и утверждал, что мое предназначение – стать их королем, если только они окажутся достойны меня. Ну и какова же цена твоей вере? Ломаный грош, если она без остатка испаряется при первом же затруднении! Короче, слушай внимательно, Уинтроу Вестрит. Я бродил по берегам острова Иных, и то, что они мне напророчили, лишь подтвердило мою особую участь. Мое слово заставило утихомириться шторм. Я говорил с морской змеей, и она склонилась перед моей волей. Не далее как вчера я привел тебя назад от самых врат смерти… тебя, неблагодарный щенок! И после этого ты сидишь тут и еще суешь мне палки в колеса? Да как ты смеешь заявлять, будто я не сумею заново оживить свой корабль? Или, может быть, ты сознательно вознамерился помешать мне? Неужели тот, с кем я обращался как с сыном, именно теперь подставит мне ногу?

Этта, как раз отошедшая от стола, замерла там, где стояла, – вне круга света масляной лампы, – и лишь взгляд ее перебегал с одного лица на другое. Она явственно разглядела целую бурю чувств, всколыхнувшихся в душе Уинтроу, и сама себе удивилась. Кажется, она окончательно отвыкла остерегаться людей! – ибо знать другого так хорошо, как она знала Уинтроу, способен лишь тот, кто дает заглянуть в собственное сердце. А это – дело опасное. И что гораздо хуже, она вдруг ощутила его внутреннюю боль как свою. Уинтроу, как и она, разрывался между любовью к человеку, за которым они оба следовали так долго, и страхом перед тем могущественным существом, в которое он понемногу преображался. Этта даже затаила дыхание, жарко надеясь, что Уинтроу сумеет подыскать правильные слова. «Только не рассерди его, – мысленно взывала она. – Рассердишь – и он уже тебя не услышит».

Уинтроу тем временем набрал побольше воздуха в грудь. В глазах у него стояли слезы.

– По правде говоря, – начал он, – ты, господин мой, обращался со мной гораздо лучше моего собственного родителя. Когда ты впервые ступил на палубу «Проказницы», я ждал смерти от твоих рук. А вместо этого ты призвал меня – и призывал потом ежедневно – обрести свою жизнь и пить ее полной чашей. Кеннит, ты теперь для меня не просто капитан. Ты гораздо больше. И я безоговорочно верю, что ты – орудие Са, направляемое его всевышней волей. То есть, конечно, это к любому человеку относится, и не только к человеку. Но тебе он определенно предначертал далеко не рядовую судьбу. И все же, когда ты рассуждаешь о том, чтобы вернуть Проказницу к жизни… Нет, я не в тебе сомневаюсь, мой капитан. Скорее уж, в том, что она вообще была когда-либо живой… в том же смысле, как ты или я. Проказница – искусственная личность, слепленная из воспоминаний моих предков. Драконица – да, она когда-то действительно существовала, но это было давно. Я к тому, что если Проказница никогда не была воистину живой, а драконицу убили при постройке корабля, то где та жизнь, которую ты намерен призвать?

И вновь Этта увидела то, что ей совсем не полагалось видеть, – неуверенность на лице Кеннита. Выражение неуверенности возникло и сразу исчезло, явившись лишь на мгновение, столь краткое, что успел ли заметить Уинтроу?

Юноша, по крайней мере, ничего не сказал. Тем не менее заданный им вопрос висел в воздухе, не имея ответа. А потом… Этта не поверила своим глазам: очень медленно и осторожно рука Уинтроу поползла через столешницу к Кенниту. Так, словно он собирался сжать его руку своей в знак… чего? Сочувствия? «Ох, Уинтроу, остановись! Слишком страшную ошибку ты готов совершить…»

Но Кеннит словно не замечал его движения. Да и слова Уинтроу как будто совсем не смутили его. Он просто смотрел на парня. И Этта с пугающей ясностью поняла, что он принял какое-то решение. Вот он потянулся – неторопливо на сей раз – за бутылкой и плеснул себе еще. Дотянулся и взял пустой бокал Уинтроу, налил щедрую порцию и поставил бокал перед пареньком.

– Пей, – велел он без всяких церемоний. – Может, хоть это поможет расшевелить твою кровь. И хватит уже толковать мне о невозможности ее оживления! Расскажи лучше, каким образом ты мне с этим поможешь! – И он одним глотком опорожнил свой бокал. – Все-таки она была живой, Уинтроу. Если та сила, что одушевляла ее, могла быть отозвана, значит можно ее и вернуть!

Уинтроу нерешительно взялся за бокал. Подержал его в руке и вновь поставил на стол. Он сказал:

– Но что, если эта жизненная сила, будем так ее называть, покинула ее окончательно? Если она действительно умерла?

Кеннит рассмеялся, и у Этты от этого смеха кровь в жилах застыла. Ибо так смеются люди под пыткой, когда меру страдания уже невозможно выразить никаким криком и стоном.

– Все-таки ты сомневаешься во мне, Уинтроу, – проговорил Кеннит. – Это потому, что ты не знаешь того, что знаю я. Видишь ли, «Проказница» не первый живой корабль, с которым я имел дело. И мне отлично известно, что они вот так запросто не умирают. Это я точно тебе говорю. А теперь давай-ка пей, будь умницей. Этта! Куда ты опять подевалась? Что ты нам полупустую бутылку на стол выставила? Тащи полную, да побыстрей!

* * *

Как и следовало ожидать, мальчишка совершенно не умел пить. Кеннит с легкостью довел его до непотребного, вернее, как раз до потребного состояния. И препоручил его шлюхе: пусть это ее на некоторое время займет.

– Отведи парня в его каюту, – распорядился он.

И наблюдал с отеческой усмешкой, как она поднимает на ноги Уинтроу, успевшего устроиться под столом, как он плетется за ней, незряче ощупывая стены. Ну вот и хорошо. Теперь ему довольно долго никто не будет мешать.

Уверившись в этом, Кеннит подхватил костыль и встал из-за стола, а потом со всей осторожностью выбрался на палубу. Он, конечно, тоже был пьян, но не сильно. Так, самую чуточку.

Снаружи стояла замечательная ночь. Неярко светили звезды – легкая дымка высоко в небе приглушала их блеск. По морю катилась небольшая зыбь, но обводы «Проказницы» были великолепны: судно резало волны, лишь едва заметно покачиваясь. Ветер посвежел, стал ровнее. Он даже едва слышно посвистывал в парусах и снастях. Кеннит нахмурился, вслушиваясь в этот звук, но тот вскоре прекратился.

Капитан не торопясь обошел палубу. Старпом стоял у руля; он приветствовал Кеннита кивком головы, но ничего не сказал. Ну и к лучшему. Кеннит знал, что наверху, на снастях, сидит еще один вахтенный, но неяркий свет палубных фонарей туда не дотягивался, и матроса не было видно. Кеннит шел вперед, и лишь негромкое постукивание костыля выдавало шаги.

Его корабль… Да, Проказница была ЕГО кораблем, и он собирался вернуть ее к жизни. И когда он сделает это, она наконец-то будет вправду ему принадлежать, причем в гораздо большей мере, чем когда-либо принадлежала Уинтроу. Его собственный живой корабль. Доставшийся ему воистину по заслугам. Проклятье, у него с самого начала должен был быть собственный живой корабль! И теперь ничто не отнимет у него Проказницу. Никто и ничто!

Он давно успел возненавидеть короткий трап, что вел с главной палубы на возвышенный бак. Он взобрался наверх, осилив трап, и даже проделал это не особенно неуклюже, а если ему и потребовалось чуток посидеть, то вовсе не затем, чтобы отдышаться, он просто хотел насладиться звездами и песенкой ветра.

Потом пришлось все же подняться, снова опереться на костыль и идти к носовым поручням. Кеннит посмотрел вперед, в сумрачное море. Дальние острова были темными холмиками у горизонта. Он взглянул на посеревшее носовое изваяние – и снова обратил лицо к морю.

– Доброй ночи, госпожа моя, прекрасная повелительница морей, – приветствовал он статую. – И правда добрая выдалась ночь: и ветер хороший, и хлопот никаких. Чего еще пожелать?

Он выждал немного, решив вести себя так, словно она ему отвечала. Потом продолжал:

– Да, все у нас действительно хорошо. И я чувствую то же облегчение, что и ты, оттого что Уинтроу пришел в себя и даже поднялся на ноги. Он вкусно поел, выпил вина и допьяна накачался бренди. Я, видишь ли, подумал, что добрый сон будет для мальчика целительным. И конечно, Этта безотлучно присматривает за ним. В общем, принцесса моя, никто нам не помешает немножко поболтать накоротке. Вот так. Ну и чем бы тебя нынче позабавить? Знаешь, мне тут вспомнилась милая старая сказка из южных краев. Не хочешь послушать?

Ответом ему был посвист ветра и плеск воды. В душе Кеннита ярость боролась с отчаянием, но он ничем не выдал себя, его голос не дрогнул.

– Что ж, сказку так сказку. Ее сложили очень давно, в те времена, когда еще не была заложена Джамелия. Кое-кто, правда, говорит, что на самом деле эта сказка родилась на Проклятых берегах, а южане ее всего лишь присвоили. Но не суть важно, правда ведь?

Кеннит прокашлялся, полуприкрыл глаза и стал рассказывать точно так, как ему самому когда-то рассказывала мать. Рассказывала прежде, чем Игрот Страхолюд вырезал ей язык, заставив замолчать навсегда. Все было оттуда – и слова, и интонация.

– Жила-была в те стародавние времена одна девушка. Была она очень умна, но, на беду, совсем небогата. Ее родители были уже немолоды, и после их кончины ей не приходилось рассчитывать на наследство. Она бы, наверное, вполне удовлетворилась и тем малым, что ей должно было достаться, но вот незадача: родители на старости лет слегка выжили из ума и надумали выдать дочку замуж. Они выбрали ей в женихи фермера, жившего по соседству, человека зажиточного, но, увы, круглого дурака. Бедная девушка сразу поняла, что не будет с ним не то что счастлива, а, того и гляди, от тоски в петлю полезет. И поскольку ничего другого не оставалось, Эдрилла – так ее звали – оставила свой дом и родителей и…

– Не Эдрилла, а Эрлида, чурбан, – сказала Проказница и медленно повернулась к нему. И такого рода было это движение, что у Кеннита мороз пробежал по спине. Изваяние повернулось так гибко, словно у него вовсе не было костей (или что там соответствовало им у статуи, изваянной из диводрева), во всяком случае, человекоподобие больше не утесняло ее. Ее волосы заново обрели цвет, сделавшись непроглядно-черными, и в черноте играли серебристые блики. Глаза горели золотом – именно горели при свете носового фонаря. Она улыбнулась Кенниту, и рот тоже раскрылся шире, чем положено человеку, и в нем блеснули зубы, ставшие мельче и острей прежних. Голос же стал гортанным, и в нем звучала ленивая хрипотца. – Коли решил нагнать на меня зевоту историей, которая тысячу лет назад была уже бородата, так хоть рассказывай правильно!

Кеннит не мог перевести дух: он разучился дышать. Он хотел было что-то сказать, но вовремя осекся. «Молчи. Пусть лучше она разглагольствует. Пусть раскроется хоть немного…»

Существо, бывшее некогда Проказницей, одарило его взглядом, словно полоснуло бритвой по горлу, но он запретил себе показывать страх. Он смотрел ей в глаза и не отводил взгляда. Это потребовало неимоверных усилий, но он справился.

– Эрлида! – повторила она. – Ее звали Эрлида! И выдать ее хотели не за земледельца, а за гончара, жившего у реки. С утра до вечера он месил глину и ходил весь перемазанный, посуду же делал такую, что не пищу в ней варить, а только корм для свиней, а людям – разве на ночные горшки. – И статуя отвернулась, созерцая мрак впереди. – Вот так начинается эта история, и не спорь со мной! Я знала Эрлиду.

Кеннит тянул время, чувствуя, как растет между ними напряжение. Потом хрипло спросил:

– Как это может быть, что ты знала Эрлиду?

Изваяние презрительно хмыкнуло:

– А вот так. Мы не такие недоумки, как люди, не умеющие помнить ничего прежде своих нынешних рождений. При мне же память моей матери, и матери моей матери, и всех ее праматерей. Она хранилась в нитях кокона, спряденных из песка памяти и слюны тех, кто помогал мне закукливаться. Это было мое наследие: воспоминания сотни прожитых жизней лежали и ждали, чтобы я забрала их, когда мне придет время пробудиться драконицей. И вот чем все кончилось! Вот она я, овеществленная смерть, бесплодная мысль!

– Не понимаю, – тихо проговорил Кеннит, когда стало ясно, что продолжать она не намерена.

Она огрызнулась горько и зло:

– Это потому, болван, что у тебя труха вместо мозгов!

Однако тут коса нашла на камень. Некогда, годы назад, Кеннит дал себе клятву: никто никогда больше не будет разговаривать с ним в таком тоне. Никто – никогда! Он давно стер с рук кровь тех, кто последним сделал такую попытку, но клятва силы не потеряла. Никто. Никогда. В том числе и теперь… даже теперь. Кеннит выпрямился:

– Болван, говоришь? Можешь считать меня болваном. Можешь называть меня так. Но я, по крайней мере, настоящий. А ты – нет!

Он перехватил костыль и повернулся, чтобы уйти.

Она живо оглянулась, ее рот кривился в презрительной и ядовитой улыбке.

– Вот как? У крохотного насекомыша, оказывается, есть какое-никакое жало? Что ж, позволяю остаться. Поговори со мной, пират. Я, значит, по-твоему, ненастоящая? Ошибаешься, дружочек. Как распахну сейчас по корпусу все швы между досками – тогда и посмотрим, кто из нас настоящий!

Кеннит сплюнул за борт.

– Брехня, – сказал он. – Я что, должен восхититься? Или испугаться? Проказница была храбрее и сильнее тебя, что бы ты собой ни представляла. Тебя только и хватает на дешевые страшилки: а вот я вам возьму и все разрушу! Ладно, валяй, разрушай, утопи всех нас, да и покончим с этим делом. Помешать тебе я все равно не смогу, сама знаешь. Ну и валяйся на дне, если охота… Большое получишь удовольствие!

И он решительно повернулся к ней спиной. Он знал: теперь нужно уйти. Просто уйти прочь, не останавливаясь. Иначе она нипочем не станет его уважать.

Он почти добрался до трапа, когда корабль неожиданно болтануло. Неожиданно и очень сильно. Заорал дурным голосом вахтенный на снастях, забормотали спросонья матросы, спавшие внизу в гамаках. Старпом у штурвала что-то прокричал – недоуменно и зло. Кеннит не удержался на костыле и растянулся во весь рост, больно ударившись локтями о палубу. Удар был такой, что из легких вышибло воздух.

Он еще не успел сообразить, что к чему, а корабль уже выправился. Все стало совершенно как прежде, лишь звучали из кубрика испуганные голоса. Изваяние же засмеялось – очень мелодично, дразняще. И одновременно возле самого уха Кеннита раздался знакомый тоненький голосок. Это говорил талисман, который он по-прежнему носил туго притянутым к запястью.

– Не уходи, дурак! Никогда не поворачивайся к дракону спиной! Если повернешься – она решит, что ты глуп настолько, что тебе и жить незачем.

Кеннит наконец вдохнул, и ушибленные ребра отозвались болью.

– С чего бы это я поверил тебе, – буркнул он вполголоса. И кое-как сел. – Ты сам, если верить ей, – кусочек дракона.

– Драконы бывают разные. Вот она, например, нипочем не согласилась бы провести вечность привязанной к паршивому мешку костей. Иди к ней! Разозли ее! Брось ей вызов!

– Заткнись, – прошипел Кеннит.

– Что, что ты там мне говоришь? – осведомилось изваяние обманчиво-приторным голосом.

Кеннит кое-как поднялся, пристроил на место костыль и прохромал обратно к носовым поручням.

– Я сказал, заткнись, – повторил он. И даже свесил голову за борт. Ему было страшно до тошноты, потому что здесь она могла с легкостью до него дотянуться, но он сумел переплавить животный страх в гнев. – Если у тебя кишка тонка стать Проказницей, лучше стань опять деревяшкой. Хоть чепуху не будешь молоть!

– Проказница? А, ты об этой маленькой бесхребетной невольнице. Об этом трепетном, уступчивом, лишенном всякой гордости создании человека! И правда лучше навеки умолкнуть, нежели уподобиться ей.

Кеннит немедля ухватился за сказанное:

– Так, значит, ты – не она? В ней не было ни самомалейшей частицы тебя?

Изваяние откинуло голову. Будь оно вправду змеей, Кеннит не усомнился бы – вот-вот бросится. Он, однако, не отступил. Не сдвинулся с места, не дрогнул. Нельзя показывать страх. Лучше думать, что она, может, и не дотянется. Вот она раскрыла рот, но так ничего и не сказала, лишь ярость полыхала в глазах.

– Но если она – не ты, – продолжал Кеннит, – значит у нее не меньше прав быть личностью корабля, чем у тебя. А если вы с ней все же одно… тогда, прости, получается, что ты только что обложила последними словами себя самое. Ну да ладно, мне, собственно, наплевать. Важно лишь то, что предложение, которое я сделал этому живому кораблю, остается в силе. Кто из вас примет его – разницы нет.

Итак, он выложил на стол все свои козыри. Других нет. Сейчас он либо проиграет, либо победит. Третьего не дано. Либо – либо, и никаких «серединок на половинку». Впрочем, у него всю жизнь было именно так.

Она с силой выдохнула. То ли зашипела, то ли вздохнула. И поинтересовалась:

– Что хоть за предложение-то?

Кеннит слегка улыбнулся одним уголком рта:

– Какое предложение, спрашиваешь? Не знаешь, стало быть. Поди ж ты… Я-то думал, что ты с самого начала таилась под личиной Проказницы. А выходит, ты в некотором роде только что пробудилась! – Это опять была насмешка, но уже вполне добродушная, и он пристально наблюдал за тем, как она к ней отнесется. Он боялся перегнуть палку и заново ее разозлить, но и показывать, что он жаждет скорее вступить в переговоры, никак не годилось. Вот ее глаза начали угрожающе суживаться, и Кеннит живо переменил тактику. – Я предлагаю тебе пиратствовать вместе со мной. Будь моей морской королевой! Если ты и вправду драконица, покажи мне, что такое драконий нрав. Мы будем охотиться, где и когда захотим, и назовем своей вотчиной все эти острова!

Она держалась по-прежнему высокомерно, но зрачки предательски дрогнули, а глаза начали округляться. Она заинтересовалась. Спросила:

– А я-то что от этого буду иметь?

Вопрос заставил его улыбнуться.

– А чего бы тебе хотелось?

Она пристально вгляделась в капитана. Кеннит стоял прямо, расправив плечи, смотрел ей в глаза и чуть улыбался. Она так обежала его взглядом, словно он был голой шлюхой в дешевом береговом бардаке. Оценивающий взгляд задержался на его деревянной ноге, но Кеннит и не подумал смутиться. Если она желала играть с ним в молчанки, то он намерен был победить.

– Хотеть-то я хочу, – сказала она, – но всякому желанию свое время. Когда придет время мне заполучить то, чего я хочу, тогда я и назову тебе свое желание.

Это прозвучало вызывающе.

– Вот как. – Кеннит погладил усы, словно она высказала нечто забавное, хотя на самом деле его словно ледяной водой окатили. – И ты что, правда веришь, будто я пойду на такие условия?

Настал ее черед рассмеяться. Гортанный звук больше напомнил ему протяжное рычание тигра на охоте. Смех изваяния весьма не понравился Кенниту. То, что она сказала, понравилось ему и того меньше.

– Еще как пойдешь. А что тебе остается? Веришь ты мне или нет, а только я и вправду могу по своему хотению разнести этот корабль и всех вас утопить. В любое мгновение! Так что удовольствуйся тем, что я соглашусь некоторое время пиратствовать вместе с тобой, ибо это может оказаться забавно. Руби дерево по себе и не откусывай больше, чем можешь прожевать!

Но Кеннит не собирался позволить ей так легко себя запугать. Он пожал плечами:

– Уничтожишь нас, придет конец и тебе. Вот уж забава-то будет – погрузиться на дно, в топкий ил, и застрять в нем навеки! Давай вместе пиратствовать – и ты увидишь, что моя команда способна дать тебе новые крылья, пусть и сшитые из парусины. Ты будешь летать с нами по широкому морю, ты будешь снова охотиться, драконица! Если в древних легендах есть хоть капелька правды, для тебя это – не просто забава.

Она снова засмеялась, как охотящаяся тигрица, и повторила:

– Так ты принимаешь мои условия?

Кеннит расправил плечи:

– Я подумаю. До утра.

– Значит, принимаешь, – сообщила она ночной темноте.

Кеннит не снизошел до ответа. Взял костыль и осторожно пошел по палубе. По ЕЕ палубе. На трапе он был особенно осмотрителен. Он коротко кивнул двоим матросам, попавшимся навстречу. Слышали они или нет что-нибудь из разговора капитана с кораблем, осталось неизвестным; у обоих хватило ума ничем этого не показать.

Пересекая главную палубу, Кеннит наконец-то позволил разлиться в душе победному чувству восторга. ОН СДЕЛАЛ ЭТО. Он вернул свой корабль к жизни, и корабль будет, как прежде, служить ему. Ее условия? Да плевать. Что она такого может потребовать для себя? Ей больше не нужен самец, ей ни к чему пища и даже сон. А все остальное он ей с легкостью обеспечит. Сделка состоялась. Очень хорошая сделка.

– Гораздо лучшая, чем ты способен представить, – прозвучал с запястья его собственный голос, только очень ослабленный. – Ты с ней заключил договор, способный обеспечить величие.

– В самом деле? – пробормотал Кеннит. Он не собирался показывать владевший им восторг никому, даже собственному талисману, назначенному привлекать Госпожу Удачу. – Сомневаюсь я, однако. Что-то не по делу ты развеселился – жди беды.

– Лучше поверь мне, – сказал талисман. – Разве мои подсказки тебя когда-нибудь подводили?

– Верить тебе – значит верить дракону, – негромко парировал Кеннит. Огляделся кругом, убеждаясь, что никто не подглядывает и не подслушивает, и поднес талисман к глазам. В мутном свете луны трудно было разобрать выражение крохотного личика, лишь красные точки светящихся глаз. Кеннит спросил его: – Так Уинтроу прав? И ты тоже – остаток мертворожденного дракона?

Талисман мгновение помолчал. Для Кеннита его молчание оказалось красноречивее всяких слов.

– А если и так, что с того? – сказал затем талисман. – Разве у меня не твое лицо? Спроси-ка себя вот о чем. Может быть, ты скрываешь дракона? Или это дракон скрывает тебя?

У Кеннита так и перевернулось сердце в груди. Надо же было такому случиться, чтобы именно в этот момент ветер простонал в снастях жалобно и протяжно. От этого звука у Кеннита зашевелились волосы.

– Чушь это все, – буркнул он, обращаясь к талисману.

Вновь опустил руку и крепче перехватил костыль. Его ждали каюта и отдых в постели, а на мерзкое хихиканье, донесшееся из рукава, незачем было обращать внимание.

* * *

…У нее совсем не было голоса. То есть, конечно, она пела и раньше – просто для себя, чтобы не свихнуться в заточении, в тесной пещере на острове Богомерзких. Пение получалось пронзительным и дребезжащим – не пение, а беспомощный вопль горя и муки, многократно отражавшийся от железных прутьев и каменных стен.

Но вот теперь она возвысила свой голос в тихой ночи и запела древнюю песнь Созывания, и голос зазвучал совсем по-иному.

– Придите! – разобрал бы любой, кому дано было не просто слушать, но слышать. – Придите все, ибо близок час Сбора. Приходите делиться воспоминаниями, приходите путешествовать вместе, путешествовать к месту Первоначалия. Придите!

Это была очень простая песнь, без особых словесных и мелодических изысков, и она должна была звучать радостью – потому что ее должен был тотчас подхватить стройный хор множества голосов. Одинокая, она звучала слабо и жалобно. Та, Кто Помнит, высунулась из Доброловища в Пустоплес и подняла голову к темному небу. От этого голос стал совсем бессильным и тонким. Она как следует вдохнула воздуха и запела снова – как можно громче, с вызовом. Она сама не знала, к кому относился ее одинокий призыв. В воде не чувствовалось свежего следа змей, лишь сводящий с ума аромат, оставленный кораблем. Тем самым кораблем, за которым она все еще следовала и который смутно навевал ей родственные чувства. Она силилась представить себе, как такое вообще может быть, и не могла. Но и маняще-знакомые запахи ядов, источаемые кораблем, отрицать было невозможно.

Новый вдох, новая попытка запеть…

– Придите! Соберемся все вместе, дабы поделиться силой со слабейшими! Вместе, вместе плывем мы вперед, туда, где Изначалие, туда, где что-то кончается лишь ради новых начал. Соберемся же вместе, жители моря, рожденные на берегу, и снова выйдем на берег! Несите с собой мечту о небе и крыльях, спешите разделить память прожитых жизней! Пришло наше время, наше время пришло!

Смолкли последние звуки, и ветер унес их прочь, рассеивая над морем. Та, Кто Помнит, напряженно ожидала ответа.

Ответа не было.

Она безутешно опустилась назад в Доброловище, и тут ей показалось, что яды, струившиеся за кораблем, усилились и изменили свой вкус.

«Хватит впустую обманываться, – попрекнула она себя. – Я, наверное, вправду повредилась в уме. Я, наверное, вырвалась на свободу лишь затем, чтобы наблюдать угасание своего рода…»

Отчаяние висело камнем на шее, утягивая на дно. Та, Кто Помнит, в который раз сумела не поддаться ему. Она поплыла вперед – все быстрей и быстрей, следом за кораблем.

Куда-то он приведет ее?

Глава 8

Повелители трех стихий

Следующей охотничьей добычей Тинтальи стал медведь. Косолапый попытался дать бой: все-таки он тоже был хищником. Он размахивал могучими когтистыми лапами, но куда ему было равняться с драконицей! Схватка завершилась, едва успев начаться, и Тинталья вспорола мохнатое брюхо, чтобы перво-наперво полакомиться горячей печенкой и сердцем. Короткий бой некоторым образом согрел и успокоил ее. Еще одно подтверждение тому, что она более не была беспомощным, молящим созданием, замурованном в гробу собственной плоти. Осталось только выкинуть из памяти этих безмозглых двуногих, которые, не ведая что творят, расправились с ее родственниками.

Правду сказать, это вовсе не они заключили ее в темницу. Тут никакой вины за ними не было. И ее нерожденную родню они истребили не по злобе, а по незнанию. Опять-таки по крайней мере двое из них готовы были всем пожертвовать ради ее, Тинтальи, свободы.

Но как бы то ни было, она вовсе не собиралась мысленно взвешивать их жертвы и грехи и творить суд. Она просто ушла и удалилась от них – навсегда. Что верно, то верно, месть была бы сладка. Но тех, кто уже умер, никакое отмщение все равно не вернуло бы. И не помогло бы выжить ее соплеменникам, которые, возможно, где-то еще ждали ее.

А вот это был долг превыше всех прочих.

…Наевшись, Тинталья некоторое время спала. Медовое осеннее солнце приятно грело ее до самого вечера, когда она проснулась и почувствовала себя готовой продолжить путешествие. Ее тело хорошо отдохнуло, а разум успел выработать дальнейшую последовательность действий.

Если были еще живы другие драконы, она, скорее всего, разыщет их на прежних охотничьих угодьях своего племени. Вот туда-то ей и следует перво-наперво отправиться.

Тинталья отошла от разодранной медвежьей туши, к которой, влекомые густым запахом крови, уже слетались синие мухи. Она распахнула крылья и радостно ощутила, как играет в них сила, сообщенная сегодняшним пиршеством. По всем законам естества ей следовало бы вылупиться весной, чтобы все лето до зимы кормиться, греться на солнышке, матереть и мужать. Но случившегося не отменишь; значит, придется побольше охотиться, пока еще стоят теплые осенние дни и можно набраться сил к приходу зимы. Так она и намерена была поступить, ибо выживание было ее первейшей задачей. Но одно другому не помешает – она станет охотиться, в то же время путешествуя в поисках родни.

Тинталья снялась с залитого солнцем склона холма, где встретил свой конец не в меру храбрый медведь, и, размеренно работая крыльями, поднялась в небо.

На определенной высоте она встретила благоприятные воздушные потоки и стала парить, неторопливо кружа над просторами, раскинувшимися внизу. У Тинтальи было великолепное зрение, и она без устали напрягала его, высматривая внизу какие-то знаки присутствия драконов. Вот реки с мелководьями и восхитительными полянами грязи по берегам; здесь полагалось бы обнаружиться отметинам лап и широким углублениям, оставленным валяющимися телами. Нет, нигде ничего. Тинталья проносилась мимо роскошных скальных уступов, так и манивших греться на солнце и любить приглянувшегося самца. Где же метки собственности, оставленные ударами когтей, где помет, свидетельство недавнего использования?

Нигде ничего…

Ее глаза, своей зоркостью намного превосходившие прославленные соколиные, так и не высмотрели вдалеке знакомых силуэтов, что парили бы, как и она, над речными протоками. Дальние небеса были прозрачными, безоблачно-голубыми… и пустыми до самого горизонта.

Обоняние Тинтальи, самое меньшее, не уступало ее зрению. Но и оно не доносило ей не то что острого мускусного запаха самца – даже и выветрившихся меток кем-то занятой территории. Она была одна, совершенно одна во всей громадной долине.

Драконий род не зря величали Повелителями Трех Стихий. Они по праву владели небесами, морем и сушей. Никто не мог даже отдаленно равняться с ними как силой, так и умом. Возможно ли, что они исчезли все до единого? Нет. Непредставимо. Кто-то обязательно должен был выжить.

Кто-нибудь. Где-нибудь.

А если так, она их непременно найдет.

Она совершила еще один широкий, ленивый круг, на сей раз отыскивая там, внизу, очертания знакомых урочищ. И что же? За время, проведенное ею в коконе, местность успела разительно измениться. Река – и та значительно переменила русло. Разливы и землетрясения не единожды перекраивали здесь все, что только возможно. Наследная память Тинтальи хранила историю вековых перемен. Но, похоже, за время ее заточения здесь случилось уже нечто из ряда вон выходящее. Вся местность, ни дать ни взять, значительно опустилась. Там, где когда-то несся к морю могучий и слитный поток Змеиной реки, ныне лениво струилась совсем другая река, заболоченная и разветвленная. И ее называли Дождевой рекой, а вовсе не Змеиной.

Человеческий город Трехог располагался подле ушедших в землю развалин Фрингонга – города Старших. Прежнее человечество выбрало место для своего поселения, с тем чтобы быть как можно ближе к драконьим угодьям закукливания, к широкому изгибу Змеиной реки, богатому просторными отмелями. Эти отмели сверкали и переливались серебряно-черным песком – камнем памяти. В прежние годы по осени туда из воды неуклюже выползали морские змеи, и взрослые драконы помогали им строить коконы из длинных нитей слюны, перемешанной с бесценным песком. Накануне зимы отмели были густо, как семенами, усыпаны новыми коконами, ожидавшими весны и солнца, чтобы раскрыться. Всю зиму драконы и Старшие люди бдительно стерегли спящий приплод, храня его от возможной беды. А потом приходило лето, и на коконы изливался животворный солнечный жар.

И вот теперь все это исчезло! Не стало ни берега, усыпанного песком, ни Старших, ни сторожевых собратьев-драконов!

«Но побережье Фрингонга не было одним-разъединственным! – свирепо сказала себе Тинталья. – Существовали другие! Там, выше по течению!»

Надежда боролась в ее душе с самым черным сомнением. Драконица взмахнула крыльями и направилась в верховья реки. Пусть она более не узнавала раскинувшийся внизу ландшафт – Старшие ставили свои города возле отмелей, где закукливались морские змеи, и от этих городов хоть что-нибудь да должно было остаться. Уж где-то да сохранились мощеные улицы и каменные ульи домов. Она, Тинталья, будет без устали исследовать места, где когда-то появлялись на свет ее соплеменники. Может, там еще живут отдаленные потомки былых союзников ее рода.

И если на белом свете действительно не осталось драконов, она, по крайней мере, разыщет кого-то, способного поведать ей о постигшей их участи.

А что еще остается?

* * *

Солнце было желтым оком, безжалостно взиравшим с безоблачных небес. Казалось бы, яркий свет обещал тепло, но постоянный туман, клубившийся над рекой, дышал сырым холодом. Малте уже чудилось, что всю ее кожу охватило жестокое воспаление; рваные остатки одежды подозрительно распадались, и это наводило на очень нехорошие мысли. Похоже, речной туман немногим уступал по едкости ядовитой воде за бортом. Ко всему прочему, девушку сплошь искусали насекомые, все тело отчаянно зудело, но и чесаться было нельзя: от малейшего прикосновения ногтей начинала идти кровь. Не говоря уже о том, как свербели глаза от ярких бликов с воды. Несколько раз она ощупывала свое лицо – только затем, чтобы лишний раз убедиться: опухшие глаза превратились в щелки, зато шрам на лбу выделялся этаким гребнем. Наверное, это уже нарастало «дикое мясо».

Ко всему прочему, в маленькой лодке невозможно было устроиться сколько-нибудь удобно, ибо голые деревянные банки отнюдь не предназначались для лежания. После многих усилий Малте удалось лишь найти кое-какую опору для усталой спины – и прикрыть лицо, спасаясь от света.

Хуже всего, однако, была жажда. Она мало-помалу превращалась в настоящую пытку. Помирать от отсутствия воды, сидя в лодке посреди смертельно ядовитой реки, – как вам это понравится? В какой-то момент Малта увидела, как Кикки зачерпывает горстью воду из-за борта и подносит ко рту. Она вскочила и с криком накинулась на Подругу, сумев удержать ее от нечаянного самоубийства. Но только в тот, первый раз. Малта и сама смертельно устала (да что там – гораздо больше, чем двое никчемных вельмож!), ей требовалось отдохнуть, она не могла все время неотрывно следить за высокопоставленной дурой. Теперь та сидела в полном молчании, а губы у нее были ярко-красные и воспаленные. Судя по всему, Кикки все-таки не вытерпела и хлебнула водички из-за борта. Да не однажды. Ну и что с ней прикажете делать?

Малта полулежала в лодке, все так же увлекаемой вниз по течению, и спрашивала себя, какое ей, собственно, дело до этой Кикки. Ответа не было. Ну, пьет она тайком воду, которая ее рано или поздно убьет… чего ради сердиться? Время от времени Малта поглядывала на Подругу из-под руки. На той было платье из роскошного зеленого шелка, при виде которого Малта совсем недавно померла бы от зависти. Теперь это платье превратилось в лохмотья едва ли не хуже, чем у самой Малты. А что сделалось с прической Кикки, некогда являвшей чудеса парикмахерского искусства! Сплошной колтун надо лбом и вниз по спине. Подруга сатрапа сидела зажмурившись, лишь распухшие губы приоткрывались в такт дыханию. Малта посмотрела и подумала: а может, та действительно уже умирает? Много ли надо выпить этой воды, чтобы пришла смерть? И не все ли равно, пить, не пить, – ведь так или иначе и ей, Малте, неминуемо придется погибнуть? А в таком случае стоит ли тянуть? Напиться, избавиться от изнуряющей жажды да и подарить себе скорый конец?

– Может, дождь пойдет, – с надеждой проговорил сатрап.

Голос был скрипучим и хриплым.

Малта сперва молча скривилась, потом решила-таки ответить.

– Дождь, вообще-то, из облаков обычно идет, – сказала она. – А облаков нигде нет.

Касго промолчал, но Малта явственно ощутила его раздражение, распространявшееся, как жар кругом нагретой печи. Ну и пусть злится. Все равно ей больше не хотелось ни поворачиваться к нему, ни давать словесный отпор. И что ее вообще дернуло отвечать?

Она попыталась мысленно возвратиться к событиям вчерашнего дня. Ей вспомнилось, как она ощутила некое соприкосновение на самом пределе своих органов чувств, нечто вполне ощутимое и в то же время нематериальное… как нить паутины, задевшая лицо в темноте. Помнится, она принялась оглядываться кругом, но ничего не обнаружила. Тогда она подняла глаза к небу – и увидела дракона. Никакого сомнения, это был самый настоящий дракон. Великолепный синий дракон, и солнце горело серебром на его крыльях. Малта принялась звать дракона на помощь. Ее крики разбудили сатрапа и Подругу, клевавших носами. Они спросили ее, что стряслось, и она указала на небо. Они не поверили ей. Сказали, что там нет ничего необычного. Ну, разве черный дрозд в отдалении пролетел – и не более. Сатрап еще посмеялся над ней, заявив, что в сказки о драконах верят лишь невежественные крестьяне да малые дети.

От таких слов Малта пришла в тихую ярость – и больше не обменялась с сатрапом ни словом. Даже когда настала ночь и самый могущественный человек в мире принялся без умолку жаловаться на темноту, холод и сырость. Да не просто жаловаться. У него обнаружился редкостный дар во всех бедах и неудобствах винить лично ее или, по крайней мере, Удачный… ну там, на худой конец, – жителей Дождевых чащоб. Очень скоро Малте хуже горькой редьки надоело его нытье. Оно было даже хуже, чем жужжание мириад крохотных комаров, которые с наступлением сумерек вылетели на охоту и с остервенением накинулись на трех новых жертв.

Когда наконец занялся рассвет, Малта честно попыталась убедить себя, что новый день означал новую надежду. Если бы так! Единственная досочка, более-менее подходившая в качестве весла, не продержалась и до полудня, а все усилия Малты выбраться из стремнины лишь до предела измотали ее, не принеся никакого успеха. В конце концов досочка развалилась у нее прямо в руках, изъеденная водой. Теперь им оставалось лишь беспомощно сидеть и смотреть на реку, уносившую их все дальше от Трехога.

А сатрап продолжал вести себя точно избалованный и капризный младенец, которому скучно, неуютно и муторно. Для такого дитяти лучший выход из положения – затеять с кем-нибудь ссору.

Он вдруг спросил:

– Так почему до сих пор никто не пришел нам на помощь?

Малта покосилась через плечо и сухо поинтересовалась:

– А с какой стати кому-то нас тут искать?

– Но ты же кричала им, когда нас проносило мимо Трехога. И мы тоже кричали!

– Одно дело – кричать. Быть услышанным – совсем другое.

Тут подала голос Кикки:

– Что же теперь с нами будет?

Она говорила очень тихо и до того невнятно, что Малта едва разобрала сказанное. Подруга между тем открыла глаза и смотрела на Малту. Глаза у нее были так налиты кровью, что Малта слегка испугалась, подумав, не так ли выглядят и ее собственные.

– Честно говоря, даже не знаю. – Малта облизнула губы, но язык был таким же сухим, как и все во рту. – Если нам сильно повезет, нас все-таки вынесет в заводь или на мелководье. А если везение совсем разгуляется, мы можем встретить живой корабль, идущий вверх по реке. Но это, впрочем, сомнительно. Я слышала, все они сейчас заняты тем, что отгоняют от Удачного калсидийцев. Надо продержаться до тех пор, пока течение не вынесет нас в море. Там мы можем встретить какой-нибудь проходящий корабль, и он нас подберет. Если, конечно, наша лодка до тех пор не развалится.

«И сами ежели не помрем», – добавила она про себя.

– Мы, скорее всего, погибнем, – торжественно изрек Касго. – Ах, что за трагедия – мне, властителю, умереть столь молодым! И ведь моя смерть повлечет за собой еще множество, ибо кто после моей кончины сможет поддержать мир между моими вельможами? Некому будет воссесть на Жемчужный Трон после меня, ведь я умру в самом цвете юности, не оставив наследников. Вся Джамелия будет горько скорбеть, а Калсида утратит всякий страх и открыто бросит вызов моей державе. Пираты станут жечь и грабить мирные поселения, и некому будет укротить их свирепость. Моя бескрайняя и ныне процветающая империя обратится в прах. И все это – по вине ничтожной девчонки, дремучей деревенщины, не сумевшей узреть предоставленную ей возможность постичь совершенство.

Малта выпрямилась до того резко, что лодочка опасно качнулась, а Кикки испуганно вскрикнула. Малта оставила без внимания ее ахи и охи и наконец-то повернулась к сатрапу.

Касго сидел на корме, подтянув колени к самому подбородку и обхватив их руками, и более всего напоминал десятилетнего мальчишку, надувшегося на весь белый свет. У него была бледная кожа, изнеженная давней привычкой избегать солнца и свежего воздуха, и близость едкой воды сильно отражалась на ее состоянии. Помнится, на балу в Удачном его бледность и тонкие черты казались Малте до невозможности романтичными. Теперь она видела перед собой испитого и болезненного юнца.

И ей до смерти хотелось выкинуть его прямиком за борт.

– Без меня ты уже давным-давно умер бы! – мрачно заявила она. – Забыл, как вы с Кикки оказались заперты в комнате, которую заливала жидкая грязь? А? Забыл уже?

Сатрап не остался в долгу.

– А как, спрашивается, я в ту комнату угодил? Твои сограждане постарались. Они напали на меня и похитили, чтобы запихнуть в подземелье. Насколько мне известно, они уже отправили письма, требуя выкупа. – Касго задохнулся, закашлялся, но все-таки продолжал: – И что меня вообще понесло в вашу клопиную дыру, по ошибке именуемую городом? Что, спрашивается, я увидел там по приезде? Богатое и удивительное место, о котором Серилла все уши мне прожужжала? Ха-ха! Хорошенькая роскошь – крохотная грязная гавань, кучка жадных купчишек, не говоря уже о некоторых купеческих дочках с их неумеренными притязаниями и полным отсутствием хороших манер. Да ты на себя посмотри! Верно, был у тебя краткий миг красоты. Всякая женщина бывает красива едва ли не единственный месяц в своей жизни, а тебе и того не досталось. Видела бы ты себя сейчас – с высохшей кожей, в лохмотьях да еще и с этой отвратительной блямбой на лбу. Твой миг красоты мелькнул и пропал, и ты не сумела должным образом использовать подвернувшийся шанс позабавить меня. Не исключено, что я сжалился бы над тобой и увез тебя ко двору, чтобы ты хоть одним глазком посмотрела, что такое по-настоящему красивая жизнь. Но на это у тебя не хватило ума! Ты мне отказала, и в результате я вынужден был задержаться на вашем никчемном деревенском балу, чтобы в результате пасть жертвой заговорщиков и грабителей. И вот теперь я погибну, и вместе со мной обратится в прах все нынешнее величие Джамелии! А все из-за твоего неумеренного самомнения, девка! – Касго снова закашлялся и провел языком по губам в безуспешной попытке смочить их слюной. – Мы все погибнем здесь, на реке.

Он шмыгнул носом. Из угла глаза выкатилась капелька влаги и стекла вдоль носа. Он плакал.

Малта смотрела на него, испытывая поистине жгучую ненависть. Еще никогда в жизни ее не снедало такое мощное чувство.

– Надеюсь, ты сдохнешь раньше меня, – ответила она наконец, и голос был каркающим и хриплым. – Успею полюбоваться.

– Изменница! – Касго наставил на нее трясущийся палец. – Лишь подлая изменница способна так со мной говорить! Я – сатрап всея Джамелии! Я приговариваю тебя к казни! С тебя сдерут заживо кожу, а потом сожгут на костре! Клянусь: если мы останемся живы, я непременно прослежу, чтобы этот приговор был исполнен! – И он обратился к Кикки: – Будь свидетельницей, Подруга! Если я умру, а ты выживешь, ты должна всем передать мою последнюю волю. Пусть эта сучка понесет должное наказание!

Малта испепелила его взглядом, но не стала ничего говорить. Просто потому, что рот и гортань намертво пересохли. Ей очень не хотелось оставлять за ним последнее слово, но выбора не было.

Она села и повернулась к сатрапу спиной.

* * *

Тинталья продолжала охотиться. Сегодня она разговелась молодым кабаном, не нажившим ума. Увидев и ощутив запах хряка, подбиравшего желуди у края дубовой рощи, драконица испытала сводящий с ума приступ голода и ринулась вниз. Глупый вепрь с праздным любопытством наблюдал за ее стремительным приближением и лишь в последний момент сообразил пустить в ход клыки. Он успел сделать такое движение, как будто пытался ее отпугнуть. Его свежая туша оказалась Тинталье, что называется, на один зуб. Пир завершился до обидного скоро; кабан исчез без следа, оставив памятью о себе лишь толику крови на палой листве и камнях. А Тинталья взмахнула крыльями и снова полетела вперед.

Собственный голод и жажда к еде почти пугали ее. Весь остаток дня она держалась на малой высоте, высматривая добычу, и закусывала еще дважды: оленем и опять кабаном. Съеденное не приносило настоящей сытости, лишь на время приглушало постоянное чувство голода. Очень скоро в опустевшем животе снова начинало урчать, и Тинталья волей-неволей отвлекалась от поставленной цели. Настал даже такой момент, когда она вскинула голову, обозревая линию горизонта, и вдруг осознала, что давно уже не следит за намеченным направлением полета. Оказывается, она путешествовала именно куда глаза глядят, а глядели ее глаза в основном на возможную добычу, и поиск съестного успел завести ее достаточно далеко от реки.

Усилием воли Тинталья заставила себя отвлечься от высматривания пищи и стала быстро подниматься все выше, зорко оглядывая заболоченную долину. Реку, плотно занавешенную древесными кронами, удалось обнаружить не сразу.

Деревья здесь росли прямо в воде, обширные мелководья оставались недоступными солнцу. Не слишком обнадеживающие места! Тинталья вновь устремилась вверх по течению, подгоняя сама себя, словно в наказание за прежнюю беспечность, и всемерно высматривая на местности хоть какую-нибудь памятную примету или признаки близкого поселения Старших.

Спустя некоторое время река проглянула снова, лес несколько отступил. Начинались предгорья, а вдоль реки – густые пойменные луга. Здесь было меньше болот, земля выглядела надежной. Тинталья вновь осмотрелась – и сердце у нее стукнуло невпопад. Она вспомнила эти места. И сообразила, куда завели ее поиски.

На горизонте, за широкой излучиной, возвышалась сторожевая башня Кельсингры. Она блестела в лучах солнца, клонившегося к закату, и Тинталье захотелось запеть от восторга. Башня уцелела, и уже можно было рассмотреть рядом с ней знакомые силуэты других зданий.

Но в следующий миг восторг драконицы испарился. Ветер был как раз с той стороны. И ему полагалось бы пахнуть дымом очагов, горячим железом кузниц и хлебом, только что вынутым из печей. Но сколько она ни принюхивалась, знакомых запахов не было.

Тинталья что было сил понеслась к городу. И чем ближе она подлетала, тем очевиднее становилось, что город мертв. Вот драконица оказалась над большаком, проложенным в незапамятные времена. По нему всегда во множестве сновали люди и повозки, а теперь было пусто. Мало того – в одном месте дорогу начисто снесло оползнем, и никто ее не чинил. Большак был вымощен тем же камнем памяти; камень хранил темные воспоминания о том, что некогда ему велели быть дорогой. А еще – обрывки воспоминаний купцов, воинов и бродячих торговцев, некогда путешествовавших этими местами. Смутные шепоты достигали сознания Тинтальи. Дорога так и не заросла ни мхом, ни травой и тянулась – ровная, черная, прямая как луч – к городу. Она еще осознавала себя дорогой. Больше никто в целом мире о ее существовании даже не подозревал.

Тинталья долго кружилась над мертвым городом, оглядывая картину случившихся некогда разрушений. Люди Старшей расы строили Кельсингру на протяжении многих веков. Строили весело и радостно, полагая, что до скончания века будут гулять по ее прекрасным улицам и селиться в уютных домах. Скончание века наступило гораздо раньше, чем они ожидали, и нынешнее запустение выглядело жестокой насмешкой над глупыми заблуждениями смертных. Чудовищный подземный удар попросту расколол город надвое. Теперь там зияла глубокая пропасть, и по дну ее проложила себе русло река. Тинталья заглянула вниз и увидела обломки зданий, рухнувших в разлом. Драконица зажмурилась и тряхнула головой, отрешаясь от прежнего образа Кельсингры, о котором нашептывал камень. Она-то хорошо знала, как строили Старшие. Они обрабатывали камень памяти, привозили его сюда и возводили стены и башни, заставляя помнить свой зодческий замысел.

Вот и стоял город, храня молчаливую верность ушедшим.

Память поколений побудила Тинталью вернуться в город так, как всегда возвращались драконы, и это едва не стоило ей головы. Ее предки всегда опускались на реку – к вящей радости жителей. Подлетевший дракон стрелой падал в прохладную воду, поднимая волну и немыслимые каскады брызг. Раскачивались корабли у причалов, кричала в восторге собравшаяся толпа, а дракон выныривал и, довольный, выбирался из воды на галечный пляж.

К несчастью, река значительно обмелела. С разгону нырнув, Тинталья, рассчитывавшая на дружеские объятия воды, прямиком ударилась в дно. Оказывается, глубина здесь была ей едва по плечо, и она лишь по чистому везению не переломала себе лапы. Спасла лишь пружинистая мощь мышц. Тинталья отделалась двумя сломанными когтями на левой передней лапе и больно ушибла крылья, которые пришлось распахнуть в последний момент. Она выбралась из воды разочарованная и злая. И встретили ее не приветственные крики Старших, а унылый посвист ветра в безлюдных развалинах зданий.

Скоро ей начало казаться, что она бредет сквозь нескончаемый дурной сон. Камню памяти не было особого дела до суетной живой жизни, пытавшейся закрепиться на его серебряно-черной поверхности. Доколе он помнил замысел скульптора или строителя, ему нипочем были самые цепкие корешки и побеги. Да и зверей, что могли бы устроить себе в заброшенных покоях гнезда и логова, гнали прочь воспоминания о мужчинах и женщинах, некогда здесь обитавших. Спустя много столетий после разрушительной катастрофы едва-едва начали появляться первые робкие признаки грядущего возвращения Кельсингры в лоно естественной природы. Кое-где в тонких трещинах между камнями мостовой и в укромных уголках лестниц стали возникать пятнышки мха, а в оконных проемах можно было заметить несколько вороньих гнезд – эти птицы никогда особо не признавали за человеком главенства. В узорных чашах уличных фонтанов стояла дождевая вода, и местами ее подкрашивала зелень водорослей.

Перед глазами Тинтальи представали некогда величественные, а теперь – провалившиеся внутрь себя купола. И целые передние стены домов, снесенные древним землетрясением, так что на улицах внизу громоздились горы битого камня, а внутренние помещения без помех заливало послеполуденное осеннее солнце.

Минуют еще века – много ли, мало ли, – и от Кельсингры не останется даже фундаментов. И вот тогда-то ни единая живая душа не вспомнит о том, что когда-то люди и драконы жили в этом мире бок о бок, в согласии и покое.

Эта мысль уколола Тинталью в самое сердце. Она удивилась и задумалась над собственным чувством. Нынешнее человечество значило для нее очень немного. «Но было время, – нашептывала наследная память, – когда сущность драконов смешалась с природой людей, и от этого нечаянного союза пошла Старшая раса. Люди той расы были рослыми и стройными, с золотой кожей и глазами как у драконов. Они были драконам не просто соседями, но почти кровной родней, что и преумножало их славу и мощь…»

Тинталья медленно брела нарочито широкими улицами. Люди Старшей крови размечали их с мыслью об удобстве драконов. Приблизившись к зданию городского правления, она поднялась по просторным ступеням – их тоже устраивали специально для ее соплеменников, желавших присутствовать на советах и собраниях Старших. Внешние стены здания еще мерцали чернотой камня памяти, перемежаемой белоснежными статуями и рельефами. Кариэндра Многоплодная по-прежнему без устали распахивала поля, шагая следом за могучими быками, впряженными в плуг, а дракон Сессикарья распахивал великолепные крылья, безмолвно трубя.

Тинталья шагнула между двумя каменными львами, бесстрастно сторожившими вход. Одна створка громадных дверей была уже обрушена, вторая еще держалась. Драконица несильно задела ее хвостом, и истлевшее дерево рассыпалось, подняв тучу пыли. Дереву была не присуща почти вечная память черного камня.

Что касается внутреннего убранства – полированные дубовые столы давно обратились в прах, и на неровных кучках этого праха вкривь и вкось лежали каменные столешницы. Свет едва проникал в зал из-за пыли, густо покрывшей окна. Прекрасные занавеси по стенам частью просто исчезли, частью превратились в бесцветную кисею, едва отличимую от паутины. В этом зале было по-настоящему тесно от застоявшихся воспоминаний, и они властно стучались в сознание Тинтальи, но драконица упрямо ограничивала свое восприятие лишь настоящим. Вот этим пыльным молчанием, вот этим жалобным постаныванием ветра в разбитом окне… Возможно, где-то в недрах здания еще сохранялись сделанные некогда письменные анналы. Возможно, она могла разыскать их и прочесть нацарапанное на крошащемся от древности пергаменте. Но зачем? Какой в этом смысл?

Здесь, в этом городе, она все равно не найдет того, что хотела бы отыскать.

Она еще постояла посреди зала, оглядываясь по сторонам. А потом вскинулась на задних лапах, задрала голову и яростно заревела, разгоняя столпившихся призраков, так жестоко обманувших ее ожидания. Голос Тинтальи всколыхнул застывший в вековой неподвижности воздух, мечущийся хвост разметал обломки столов и скамей. Куски мрамора со стуком разбивались о стены. Длинная шпалера сползла со стены. По пути ткань разваливалась на нити, а нити обращались в пыль, и дыхание драконицы завивало эту пыль маленькими смерчами.

Тинталья раскачивалась в полутьме, мотая головой на длинной гибкой шее, и ревела, ревела… Потом приступ горя и гнева миновал, и она опустила передние лапы на холодный каменный пол, слушая, как затихает в развалинах последнее эхо ее горестного плача.

«Затихает и умирает, – подумалось ей. – Вот так и они затихли и умерли. Все, все. Все мое племя. Осталась только я – последнее бессмысленное эхо, и никто, кроме этих стен, больше не услышит меня…»

Она выбралась из зала и вновь поплелась куда-то улицами мертвого города. День постепенно угасал. Как она летела сюда, как гнала себя, развивая предельную скорость! И все лишь ради того, чтобы обнаружить здесь запустение и смерть. Да еще несокрушимую память древнего камня, не допускавшую сюда новую жизнь. Разве только жалкие потеки мха в швах между глыбами…

«Вот она, человеческая природа, – с негодованием сказала себе Тинталья. – Сами больше не могут всем этим пользоваться, так и другим не дают».

Подумав так, она невольно удивилась собственному горькому озлоблению. Получается, она уже не видела разницы между Старшими – и нынешним человечеством, по вине которого она столько лет томилась в неволе.

В это время ей попался на глаза обрамленный камнем колодец и при нем – разрушенный ворот. Некое приятное предвкушение зашевелилось в душе. Что такое? Ах да. Память предков в который раз пришла ей на выручку. Много-много лет назад здесь можно было испить… Нет, не воду, но жидкое серебро волшебства из прожилок камня памяти. Даже для драконов это был сладостно-пьянящий напиток. Тот, кто пробовал его неразбавленным, обретал единение со Вселенной.

И такого свойства было то давнее переживание, что Тинталья невольно потянулась к краю колодца и жадно принюхалась, а потом заглянула в самую глубину. Ей показалось, будто там, очень далеко, по-прежнему струился серебряный блеск. Однако полной уверенности не было. Она даже вспомнила байку о том, что из глубокого колодца и днем можно увидеть звезды; если это в самом деле так, значит можно увидеть и отражение?

Ах, да что толку гадать! Что бы там ни было, она все равно не могла дотянуться ни губами, ни лапой. Никогда больше ей здесь не напиться. Ни ей, ни какому-либо иному дракону. Останется лишь сладостное воспоминание – и пытка невозможностью его повторить.

Вот оно, одиночество. Абсолютное. И непоправимое.

Тинталья расколотила проржавевшие остатки ворота и в сердцах сбросила их в колодец. И долго слушала, как они падали вниз, ударяясь и громыхая о стены.

* * *

Весь остаток дня Малта почти не открывала глаз. А когда наконец подняла веки, дневной свет уже покидал небеса. Уходили режущие солнечные лучи и нестерпимые блики, зато надвигался сырой холод ночи, и что было хуже – трудно сказать. Вот появился первый комар и в восторге зазвенел возле ее левого уха. Малта хотела было пришибить кровососа, но мышцы не желали повиноваться. Тело казалось чужим и каким-то заржавевшим. Все же Малта выпрямилась, постанывая от боли.

Кикки показалась ей бесформенной кучей тряпья, небрежно брошенной на носовую банку и дно.

По виду – мертвее не бывает.

От этой мысли девушку охватил ледяной ужас. Еще не хватало – застрять в утлой лодочке вместе с трупом Подруги! Что угодно, только не это! Страх, однако, был весьма глупым, и в следующее мгновение она поняла это. Поняла – и даже улыбнулась, и улыбка наверняка получилась жуткая. Если Кикки действительно умерла, что они, интересно, будут с ней делать? Опустят за борт, в разъедающую воду? Малта с трудом могла себе это представить. Уж не в большей степени, чем просто сидеть и созерцать мертвую, а потом и самой помереть.

Язык слушался еще хуже прежнего, но Малта кое-как проскрипела:

– Кикки?

К ее немалому облегчению, Кикки пошевелилась. Это было очень слабенькое движение, всего лишь судорога пальцев на влажных досках. Но, по крайней мере, оно свидетельствовало о жизни. Другое дело, что Кикки наверняка было страшно неудобно лежать так, наполовину свалившись с носовой банки. Больше всего Малте хотелось отвернуться и предоставить Кикки ее собственной участи. Но некоторым образом она не могла так поступить. Она сползла со своей банки, оказавшись на четвереньках, и от этого простого движения у нее свело судорогой половину мышц. Она попыталась приподнять Кикки, но сил совсем не было. Волей-неволей Малта ограничилась тем, что плотнее закутала Подругу в обрывки зеленого шелка от холода и комаров. Потом погладила по щеке.

– Помоги… мне… выжить… – различила она слабый шепот Кикки. Подруга, по-видимому, даже глаз не могла больше открыть.

– Попробую, – отозвалась Малта.

У нее самой получилось едва ли громче, но Кикки явно расслышала. А может, почувствовала.

– Помоги мне… выжить… – повторила она. Каждое слово давалось ей усилием, от которого трескались губы. Она со стоном вобрала в себя воздух. – Пожалуйста… помоги мне сейчас… а я тебе потом отплачу… обещаю…

Такие обещания дают дети во время порки, когда они готовы на все, лишь бы прекратить наказание. Малта погладила молодую женщину по плечу. Потом все-таки приподняла ей голову и слегка повернула, с тем чтобы деревянный край банки не так врезался в нежную щеку. И сама устроилась рядом с Подругой, делясь с ней скудным теплом собственного тела. Что еще она могла для нее сделать?

Только потом Малта еще раз заставила двинуться онемевшие шейные мышцы и нашла глазами сатрапа. Великий властитель Джамелии зло смотрел на нее с кормового сиденья. Лоб и щеки у него заметно опухли.

Малта отвернулась. Быстро делалось холоднее, и она как могла втянула руки поглубже в рукава измызганного платья, подняла воротник и прикрыла ноги подолом. Вот теперь можно начать убеждать себя, что ей и вправду тепло. Здесь, на дне лодки, куда не так поддувает ветер, да и Кикки все-таки рядом.

Она прикрыла глаза и постепенно начала уплывать в полудрему.

– Че… там?

Это был голос сатрапа, но Малта решила не отзываться. Только очередной свары ей сейчас не хватало. Какие свары, когда совершенно нет сил?

– Че там? – напряженно повторил Касго.

Малта приоткрыла глаза и подняла голову. А через мгновение рывком села, резко качнув лодку. Что-то приближалось к ним из темноты, что-то большое! Малта напрягла зрение, силясь различить знакомый силуэт. Только живые корабли плавали вверх по течению Дождевой реки. Все прочие суда неизбежно погибали, не выдерживая едкой воды.

Однако близившаяся тень сидела в воде ниже, чем полагалось бы живому кораблю, и несла над собой единственный квадратный парус. Освещали же судно лишь собственные, весьма неяркие ходовые огни, но Малте померещилось некое движение вдоль обоих бортов. Потом она заметила, как ходил вверх-вниз высокий, напрочь лишенный элегантности нос, отвечая качке корабля, пробивавшегося против течения.

Куда только подевалась застывшая тяжесть, сводившая мышцы? Малта поднялась во весь рост, продолжая вглядываться в потемки, уже узнавая подходивший корабль – и не желая верить собственным глазам. Потом она снова скорчилась рядом с Кикки. В конце концов, было уже вполне темно, а лодочка у них маленькая.

Может, и не заметят…

– Ну так… че? – с явным трудом выговорил сатрап.

– Тихо, – шикнула Малта. – Это калсидийская боевая галера!

Сердце у нее гулко колотилось. И что здесь, спрашивается, делать боевому калсидийскому кораблю? Что он потерял на опасной реке? Не иначе калсидийцы надумали кого-то ограбить. Или что-нибудь разузнать. С другой стороны, встретят ли они еще какое-нибудь судно? И что может сулить им эта галера? Спасение? Или жестокую гибель?

Пока она пыталась что-то сообразить, сатрап перешел к действиям.

– Спасите нас! Спасите! Сюда, сюда, мы здесь! – заорал он как можно громче, приподнимаясь на корточки на своей кормовой банке. Одной рукой он придерживался за борт, другой – отчаянно размахивал.

– Они могут убить нас! – попыталась осадить его Малта.

– С чего ты взяла? Они мои союзники. Я нанял их, чтобы они помогли избавить Джамелию от пиратов. Смотри, да у них же наш флаг! Это точно кто-то из наших наемников, наверное, они гоняются за пиратами. Эй, сюда, сюда! Спасите!

– За пиратами? Гоняются по Дождевой реке? – усомнилась Малта. – Сами они грабители хуже всяких пиратов!

Но на нее не обратили внимания. Даже Кикки нашла в себе силы подняться. Она вскарабкалась на банку и сидела на ней, пытаясь махать кораблю и жалобно крича что-то без слов.

Вопли высокопоставленных попутчиков не помешали Малте различить удивленный возглас впередсмотрящего. Очень скоро на носу галеры зажглось сразу несколько фонарей, так что голова свирепого чудища, венчавшая форштевень, словно бы ожила, отбрасывая странные тени в тумане. Вот рядом с ней возник силуэт человека, вот он вытянул руку, указывая вперед. Их заметили. Людей на носу стало больше, они возбужденно переговаривались. Корабль слегка повернул и пошел прямо на лодку.

Казалось, они никогда не сойдутся вплотную. Но потом с галеры бросили конец, и Малта поймала его. Лодку быстро подтянули к борту, и свет фонарей показался девушке ослепительным. Она только и могла бессмысленно держаться за канат, пока сатрапа, а потом и Кикки втаскивали на корабль. Когда настал ее черед и она очутилась на палубе, ноги напрочь отказались ее держать, и она осела на жесткие доски. Калсидийцы о чем-то пытались спрашивать ее, но она лишь мотала головой, а слова наружу не шли. Она отчасти понимала по-калсидийски – отец успел кое-чему научить, – но язык в буквальном смысле отсох и не годился ни для каких разговоров. Сатрапа и Кикки уже поили водой, и Кикки невнятно благодарила. Когда Малте протянули маленький бурдючок, весь остальной мир разом перестал существовать. Впрочем, бурдючок у нее очень скоро отобрали, зато сунули одеяло. Она накинула его на плечи и сидела под ним, беспомощно дрожа. К ней постепенно возвращалась способность соображать, и она начала раздумывать, что же будет с ними дальше.

Сатрап между тем поднялся и выпрямился во весь рост. Он прекрасно владел калсидийским, и это чувствовалось, несмотря на то что и его горло нынче мало годилось для ораторских подвигов. Малта тупо слушала, как этот напыщенный болван называл себя калсидийцам и прочувствованно благодарил за спасение. Она видела, что наемные моряки все шире расплывались в улыбках. Не требовалось слов, чтобы понять: они сочли, что напоролись на умалишенного. В конце концов Касго тоже понял это и изволил прогневаться. Ответом ему был дружный взрыв хохота.

И тогда слово взяла Кикки. Из-за слабости она говорила медленней, нежели сатрап. Малта понимала ее через слово, но тон никаких сомнений не оставлял. Пусть ее одежда свисала непотребными клочьями, лицо, искусанное комарами, безобразно распухло, а губы потрескались и кровоточили. Она поливала наемников, пуская в ход всю мощь и все изыски килсидийской речи, да притом изъяснялась, что называется, «высоким штилем», не снисходя до обычного разговорного языка. Малта быстро поняла, чего она добивалась. Ей было отлично известно, что ни одна правильная калсидийская женщина в жизни себе ничего подобного не позволила бы, разве только если она безоговорочно верила, что высокое положение ее спутника-мужчины надежно оградит ее от праведного гнева матросов.

Кикки говорила и говорила, указывая то на флаг Джамелии, трепыхавшийся над головами, то на сатрапа, и Малта видела, как презрение и насмешка на рожах матросов начали постепенно уступать место сомнению. Потом один из моряков подошел к ней и помог встать. При этом он очень старался прикасаться лишь к ее рукам, ибо иные прикосновения стали бы смертельным оскорблением в глазах мужа или отца. Малта поплотнее закуталась в одеяло и кое-как заковыляла следом за сатрапом и Кикки.

Все же, несмотря на крайнее изнурение, наследница торговцев Удачного присмотрелась к кораблю, на который попала, и он особого впечатления на нее не произвел. По бортам виднелись скамьи для гребцов, и их разделяла поднятая палуба. На носу и корме возвышались надстройки, предназначенные скорее для боя, нежели для отдыха и удобства.

Троих спасенных проводили на корму и пригласили в небольшую каюту. Потом калсидийские моряки вышли.

Глазам Малты потребовалось время, чтобы привыкнуть к теплому свету ламп, показавшемуся ей ослепительным. В каюте обнаружилась койка, застланная роскошными мехами, а озябшие босые ноги приятно согрел толстый, пышный ковер. В углу курилась жаровня, производившая не только дым, но и отчетливое тепло. От тепла кожу Малты закололи изнутри крохотные иголки.

Она увидела человека, сидевшего за столиком для карт. Он что-то чертил, делал пометки и не сразу оторвался от своего занятия, чтобы посмотреть на вошедших. Потом медленно поднял глаза. В это время сатрап смело – а может, делая глупость – вышел вперед и уселся во второе кресло, стоявшее подле стола. Впрочем, когда он заговорил, его тон не был ни повелительным, ни просящим. Малта сумела разобрать слово «вино». Кикки опустилась на ковер у ног своего повелителя. Малта осталась стоять возле двери.

Она следила за происходившим, словно это был спектакль, разыгрываемый на сцене. Она понимала, что теперь ее участь полностью зависит от воли сатрапа; стоило подумать об этом – и в животе делалось нехорошо. У нее не было никаких оснований доверять чести или мудрости этого человека, но обстоятельства не оставляли ей выбора. Она даже по-калсидийски говорила недостаточно хорошо, чтобы хоть словесно постоять за себя. И потом, вздумай она отрекаться от Касго и его власти, она тем самым отказалась бы и от всякой защиты, которую он, возможно, смог бы ей обеспечить.

Поэтому ей оставалось только молча стоять, дрожа от холода и усталости, и наблюдать, как посторонние люди решают ее судьбу.

Вот появился корабельный юнга и поставил перед капитаном вино и целый поднос сладкого сухого печенья. Малта внимательно смотрела, как капитан налил вина себе и сатрапу, как они чокнулись и выпили. Потом они начали говорить. Вернее, говорил в основном Касго, то и дело прихлебывая из бокала. Вот еще кто-то поставил перед ним дымящуюся миску с какой-то едой. Сатрап принялся утолять голод, время от времени протягивая Кикки то печенье, то кусочек хлеба, словно она была собачонкой, выпрашивающей лакомство у хозяйского стола. Молодая женщина принимала подачки и ела медленно и деликатно, ничем не показывая, что на самом деле страшно изголодалась. Малта присмотрелась и заметила, что, даже несмотря на свое состояние, Кикки пыталась по возможности следить за разговором мужчин, и в ее душе в самый первый раз шевельнулось нечто похожее на восхищение. Кикки определенно не была такой хрупкой и безмозглой куколкой, какой выглядела. Да, за несколько минувших дней она достаточно натерпелась, да, вместо глаз у нее на лице остались опухшие, воспаленные щелочки. Но в этих щелочках временами вспыхивал хитрый и проницательный огонек.

Наконец сатрап с капитаном насытились, но не поспешили вставать из-за стола. Снова появился юнга и принес лакированную шкатулку. В ней оказались две белые глиняные трубки и несколько горшочков с травами для курения. Касго даже привстал в кресле, не сдержав восторженного восклицания. Снедаемый предвкушением, он еле дождался, пока капитан набьет и передаст ему первую трубку. И поспешно склонился над огоньком, опять-таки протянутым капитаном. Зелье начало тлеть, и Касго с жадностью затянулся несколько раз подряд. Вот теперь ему, кажется, было совсем хорошо. Набрав полную грудь дыма, он задерживал дыхание сколько мог, расплываясь в абсолютно счастливой улыбке. Потом откинулся в кресле, и надо было слышать восторженный стон, с которым он выдохнул.

Скоро дурманящий дым плавал по каюте густыми полосами и облачками. Голоса мужчин сделались громкими, они часто смеялись. Малте же стало вконец трудно держать глаза открытыми. Она все еще пыталась наблюдать за капитаном, пробуя сообразить, как он относился к тому или другому замечанию Касго, вот только сосредоточить внимание сделалось очень трудно. Какая тут наблюдательность, какое сосредоточение, когда вся ее воля уходила на то, чтобы просто устоять на ногах? Ей начало казаться, будто стол и сатрап с капитаном уплывают все дальше, в теплую и задымленную толщу, и даже голоса делались все невнятней и тише. Когда капитан вдруг поднялся, Малта вздрогнула и очнулась. Калсидиец указал рукой на дверь каюты, приглашая сатрапа к выходу. Касго тяжеловесно выбрался из кресла. Было похоже, что еда и вино до некоторой степени восстановили его силы. Кикки попыталась последовать за своим господином, но беспомощно опустилась обратно на толстый ковер. Сатрап презрительно фыркнул и что-то сказал капитану – скорее всего, нелицеприятно выразился о бессилии женщин. Потом его взгляд обратился на Малту.

– Помоги ей, дурища! – прозвучал гневный приказ, и они с капитаном вышли из каюты. Ни тот ни другой не удосужился обернуться и посмотреть, следуют ли за ними их спутницы.

Когда оба повернулись к ним спинами, Малта первым делом подхватила с блюда горсть печенья и впихнула в рот, чтобы прожевать всухомятку. Нагнулась за Кикки и подняла ее с пола, недоумевая про себя, откуда взялись на это силы. Кикки судорожно уцепилась за Малту, ноги у нее подкашивались. Шатаясь, девушки побрели вон из каюты. Мужчины за это время успели оказаться на другом конце корабля. Пришлось догонять. Матросня оборачивалась, жадно пялясь на женщин и явно насмехаясь над их ободранными одеждами. Малте очень не понравились эти взгляды.

Догнав наконец сатрапа, Малта и Кикки остановились на почтительном расстоянии. На палубе корабля возле боевой надстройки были устроены палатки, натянутые на грубые деревянные рамы. Кто-то из калсидийцев поспешно перетаскивал свои пожитки, освобождая для спасенных одну из палаток. Как только он с этим покончил, капитан, опять-таки жестом, пригласил сатрапа заходить и располагаться. Касго ответил царственным поклоном и направился в свои временные покои.

Малта повела спотыкающуюся Кикки следом за ним, и тут прежний обитатель палатки ухватил ее за локоть. Малта вскинула голову, не сразу сообразив, что происходит. Калсидиец же широко улыбался и через ее голову что-то спрашивал у сатрапа. Сатрап в ответ расхохотался и отрицательно покачал головой. Добавил несколько слов, передернул плечами. Малта разобрала одно только слово: «попозже». И увидела, как сатрап слегка закатил глаза, словно удивляясь дерзости просьбы. Калсидиец же скроил гримасу смешливого разочарования и отпустил локоть Малты. При этом его рука словно невзначай скользнула по ее телу, коснувшись бедра. Малта ахнула, а капитан дружески хлопнул подчиненного по плечу. Малта сообразила, что это был, скорее всего, старпом. Она толком так и не поняла, что именно произошло, но твердо сказала себе, что ей нет до этого дела. Стиснув зубы, она кое-как дотащила Кикки до единственной койки в палатке, но в шаге от ложа у Подруги словно растаяли все кости и она без сил поникла на палубу. Малта потянула ее за руку, пытаясь снова поднять.

– Нет… – прошептала Кикки. – Оставь меня здесь. Ступай, встань у двери. – Малта недоумевающе уставилась на нее, и молодая женщина собрала последние силы, чтобы приказать: – Не спрашивай ни о чем! Просто сделай, как я говорю.

Малта все же замешкалась, но потом уловила устремленный на нее взгляд капитана. Пришлось подниматься и хромать к входу в палатку. «Да я что им, служанка?» – вспыхнула нежданная мысль. Малту в который раз охватила тихая ярость, но даже и ярость более не могла дать ей сил. Она оглядела палатку. Натяжные стены были кожаными. Подле койки виднелся стол и на нем – зажженная лампа. Вот и все. Сугубо временное жилище. Малта задумалась, что бы все это могло значить, рассеянно слушая, как капитан желает сатрапу приятно провести вечер. Как только входной клапан палатки закрылся и отделил их от внешнего мира, Малта села на пол с твердым намерением больше никогда не вставать. Ее по-прежнему мучили голод и жажда, но более всего требовалось поспать. Она попыталась поуютнее закутаться в свое одеяло.

– Вставай, – прозвучал голос сатрапа. – Сейчас придет юнга с едой для Кикки, и надо, чтобы поднос приняла служанка. Не унижай меня необходимостью отправить парня с порога назад. Он, кстати, еще и подогретой воды принесет. Ты умоешь меня, потом займешься Подругой.

– Я лучше прямо сейчас за борт выпрыгну, – мрачно сообщила ему Малта.

И не двинулась с места.

– Что ж, лежи, – сказал Касго. Еда и питье не только оживили его, но и в полной мере вернули былую заносчивость. Он принялся раздеваться, бросая на пол замызганные лохмотья и ничуть не стесняясь присутствия Малты. Она оскорбленно отвернулась, но, к сожалению, не заткнула ушей. – Прыгать за борт необязательно, – продолжал Касго. – Тебя и так выкинут в воду матросы, когда ты им уже окончательно надоешь. Если хочешь знать, именно этим и интересовался здешний старпом. Вот его доподлинные слова: «Нельзя ли попользоваться девицей со шрамом?» Я сказал, что ты служанка и ходишь за моей женщиной, но, быть может, попозже твоя госпожа велит тебе уделить ему время. – Губы сатрапа скривила снисходительная улыбка, а в голосе прозвучал фальшивый елей. – Помни, Малта: палуба этого корабля – кусочек Калсиды. Со всеми соответствующими порядками. Если ты не моя, значит – ничья. А в Калсиде ничья женщина принадлежит всем!

Эту фразу Малта слышала не впервые, но ее смысл вполне дошел до нее только теперь. Она яростно сжала зубы… и услышала трудный, медленный голос Кикки.

– Государь сатрап Касго говорит истинную правду, девочка. Вставай. Если хочешь уцелеть – будь нашей служанкой. – Подруга перевела дух и таинственно добавила: – Помни о моем обещании и слушай, что я тебе говорю. Нам всем надо жить. Надо выжить. Нас может защитить лишь его титул. Значит, надо так себя и вести.

Пока она говорила, сатрап скинул с себя остатки одежды, оставшись в чем мать родила. Вид его бледного, белесого тела потряс Малту до глубины души. Да, ей случалось видеть обнаженные торсы грузчиков и сельских работников. Но полная мужская нагота ее глазам не представала ни единого раза. Помимо воли и желания ее взгляд скользнул к его чреслам. И вот это-то называлось мужественностью? Мужским достоянием и даже достоинством? Вот этот хилый розовенький стручок в гнезде дурацких кудряшек? Зрелище мужского члена наводило на мысли о малосимпатичных и болезненных червячках. Неужели все мужики устроены таким образом? «Тьфу ты, пакость какая! Бедные тетки, к которым прикасаются подобные штуковины. До чего же им, наверное, тошно…»

Малта поспешно отвела взгляд. Сатрап, кажется, ничуть не заметил ее отвращения.

– Почему до сих пор не несут воду? – спросил он капризно. – Малта, ну-ка ступай, выясни, в чем задержка!

Малта не успела ответить отказом – в раму палатки вежливо постучали. Девушка поднялась, кляня себя за сдачу позиций. Откинулся дверной клапан, вошел юнга. Он ногами пихал перед собой большую деревянную лохань и нес в руках два ведерка воды. Все это парнишка поставил на пол – и так уставился на сатрапа, словно ему, как и Малте, ни разу не доводилось видеть голого мужчину. Малта даже задумалась, что могло столь изумить юного калсидийца. Нездоровая бледность державного тела? Его вялая стройность, столь отличная от жилистой худобы справного моряка? Право слово, даже братишка Сельден выглядел более крепким и физически развитым, чем сатрап.

Следом за юнгой в палатку вошел матрос с подносом еды. Оглядевшись, он вручил поднос Малте, не забыв, впрочем, показать красноречивым кивком, что еда предназначалась для Кикки. И вышел вон вместе с юнгой.

– Подай ей еду, – сказал сатрап. Наверное, он заметил, как Малта пожирает глазами воду, галеты и жиденький бульон на подносе. – Потом иди сюда и наливай воду!

Сказав так, он забрался в неглубокую лохань, опустился на корточки и стал ждать. Малта одарила его взглядом, полным молчаливой ненависти. Выбор у нее был небогатый, и она это понимала.

Она подошла к Кикки и опустила поднос подлее нее на пол. Молодая женщина потянулась было за галетой, но, так и не взяв, опустила голову на руки и закрыла глаза.

– Я так устала… – хрипло прошептала она.

Малта присмотрелась и заметила свежую кровь в уголке ее рта. Она поспешно опустилась на колени рядом с Подругой.

– Сколько речной воды ты выпила? – спросила она.

Кикки лишь испустила глубокий вздох и осталась лежать неподвижно. Малта робко притронулась к ее руке. Ответного движения не было.

– Хватит с ней возиться, – сказал сатрап. – Иди сюда и лей воду!

Малта бросила тоскливый взгляд на еду. Схватила чашку с бульоном и одним глотком выпила половину. Вкуса она не заметила, но жидкость, напоенная животворным теплом, бальзамом пролилась в желудок. Малта отломила кусок галеты и сунула в рот. Галета была сухая и жесткая, но это была пища! Пища! Она принялась жадно жевать.

– Повинуйся! – рявкнул сатрап. – Не то сейчас позову матроса, который на тебя глаз положил!

Малта не двинулась с места. Дожевав галету, она взяла плоскую бутыль с водой и отпила, оставляя опять-таки половину для Кикки. Съесть и выпить больше было бы нечестно. Потом она оглянулась на сатрапа. Тот все так же сидел голяком в лохани. Всклокоченные волосы и обожженное ветром лицо производили странное впечатление. Казалось, эта голова не может принадлежать тощему и бледному телу.

– Знаешь, на кого ты сейчас похож? – осведомилась она. – На ощипанного цыпленка на сковородке. Вот на кого.

Физиономия джамелийского самодержца покрылась красными пятнами.

– Да как ты смеешь надо мной насмехаться? Я – сатрап всея Джамелии! Я твой владыка! Я…

Малта лишь покачала головой.

– А я – дочь удачнинского торговца из старинной семьи, – сказала она. – И когда-нибудь сама буду носить этот титул. Похоже, моя тетка Альтия была кругом права: ничем мы не обязаны этой вашей Джамелии. У меня, например, нет ни малейшей охоты называть государем облезлого мальчишку, который даже помыться сам не умеет.

– Ты?.. Можешь сколько угодно называть себя торговцем из Удачного, девка. А на самом деле… сказать тебе, кто ты сейчас? Труп! Вот именно! Все, кто когда-либо тебя знал, уверены, что ты умерла. Будут они разыскивать тебя в низовьях реки? Ни в коем случае. Погорюют недельку, поплачут, а потом напрочь забудут. И будет так, словно ты вовсе никогда не существовала. И никто никогда не узнает, какая участь тебя на самом деле постигла. Я ведь переговорил с капитаном, и он собирался повернуть вниз по течению. Они хотели взглянуть, что там хорошенького в верховьях, но теперь, после моего спасения, их планы, конечно же, изменились. У выхода в море мы соединимся с остальным флотом и поспешим прямым ходом в Джамелию. Так что свой Удачный ты никогда более не увидишь. Понятно? Короче, выбирай, Малта Вестрит. Или живи как служанка – или умри как затраханная шлюха, выкинутая в воду с галеры!

Недожеванная галета встала у Малты поперек горла. Холодная улыбка сатрапа куда более слов свидетельствовала о жестокой правде только что сказанного. Ее прошлая жизнь навсегда канула в небытие. А настоящее и будущее… вот оно, голое и мерзкое, на корточках в лохани.

Сатрап негодующим жестом указал ей на ведерки с водой. Малта посмотрела на них с некоторым недоумением. Она так устала. Ей не на что было больше надеяться. Доля служанки ее отнюдь не прельщала. Но и лечь под похотливую ораву гнусных калсидийцев… Нет, ей еще хотелось пожить. Что ж, придется делать все, что для этого необходимо.

Она взяла в руки ведерко. От воды поднимался пар. Малта подошла к сатрапу и принялась поливать тоненькой струйкой. Он так и застонал от наслаждения, ежась в теплой воде. Малта же принюхалась к струйкам пара… и не смогла сдержать невольной улыбки. Эти недоумки нагрели ему для мытья забортной воды. Следовало бы ей с самого начала обо всем догадаться. Конечно же, корабль подобных размеров не мог обладать большим запасом пресной воды. И конечно, воду из бочек они использовали для питья, а умывались забортной. Откуда им было знать, что представляет собой Дождевая река? Нет, они, вероятно, слыхали, что пить здешнюю воду опасно. Но до того, что в ней и мыться нельзя, додуматься не сумели. А может, они и вовсе не моются, кто их разберет. Оттого и не подозревали, что не далее как назавтра сатрап сплошь покроется волдырями, а потом…

Малта мило улыбнулась Касго и спросила:

– Еще ведерко, мой государь?

Глава 9

Первая битва

Альтия оглядела палубу, чтобы в очередной раз убедиться – все шло путем. Ветер дул ровно, а у штурвала стоял Хафф. Синева над головой была глубокой и ясной – нигде ни облачка. На средней палубе шестеро моряков упражнялись с палками, раз за разом нападая и отражая удары. Правду сказать, особого рвения они не показывали, но достигнутые результаты Брэшена, судя по всему, удовлетворяли. Возле упражнявшихся прохаживался Лавой. Он поправлял неумех и ободряюще матерился. Альтия только головой покачала. Она отлично сознавала, что ни шиша не понимает в сражениях, но смысл подобных упражнений от нее ускользал. Что толку в механическом запоминании движений, ведь в настоящей битве не будет ни порядка, ни строя. То же, по ее мнению, касалось и подготовки стрелков. Она только что наблюдала, как спокойно и неспешно они натягивали луки и брали прицел. Как же, даст им кто-нибудь вот так стрелять, когда дойдет до настоящего дела…

Тем не менее Альтия держала рот на замке. И когда наступал ее черед, упражнялась вместе со всеми, стараясь изо всех сил. У нее уже был свой лук, не слишком тугой, по руке, и она била в цель достаточно метко. Но вот как все будет выглядеть в реальном бою?

Она не стала делиться своими сомнениями с Брэшеном. Отчасти потому, что последнее время в ее к нему отношении присутствовала некая подозрительная теплота. Значит, не стоило вводить себя в искушение, напрашиваясь на беседу с глазу на глаз. Если Брэшен мог держать себя в руках, воздерживаясь от нежностей, значит и ей это было по силам. Альтия вслушалась в ритмический перестук «потешных» деревянных мечей, наносивших удары в такт песенке-речевке в исполнении Клефа. «До сражений еще надо дожить, – сказала она себе. – По крайней мере, люди заняты делом и безобразничать им некогда».

Упомянутые безобразия зависели, кстати сказать, и от численности команды. Нынче «Совершенный» нес на борту изрядно народа: Брэшен нанимал людей не только для моряцкой работы, но и для боев. И все это не считая тайно вывезенных рабов. Поэтому в кубриках было тесно, а как не вспыхнуть дурным ссорам там, где поневоле скучены ершистые молодые мужчины?

Убедившись, что ничто не требовало ее немедленного вмешательства, Альтия подошла к мачте и отправилась наверх по снастям. Лазание вверх-вниз тоже было искусством, требовавшим упражнений. Опять-таки корабельная теснота порой приводила к малоподвижности, от которой у Альтии спустя малое время начинали ныть застоявшиеся мышцы. Вот она, выбрав свободный момент, и погнала себя наверх со всей мыслимой быстротой. Добралась до «вороньего гнезда» – и радостно ощутила, как бегает по жилам ожившая кровь.

Янтарь, сидевшая наверху, загодя услышала ее приближение. Такое уж было у нее свойство – почти сверхъестественным образом чуять присутствие других людей. Альтия перебралась через край, и корабельная плотничиха встретила ее приветливой улыбкой, пусть и слегка натянутой. Альтия села с ней рядом, свесив ноги наружу, и поинтересовалась:

– Ну? Как ты себя чувствуешь?

Янтарь криво улыбнулась.

– Лучше не бывает, – сказала она. – Может, хватит наконец беспокоиться? Сколько можно повторять: этот недуг приходит и бесследно уходит. Вот и все. Ничего страшного не случилось!

– Ну да, – кивнула Альтия.

Без особенного, впрочем, доверия. Она ведь так до конца и не выяснила, что именно стряслось в ту ночь, когда она обнаружила Янтарь без сознания лежащей на палубе. Сама плотничиха утверждала, что просто потеряла сознание и свалилась. Отсюда, мол, и синяки на лице. О палубу стукнулась.

Лгать ей, по мнению Альтии, было вроде бы незачем. Если бы Лавой ее в самом деле избил, старпома давно вывели бы на чистую воду. И сама Янтарь пожаловалась бы, и Совершенный обо всем рассказал.

Альтия внимательно пригляделась к лицу Янтарь. Последнее время резчица упорно просилась на мачту, исполняя обязанности впередсмотрящего. Альтии пришлось скрепя сердце согласиться. Она понимала: если новый обморок случится с Янтарь здесь и она свалится вниз, дело кончится уже не синяками на физиономии. И все же одинокая вахта на головокружительной высоте некоторым образом подходила Янтарь. Ветер и солнце целовали ее кожу, пока та не начала лупиться. Сейчас Янтарь выглядела загорелой и прямо-таки лучилась здоровьем. Даже золото волос и глаз казалось насыщенней прежнего.

Да, столь полной жизненных сил Альтия ее еще не видала.

– Ничего нет, – проговорила Янтарь, и Альтия обратила внимание, насколько пристально ее подруга смотрит вокруг. Спохватившись, она и сама внимательно обвела взглядом горизонт.

– Среди этих островов всякое может случиться, – сказала она затем. – Поэтому-то их так любят пираты. Можно затаиться и ждать, пока добыча сама придет в руки. Тут столько бухточек и речных устий, что легче легкого спрятать корабль.

– Вон там, например, – вытянула руку Янтарь.

Альтия проследила указанное направление и некоторое время напрягала глаза. Потом спросила с сомнением:

– Ты что-то увидела?

– Мне показалось… Знаешь, всего на мгновение. – Янтарь, напряженно подавшаяся вперед, расслабилась, плечи обмякли. – Вроде как мачта корабля мелькнула над вершинами леса.

Альтия снова прищурилась, потом покачала головой:

– Нет там ничего. Самое большее – птица с ветки на ветку перелетела. Сама знаешь, глаз моментально подмечает движение, а дальше – наши фантазии.

Кругом них в самом деле расстилалось умопомрачительное смешение зеленого и голубого. Из воды отвесными стенами вздымались скалистые острова, но макушки неприступных утесов так и курчавились роскошной лиственной зеленью. По кручам сбегали где тонкие ручейки, где целые водопады. Они сверкали на солнце стремительным серебром, падая в море и разлетаясь каскадами брызг. С палуб более ничего разглядеть было невозможно. С высоты мачты открывалась истинная природа здешней суши и вод. Морская синева, например, переливалась весьма различными оттенками не только в зависимости от глубины, но еще и смотря по тому, сколько пресной воды выносила в океан та или иная речушка. По этим оттенкам Альтия, например, могла с уверенностью судить, что пролив впереди был достаточно глубок для «Совершенного», но несколько узковат. А в задачу Янтарь входило наблюдение – и предупреждающий вопль штурвальному, если впереди обнаружится опасная мель. Ибо Пиратские острова, помимо прочего, славились зыбучими песчаными банками, непредсказуемо возникавшими и исчезавшими. К западу красовалась гряда то ли утесистых островков, то ли остатков горной цепи некогда затонувшего берега. С той стороны шел основной приток пресной воды. Течение несло с собой песок и всяческий мусор, постепенно образовывавший новые мели. А если принять во внимание еще и шторма, которые время от времени перемешивали все и вся, убирая прежние и воздвигая новые препоны судовождению? А если добавить к сказанному, что узкие протоки неминуемо зарастали илом и делались непроходимы – до ближайшего шторма?..

Вот тут и становилось понятно, отчего плавание внутри архипелага считалось очень опасным занятием. И отчего Пиратские острова до сих пор не были должным образом картографированы.

Бесчисленные опасности, подстерегавшие здесь тяжко нагруженные торговые корабли, были в то же время весьма на руку пиратам. Тем более что пираты очень часто пользовались судами с малой осадкой, ходившими не только под парусом, но и на веслах. Да и команды обыкновенно знали о местных водах все, что вообще можно было знать, – и еще чуточку. Альтия далеко не первый год плавала вдоль Проклятых берегов. Но ни разу еще ей не доводилось забираться так далеко в путаницу островов. Ее покойный отец неизменно избегал их, ибо никогда не искал себе на голову бессмысленных приключений. «Возможные выгоды от рискованных предприятий не покрывают убытка от неудач», – неоднократно говаривал капитан Ефрон Вестрит. Альтия воочию представила себе отца, и воспоминание вынудило ее улыбнуться.

– О чем думаешь? – негромко спросила Янтарь.

– Об отце.

Янтарь медленно кивнула.

– Это хорошо, – сказала она, – что теперь ты думаешь о нем – и улыбаешься.

Альтия тоже кивнула. И не стала ничего говорить. Некоторое время они молча парили в вышине вместе с мачтой, ощутимо раскачиваясь то влево, то вправо, ибо высота усиливала естественное движение корабля. Впрочем, молчание не затянулось надолго. У Альтии вертелся на языке вполне определенный вопрос, и наконец она проговорила, стараясь не глядеть на Янтарь:

– Так Лавой точно не трогал тебя?

Янтарь вздохнула:

– С чего бы мне тебя обманывать?

– Не знаю. И почему ты всякий раз отвечаешь мне вопросом на вопрос – тоже не знаю.

Янтарь повернулась и прямо посмотрела ей в глаза:

– А почему ты не можешь допустить мысли о том, что я действительно почувствовала себя плохо и потеряла сознание? И потом, если бы Лавой вздумал меня обижать, неужели ты думаешь, что Совершенный смолчал бы?

Альтия задумалась, не торопясь отвечать. Потом сказала:

– На сей счет не уверена. Он сильно изменился за последнее время. Меня, помнится, ужасно раздражало, когда он целыми днями дулся или впадал в расстроенные чувства. Он казался мне мальчишкой, запущенным и капризным. Но в те времена случались моменты, когда он явно силился угодить. Даже рассуждал иногда, как бы зарекомендовать себя передо мной и Брэшеном. Зато теперь, когда он разговаривает со мной, то уж как сказанет иной раз – хоть стой, хоть падай. Принимается говорить о пиратах и талдычит о крови, отмщении и убийствах. О пытках, которым был свидетелем. И все это – опять-таки словно ребенок, который врет напропалую и отчаянно хвастается, чтобы произвести впечатление на взрослых. Слушаешь его и не можешь взять в толк, чему верить, а чему нет. Он что думает, что я за сердце схвачусь от перечня жестокостей, которые он якобы видел? Когда я его спрашиваю, почему он мне с таким воодушевлением все это рассказывает, он соглашается – да, мол, ужасные вещи творились. А потом снова заводит ту же песню, со знанием дела смакует всякие подробности, и мне начинает казаться, что внутри его – никакой не мальчишка, а жестокий взрослый насильник и убивец, жутко довольный всем тем, что он некогда совершил. Вот, мол, смотрите все, как я мог! И еще вот так, так и так! Понять не могу, где он такого набрался? – Альтия окончательно отвернулась от Янтарь и тихо добавила: – И еще мне очень не нравится, что он повадился подолгу трепаться с Лавоем. Притом чем дальше, тем больше.

– Я бы выразилась иначе, – возразила Янтарь. – Не он с Лавоем, а наоборот: Лавой с ним. Совершенный ведь не может разыскать старпома и предложить ему побеседовать, Альтия. Это Лавой приходит к нему. И скажу тебе честно, Лавою удается пробуждать в его душе самые худшие струнки. Он знай подстегивает его кровожадное воображение. С удовольствием слушает его жуткие пиратские байки – и в ответ рассказывает что-нибудь весьма в том же духе. Они словно хвастаются друг перед дружкой, словно подростки – первыми проявлениями мужской силы. – Янтарь говорила обманчиво спокойно и тихо. – А больше всего я боюсь, что Лавой вынашивает какие-то свои планы. Очень скверные планы.

Альтия поерзала на жестких досках. Она уже раскаивалась, что повела разговор именно в этом направлении. И подозревала, что скоро будет каяться еще больше. Она сказала:

– Все равно мы ничего не можем поделать.

– Да прямо. – Янтарь покосилась на нее через плечо. – Брэшен мог бы и запретить их посиделки.

Альтия с глубоким сомнением покачала головой:

– Навряд ли. Он не захочет подрывать авторитет Лавоя, ведь тому матросами командовать. Люди, чего доброго, слушаться перестанут.

– Ну и пусть перестанут. Рыба, знаешь ли, с головы тухнет. И протухшую голову надо вовремя отрубить, пока все остальное еще не загнило. Подумай сама, Альтия! Совершенному не присуще лукавство: что на уме, то и на языке. Матросы – другое дело. Кое-кто очень даже хитер. Но если Лавою удается влиять на наш корабль, склоняя его к своему образу мыслей, с чего ты взяла, будто он не делает того же с командой? Особенно с татуированными? Ты хоть представляешь, каково его влияние на этих людей? Оно даже слишком велико, я бы сказала! Они ведь до некоторой степени похожи на Совершенного. Жизнь была весьма неласкова с ними, и то, что им довелось пережить, наделило их способностью к самой хладнокровной жестокости. На этом-то и играет Лавой. Посмотри хоть на то, как он подзуживает их всячески издеваться над Лопом! – Взгляд Янтарь был устремлен вдаль: беседуя, она продолжала без устали обшаривать горизонт. – Лавой очень опасен, помяни мое слово. Он – ходячая угроза нам всем. И хорошо бы избавиться от этой угрозы!

– Но ведь Лавой… – начала было Альтия, но договорить ей не удалось. Янтарь стремительно вскочила на ноги.

– Корабль! – закричала она, указывая рукой.

Вахтенный на палубе подхватил ее крик и тоже вытянул руку, чтобы мог видеть штурвальный. Альтия пригляделась и тоже заметила мачту, двигавшуюся среди негустой щетины леса на длинном мысу – кстати, неподалеку от того места, где Янтарь померещилось движение некоторое время назад. Судя по всему, корабль таился за мысом, дожидаясь, пока «Совершенный» подойдет поближе и можно будет напасть более-менее наверняка.

– Пираты, – сказала Альтия. И завопила что было мочи, свесившись вниз: – ПИРАТЫ!!!

На чужом судне словно бы поняли, что оказались замечены. На флагштоке развернулось знамя – алое полотнище с какой-то черной эмблемой. Альтия насчитала шесть шлюпок, приготовленных для спуска на воду. Вот в чем, значит, состояла их тактика. Лодки нападут на «Совершенного», будут всячески мешать ему и попытаются взять на абордаж, в то время как большой корабль постарается загнать его на отмели впереди. А если попытка абордажа будет успешной, помощь большого корабля даже и не понадобится. «Совершенного» всяко посадят на мель – и обдерут как липку.

Сердце Альтии бешено колотилось в груди. Сколько они говорили о неизбежном сражении, сколько готовились к нему – и все равно решительный миг наступил как-то очень уж вдруг. Некоторая часть разума понимала, что все должно было решиться прямо здесь и сейчас, но другая, и не меньшая, часть отказывалась понимать и принимать. Альтия испытала миг самого настоящего, всепоглощающего ужаса, от которого остановилось даже дыхание. Эти люди в лодках мчались сюда за ее, Альтии, головой. И готовы были сделать все возможное, чтобы поймать ее и убить. Она крепко зажмурилась, потом тряхнула головой и широко раскрыла глаза. Ей некогда было переживать о собственной участи. От нее зависела судьба корабля!

Брэшен успел выскочить на палубу, кажется, еще прежде, чем стихло эхо ее самого первого вопля.

– Надо парусов прибавить! – закричала она, обращаясь вниз, к капитану. – Они хотят перехватить и обложить нас, но мы сумеем уйти! Там шесть шлюпок и «матка»! Только осторожнее, там отмели впереди! – И Альтия повернулась к Янтарь. – Спускайся вниз, беги к Совершенному. Скажи, пусть изо всех сил постарается удержаться на главном фарватере. Нам нужна его помощь! Если же пираты подберутся совсем близко, дай ему в руки оружие. Уж шлюпку-то отогнать он, верно, сумеет. Я останусь здесь и буду смотреть сверху, а капитан распорядится на палубе!

Последние фразы догоняли Янтарь, что называется, на лету: женщина уже мчалась вниз по снастям с проворством паучихи, проводящей в тенетах всю свою жизнь. Вот «Совершенный» выдвинулся из-за мыса, и лодки бросились на перехват. На каждой усердно трудилась шестерка гребцов, остальные сжимали оружие и абордажные крючья и жадно смотрели вперед.

Под ногами Альтии, на палубе корабля, поднялась лихорадочная суета. Часть матросов кинулась поднимать дополнительные паруса. Другие раздавали оружие, третьи занимали места вдоль бортов, готовясь отразить нападение.

И конечно, вся эта беготня очень мало напоминала размеренное и неспешное приготовление к бою, в котором они упражнялись последние дни. Чего, собственно, и следовало ожидать.

Ужас, скрутивший было Альтию, между тем отступил, сменившись каким-то бешеным и хмельным предвкушением. Осталось позади нескончаемое ожидание, наступал решительный миг! Она будет драться. Она сможет убить. Вот тогда-то все и увидят, на что она в действительности способна! Увидят – и начнут по-настоящему уважать!

– Ох, Совершенный… – пробормотала она затем, неожиданно осознав истинный первоисточник своего воинственного восторга. – Нет, кораблик, тебе никому и ничего не нужно доказывать! Не поддавайся. Не становись таким…

Если Совершенный и уловил ее ответную мысль, он ничем этого не показал. Что же до Альтии – навеянное извне горячечное возбуждение, по крайней мере, помогло ей отгородиться от страха. Спасибо и на том.

Она продолжала кричать во все горло, указывая Брэшену расположение вражеских лодок и давая советы, как от них увернуться. Совершенный невнятно и свирепо ревел, требуя крови. Янтарь, впрочем, еще не вооружила его, и он выкрикивал угрозы, шаря кругом себя могучими ручищами: горе тому, кого угораздило бы оказаться в их хватке. Альтия со своего насеста хорошо видела, как при виде разъяренного носового изваяния, во всяком случае, на двух из шести шлюпок утратили воинственный пыл и заметно сбавили скорость. Остальные четыре продолжали полным ходом мчаться вперед. Люди, сидевшие в шлюпках, носили головные платки, отвечавшие цветам корабельного знамени: красные с черным значком на лбу. Рожи у большинства были татуированные. Альтия видела, как широко раскрывались их рты. Они выкрикивали угрозы, размахивали абордажными саблями.

Паруса мешали Альтии разглядеть, что именно происходило на палубе «Совершенного», она только слышала, как Брэшен выкрикивал приказы пополам с руганью. Сама Альтия продолжала сообщать вниз о расстоянии до вражеских шлюпок и совершаемых ими маневрах. Две из шести уже явно отставали, и это вселяло надежду. Может, и от других удастся уйти без рукопашной? Брэшен явно стремился именно к этому, но рулевому и команде мешали беспорядочные движения носовой фигуры.

И всего один раз «вороньего гнезда» достиг голос Янтарь.

– Мне решать! – звонко выкрикнула плотничиха.

* * *

Все шло наперекосяк. С таким же успехом разношерстное воинство Брэшена могло бы вовсе ничему не учиться. Молодой капитан вертел головой, ища взглядом Лавоя: предполагалось, что тот станет командовать стрелка́ми из луков. Еще старпом должен был бы следить за порядком на палубе, но он куда-то бесследно исчез, и разыскивать его было недосуг. Люди, от которых Брэшен ждал слаженных и решительных действий, бестолково носились туда и сюда, словно непослушные дети, увлеченные безалаберной и шумной игрой. Первое же серьезное испытание показывало, что полуобученные воины на самом деле так и остались законченным портовым отребьем, непригодным для сколько-нибудь серьезного дела. Вот так-то, и можно забыть, ко всем шутам, стройный план, загодя разработанный им как раз для подобного случая: первый отряд отражает вражеское нападение, второй готовится к контратаке, третий обеспечивает ход и маневр корабля. А, гори оно все синим огнем!

Стрелки́ уже давно должны были бы плотно выстроиться вдоль борта. Ничуть не бывало. Едва ли половина народа вообще сумела припомнить, кому что следует делать при встрече с пиратами. Кто-то стоял столбом, разинув рот. Кто-то – с ума сойти! – таращился на шлюпки и даже делал ставки, словно на скачках. Еще кто-то выкрикивал оскорбления, потрясая оружием. На глаза Брэшену попались двое матросов, по-мальчишески споривших из-за сабли.

Но хуже всех вел себя сам корабль. Он сумасбродно рыскал туда и сюда, вместо того чтобы мчаться на всех парусах, внимательно слушая рулевого. Оттого и погоня приближалась с каждым мгновением.

Видя все это, Брэшен решил наплевать на почтительную дистанцию, разделяющую команду и капитана. А что еще ему оставалось делать, если единственным здравомыслящим человеком на палубе выглядел Хафф, державший штурвал? Брэшен сорвался с места, и несколько умелых пинков живо привели в чувство бездеятельно сгрудившихся матросов.

– По местам! – рявкнул на них Брэшен. И взревел во всю мочь: – Слушай меня, Совершенный! Не крутись, держи прямо!

Еще пять шагов – и капитан оказался возле тех двоих, деливших абордажную саблю. Схватив обоих за ворот, он хорошенько приложил их головами. Потом сунул в руки тому и другому по сабле из этой же кучи, а ту, из-за которой вышел спор, оставил себе.

– Йек! Раздавай оружие! – последовал новый приказ. – По одному предмету на рыло, а кто заартачится, пусть идет с пустыми руками! Остальные – живо встать в строй!

Еще троих, явно не слишком рвавшихся драться, он отправил на ванты – за всем следить и докладывать. Парни с радостью повиновались, передав свое оружие более воинственным. Брэшен оглядывался, костеря себя за то, что не сумел предвидеть такую вот вселенскую бестолковщину. Альтия сверху по-прежнему выкликала расстояние до вражеских лодок, и он имел хотя бы возможность должным образом управлять командой, занятой парусами. Если он что-нибудь понимал, они все-таки успевали разойтись с пиратскими шлюпками, хотя и едва-едва. Что же касается большого корабля, следовавшего за ними… Будем уповать на то, что им обоим в паруса дул примерно одинаковый ветер, и к тому же у Совершенного имелась определенная фора. Уж если на то пошло, Совершенный был живым кораблем! А значит, мог от кого угодно удрать!

Увы, покамест он не очень-то пускал свои способности в ход. Наоборот, скорее, даже сопротивлялся усилиям матросов и рулевого, старавшихся его разогнать. Брэшен ощутил ледяной укол ужаса. Если Совершенный не наберет какой следует скорости, шлюпки его все-таки перехватят, и тогда…

Ему оставалось лишь удесятерить свои усилия по наведению порядка на палубе, и, о чудо, у него начало получаться. Буквально какие-то минуты спустя полный хаос сменился некоторым подобием порядка. Получив краткую передышку, Брэшен снова огляделся в поисках Лавоя. Куда все же подевался этот хмырь, почему оставил возложенные на него обязанности?

На сей раз он почти сразу заметил старпома. Тот направлялся на бак, и кругом него шагала небольшая свита, пребывавшая в каком-то поистине жутковатом порядке. Во всяком случае, зрелище этого порядка напугало Брэшена чуть ли не больше, чем первоначальная неразбериха в команде. Свита Лавоя состояла в основном из бывших рабов, беглецов из Удачного. У каждого имелись сабля и лук. Они взошли на бак и выстроились там, и Брэшену хватило одного взгляда, чтобы понять: эти люди принадлежали не ему, а Лавою. И слушаться собирались только Лавоя. Он, капитан корабля, не мог им ничего приказать.

Брэшен двинулся дальше по палубе, но сразу зацепился за что-то рукавом. Он зло оглянулся, намереваясь высвободиться, и увидел подле себя раскрасневшегося Клефа. Парнишка таращил голубые глаза, сжимая в кулаке длинный нож. Он слегка съежился под взглядом капитана, но рукав так и не отпустил.

– Я буду у тебя за спиной, кэп, – заявил юнга, презрительно мотнув головой в сторону Лавоя и его приспешников. Потом шепотом посоветовал: – Ты погодь шагать, кэп. Ты присмотрись к ним чуток!

– Пусти! – велел Брэшен раздраженно.

Мальчишка послушался. Но стоило Брэшену сдвинуться с места – и он последовал за ним вплотную, как тень.

– Ну? Кто первый? Подходите, я всех вас передушу! – оглушительно и вдохновенно орал Совершенный, обращаясь к пиратам на шлюпках.

Его голос звучал так басовито и хрипло, что Брэшен даже слегка удивился: ничего подобного он еще не слыхал. Чудны дела Твои, Са! – пожалуй, чисто на слух он сейчас не признал бы собственного корабля. На миг он окунулся в вихрь чувств, захлестывавших Совершенного. Тут была и звериная жажда кровавой добычи, и отчаянная решимость юнца, дождавшегося случая «всем доказать», и стремление грубого взрослого мужика сокрушить всякого, кто встанет у него на пути. У Брэшена мороз пробежал по спине, когда впереди раздался громкий хохот Лавоя. Уж не эти ли слишком бурные чувства помешанного корабля так подогрели старпома?

А Лавой знай себе подливал масла в огонь:

– Давай, парень, давай! Точно тебе говорю, как есть всех передавишь, пусть только сунутся! Ща подойдут поближе, тут я тебе и скажу, куда дотянуться и покрепче шарахнуть. Эй, женщина, ну-ка подай ему этот дрын! Пусть знают ублюдки, на что способен живой корабль из Удачного!

– Мне решать! – отозвалась Янтарь. Говорила она не то чтобы громко, но голос у нее был, как говорят певцы, «с полетом» и разносился ясно и далеко. – Капитан поручил мне за ним присматривать, и я сама буду решать, в какой момент ему понадобится оружие. Пока что нам приказывали уходить, а не драться! – Брэшен не первый день знал Янтарь, и ему показалось, что в ее голосе все-таки звучала нотка страха. Однако холодный гнев был гораздо сильней. Вот она спокойно и ровно обратилась к Совершенному, силясь его урезонить: – Еще не поздно, корабль! Ты можешь их обставить! Лети вперед, и не нужно никому умирать!

– Дай мне шест! – взревел Совершенный, и на последнем слове его голос сорвался на визг. – Я перебью этих ублюдков! Всех до одного перебью!

Брэшен вступил на трап, и его глазам предстало противостояние на баке. Янтарь стояла у поручней, стиснув двумя руками длинный боевой шест, предназначенный для корабля. Лавой угрожающе нависал над нею, его тон и слова были далеко не дружелюбными, но все же прикоснуться к шесту и самолично передать его Совершенному он не осмеливался. Хоть и стояла у него за спиной вооруженная свита. Янтарь же смотрела мимо него – на своего безумного деревянного подопечного.

– Совершенный! – взывала она. – Неужели ты хочешь, чтобы на твою палубу снова пролилась кровь?

– Дай ему шест! – требовал Лавой. – Не пытайся прикрыть весь корабль своими юбками, баба! Пусть дерется, если охота! Тоже выдумала – убегать!

Совершенный хотел что-то сказать, но не успел. Раздался резкий стук: первый абордажный крюк, брошенный издали, прокатился по палубе, царапнул по поручням и бултыхнулся в воду. Внизу торжествующе заорали и сразу метнули еще крюк.

– Они лезут! – выкрикнул Хафф. – У кормы по правому борту!

Брэшен одним прыжком оказался на баке.

– Лавой! Живо туда! – скомандовал он, подпустив в голос как можно больше металла. – Вышиби их! Стрелки – к борту! Отгоняйте шлюпки, и не жалеть стрел! Совершенный! Слушайся руля, прах тебя побери! Хватит болтаться на одном месте, как дерьмо в тазу! Ты корабль или плот тихоходный?! Быстрее вперед, чтобы они остались у нас за кормой!

Жуткая пауза оказалась на самом деле очень краткой.

– Слушаюсь, кэп! – гаркнул Лавой. И кинулся исполнять.

Его свита послушалась первого же движения вожака. Какими взглядами при этом обменялись Янтарь и Лавой, Брэшен так и не смог разглядеть, но заметил, что губы плотничихи были стиснуты добела, а пальцы мертвой хваткой сжимали оружие, предназначенное для ручищ корабля. Оставалось только гадать, что она предприняла бы, вздумай старпом силой овладеть этим шестом. Брэшен волей-неволей отложил разбирательство, пусть даже мысленное, на потом. Он схватился за поручни, свесился вниз и закричал на носовую фигуру:

– Слышишь, Совершенный! Хватит дурью мучиться, плыви давай! На каждого паразита оборачиваться – это всей жизни не хватит!

– А я не побегу! – истерично выкрикнул Совершенный. Его голос снова был абсолютно мальчишеским, ломающимся от волнения. – Пусть трус бегает! Не видать славы тому, кто убегает из боя!

– Поздно удирать, кэп, – прозвучал за спиной взволнованный голос Клефа. – Они перехватили нас, кэп!

Охваченный яростью и отчаянием, Брэшен оглянулся посмотреть, что происходило на палубе. Через борт в двух разных местах в самом деле перебралось с полдюжины нападающих. Бойцы они были отменные. Они слаженно расчищали место кругом себя, чтобы за ними могли взобраться другие. Захваченная ими часть палубы пока еще была невелика, но обороняли они ее с превеликим искусством. Лопоухое воинство Брэшена больше путалось друг у дружки под ногами, чем билось, и нападало по принципу «кто в лес, кто по дрова». Вот взлетел еще один крюк и зацепился, натягивая канат. Над бортом возникла очередная голова в красном платке. Его почти не заметили: защитники «Совершенного» были слишком заняты. Лишь Клеф, добровольный телохранитель Брэшена, отважился покинуть своего капитана и опрометью кинулся отбивать новое нападение. Брэшен проводил его глазами, испытывая форменный ужас.

– Всем к борту! – выкрикнул он на пределе голоса. И повернулся к Совершенному. – Слушай, ты! Мы еще к этому не готовы! Либо полный вперед, либо они захватят нас и перережут как кур! Янтарь! Хоть ты его убеди! Осталась у него в голове хоть капля мозгов?

И он помчался в бой следом за Клефом, но, к его окончательному испугу, еще прежде в заваруху встряла спрыгнувшая со снастей Альтия. Вот юнга замахнулся ножом на пирата, перелезавшего через фальшборт, Альтия же попыталась вывернуть из палубы крепко воткнувшийся крюк. У нее так и не получилось сладить с трехлапой, остро отточенной «кошкой», тем более что канат туго натянулся под весом карабкавшихся снаружи людей, отчего лопасти только глубже врезались в дерево. К тому же непосредственно возле крюка находился кусок цепи – не очень-то перережешь, не перерубишь… Прежде чем к ним подоспел Брэшен, Клеф издал пронзительный боевой клич и пырнул-таки пирата ножом. Удар пришелся как раз в горло врага, навалившегося грудью на борт. Кровь ударила тугим темным фонтаном, оросив и Клефа, и Альтию, и палубу на два шага кругом. Судя по утробному реву Совершенного, для него это тоже не прошло незамеченным. Умирающий пират вывалился наружу, и Брэшен услышал глухой треск, – должно быть, труп упал прямо в шлюпку, качавшуюся под бортом. И не просто упал, но еще кого-то пришиб. Снизу раздались крики.

Брэшен отпихнул Альтию в сторону.

– Назад! – приказал он ей. – Не лезь!

Сел верхом на поручни, крепко зацепившись ногами, и, свесившись, полоснул абордажной саблей по роже пирата, взбиравшегося наверх. Ему повезло. Пират рухнул опять-таки в лодку, едва ее не перевернув, да еще и сбил с ног своего товарища, державшего канат. Тот взмахнул руками и выронил трос. Брэшен не упустил открывшейся возможности: с торжествующим криком спрыгнул обратно на палубу и высвободил вцепившийся крюк, чтобы тотчас вышвырнуть его в море. Потом крутанулся, полагая, что Альтия и Клеф разделят с ним радость победы.

Как же он просчитался. Лицо Альтии было исковеркано гримасой ярости и досады. Клеф как бы в смущении смотрел на свои окровавленные руки, сжимавшие нож. Крик с кормы заставил Брэшена оглянуться. Судя по всему, дела там шли не особенно хорошо. Брэшен хлопнул Клефа по плечу:

– Потом думать будешь, парень! За мной!

Юнга словно вышел из транса и резво припустил следом за капитаном. А Брэшену показалось, будто корабль разом прибавил ходу, как если бы у него внезапно выросли новые паруса. Бросаясь в бой, он успел заметить, что Альтия не последовала за ним, и обрадовался этому. Трое его матросов катались по палубе в обнимку с пиратами, беспорядочно волтузя противников, словно в портовом кабаке во время попойки. Он перепрыгнул через дерущихся и сразу скрестил клинки с рослым пиратом – татуированная морда, блестящая бритая голова… Брэшен позволил ему легко отбить свой удар, но лишь для того, чтобы тем же движением скользнуть мимо него и насадить на саблю второго, уже закинувшего ногу на борт. Тот с хрипом схватился за грудь, запрокидываясь и падая, но и Брэшену пришлось поплатиться за свою храбрость. Лысый пират наотмашь полоснул по нему. Брэшен почти увернулся, но не совсем. Лезвие коснулось его рубашки и легко вспороло ее, а мгновением позже словно огненный бич хлестнул его по ребрам, обдав оглушительной болью. Сзади прозвучал сиплый, полный ужаса вскрик Клефа, и мальчишка рванулся в самую гущу. Он кувырком подкатился под ноги лысому, стремительно кромсая ему своим ножом икры. Пират, не столько покалеченный, сколько изумленный, отпрыгнул назад, чтобы уйти от ножа и снести голову наглецу. Тем временем Брэшен двумя руками перехватил абордажную саблю и вскочил на ноги. Кончик клинка снизу вверх вошел лысому в грудь, глубоко вспоров тело. Пират судорожно шарахнулся, налетел поясницей на фальшборт и с криком рухнул в воду.

Эта отчаянная атака Брэшена и Клефа разорвала сплоченный круг абордажной команды. Команда «Совершенного» лавиной устремилась вперед, превращая бой в избиение. Семеро на одного – вот это они понимали. Они буквально снесли пиратов и принялись затаптывать их ногами. Брэшен выбрался из свалки и осмотрелся. Трое, по-прежнему висевшие высоко на снастях, в один голос сообщали ему, что пиратский корабль быстро отстает: Совершенный наконец-то изволил должным образом разогнаться. Быстрый взгляд вправо убедил молодого капитана, что Лавой с приближенными тоже успешно опрокинули супостатов. Двое из команды лежали на палубе, подавая, впрочем, признаки жизни. Трое пиратов еще оборонялись у борта, но никто уже не лез следом за ними, и товарищи кричали им из лодок – дескать, прыгайте, спасайтесь, победы уже не одержать.

На носу тоже пока еще дрались и кричали. Не подлежало сомнению, что Лавой вполне сумеет управиться на корме, и Брэшен кинулся на бак, неотступно сопровождаемый Клефом. Оказывается, там успели забраться на палубу сразу шестеро лиходеев. Вот тут-то Брэшен и сумел в самый первый раз четко рассмотреть эмблему, украшавшую ярко-красные головные платки. Какая-то черная птица с распростертыми крыльями. Неужели ворон? Знак самого Кеннита?

Пираты яростно фехтовали, обороняя абордажную «кошку» и тянувшийся от нее трос.

– Хватит! Назад! – кричали им снизу. – Капитан сигналит отход!

Но шестеро никак не решались оставить завоеванное и выпрыгнуть за борт. Неужели они бились зазря?

Брэшен увидел Альтию, с саблей в руке наседавшую на пиратов, и тихо выругался сквозь зубы. У девки хватило ума, по крайней мере, не очень геройствовать. И на том спасибо. Неподалеку от Альтии держалась Янтарь. Она действовала как достаточно опытная воительница, которую, впрочем, не особенно тянет добивать уже сломленного врага. А спину Альтии прикрывал – кто бы вы думали? – Лоп, вооруженный дубиной. Дубина оказалась у него в руках оттого, что Лавой при всех заявил – он-де никогда не доверит скудоумному острый клинок. Так или иначе, рослый матрос постукивал дубиной по палубе и улыбался, показывая разом все зубы, и глаза у него горели таким остервенением, что пираты невольно пятились прочь.

– Мы еще можем взять корабль! – крикнул один из них, обращаясь к дожидавшимся в лодкам. – Лезьте сюда, ребята! У них тут бабы сражаются! Десяток наших орлов – и готово!

Это был рослый здоровяк с густо татуированным лицом. Правда, рабское тавро было со знанием дела перекрыто большой птицей, хищно распахнувшей темные крылья.

– Лучше убирайтесь подобру-поздорову, – прозвучал голос Янтарь. Как и прежде, он легко разносился сквозь шум ветра и крики людей, звеня почти сверхъестественной убедительностью. – Вам не видать здесь победы. Ваши друзья уже поняли это и вот-вот оставят вас на произвол судьбы. Не пытайтесь захватить корабль, которого не сумеете удержать. Бегите же, пока бегство еще возможно! Даже если вам удастся нас всех перебить, наш корабль вам не покорится. Он всех вас погубит!

– Врешь! – выкрикнул кто-то. – Небось Кеннит взял живой корабль – и живехонек до сих пор!

При этих словах носовое изваяние разразилось безумным смехом. Пираты на палубе стояли к нему спиной и не очень-то оборачивались, но, конечно, услышали его хохот. Да и палуба так и заходила ходуном у них под ногами, когда Совершенный взмахнул ручищами взад и вперед.

– Попробуйте, возьмите меня! – проревел он, бросая им вызов. – Ну, валяйте, лезьте на борт, паршивая мелюзга! Вы найдете здесь только смерть! Смерть!

От него ощутимо веяло сумасшествием. Оно распространялось, словно густой запах, от которого не отфыркнешься, выбрасывая из ноздрей. Оно подействовало на всех. Бесстрашные пираты испуганно съежились, втягивая головы в плечи. Альтия побелела как полотно, Янтарь пошатнулась. У Лопа с лица пропала улыбка, лишь глаза продолжали гореть лихорадочным блеском.

– Я пас, – сипло пробормотал один из пиратов. И, мгновенным движением юркнув через фальшборт, соскользнул вниз по канату. Еще миг – и вслед за первым молча ретировался второй.

– Назад, скоты! – заорал предводитель, но люди не слушали.

Оставшись наконец в одиночестве, он – делать-то нечего! – тоже потянулся было к канату. И вот тут на него насела Альтия. Их сабли скрестились. Пираты снизу призывали его поторопиться, дескать, они возвращаются к своему кораблю.

– Этого мы оставим себе! – крикнула Альтия. – Пусть-ка расскажет нам, что ему известно о Кенните! Янтарь, сбрасывай крюк! Лоп, держи его, держи!

Лоп понял команду «держать» весьма своеобразно. Сила есть – ума, как известно, не надо. Его дубина свистнула в могучем размахе и едва не раскроила череп ни в чем не повинной Янтарь, а в следующий миг полновесно соприкоснулась с головой морского разбойника. Татуированный громила свалился как сноп, а матрос в восторге затеял победную пляску, без конца повторяя:

– Эй, я достал его! Я все-таки уложил одного!

* * *

«Ну что, получила?..»

Назад! Не лезь! – эти слова ядовитыми колючками сидели у Альтии в голове. Они продолжали отдаваться в ушах все то время, что она занималась почти обычной работой, руководя моряками, приводившими палубу в должный порядок после сражения. Ей было горько. Значит, Брэшен продолжал-таки считать ее «юбкой». Беспомощной маменькиной дочкой, которую надо всемерно оберегать от опасностей. Не лезь! – приказал он ей. И сам сделал то, что собиралась сделать она. Выдрал абордажную «кошку», с которой не могли справиться ее хилые ручки. Понимал ли он, что беспредельно унижает ее, наглядно демонстрируя, – дескать, как ты, девочка, ни пытайся, все равно в серьезном деле на тебя положиться нельзя. Нету тебе доверия. Рылом не вышла…

Да еще у Клефа на глазах.

И не то чтобы ей так уж хотелось сражаться и убивать. Са свидетельница, ее до сих пор трясло от пережитого в битве. Тот миг, когда абордажные команды рванулись через борт «Совершенного», превратил ее в трепещущий комок нервов, и это состояние, должно быть, не скоро пройдет. Но она не забилась в истерике, не удрала прятаться, не потеряла способности соображать – гнала прочь страх и делала то, что следовало делать. И ей, дуре, казалось, будто она очень даже неплохо справлялась со своими обязанностями. Зря казалось, наверное. Она-то хотела доказать Брэшену, что является моряком ничуть не хуже всех прочих. Достойным начальником на корабле. А он очень доходчиво объяснил, какова ей на самом деле цена.

Она покинула палубу и отправилась наверх по снастям, якобы для того, чтобы проверить насчет погони. На самом деле ей хотелось провести некоторое время в одиночестве и тишине. Пока до греха не дошло. Прошлый раз, когда ей случилось впасть в подобный же гнев, тому причиной был Кайл. Но чтобы Брэшен – Брэшен! – сумел точно так же ее оскорбить? Невозможно поверить…

Забравшись повыше, она прижалась лбом к натянутому, едва слышно гудящему, как струна, канату и закрыла глаза. До сего дня она полагала, будто Брэшен ее уважал. Более того – она имела основания думать, что была не вполне безразлична ему.

И вот вам пожалуйста.

Особенно здорово все выглядело на фоне того, как тщательно она избегала любого сближения с ним, избегала даже ценой насилия над собственным чувством, – все ради того, чтобы доказать, какая она сильная и независимая. И конечно, ради поддержания дисциплины на корабле. А он? Неужели он видел в ней всего лишь игрушку? Забаву, которую он со спокойной душой отодвинул в сторонку, дорвавшись до капитанства?

Она чувствовала, что осталась ни с чем. У нее отняли право по-женски любить его… но не позволили взамен стать равным и уважаемым членом команды. Так кем же, позвольте спросить, она была для него? Кем? Или чем? Лишним багажом на борту? Источником нежеланного беспокойства?

Когда на них напали, он увидел в ней не боевого товарища, способного прийти на выручку, – нет, она была, скорее, помехой, ведь он разрывался между обязанностью защитить свой корабль и необходимостью оберегать эту дуру.

Альтия начала спускаться. Потом соскочила на палубу. Где-то глубоко внутри звучал тихий голосок сомнения, утверждавший, что она судила не вполне справедливо. Но большая часть рассудка, еще взбудораженная после пиратского нападения, слушать этот голосок не желала. Что-то переменилось в ней после того, как она оказалась лицом к лицу с вооруженными мужчинами, жаждавшими ее крови. Удачный и вся ее прежняя жизнь, все, что было в той жизни незыблемого, святого и благородного, отодвинулось в непомерную даль. На смену ей пришла совсем иная реальность. И если она собиралась выживать в этом мире, ей следовало быть по-настоящему сильной и уверенной в себе, а не слабым созданием, ищущим опоры и защиты.

На этом ее внутренний монолог вдруг прекратился; она неожиданно напоролась на правду. Так вот, стало быть, почему она так жгуче обозлилась на Брэшена. Не все ли равно, перед кем он выставил напоказ ее слабость! Главное, что он раскрыл глаза ей самой. И все. И прости-прощай с таким трудом нажитая уверенность в себе. Все ее отчаянное мужество, все ее упорное стремление трудиться и драться так, словно не было физической разницы между нею и мужчинами, – все это растаяло, как весенний снежок. Ведь даже и того пленника она не сама свалила. Его шарахнул по голове Лоп. Полудурок Лоп. Даже от него, при всей его глупости, было больше пользы в бою. Только потому, что в отличие от нее здоровяком родился.

Наверное, Альтия долго еще занималась бы самоедством, но тут к ней подошла Йек. Она широко улыбалась, на щеках горел румянец: битва славно раззадорила северянку.

– Тебя кэп зовет, – сказала она. – Что-то насчет пленника.

Альтия поймала себя на том, что избегает смотреть ей в глаза. В этот миг она все готова была отдать, только чтобы поменяться с Йек силой и статью.

– Пленник? – растерянно спросила она. – Я почему-то думала, их у нас несколько.

Йек помотала головой.

– Заставь дурака богу молиться, он и лоб расшибет, – сказала она. – Тот малый, которого приласкал Лоп, так и не очухался. Выпучил, знаешь ли, глаза, подергался немножко – и помер. Жалко, право слово! Какой-никакой, а все-таки предводитель. Вел одну из абордажных команд. Если кто и мог рассказать нам что-нибудь ценное, так именно он. Лавой пытался схватить кое-кого, но они попрыгали за борт. Двое смогли выскочить, одного грохнули на палубе, но один еще жив. Вот его-то капитан и собрался допросить. Он хочет, чтобы ты там тоже была.

– Иду, – заторопилась Альтия. – А как ты?

– Особо повеселиться не пришлось, – хмыкнула Йек. – Кэп меня, понимаешь, приставил оружие раздавать. Наверное, понял, что у меня в отличие от многих крыша не съехала. Вот и не довелось как следует сабелькой помахать.

– Может, в следующий раз повезет, – суховато пообещала ей Альтия. Воительница недоуменно уставилась на нее, пытаясь понять, что она сказала не так, но Альтия лишь спросила: – Куда идти-то? К капитану в каюту?

– Нет. На бак.

– Так там же изваяние! – вырвалось у Альтии. – Каким местом он думает?

Йек нечего было на это ответить, да Альтия ответа и не ждала. Она бегом устремилась на бак, чтобы самой посмотреть, что там к чему. Поднявшись по трапу, она, к вящему своему неудовольствию, убедилась, что кругом пленного собрались Брэшен, Янтарь и Лавой. Новая обида окатила ее. Значит, Брэшен перво-наперво послал за теми другими, а о ней вспомнил в самый последний момент? Она постаралась задавить в себе ревность и гнев, но это оказалось не так-то легко.

Она молча пересекла палубу и присоединилась к собравшимся.

Пленный пират оказался совсем молодым парнем. В драке его чуть не задушили и наставили изрядно синяков, но серьезных ран он, похоже, не получил. Его щеки украшало несколько рабских татуировок, а туго повязанный пиратский платок не мог укротить густых каштановых вихров. Во взгляде ореховых глаз мешались дерзость и страх. Он сидел на палубе со связанными руками, ноги были в цепях. Брэшен нависал над ним спереди, Лавой стоял за плечом. Янтарь держалась чуть поодаль, губы у нее были плотно сжаты. Происходившее ей очень не нравилось, и она этого не скрывала. С главной палубы на бак заглядывали любопытные матросы. Всем было интересно, как пойдет дело с допросом. Среди зевак Альтия увидела Клефа. Она грозно зыркнула на него, желая прогнать, но юнга широко распахнутыми глазами смотрел на пирата и ее взгляда даже не заметил.

А еще там стояли двое матросов из числа татуированных. Они смотрели холодно и отрешенно. Их лица не отражали никаких чувств.

– Расскажи нам, что тебе известно о Кенните, – услышала Альтия ровный голос Брэшена. Ровный-то ровный, но повторял он это явно уже не в первый раз.

Сидевший на палубе пират упрямо смотрел перед собой. Отвечать он не собирался.

– Дай я с ним пошепчусь, кэп, – взмолился Лавой.

Брэшен не стал возражать. Здоровяк-старпом тут же присел на корточки подле пленника, без особых церемоний взял его за волосы и вынудил на себя посмотреть.

– Я с тобой цацкаться не буду, приятель, – проворчал Лавой. Он улыбался, но улыбка была хуже любого оскала. – Ты можешь быть паинькой и переговорить с нами. А можешь прямо сейчас за борт улететь. Ну? Тебе выбирать!

Пират наконец нарушил молчание:

– Вы меня все равно за борт выбросите!

Говоря так, он едва не сорвался на всхлип, и Альтия вдруг увидела перед собой сущего пацана. У старпома, однако, его ответ жалости не вызвал, скорее, наоборот.

– А раз все равно, – сказал он, – так давай говори. Никто из ваших не услышит и не узнает, так что стыдиться тебе нечего. Будешь хорошо себя вести – и я, так уж и быть, хорошенько тресну тебя по темечку, прежде чем топить за бортом. Ладно, ближе к делу. Где он сейчас, этот ваш Кеннит? Нам, собственно, ничего больше и знать-то не нужно. У тебя ведь его знак на платке, верно? Стало быть, знаешь, где его любимый причал!

Альтия не удержалась и метнула Брэшену вопрошающий взгляд. Как это – «ничего больше»? Что до нее, она хотела узнать намного, намного больше! И перво-наперво – уцелел ли кто-нибудь из команды «Проказницы»? Что вообще сталось с ее кораблем, все ли было с ним хорошо? Существовала ли надежда вернуть его за выкуп?

Брэшен не стал вмешиваться в допрос.

Пленник же отрицательно мотнул головой, и старпом дал ему затрещину. Не особенно сильную, по его меркам. Однако связанному пирату хватило, чтобы покатиться кувырком. Лавой не дал ему выправиться самостоятельно – опять схватил за вихры и силой усадил в прежнее положение.

– Что ты там говоришь, малый? – усмехнулся он. – Повтори, не расслышал!

– Ты что, хочешь его… – свирепея, начала было Альтия, но Брэшен пресек все разговоры кратким:

– Довольно!

Шагнув вперед, он встал прямо над пленником.

– Говори, – предложил он ему. – Расскажи нам то, о чем мы хотим знать. Может, тогда и умирать не придется.

Пират судорожно переводил дух.

– Можете меня как угодно замучить, а только Кеннита я вам не выдам! – бросил он с вызовом. И, резко дернув головой, высвободил свои волосы из старпомовой жмени.

– Если он уж так рвется на тот свет, я могу подсобить ему с этим, – неожиданно вмешался Совершенный. Его низкий голос прогудел до того зловеще, что у Альтии шевельнулись волосы на затылке. – Давай-ка его сюда, слышишь, Лавой! У меня он точно заговорит. А потом я скормлю его рыбам.

– Довольно! – повторила Альтия следом за Брэшеном.

Не спрашивая ни у кого разрешения, она приблизилась к пленнику и опустилась на корточки, чтобы их глаза оказались на одном уровне.

– Мне не нужно, чтобы ты предавал Кеннита, – начала она негромко.

– Эй, тебе-то тут какого… – возмутился было Лавой, но Брэшен встал на ее защиту:

– Остынь, Лавой. Альтия имеет право на это.

– Право имеет? – Разъяренный старпом, казалось, не верил собственным ушам.

– Имеет, – повторил Брэшен. – Так что заткнись – или проваливай с бака.

Лавой побагровел, но счел за благо повиноваться.

Альтия на них даже не оглянулась. Она смотрела и смотрела на пленника, пока наконец он не поднял голову. Их взгляды встретились.

– Расскажи мне о живом корабле, который захватил Кеннит. О Проказнице.

Некоторое время молодой пират неотрывно вглядывался в ее лицо. Постепенно у него даже губы начали белеть.

– Я знаю, кто ты такая! – сказал он. – У тебя лицо в точности как у мальчишки-жреца! Вы с ним, должно быть, двойняшки! – Пленник отвернулся и плюнул на палубу. – Значит, ты из семейки этих Хэвенов. Ничего я тебе не скажу!

– Я из старинной семьи Вестритов, а не из семейки гребаных Хэвенов, – презрительно отозвалась она. – И «Проказница» – наш фамильный корабль. Ты упомянул о моем племяннике, Уинтроу. Так, значит, он жив?

– Уинтроу? Да, вроде так его звали. – Глаза пленника зло блеснули. – И надеюсь, он уже сдох! Моя бы воля, я бы его точно убил! Да притом ме-едленно! Таким добреньким притворялся, вспоминать тошно. Ползал среди нас с ведерком морской воды и тряпкой туда-сюда по вонючему трюму, корчил своего в доску. А сам знай притворялся! Потому что он был сынок капитана, вот кто! Кое-кто из наших говорил, что нам следовало ему спасибо сказать, что он много сделал для нас; да мы и не вырвались бы на свободу, если б не он. А только я все одно думаю – не помогал он нам, а за нами шпионил! Будь оно не так, разве позволил бы он нам столько времени там валяться в цепях? А? Я тебя спрашиваю!

– Значит, ты был одним из рабов, которых перевозила «Проказница», – кивнула Альтия.

Дело, кажется, было сделано. Парень заговорил – причем сам, без всякого принуждения. И, сам того не подозревая, успел уже очень о многом ей рассказать.

– Да, я был рабом на вашем… как ты сказала? Фамильном судне! Да! – И он тряхнул головой, убирая волосы, попавшие в глаза. – Именно так. Может, скажешь, что не признаешь вот эту вашу… фамильную рабскую татуировку?

Альтия помимо воли вгляделась в роспись на его лице. Особой рабской татуировки в семье Вестритов отроду не водилось. Как и рабов. Одна из наколок на физиономии парня имела вид сжатого кулака. Альтия про себя решила, что такой символ Кайлу вполне подошел бы.

– У меня нет рабов, – сказала она. – И у моего отца никогда не было. В нашем роду считали рабство злом, которому не место на свете. Мы, Вестриты, никогда никого не клеймили. Это Кайл Хэвен причинил тебе зло, а моя семья ни в чем не повинна.

– Все ясно! Увертываешься! Точно как твой святоша племянничек! Уж он-то видел, как над нами изгаляются! Как вспомню хренова ублюдка Торка… Он являлся к нам в трюм по ночам и насиловал женщин прямо у нас на глазах! Одну так совсем насмерть убил! Она стала кричать, и он ей в рот тряпку засунул. Так и задохлась прямо под ним, пока он ее трахал. Встал, штаны поддернул и ушел, посмеиваясь, а ее оставил мертвой лежать! Она была прикована рядом со мной, всего через два человека. И мы на все это смотрели, а поделать ничего не могли! Утром пришли матросы, забрали ее и выкинули змеям за борт. – Пленник сузил глаза и пристально оглядел Альтию. – Это ты должна была бы там лежать враскорячку! В цепях и с тряпкой во рту! Моя бы воля, хоть один из вас обязательно бы через это прошел.

Альтия на мгновение даже прикрыла глаза. Картина, угодливо нарисованная воображением, была пугающе яркой. Янтарь, стоявшая у поручней, отвернулась и стала смотреть вдаль.

– Сбавь тон, ты, – хмуро посоветовал Брэшен. – Не то сам тебя за борт отправлю!

– Да пусть его, – отозвалась Альтия. – Я понимаю, отчего он так. Пусть говорит. – И вновь обратилась к пленнику: – Кайл Хэвен очень дурно обошелся с нашим семейным живым кораблем. Это я признаю. – Она скрестила взгляды с пиратом, глаза у них горели одинаково. – Вот поэтому я и хочу вернуть ее. И когда мне это удастся, никаких рабов на ней больше не будет. Вот и все. Посоветуй нам, где отыскать Кеннита. Мы хотим предложить ему за «Проказницу» выкуп. Больше нам ничего от него не нужно. Только корабль. И моряков из нашей команды, если кто-нибудь из них уцелел.

– Не очень-то много их, стервецов, осталось на свете! – ответил пират. Примирительные речи Альтии на него не слишком подействовали. Скорее, наоборот: мягкое обращение вызвало у него желание куснуть в ответ, да побольнее. – Бо́льшую часть мы перебили еще прежде, чем Кеннит успел на борт взойти! Я сам грохнул двоих, так-то вот! Эх, денек был, вспомнить приятно! Люди Кеннита все руки себе отмотали, кидая жмуриков змеям. А слышала бы ты, как визжал при этом корабль!

Он жадно смотрел Альтии прямо в лицо, искал знаки обиды и боли. Что ж, она и не пробовала притвориться бесчувственной. Она медленно опустилась на пятки. Следовало посмотреть правде в глаза. Да, она отрекалась от злодеяний Хэвена, но живой корабль, на котором он перевозил рабов, оставался членом ее семьи. Несчастных невольников купили на деньги ее семьи. И команда, заклепывавшая на них цепи, была командой ее отца. Альтия чувствовала за собой не то чтобы вину; вина была осознанием ее собственных прегрешений. То, что она ощущала сейчас, следовало, скорее, назвать тягостной и страшной ответственностью. Надо ей было остаться дома и биться с Кайлом до конца. Каков бы ни был этот самый конец. Надо было ей лечь костьми, но не допустить, чтобы «Проказница» ушла из Удачного ради столь грязного и бесчеловечного предприятия.

– Так где бы нам отыскать Кеннита?

Парень облизнул губы.

– Корабль, значит, возвернуть хочешь? А не получится. Кеннит твою «Проказницу» захватил, потому что так ему захотелось. Он пожелал ее, а она желает его, вот! Она сапоги ему облизала бы, если бы могла до них дотянуться. Он ее языком убалтывает, как дешевую шлюху, а она знай уши развешивает. Я сам слышал, как он разок ей сказки на ночь рассказывал. Про то, как им будет здорово и хорошо вместе пиратствовать. А она ахала и восторгалась! Ты что думаешь, она спит и видит, как бы вернуться к тебе? Размечтался! Не пойдет она назад, сколько ты ее ни упрашивай. Она у вас достаточно нахлебалась, когда ее невольничьим судном сделали. Теперь она носит флаг Кеннита, такой же, как у нас на корабле, и страшно этим гордится! – Пленник смотрел на Альтию, наслаждаясь эффектом своих слов. – Да, Проказница твоя чуть умом не рехнулась, когда в нее напихали рабов. Она была так благодарна Кенниту, когда он ее освободил! Не пойдет она обратно к тебе, помяни мое слово! Да и Кеннит выкупа за нее не возьмет. Уж больно она ему по сердцу пришлась. Он сам говорил, что всю жизнь мечтал прибарахлиться живым кораблем. И вот – довелось.

– Лжешь!!! – Жуткий рев Совершенного едва не снес Альтию с ног. – Ты, лживый мешок дерьма! Отдайте мне его! Отдайте! Я его заставлю правду сказать!

У Альтии голова пошла кругом, она медленно выпрямилась, только думая, как бы не упасть. Слова пленного пирата были сравнимы с хорошим ударом по уху, и вот Совершенный нанес почти такой же удар, наверное для равновесия. Все вместе пробудило в ней некий затаенный, глубоко запрятанный страх. Альтия ведь представляла себе, что Проказницу, должно быть, сильно изменило пережитое в плавании с грузом «живого товара». Но… чтобы настолько? Чтобы она обратилась против членов собственной семьи и стала биться против них, объединившись с кем-то другим?

Немыслимо. Хотя…

Ведь и сама Альтия пошла против своей семьи. А поводов для этого у нее было, прямо скажем, не в пример меньше.

Ее охватила кошмарная волна ревности, разочарования и чувства предательства. Вот так, должно быть, чувствует себя жена, застукавшая мужа с любовницей. Так чувствует себя мать, чья дочь заделалась проституткой. Да как могла Проказница на такое решиться? И как могла она, Альтия, так жестоко ее подвести? Что теперь будет с их прекрасной любимицей, поддавшейся дурному влиянию? Станут ли они когда-нибудь едины, как прежде? Испытают ли былое единение духа и сердца, летя с попутным ветром над морскими волнами?

Совершенный между тем продолжал бушевать. Он то сыпал невнятными проклятиями и угрозами, обращенными к пирату, то умолял отдать ему пленника на расправу, обещая вымучить из него всю как есть правду про подлеца Кеннита. Альтия, впрочем, едва его слышала. Брэшен осторожно взял ее под локоть.

– У тебя такой вид, как будто ты сейчас в обморок упадешь, – сказал он ей на ухо. – Ты можешь уйти сама, соблюдая достоинство? Чтобы команда не заподозрила?

Эти слова явились последней каплей. Альтия выдернула свой локоть из его рук.

– Не тронь меня, – прорычала она сквозь зубы. «Достоинство… достоинство…» – твердила она про себя. Но все, что ей удалось, – это сдержаться и не наорать на него, уподобившись скандальной торговке с рыбного рынка. Брэшен изумленно подался прочь, и она уловила тень гнева в его темных глазах.

Альтия выпрямилась и сжала кулаки, силясь удержать себя в руках.

А на самом деле – ударила ее нежданная мысль – силясь отстраниться, отъединиться от раскаленных чувств Совершенного.

Поняв это, она крутанулась обратно к носовому изваянию, к пленнику. Она чуть-чуть опоздала. Лавой уже сгреб пирата и прижал его к фальшборту. Что он собирался с ним сделать? Сразу выкинуть в воду или для начала морду расквасить? Одна скула у парня побагровела – значит Лавой успел уже по меньшей мере разок заехать ему. Лавой пытался замахнуться вдругорядь, но на его занесенной руке повисла Янтарь. Альтии даже показалось, что резчица внезапно сделалась выше ростом. И откуда у худенькой женщины взялось достаточно сил, чтобы удержать руку Лавоя? Да и выражение лица у нее было такое, что Лавой попросту окаменел. Нет, он не испугался. То, что он увидел в глазах Янтарь, загнало его на ступеньку дальше всякого страха.

И Альтия слишком поздно сообразила, что пленнику грозил вовсе не мордобой и не выкидывание за борт, а кое-что похуже. К нему вслепую тянулась лапища немыслимо извернувшегося Совершенного.

– Нет! – завопила Альтия, но деревянные пальцы уже сомкнулись на человеческом теле. Совершенный с легкостью выдернул пирата из рук Лавоя. Тот отчаянно закричал.

– Нет! Совершенный, остановись! – тщетно призывала Янтарь.

Но изваяние отвернулось от них, держа пленника перед собой. Совершенный нагнулся над ним, словно ребенок, собравшийся тайком съесть похищенный пряник. Он что-то грозно бубнил и тряс беднягу, как невесомую тряпичную куклу.

– Совершенный, пожалуйста, не надо! Остановись! – молила Янтарь.

– Корабль! – проревел Брэшен. – Немедленно верни этого человека на палубу!

В его голосе была необоримая сила приказа, перед которой склонился бы любой член команды. Но Совершенный и ухом не повел.

Альтия, словно очнувшись, обнаружила, что тоже стискивает пальцами поручни и кричит, свесившись вниз:

– Нет!

Корабль ничем не показал, что слышит ее.

Краем глаза Альтия заметила подле себя Лавоя. Его зубы блестели в странной судорожной гримасе, взгляд неестественно разгорелся. Совершенный поднес бьющегося пленника к самому своему лицу, и был миг кромешного ужаса, когда Альтии показалось, будто он вознамерился откусить ему голову. Вместо этого Совершенный вдруг замер, словно к чему-то прислушиваясь.

– Нет!!! – закричал он затем, срываясь на визг. – Кеннит никогда этого не говорил! Он никогда не хотел заполучить себе живой корабль! Ты врешь, врешь!

И он снова принялся трясти свою жертву. Альтия услышала, как трещат кости. Пленник стал кричать – дико, безумно. Совершенный размахнулся и метнул его прочь, далеко в сторону. Изломанное тело, кувыркаясь, пролетело по высокой дуге и звучно шлепнулось в море, сверкавшее под полуденным солнцем. Взлетели брызги… и все кончилось. Человек – или то, что от него осталось, – исчез в глубине, утащенный цепью на ногах.

Некоторое время Альтия лишь тупо смотрела на то место, где его поглотила вода. «Вот все и случилось, – стучало у нее в голове. – Совершенный снова убил…»

– Ох, корабль, корабль… – простонал рядом с ней Брэшен.

Совершенный повернулся и обратил к ним безглазое лицо. Он прижимал к груди стиснутые кулаки, словно пряча свое деяние. Когда он заговорил, его голос был голосом напуганного, но по-прежнему дерзкого мальчишки.

– Я заставил его все мне сказать… Делипай. Мы найдем Кеннита в Делипае. Ему всегда нравился Делипай. – Никто ни слова не ответил ему, и он усмехнулся. – Вы же этого хотели, ведь так? Вызнать, где Кеннит? Вот я вам и помог. Развязал ему язык.

– Верно, парень, – хрипло выговорил Лавой. Кажется, даже ему было не по себе после выходки Совершенного. Старпом покачал головой и добавил тихо, так, чтобы слышали только люди: – Вот уж не думал я, что он такой номер отмочит.

– Еще как думал! – угрюмо перебила Янтарь. Она смотрела на Лавоя, и сказать, что ее взгляд способен был испепелить, значило весьма приуменьшить. – Именно поэтому ты и поставил пленного так, чтобы Совершенный смог дотянуться. Чтобы он схватил его и убил. Ты хотел, чтобы он умер. Как умерли все прочие, кого могли взять живьем! – Янтарь неожиданно повернулась и обвела взглядом татуированных из свиты Лавоя, молчаливо наблюдавших за происходившим. – Вы тоже участвовали, – продолжала Янтарь. – Вы отлично знали, что́ на уме у вашего вожака, но остались стоять. Вот, значит, какие струнки он сумел в вас пробудить! Самые худшие, какие только могло в вас породить рабство! – И ее пылающий взгляд вновь обратился на старпома. – Лавой, ты чудовище! И я не только о том, что ты сделал с пленником! Ты и корабль хочешь превратить в монстра по своему образу и подобию!

Совершенный отвернулся так резко, словно пытался укрыться от сказанного Янтарь.

– Значит, вы там меня больше не любите, – проговорил он. – Ну и пожалуйста. Мне на вас начхать. Если вы только могли любить меня, пока я был слабым, так и оставьте свою любовь при себе, мне она не нужна. Без вас обойдусь.

Альтия в который уже раз содрогнулась. Этот самый корабль только что со зверской жестокостью убил человека. И буквально тут же надулся, как дитя малое. Да что ж он такое, в конце-то концов?

Янтарь ничего не ответила своему подопечному. Она лишь склонялась все ниже, пока не уткнулась лицом в ладони, лежавшие на фальшборте. Альтия не знала, была ли это молитва или просто молчаливая скорбь. Во всяком случае, Янтарь так сжала пальцами твердое диводрево, словно желала сама влиться в него.

– А что я такого сделал? – запоздало возмутился Лавой. Его самооправдание показалось Альтии каким-то трусливым. Вероятно, оттого, что он еще и все время оглядывался на своих татуированных. – Все видели, как это случилось. Я-то при чем? Корабль просто взял дело в свои руки… в прямом смысле и в переносном.

– Заткнись! – велел Брэшен. – Все помолчите немного!

Он обошел бак, заглядывая людям в лица. Все смотрели на капитана. Его глаза задержались на побелевшем лице Клефа. Юнга обеими ладонями прикрывал себе рот, в глазах стояли слезы.

Когда Брэшен заговорил снова, его голос был абсолютно бесстрастен.

– Курс на Делипай – и полный вперед. Во время нападения вы, ребята, вели себя безобразно. Так, что тошно было смотреть. Значит, будем упражняться до посинения, и не только нижние чины, но и начальствующие. Я хочу, чтобы каждый железно знал свои обязанности и свое место в бою. – Он еще раз обвел глазами столпившуюся команду, и Альтии показалось, что за этот день он успел постареть. Во всяком случае, таким измотанным она его еще не видала. Он повернулся к носовому изваянию. – Теперь что касается тебя, Совершенный. Ты провинился, отказавшись выполнять мои прямые распоряжения, и понесешь наказание. Отныне никто не смеет разговаривать с кораблем без моего личного на то разрешения. НИКТО! – повторил он, заметив, что Янтарь вскинула голову и собралась возразить. – Более того, никто не должен находиться на баке, если это не связано с исполнением непосредственных обязанностей. А теперь все прочь отсюда! За работу! Живо!

И он остался молча стоять, наблюдая, как его команда также молча расходится по местам. Кто на главную палубу, кто в кубрик, смотря какая у кого была вахта…

Ушла со всеми и Альтия. Сейчас Брэшен казался ей совсем незнакомым и чужим человеком. Как он допустил, чтобы это случилось? Неужели он не видел, что представляет собою Лавой? Не замечал, что его старпом делает с кораблем?

* * *

Брэшену было больно. И длинный порез вдоль ребер был почти ни при чем, хотя, Са свидетель, рана жгла и саднила почем зря. Тело криком кричало от пережитого напряжения. Болело буквально все: и челюсти, и спина, и живот. Даже мышцы лица, и он никак не мог успокоить их расслаблением. Альтия… В ее взгляде он прочел такую бездну презрения! Спрашивается, за что? А Совершенный! Его живой корабль, его гордость, его друг! Он оказался способен на убийство, да такое, которое иначе как зверским назвать было нельзя. Кто бы мог подумать? Ох, тошно…

Зато теперь Брэшен вполне убедился, что Лавой не просто сколачивал себе верную шайку для бунта. Он еще и корабль себе в союзники пытался завербовать. Янтарь была права от первого до последнего слова… жаль только, что она выговорила эти самые слова вслух. Да, Лавой определенно постарался, чтобы все пленники умерли. И зачем ему это понадобилось, Брэшен понимал еще не до конца.

Сколько забот на одну капитанскую голову! А ничего не поделаешь, надобно разбираться. И тащить этот воз. И ни в коем случае не показывать – ни словом, ни взглядом! – как тебе тяжело.

Брэшен стал капитаном. И в очередной раз убедился, что за все следовало платить.

Лавою он бы с радостью голову оторвал. А Альтию – схватил в охапку и уволок утешать. А из Совершенного вытряс бы доподлинную правду о том, что в действительности произошло.

Вместо этого он должен был расправить плечи и стоять как памятник себе самому. Он – капитан. Он должен достоинство соблюдать. Не показывая никаких чувств. Ради корабля и команды. Ни словом, ни взглядом…

Он стоял на баке и смотрел, как повинуются люди. Лавой ушел, недовольно оглядываясь. Альтия, кажется, спотыкалась, она выглядела сломленной. Оставалось надеяться, что у Йек и Янтарь хватит ума дать ей побыть некоторое время одной. Янтарь ушла с бака самой последней. Она прошла рядом с Брэшеном, и ему показалось, что она хотела обратиться к нему. Брэшен перехватил ее взгляд и молча, едва заметно покачал головой. Еще не хватало Совершенному вообразить, будто кто-то воспротивился наказанию, наложенному на него капитаном! Нет уж. Пусть осуждение его поступка хотя бы внешне будет всеобщим и единогласным.

Брэшен дождался, пока Янтарь спустится с бака, и тоже ушел, так и не сказав ничего кораблю на прощание.

Интересно, обратил ли Совершенный на это внимание?

* * *

Оставшись один, Совершенный еще раз тайком вытер о форштевень ладони. Кровь. Ну до чего липкая штука. Липкая… И невообразимо насыщенная воспоминаниями. Совершенный сопротивлялся до последнего, не желая принимать в себя убитого им человека, но кровь одержала над ним верх. Она впиталась в диводрево его рук. Липкая, ярко-красная, насыщенная чувствами и переживаниями. Среди этих последних мощно преобладали ужас и боль. Ладно, а что он себе думал, этот парень, когда снаряжался пиратствовать? Какой смертью предполагал в итоге почить? Тихой и безболезненной? Сам, короче, нарвался. Совершенному себя винить было не за что. Лавой предлагал парню по-хорошему все рассказать. Тот не послушал, а следовало бы. Тогда Лавой убил бы его аккуратно. Не то чтобы совсем тихо и безболезненно, но все же.

Ко всему прочему, пират еще и наврал. Он сказал, будто Кеннит полюбил Проказницу, что Кеннит якобы хотел обзавестись собственным живым кораблем. Что гораздо хуже, он утверждал, будто Проказница породнилась с Кеннитом. Что между ними обозначилась связь. Нет! Невозможно! Она Кенниту не семья!

В общем, вранье голимое. И за него парень умер. И поделом ему.

А Брэшен так рассердился… Зря он это. И пускай ему будет хуже, если он такую простую вещь не может понять: кто врет, того надо убить. Чтобы дальше не врал.

Совершенный чем дальше, тем больше убеждался: Брэшен, оказывается, очень многого не понимал. Совсем другое дело – Лавой! Лавой часто к нему приходил, и они подолгу беседовали. Лавой ему рассказывал всякие моряцкие байки. Лавой называл его «паренек» и говорил, что он свой в доску. И он понимал, он все правильно понимал! Он знал, что Совершенному приходится быть таким, какой он есть. Он знал: все, что Совершенный когда-либо сделал, было сделано из необходимости. Лавой говорил, что ему нечего стыдиться и не о чем сожалеть. Это люди толкали Совершенного на все его дурные дела, с них и спрос.

Брэшен, Альтия и Янтарь без конца добивались, чтобы он стал как они. Чтобы он притворился, будто у него не было прошлого, никаких прошлых жизней. Чтобы он стал таким, каким они хотели видеть его, а не то они его не станут любить. А он не мог.

В нем таилась тьма-тьмущая переживаний, которые – это он точно знал – не вызвали бы у них большого сочувствия. Но как запретить себе чувствовать? Как заглушить сотни назойливых голосов, которые без конца твердят ему о его прошлом, невнятно всхлипывая откуда-то из мутных кровавых глубин? Что с ними прикажете делать? Эти голоса… назойливые, неумолчные…

Он давно приучил себя не обращать на них внимания, но заглушить не мог. Да и не они были его самой большой бедой. Некоторые части его личности казались существенно хуже.

Совершенный еще раз провел руками по корпусу, вытирая ладони. Итак, теперь ни одна живая душа не должна была с ним говорить. Ну и хрен с ними со всеми. Обойдется он и без их болтовни. Обходился же он годами не только без разговоров, но и почти без движения.

К тому же он весьма сомневался, что Лавой станет выполнять дурацкий приказ. Совершенный прислушался к топоту босых ног матросов и к голосу Лавоя, распоряжавшегося работой. И дал волю той, другой своей половине. Действительно, они что себе вообразили? Что будут его наказывать, а он все равно послушно и с ветерком понесет их в Делипай? Не дождутся!

Совершенный скрестил руки на груди и застыл в неподвижности. Незрячий корабль бороздил море…

Глава 10

Против кого дружим?

По стеклам в спальне Роники уныло барабанил осенний дождь. Проснувшись, пожилая женщина еще полежала в постели, прислушиваясь в равномерному стуку капель. Огонь, разведенный с вечера, давно прогорел, комната успела выстудиться, лишь под одеялами удерживалось приятное тепло. Роника не торопилась вставать. Лежа в тепле, в чистых простынях, под мягким уютным одеялом, так легко было вернуться памятью в прошлое. Вообразить, будто ничего еще не случилось, и «Проказница» со дня на день объявится в гавани, и она увидит, как на причал по трапу сходит Ефрон… Как всегда, вспыхивали его темные глаза, когда он замечал ее, спешащую навстречу! Каким сокрушительно нежным бывало его первое объятие после разлуки! Ее капитан подхватывал ее, прижимая к груди, и, казалось, никогда больше не собирался вновь ставить наземь.

Никогда больше…

Вот именно.

В такие минуты Ронике требовалась вся ее воля, чтобы справляться с отчаянием. Да, она сумела пережить свое горе. Да, с тех пор минуло время. Вот только раз за разом оказывалось, что прошлое не ушло навсегда, что оно таилось в засаде, в любой момент готовое нанести ошеломляющий по силе удар. Такой, что душу захлестывало отчаяние, нисколько не утратившее остроты. Роника справлялась, хотя и не без труда. Она загоняла минувшее обратно в потемки, напоминая себе: я это пережила.

Так произошло и сегодня. Вот только сладкий полусон неудержимо развеялся. Роника окончательно вернулась к настоящему и широко раскрыла глаза. Час между тем был еще совсем ранний, рассвет едва-едва пробивался в темноте за окном.

Что же разбудило ее?

Уж не перестук ли конских копыт на подъездной дорожке, не звук ли резко раскрывшейся, а потом захлопнувшейся двери? Быть может, к Серилле прибыл гонец? Скорее всего: навряд ли кто другой стал бы так шуметь в доме в такую рань. Роника поднялась и стала поспешно одеваться, стараясь не потревожить Рэйч. Потом тихо выскользнула в коридор и прокралась вниз по ступеням.

Она поймала себя на том, что невесело улыбается. Малта, их маленькая домашняя соглядатайка, сейчас поистине гордилась бы бабкой! Действительно, за последнее время Роника в полной мере освоила науку бесшумно одолевать самые скрипучие лестницы (весь фокус оказался в том, чтобы правильно ставить ногу на доску – ближе к торцу). Научилась она и абсолютно неподвижно стоять в тени, оставаясь невидимой для спешащих мимо домочадцев. Несколько раз ей случалось якобы дремать в кресле где-нибудь в гостиной (что взять со старушки!), пока в шаге от нее беззаботно сплетничали служанки. Она даже облюбовала себе в саду уютный уголок, где так хорошо было устроиться с рукоделием… прямо под окошком кабинета Сериллы. Жаль, участившиеся осенние непогоды вынудили ее отказаться от этого наблюдательного пункта.

Спустившись в прихожую, Роника по-прежнему бесшумно миновала коридор и остановилась перед дверьми того самого кабинета. Двери оказались плотно закрыты, но не заперты. Роника прижалась ухом к щелке и различила мужской голос, доносившийся изнутри. Роэд Керн? Скорее всего. Они с госпожой Подругой последнее время очень плотно дружили, редкий день проходил без того, чтобы Серилла не уединилась с Роэдом. По первости Роника связывала их встречи с тем обстоятельством, что Роэд был непосредственно замешан в убийстве Давада. Но это дело с некоторых пор считалось закрытым. Что же в таком случае привело сюда Роэда сегодня, да в подобный час, да в такой спешке?

Разбирательство, учиненное Советом торговцев Удачного, действительно завершилось. Серилла от имени сатрапа во всеуслышание объявила смерть Давада Рестара трагической случайностью, в которой не было правых и виноватых. Верховные власти, по ее словам, не усматривали достаточных доказательств его измены джамелийскому престолу. Таким образом, его имя было очищено от изменнического клейма, а Давадова племянница объявлялась законной наследницей. Тем не менее освобождать дом Рестаров госпожа Серилла не собиралась. Естественно, племяннице Давада будет в полной мере возмещен понесенный убыток. Ее должным образом отблагодарят за, так сказать, продолжительное гостеприимство… как только нынешние беспокойные времена вновь сменятся миром и процветанием.

Уж конечно, Серилла не упустила случая обставить вынесение этого приговора со всей подобающей помпой. Главы Совета были приглашены сюда, в бывший кабинет Давада. Серилла выставила им отменное вино и закуски (опять-таки из Давадовых погребов), а потом развернула свиток и зачитала вынесенное решение. Роника удостоилась приглашения на это действо. Была там и племянница покойного – тихая, очень сдержанная молодая женщина. Она выслушала приговор, не сделав ни единого замечания, а потом заявила, что полностью удовлетворена. И покосилась при этом на Роэда Керна, дав Ронике богатую пищу для размышлений. Навряд ли племянница очень любила покойного дядю, но кто мог поручиться, что Роэд не подъезжал к ней ни с посулами, ни с угрозами?

А Совет, как и следовало ожидать, объявил: дескать, раз прямая наследница совершенно удовлетворена, то и они претензий никаких не имеют.

И кажется, одна только Роника помнила, что честь ее собственной семьи так, по сути, и осталась под сомнением. Никто даже внимания не обратил на то обстоятельство, что речь все время шла о возможной измене Давада Джамелии, а не Удачному. Наверное, из-за этого Роника ощущала странное отчуждение. Как если бы в правилах мироздания произошли незаметные на первый взгляд, но очень важные перемены и она, Роника, сделалась исключением из этих правил. Ко всему прочему, она ждала, что сразу по окончании дела (а ведь Совет, как ни крути, встал на ее сторону) Серилла предложит ей убираться из этого дома. Ничуть не бывало! Госпожа Подруга, наоборот, принялась всячески уговаривать ее остаться! При этом Серилла до того убежденно и красноречиво расписывала, как Роника поможет ей заново объединить Удачный, что у той возникли самые серьезные сомнения в ее искренности. И очень захотелось выяснить истинные причины столь радушного гостеприимства.

Покамест сделать это не удавалось…

Роника затаила дыхание и до предела напрягла слух. Вот заговорила Подруга, и пожилой женщине удалось кое-что разобрать.

– Бежал? В послании сказано – бежал?

– Так прямо говорить нужды не было, – мрачно ответствовал Роэд. – Птица может перенести лишь крохотный кусочек бумаги, на нем много слов не напишешь. Его нет, Подруги Кикки тоже… и с ними той девки. Будем надеяться, нам повезло и они утонули в реке. Хотя я не принимал бы это за данность. Девчонка-то выросла в Удачном, она из семьи потомственных моряков. Чего доброго, могла и справиться с лодкой! – Он помолчал, потом продолжил: – Кстати, то, что их последний раз видели плывущими в крохотной лодке, сразу наводит меня на мысли о заговоре. Не правда ли, странновато все это? Девчонка отправилась в подземный город и вывела их наружу, и все это – во время жуткого землетрясения, равного которому Трехог уже много лет не знал. Никто не видит, как они отплывают на лодке, и лишь много позже их замечают с дракона гораздо ниже по течению.

– Что значит «замечают с дракона»? – перебила Серилла.

– Понятия не имею, – раздраженно отмахнулся Роэд. – Я и в Трехоге-то никогда не бывал. Наверное, имеется в виду какой-нибудь мост. Или высокая башня. Да какая разница? У нас сатрап из рук ускользнул! Теперь все что угодно может произойти.

– Я хотела бы сама эту часть послания перечитать, – почти просяще выговорила Подруга, и Роника невольно нахмурилась. Получается, письма-то получал Роэд? И лишь после передавал, вернее, пересказывал их Серилле?

– Не получится, – ответил молодой Керн. – Я прочитал и сразу сжег. Я не мог рисковать: только представь, что начнется, если подобные сведения до срока распространятся по городу! А они распространятся, можешь мне поверить. Многие торговцы Удачного поддерживают самые тесные отношения со своей родней из Чащоб. Письмоносные птицы туда-сюда все время летают. Поэтому мы должны действовать решительно и очень быстро. Пока другие свое мнение высказывать не принялись!

– Я все же не понимаю… Как могло до этого дойти? – горестно вопросила Подруга. – Они же обещали, что он будет содержаться в неприкосновенности и со всеми удобствами. Когда он отсюда уезжал, я всячески убеждала его, что это делается ради его блага и безопасности! Что могло заставить его переменить мнение на сей счет? Почему он решил сбежать? Чего он вообще хочет?

Слуха Роники достиг короткий смешок Роэда.

– Сатрап, может, и зеленый юнец, – сказал он, – но далеко не дурак. Между прочим, в отношении меня тоже часто допускают ту же ошибку. Когда речь идет о взятии власти, главное – не годы, а наследственная предрасположенность. Так вот, сатрап – прирожденный властитель, Подруга. Ты можешь сколько угодно утверждать, что он в упор не видел подковерных битв в собственном дворце, но, прости меня, твоего стремления к власти не разглядел бы только слепой. А он не слепой, Подруга. Может, он испугался именно того, чем ты сейчас занята. Ты правишь от его имени, говоришь его голосом, принимаешь за него все решения, касающиеся Удачного. Между тем, если я что-нибудь понимаю, сам он говорил и решал бы совершенно иначе. Что нам с тобой притворяться друг перед другом? Ты знаешь, как скверно он распорядился своей властью над нами. И я знаю, на что ты надеешься. Ты подумываешь о том, чтобы завладеть всей полнотой власти и править нами достойнее, чем это удавалось ему!

Говоря так, Роэд не стоял на месте, а расхаживал по комнате взад и вперед. Роника даже чуть отстранилась от двери, опасаясь быть разоблаченной. Серилла молчала.

Вот Роэд заговорил снова – уже начисто отбросив все придворные тонкости.

– Будем до конца откровенны, – услышала Роника. – У нас с тобой есть общие интересы. Мы оба хотим, чтобы Удачный восстал из руин и всемерно окреп. Народ тянет кто в лес, кто по дрова: одни твердят про полную независимость от Джамелии, другие – что надо по-доброму договориться с «новыми купчиками» и тогда-то, мол, заживем. На самом деле не сработает ни то ни другое. Если мы хотим, чтобы процветала торговля, связи с Джамелией нам жизненно необходимы. И ровно по этой же причине «новых» из города надо искоренить. В идеале я вижу следующее: ты остаешься в Удачном и правишь нами от имени сатрапа, тем самым обеспечивая обе главные цели. Но если сатрап погибает, ты мгновенно лишаешься источника власти. Что еще хуже, если он возвращается невредимым – твой голос перестает звучать, ибо он начнет говорить сам. Поэтому я предлагаю следующий план. Он весьма прост по форме, беда только, воплотить, скорее всего, окажется тяжеловато, хотя и необходимо. Мы должны заполучить сатрапа обратно. Когда он снова окажется у нас в руках, мы уж как-нибудь заставим его передать тебе власть над Удачным. Тогда ты сможешь снизить налоги и пошлины, выгнать из наших гаваней калсидийцев и забрать в доход города земли, присвоенные «новыми купчиками». А сатрапу мы предложим сделку, от которой он не сможет отказаться. Его жизнь – в обмен на перечисленные мною уступки. Пусть подпишет соответствующий декрет – и живет себе дальше в чести и спокойствии. Разумеется, здесь, у нас. А появится великий и ужасный джамелийский флот, которым нас все время пугают, – выложим на стол те же самые козыри. В смысле, продемонстрируем им сатрапа: пусть убедятся, что он жив-здоров, а значит, отмщать не за что. Пройдет время, все уляжется, и в какой-то момент мы отправим его обратно в Джамелию. Разумный план, тебе не кажется?

– За исключением двух моментов, – негромко отозвалась Серилла. – Пока что сатрап у нас из рук улизнул. И еще… – тут Роника прямо-таки увидела на лице Сериллы проницательную усмешку, – еще я как-то не возьму в толк, что будешь от всего этого иметь лично ты? Ты, может, и патриот, Роэд Керн, но плохо верится мне в твое абсолютное бескорыстие!

– Поэтому-то мы и должны предпринять безотлагательные шаги по захвату сатрапа, – был ответ. – С этим, кажется, ясно. Что же до меня… Моя корысть сродни твоей. Как, впрочем, и мое положение. Мой отец крепок и здоров и происходит из рода записных долгожителей. Пройдут годы, а то и десятилетия, прежде чем меня станут звать торговцем Керном и дадут право говорить на Совете от имени моей семьи. Полжизни долой, пока я обрету власть и влияние! И что хуже, к тому времени, когда я наконец получу все, от Удачного вполне может остаться только бледная тень. Вот я и хочу обеспечить свое будущее, сам себе создав высокое положение. То есть сделать примерно то же, чем ты сейчас занимаешься. И я не понимаю, почему бы нам не объединить наши усилия!

Судя по топоту каблуков, он быстрым шагом пересек комнату. Роника живо вообразила, как он, должно быть, вплотную подошел к госпоже Подруге, чтобы по-деловому продолжить:

– Если я что-нибудь понимаю, ты не привыкла жить сама по себе. Здесь, в Удачном, тебе нужен защитник. Мы можем заключить брак. Я дам тебе защиту, свое имя и дом. А ты за это разделишь со мной власть. Что может быть проще?

Судя по голосу, Серилла отказывалась верить собственным ушам.

– А не слишком ли высоко ты залетел, сын торговца?

Роэд в ответ рассмеялся:

– В самом деле? Ты думаешь, кто-нибудь сделает тебе более выгодное предложение? По здешним понятиям ты без пяти минут старая дева. Подумай о будущем, Серилла. О том будущем, которое простирается дальше ближайшего месяца или недели. Нынешние беды и потрясения рано или поздно минуют. И с чем ты в итоге останешься? В Джамелию ты вернуться не сможешь. Только слепой и глухой способен поверить, будто ты была в восторге от роли Подруги при нашем сатрапе. Ну и что ты намерена делать? Останешься в Удачном и будешь вечно чужой для нашего народа, который и не подумает тебя принимать? Жизнь немолодой женщины, бездетной и одинокой, не особенно весела. К тому же ты не сможешь бесконечно пользоваться домом и хозяйством торговца Рестара. Их придется вернуть. Как и где ты намерена жить?

– Я, как ты сам сказал, буду олицетворять власть сатрапа. И это положение уж как-нибудь да поможет мне безбедно прожить!

Роника не выдержала и улыбнулась в темноте.

– Понятненько, – сказал Роэд. Самоуверенность Сериллы явно позабавила его, и он даже не пытался это скрыть. – По-твоему, независимая женщина в Удачном сможет безбедно прожить?

– А почему бы и нет? Я же вижу, как другие горожанки сами ведут дела и управляются с домами и семьями. Да хоть та же Роника Вестрит, например!

– Вот именно. Хоть та же Роника Вестрит, – почти перебил Роэд. – Ладно, не будем отвлекаться от главного. Ты и сама скоро поймешь, какое выгодное предложение я тебе сделал. А пока сосредоточимся на поимке сатрапа. Вестриты и раньше вызывали у нас немалое подозрение. Вспомним хотя бы, как извивался Давад тогда на балу, чтобы привлечь внимание сатрапа к Малте Вестрит! Так вот, если именно Малта умыкнула сатрапа из Дождевых чащоб, можно считать, что заговор налицо. Либо они хотят привезти его назад в Удачный и сдать «новым купчикам», либо стремятся доставить морем к его союзникам-калсидийцам, чтобы уже те обрушились на нас своим огнем и осадными машинами.

В комнате воцарилась тишина. Роника приоткрыла рот и медленно выдохнула. Малта? Что они имели в виду, говоря, будто она умыкнула сатрапа? Чушь какая-то. Полная бессмыслица. Малта ни в чем не могла быть замешана.

И все же Роника с жуткой определенностью чувствовала, что именно так оно и есть. Малта действительно во что-то влипла.

– Тем не менее у нас есть еще оружие. – Голос Роэда Керна заставил пожилую женщину снова навострить уши. – У них там заговор, но у нас есть заложница. – И его последующие слова подтвердили худшие опасения Роники: – У нас в руках бабка девчонки. И ее жизнь или смерть будут напрямую зависеть от поведения Малты. Той, может, и наплевать на собственную семью, но не на свое наследное состояние. А мы можем отобрать дом, принадлежащий Вестритам, можем пригрозить разрушить его. У девчонки есть друзья среди торговцев Удачного. Вряд ли она останется совсем глуха к нашим, скажем так, разумным увещеваниям.

За дверью снова стало тихо. Когда же Подруга заговорила вновь, в ее голосе прозвучал гнев.

– Да как ты можешь подобное предлагать? Что ты намерен сделать? Схватить ее прямо здесь, в моем доме?

– Времена нынче суровые, – со всей убежденностью ответил Роэд. – Добротой и благородством Удачный мы не спасем. Любые средства хороши, если речь идет о благе нашей родины! И не я один так считаю. Мы, сыновья торговцев, часто видим дальше и яснее наших близоруких отцов. И в конце концов, когда в Удачном установится действительно справедливая власть, все поймут, кто на самом деле был прав. Мы уже заставили стариков, заседающих в Совете, признать нашу силу. Тем, кто пытается идти против нас, приходится плохо. Но не о том сейчас речь!

– Действительно справедливая власть? Кого ты имеешь в виду?

Ответ Роэда Ронике услышать не довелось. Дальний скрип открываемой двери послужил весьма своевременным предупреждением. Кто-то направлялся сюда! Пожилая женщина с легкостью подростка отскочила от заветной двери, беззвучно пронеслась по коридору и исчезла в одной из малоиспользуемых гостиных. Затаившись там в темноте, Роника некоторое время слышала лишь оглушительный стук собственного сердца. Кажется, ее тело успело напугаться гораздо больше, чем разум. Отдышавшись и несколько успокоившись, она начала заново прислушиваться. Большой дом постепенно просыпался. Приникнув ухом к трещине в двери гостиной, Роника услышала шаги служанки, несшей завтрак в кабинет Подруги Сериллы. Сгорая от нетерпения, она дождалась, пока служанку отпустят и та вернется на кухню… И лишь тогда оставила свою ухоронку, чтобы поспешно и очень тихо вернуться в недавно покинутую спальню.

Когда она затворяла за собой дверь, Рэйч шевельнулась и приоткрыла глаза.

– Просыпайся! – шепотом велела ей Роника. – Собирай вещи! Надо нам отсюда бежать, и как можно скорее!

* * *

Серилла готова была расцеловать горничную, очень кстати явившуюся с булочками и кофе; разговор становился тягостным, Подруге позарез нужна была передышка. Роэд, наоборот, зло глянул на служанку, но все-таки замолчал. Тишина, благословенная тишина! Лишь она давала Серилле возможность по-настоящему собраться с мыслями. Когда Роэд, такой рослый и сильный, расхаживал перед нею по комнате и говорил, его доводы казались ей неотразимыми, и она ловила себя на том, что все время кивает. Как бы не пришлось потом с опозданием вспоминать, что именно он наговорил ей и с чем именно она соглашалась!

Роэд здорово пугал ее, а сегодня – в особенности. Она чуть в обморок не упала, когда он выложил ей свою догадку насчет того, что она подумывала прибрать к рукам власть сатрапа. Когда же он этак спокойно принялся рассуждать об их возможной женитьбе и с усмешкой отмахнулся от ее справедливого возмущения, Серилле просто перестало хватать воздуха. Даже сейчас ее руки, сложенные на коленях, неудержимо тряслись, ладони были мокрыми. Что до сердца, то оно трепетало от ужаса с того самого мгновения, когда камеристка разбудила ее, сообщив, что Роэд ждет внизу и настаивает на немедленной встрече. Как торопливо она натягивала одежду, рявкая на девушку, пытавшуюся помочь! У нее даже не было времени как следует причесаться. Она кое-как пригладила растрепанные локоны, стянула их высоким узлом и заколола, чтобы не топорщились.

И в результате чувствовала себя последней растрепой. Уверенности в себе это ей вовсе не прибавляло.

И все же ее гордость не была до конца сломлена. Она дала-таки Роэду отпор. А если тень, померещившаяся ей снаружи под дверью, принадлежала Ронике – значит она, Серилла, еще и предупредила старуху. Да, там, снаружи, точно кто-то присутствовал. Она это заподозрила как раз в тот момент, когда Роэд сделал ей возмутительное брачное предложение. Странное дело: мысль о том, что Роника окажется всему свидетельницей, не только не огорчила Сериллу, но даже и придала ей сил. Наверное, все дело было в чувстве стыда. Не срам ли – выслушивать от Роэда подобные вещи в присутствии женщины из рода старинных торговцев? И она натянула Роэду нос, предупредив Ронику о его замыслах. Причем так, что он даже ничего не заметил. Вот так-то, Роэд Керн!

Серилла сидела за письменным столом Давада чопорно и прямо, словно аршин проглотив, все то время, пока служанка сервировала им кофе и раскладывала только что выпеченные сладкие булочки. При других обстоятельствах свежий аромат крепкого утреннего кофе и булочек привел бы Сериллу в сущий восторг. Но Роэд стоял посреди комнаты, так и кипя нетерпением продолжить прерванный разговор… и от вида и запаха аппетитной еды Сериллу чуть не тошнило. Доведется ли ему догадаться, ЧТО она только что сделала? И что гораздо важнее, не придется ли ей обо всем пожалеть? Тут надо сказать, что за время, прошедшее с начала их знакомства, Серилла начала проникаться к Ронике Вестрит невольным уважением. И даже если старуха в самом деле была злостной заговорщицей и изменницей сатрапской короне, то есть вполне заслуживала заточения и пыток, – Серилла ни под каким видом не желала бы в этом участвовать. Слишком свежи были ее собственные тяжкие воспоминания.

Роэд ведь рассуждал о том, чтобы «увещевать» Ронику, с той же легкостью, с какой сатрап отдал ее, Сериллу, на потеху калсидийскому капитану…

Как только служанка вышла за дверь, Роэд приблизился к столу и занялся угощением.

– Нам недосуг терять время, госпожа Подруга, – проговорил он, жуя. – Сатрап может в любой миг появиться здесь со своими цепными калсидийцами. Не годится, чтобы он застал нас врасплох!

«А ведь именно так и произойдет, скорее всего», – подумалось ей. Она хотела выговорить вслух эти слова, но не смогла. Миг собранности и мужества бесследно миновал. В присутствии Роэда она утрачивала даже способность к связному мышлению. Нет, она отнюдь не считала, будто он был кругом прав; где-то глубоко внутри она сознавала, что обладает политическим опытом не чета этому мальчишке из захолустья, что глубже видит суть дел. Сознавать-то она сознавала, только предпринять почему-то ничего не могла. Когда в комнате находился Роэд, она ничего не могла противопоставить его видению мира. Ровным счетом ничего.

Он смотрел на нее и хмурился, видя, что она не слушает его. Серилла спохватилась: о чем он сейчас говорил? Что такого она пропустила мимо ушей, на что должна была бы ответить? Она принялась отчаянно соображать, но ничего так и не припомнила. Она молча смотрела на него, и в ней потихоньку рос страх.

– Если ты не хочешь пить кофе, – сказал Роэд, – может, мне приказать, чтобы подали чаю?

Серилла наконец обрела дар речи.

– Нет-нет, пожалуйста, не трудись. Пусть будет кофе.

Она и пальцем не успела пошевелить, а он уже наполнял ее чашечку. Она молча следила, как он добавлял в кофе сливки и мед – гораздо больше, чем она предпочла бы, – но опять ничего не сказала. Он положил на тарелку булочку и принес ей вместе с кофе. Поставил все на стол и спросил напрямик:

– С тобой все в порядке, Подруга? Ты так побледнела…

У него были сильные, загорелые, мускулистые руки. Широкие кисти, крепкие костяшки пальцев. Серилла торопливо взяла чашку и отпила. Потом поставила ее на блюдечко и ответила по возможности твердым голосом:

– Со мной все в порядке. Прошу тебя, продолжай.

Роэд прокашлялся:

– Предложения мира, с которыми выступает Мингслей, суть сплошное притворство. Он хочет отвлечь нас и выиграть время, пока его «новые» собираются с силами для удара. Он наверняка знает о бегстве сатрапа, и, возможно, подробней, чем мы. И еще я уверен, что Вестриты замешаны в заговоре с самого начала. Стоит только вспомнить, в каком виде старуха попыталась нас выставить тогда на Совете! Спрашивается зачем? Дело ясное – чтобы не всплыло ее собственное предательство.

– Мингслей… – начала было Серилла.

– Ни в коем случае не заслуживает доверия. Однако следует попытаться использовать его. Пусть выдвигает свои мирные предложения. Мы можем даже сделать вид, будто с радостью готовы их выслушать. А потом, как только он, скажем так, достаточно высунется из норки, тут-то мы его…

И Роэд резко взмахнул рукой, словно отсекая неосторожную голову.

Серилла собрала в кулак все свое мужество.

– Позволь обратить твое внимание на некоторое противоречие, – сказала она. – Роника Вестрит все время предостерегала меня насчет Мингслея и говорила, что ему нельзя верить. Если бы она вправду была с ним заодно…

– То всячески изображала бы, что это не так, – докончил Роэд, и его темные глаза яростно блеснули.

Серилла набрала побольше воздуха в грудь и выпрямилась:

– Еще Роника постоянно убеждала меня учредить такого рода мир, в котором все слои и группы населения Удачного имели бы право на голос. Не только старинные торговцы и «новые купчики», но и бывшие рабы, и поселенцы с Трех Кораблей… и вообще все, кто здесь поселился в разное время. Роника говорит, что все должны войти в согласие и перестать цапаться между собой, и тогда удастся одержать победу и установить мир!

– В таком случае, – решительно ответил Роэд, – старуха заслуживает, чтобы ей выдернули поганый язык! Это речи изменницы, предавшей и Удачный, и сословие торговцев… и саму Джамелию, наконец! Надо было нам догадаться, какова истинная цена Вестритам, еще давным-давно, когда они позволили своей дочке выскочить замуж за чужестранца… за калсидийца к тому же! Вот, стало быть, с каких еще пор тянется это предательство! Они плели свой заговор годы и годы, наживаясь за счет нашего города! Тебе, кстати, известно, что покойный Ефрон никогда не торговал на Дождевой реке? Ах, ты не знала? Спрашивается, какой торговец из старинной семьи, владелец живого корабля, будучи в здравом уме и твердой памяти, да упустил бы такую возможность? Так вот, старик Ефрон ее не использовал. И тем не менее деньги каким-то образом зарабатывал. Каким образом? Кто ему платил? И за что? А потом они вовсе приняли в свою семью калсидийского полукровку. И вот тут, сдается мне, и таится разгадка. А тебе не кажется, что именно в этот момент Вестриты окончательно позабыли свои обязательства перед Удачным?

Он слишком быстро перечислял пункты своего, так сказать, обвинительного заключения. Его логика казалась Серилле убийственной. Она в который раз спохватилась, сообразив, что снова кивает. Ей потребовалось усилие, чтобы перестать. Кое-как она выговорила:

– Но чтобы в Удачном воцарился мир, здешнему люду нужно прийти к согласию… на тех или иных основаниях. Как же без этого?

И теперь уже Роэд, к ее изумлению, согласно кивнул.

– Именно, – сказал он. – Ты права. Я бы уточнил только: люд, который безусловно имеет право жить здесь. То есть в первую очередь торговцы из старинных семей. Потом поселенцы с Трех Кораблей, ибо они заключили с нами соглашение, как только вышли на берег. И все прочие, кто появился позже, семьями или поодиночке, и стал жить по установленным нами законам, понимая и признавая, что в сословие старинных торговцев им не войти никогда. С этими людьми можно найти общий язык. Если мы изгоним «новых купчиков» с их рабами, можно будет хозяйствовать как прежде, и дело сразу пойдет на лад. Пусть торговцы из старинных семейств получат назад все земли, что незаконно отошли к «новым». Это послужит возмещением за то, что сатрап нарушил данное нам слово. Вот тогда-то в Удачном и воцарится мир и порядок!

По мнению Сериллы, ход его мысли был совершенно ребяческим, слишком простым и прямолинейным и оттого непригодным для жизни: «пусть все станет как было, и вот тогда-то мы заживем». Неужели он не понимает, что история не чашка чая, которую можно взять и выплеснуть обратно в чайник? Серилла сделала еще попытку его убедить. Она постаралась придать своему голосу силу, которой на самом деле не ощущала:

– Но где же справедливость в том, о чем ты толкуешь? Взять хоть рабов: их привезли сюда, не спрашивая согласия. Так, может быть…

– Все вполне справедливо, – перебил молодой Керн. – Их увезут отсюда так же, как привезли. Не спрашивая согласия. Все равновесно! Пусть убираются вон, чтобы стать головной болью для тех, кто их сюда привозил. Или ты хочешь, чтобы они продолжали шляться по улицам, грабя брошенное имущество и задирая честных людей?

Остатки боевого духа Сериллы все-таки полыхнули.

– И каким же образом ты намерен все это проделать? – не задумываясь, поинтересовалась она. – Просто так возьмешь и скажешь им: «Убирайтесь»? А они немедля послушаются?

Эта вспышка явно изумила Роэда. Даже некая тень сомнения промелькнула в темных глазах. Но потом тонкие губы вновь презрительно изогнулись.

– Я не такой дурак, – бросил он. – Будет кровь, я это знаю. Но я не один. Есть другие торговцы и сыновья торговцев, которые думают так же, как я. Мы многое обсуждали между собой. И мы все понимаем, что должна пролиться еще кровь, прежде чем все кончится. В свое время наши предки заплатили за Удачный немалую цену. Теперь наш черед, только и всего. И мы заплатим, если придется. Но если уж на то пошло, пусть кровь, которой суждено пролиться, будет не нашей! Ни в коем случае не нашей!

Роэд перевел дух и снова заходил по комнате.

– Вот как тебе следует поступить. Мы срочно созовем внеочередное собрание торговцев. Нет, не всеобщее, будут приглашены только главы Совета. И ты объявишь скорбные новости: в Трехоге случилось землетрясение, и сатрап пропал без вести во время толчков. Мы опасаемся даже, скажешь ты им, что он погиб. А посему мы решили действовать самостоятельно и будем утихомиривать беспорядки в Удачном своими силами, без оглядки на верховную власть. Далее ты предложишь им заключить мирный договор с «новыми купчиками», но непременно добавишь, что этот договор должна будет подписать каждая их семья по отдельности. Затем мы сообщим Мингслею, что-де согласны обсудить условия договора, но пусть, соответственно, каждая семья «новых» пришлет на переговоры своего представителя. Пусть они явятся, как надлежит при перемирии: безоружными, без наемников и какой-либо стражи. Пусть соберутся в Зале Торговцев. И как только это произойдет, настанет время захлопнуть ловушку! Мы объявим «новым купчикам», чтобы они тихо-мирно убирались с нашего берега восвояси, оставив владения и имущество… или расплачиваться придется заложникам. И пускай сами решают, как им поступить. Мы пообещаем посадить заложников на корабль и отправить следом за ними, не причиняя никаких обид, как только сами они удалятся от Удачного на сутки пути. После чего…

– Значит, ты готов перебить заложников, если «новые» не согласятся на это? – спросила Серилла. Ей показалось, что ее голос прозвучал жалко и слабо.

– До этого не дойдет, – тотчас заверил ее Роэд. – А если все же дойдет… вина падет на их народ, а не на нас. Ведь это они заставят нас… Но ты же сама отлично знаешь, что этого не может случиться!

Он говорил слишком быстро. Кого он успокаивал и убеждал? Ее? Или себя самого?

Она пыталась собрать остатки мужества и заявить ему, что он городит жуткие глупости. Именно жуткие – во всех смыслах. Юнец, легко жонглирующий понятиями насилия и смерти. Как неразумно было с ее стороны в чем-либо на него полагаться. Она считала его своим орудием. И слишком поздно обнаружила, что у орудия, оказывается, имелось обоюдоострое лезвие. Нужно избавиться от него, пока не случилось еще худшей беды.

Но она не могла. Он стоял перед нею, и его ноздри хищно раздувались, а руки были сжаты в кулаки, и она чувствовала его ярость, скрытую за внешней маской спокойствия. Ярость, направлявшую весь его якобы праведный гнев. Если она станет сейчас ему возражать, эта ярость может обратиться против нее.

Что же делать?

Единственной разумной мыслью была мысль о бегстве.

Она поднялась – медленно, стараясь выглядеть невозмутимой.

– Спасибо, что сообщил мне новости, Роэд. Теперь мне нужно побыть некоторое время одной и хорошенько обо всем поразмыслить.

И она слегка наклонила голову, надеясь, что он в свой черед ответит поклоном – и удалится.

Но Роэд отрицательно мотнул головой:

– У тебя нет времени на раздумья, Подруга. Обстоятельства принуждают нас к немедленным действиям. Садись составлять письма, призывающие сюда верхушку Совета, и пусть слуги немедля их разнесут. Я же самолично препровожу в тюрьму старуху Вестрит. Скажи мне только, в которой комнате ее искать? – И Роэд нежданно нахмурился. – Или она успела склонить тебя на свою сторону? Внушила тебе, что ты приобретешь бо́льшую власть, объединившись с заговорщиками из «новых»?

Ну конечно. Малейшее возражение – и он тотчас готов занести ее в список личных врагов. И поступить с нею столь же безжалостно, как собирался поступить с Роникой Вестрит. Видно, та здорово его напугала, отважившись высказать все, что думала, прямо ему в лицо.

Та тень за дверьми – была ли то вправду Роника? Услышала ли она предупреждение, поняла ли его? Хватило ли старой женщине времени, чтобы скрыться? Все ли ты сделала, Серилла, чтобы ее спасти? Или ты готова пожертвовать ею, чтобы спастись самой?

Роэд тем временем беспокойно сжимал и разжимал кулаки, ожидая ответа, и Серилла воочию представляла, как эти крепкие пальцы сомкнутся на сухоньком запястье старухи Вестрит. Серилла не могла его остановить. Она и сама пострадала бы, если бы попыталась. Он был слишком велик и силен… а она слишком хорошо помнила, что представляет собой сила мужчины. В его присутствии она решительно не могла думать. Пусть он отправится за Роникой и тем самым даст ей передышку. Нет, ей не в чем будет винить себя. Она и в гибели Давада была ничуть не виновна. Она делала все, что могла, так ведь?

Но что, если тень за дверьми лишь померещилась ей? Если Роника Вестрит мирно спит у себя в постели и ни о чем даже не подозревает?

У Сериллы начисто пересохло во рту. Кто-то чужой, не она сама, выговорил ужасающие слова:

– По лестнице на самый верх. Четвертая дверь по левую руку. Бывшая спальня Давада.

Роэд так и ринулся к двери. Его каблуки решительно простучали по полу, удаляясь.

Серилла проводила его взглядом. Как только он скрылся из виду, она согнулась вдвое и зарылась в ладони лицом. «Это не моя вина… я ни в чем не виновна!» – пыталась она уговорить свою совесть. Кто сохранил бы достаточно смелости, пройдя через то, что выпало испытать ей? «Я ни в чем не виновна!»

Бесплотный голос Роники ответил ей из прожитых дней: «Вот в этом, госпожа Подруга, и состоит вызов, который бросает нам жизнь. Ты должна принять то, что с тобою случилось, и набраться ума. Иначе прошлое станет ловушкой, из которой не вырваться…»

* * *

Можно сколько угодно считать, что неплохо знаешь свой город. Но когда дело доходит до измерения собственными ногами всех горушек и ухабов в его глухих закоулках… Роника чуть не расплакалась при виде глубокого крутого оврага, протянувшегося поперек намеченного пути. Она повела Рэйч именно этой дорогой, а вернее, без всякой дороги, через лес позади дома Давада, ибо знала: если двигаться прямо до самого моря, окажешься в небогатой части Удачного, там, где выстроили свои скромные обиталища поселенцы с Трех Кораблей. Роника часто разглядывала это место на карте, висевшей в кабинете Ефрона. Увы! Карта стыдливо умолчала и об овраге, и о болотце с речушкой на его дне.

Роника остановилась у края, молча глядя вниз.

– Наверное, надо было все-таки идти по дороге, – потерянно сообщила она своей спутнице. И плотнее натянула на плечи мокрую шаль.

– На дороге они нас давно перехватили бы, – отозвалась Рэйч. – Ты мудро сделала, что свернула сюда. – Служанка заставила хозяйку взять себя под локоть и погладила ее руку, стараясь ободрить. – Давай пойдем вниз по течению. Рано или поздно мы обнаружим звериный брод. Или просто выйдем к берегу моря. А там небось заметим и лодки, вытащенные на песок!

Роника тронулась с места, и они отправились дальше, продираясь через кусты. Голые ветки цеплялись за их юбки и шали, но Рэйч упорно ломилась сквозь мокрые заросли. Высокие кедры принимали на себя дождь, но с нижних веток на двух женщин то и дело обрушивались целые водопады.

Ни Роника, ни Рэйч не захватили с собой никаких вещей. У них просто не было времени хоть что-то собрать. Так что, если народ Трех Кораблей откажет им в крове, сегодня им придется ночевать на голой земле. Понимая столь безрадостную перспективу, Роника сказала то, что, по ее мнению, следовало сказать:

– Тебе нет нужды впутываться во все это, Рэйч. Может, ты оставишь меня и укроешься среди татуированных? Роэду незачем за тобою гоняться. Тебе ничто не грозит.

– Слушать не хочу, – отрезала верная служанка. – Вспомни лучше, что ты и дороги к дому Малявки Келтера не знаешь! Я это к тому, что, по-моему, именно туда нам следует первым делом наведаться. Ну а если Келтер нас выгонит, значит вместе к татуированным и отправимся.

Ближе к полудню дождь почти перестал, а женщины увидели перед собой тропку, спускавшуюся по склону оврага. На ней было полно отпечатков раздвоенных копыт – и четко различимый в грязи отпечаток босой человеческой ступни. Стало быть, не только олени здесь пробегали. Роника принялась осторожно спускаться следом за Рэйч, придерживаясь за кусты и деревья. Тропка все же оказалась слишком скользкой, и к тому времени, когда они достигли самого дна, ноги пожилой женщины были в грязи до самых колен и сплошь исцарапаны. Спрашивается, ну и что с того?..

Никакого мостика здесь не было и в помине. Беглянки молча ступили в зеленоватую воду довольно широкой речушки, радуясь уже тому, что противоположный берег был далеко не таким крутым и высоким, как тот, с которого пришлось спускаться. Кое-как, цепляясь одна за другую, они забрались наверх и двинулись дальше через лес, выглядевший гораздо приветливей прежнего.

Теперь они придерживались тропинки, и довольно скоро та превратилась в хорошо утоптанную дорожку. Там и сям Ронике начали попадаться на глаза устроенные под деревьями шалаши. Потом ветер донес запах кострового дыма и варящейся каши. У Роники тотчас заурчало в животе. Она обратила внимание, что Рэйч торопится дальше быстрым шагом, не думая останавливаться, и спросила:

– Кто живет в здешних местах?

Ответ оказался уклончивым.

– Люди, которым нигде больше не удалось поселиться, – сказала Рэйч. Но тут же, словно устыдившись собственной скрытности, пояснила: – В основном рабы, сбежавшие от своих хозяев из числа «новых». Им приходилось прятаться здесь, потому что они ни работы себе в городе найти не могли, ни уехать в другие края. «Новые купчики» держали в гавани особых соглядатаев, чтобы те хватали всякого раба, у которого не найдется особой грамоты от хозяина. Это не единственное лачужное поселение в окрестностях Удачного, и еще немало новых появилось со времени Ночи Пожаров. Тут по лесам прячется по меньшей мере второй Удачный, Роника. Эти люди стоят на краю, они питаются крохами от вашей торговли, но они все равно люди! Они ловят рыбу, они возделывают крохотные, тщательно спрятанные огороды, собирают в лесу дикие ягоды, грибы и орехи. И даже торгуют, в основном с людьми Трех Кораблей, выменивая рыбу, ткани и всякие необходимые вещи.

Они как раз проходили мимо двух маленьких хижин, словно прислонившихся одна к другой под сенью величественных кедров.

– Я понятия не имела, что их такое количество, – произнесла Роника запинаясь.

Рэйч даже фыркнула – ей было смешно.

– Каждый «новый купчик», явившийся к вам в город, привез с собой самое меньшее десяток рабов, – пояснила она. – Няньки, стряпухи, рассыльные, подсобные работники для хозяйства, садовники, огородники… Вы, горожане, их даже не видели, потому что они не появлялись в Удачном и не ходили по улицам. А теперь изрядная часть их живет здесь. – Слабая улыбка шевельнула татуировку у нее на лице. – Нас много, – сказала она. – Как насчет других достоинств, не скажу, но, по крайней мере, численность делает нас силой, с которой следовало бы считаться. Мы уже здесь, Роника, и здесь останемся – к худу или к добру. Надо, чтобы Удачный признал нас, потому что жить дальше вот так, изгоями, мы не сможем. Надо, чтобы нас признали и приняли!

Роника промолчала. В словах бывшей рабыни ей померещился отголосок угрозы. Потом она заметила впереди на тропинке мальчика и с ним девочку помладше, но рассмотреть их не удалось. Дети мгновенно исчезли из виду, словно вспугнутые крольчата. Роника даже задумалась, уж не намеренно ли Рэйч ее сюда завела. Судя по всему, она-то чувствовала себя здесь как дома!

Они одолели еще одну горушку, оставив позади хибары и шалаши тайного поселения. У них над головами смыкались ветки вечнозеленых растений, отчего хмурый день становился еще темнее. Здесь дорожка делалась у́же, ее явно меньше использовали, но теперь Роника знала, на что смотреть, и то и дело подмечала узенькие тропки, уводившие то в одну сторону, то в другую. К тому времени, когда женщины наконец увидели впереди дома Трех Кораблей, выстроившиеся вдоль галечного берега, главную тропинку снова можно было посчитать за звериную.

Пронизывающий морской ветер встретил беглянок и стал подталкивать в спину, помогая идти. Шагать оставалось недолго, Роника невольно вообразила, какой грязной оборванкой предстанет перед хозяевами, и мысленно ужаснулась. Но что толку ужасаться, если сделать она все равно ничего не могла?

В этой части Удачного дома строились таким образом, чтобы оставшиеся на берегу могли издалека замечать лодки своих близких, возвращавшиеся с промысла. Рэйч торопливо вела свою хозяйку по улице, Роника же озиралась кругом, не в силах совладать с любопытством. Она раньше здесь никогда не бывала. На улице, открытой морским штормам, было полно луж. Дети играли на крылечках и под стенами домов, обшитых досками внахлест, точно борта перевернутых шлюпок. Ветер нес дым горящего плавника и запах коптилен, заряженных рыбой. Между домами были натянуты сети, сушившиеся в ожидании починки. Этой части города не коснулись погромы и последовавшее за ними запустение. Вот мимо деловито проследовала женщина; рыбачка куталась в плотный плащ, спасавший от ветра, и катила полную тачку свежепойманной камбалы. Она приветливо кивнула беглянкам.

– А вот и дом Келтера, – указала рукой Рэйч.

Просторная одноэтажная постройка с виду мало чем отличалась от таких же по соседству. Единственным, с точки зрения Роники, свидетельством чуть большего благосостояния был слой довольно свежей побелки.

Они с Рэйч ступили на обширное, во всю длину дома, крыльцо, и служанка решительно постучала.

Дверь распахнулась. Роника едва успела убрать с лица растрепанные волосы, промоченные дождем. Перед ними возникла молодая женщина – рослая, широкая в кости и крепкотелая, как многие здешние хозяйки. У нее были рыжеватые волосы, выгоревшие на солнце, и веснушки по всему лицу. Сперва она подозрительно уставилась на пришедших, но потом тепло улыбнулась.

– Я помню тебя, – сказала она Рэйч. – Ты еще у папы рыбки просила.

Рэйч кивнула, ничуть не обидевшись на это напоминание о попрошайничестве.

– С тех пор я к твоему отцу еще дважды заглядывала, – сказала она. – Ты, правда, оба раза в море за камбалой уходила. Ты Экки, должно быть?

Экки ни в чем больше не сомневалась.

– Заходите скорей, милые, хватит вам мокнуть! С вас обеих так и течет, бедняжки мои. Нет-нет, можете не вытирать ноги. Сколько грязи на ногах в дом принесут, столько же и вынесут, верно?

Пол внутри дома выглядел вещественным подтверждением ее слов. Простые некрашеные доски были вытерты великим множеством ног. Потолки оказались низкими, маленькие окна скудно пропускали дневной свет. Посередине мирно дремала мохнатая собака и под боком у нее – кошка. Пес приоткрыл один глаз, чтобы посмотреть на вошедших, и снова заснул. Он лежал близ крепко сколоченного стола, окруженного такими же стульями, незамысловатыми, но надежными даже на вид.

– Да вы садитесь, садитесь, – пригласила их Экки. – И снимайте с себя все мокрое, обсушитесь. Батюшки сейчас нет, но он скоро вернется. Чайку выпьете?

– С радостью, – кивнула Роника.

Экки наполнила чайник водой из большой бочки и, ставя его греться, обернулась через плечо.

– Вы обе, по-моему, не только вымокли, но и здорово проголодались, – сказала она. – Тут у меня от завтрака каша осталась… слипшаяся, конечно, но все равно сытная. Подогреть?

– Если не трудно, – отозвалась Рэйч, не дожидаясь, пока Роника примется вежливо отнекиваться.

Роника же едва не расплакалась – до того тронуло ее простое и открытое гостеприимство, оказанное этой девушкой двум странницам, занесенным судьбой под ее кров. Да, пожилая женщина понимала, что ее внешний вид, вероятно, вполне соответствовал остывшей каше, нищенству, милостыне… Да, ее гордость по-прежнему страдала оттого, что довелось явиться просительницей к порогу поселенцев с Трех Кораблей. «Ох, Ефрон, что бы ты сказал мне сейчас?» И тем не менее…

Овсянка в самом деле оказалась слипшейся и колючей, но Роника с жадностью опустошила миску, запивая кашу красноватым чаем, заправленным по здешнему обычаю корицей: ей даже понравился этот вкус. Экки не ошиблась: ее гостьи изголодались и смертельно устали. Она не мешала им есть и знай говорила сама. Она болтала о непостоянной зимней погоде, о починке сетей, о соли, которую еще предстояло где-то достать для заготовления рыбы на период штормов, когда в море не очень-то сунешься. Рэйч и Роника лишь молча кивали, усердно жуя.

Когда они покончили с кашей, Экки убрала опустевшие миски и заново наполнила их чашки горячим, приятно пахнущим чаем. И присела с ними к столу, налив чаю и себе.

– Значит, – сказала она, – вы те женщины, что приходили потолковать с папой? И хотите снова обсудить с ним положение в Удачном, так, что ли?

Роника вполне оценила ее открытую манеру вести разговор. И решила ответить тем же.

– Не совсем, – сказала она. – Я дважды беседовала с твоим уважаемым батюшкой насчет того, что всем сословиям Удачного необходимо объединиться и прекратить взаимные ссоры, потому что нынешнее положение дел до добра нас не доведет. Если мы будем продолжать в том же духе, что и сейчас, калсидийцам даже не обязательно на нас нападать. Они могут просто сидеть на внешнем рейде, спокойно дожидаясь, пока мы тут сами заклюем друг дружку до смерти. Доходит ведь до того, что наши сторожевые корабли приплывают домой и с трудом могут раздобыть свежие припасы! Я не говорю уже о том, что наши мужчины не в состоянии задать калсидийцам настоящего жару, потому что боятся оставить своих домашних без надлежащей защиты!

Экки задумчиво кивнула, ее лоб прорезала морщина.

– Но мы-то здесь, собственно, не поэтому, – неожиданно вставила Рэйч. – Нам с Роникой необходимо убежище, и мы рассчитывали, что люди с Трех Кораблей нас приютят. А иначе мы можем и головы не сносить.

Глаза молодой хозяйки сузились, и Роника с горечью подумала, что Рэйч плохо подобрала слова. Но тут по крыльцу прошаркали шаги, и в двери вошел сам хозяин – Малявка Келтер. Рэйч не ошиблась и нисколько не преуменьшила, описывая когда-то его внешность. Малявка был поистине велик и могуч, а рыжих волос в бороде и на широченных запястьях насчитывалось определенно больше, чем на макушке. Шагнув через порог, он в недоумении остановился. Прикрыл за собой дверь и заскреб бороду, изумленно поглядывая то на дочь, то на двух женщин против нее за столом. Потом, кажется, вспомнил о хороших манерах. И сразу стало ясно, от кого его дочь унаследовала присущую ей прямолинейность.

– Чему обязан появлением за моим столом госпожи Вестрит из старинных торговцев? – осведомился он громогласно.

Роника поспешно поднялась.

– Горькой необходимости, уважаемый Келтер, – сказала она. – Мне больше нет места среди былых друзей и соседей. Меня без вины обвиняют в заговоре и предательстве, и я вынуждена спасаться, избегая расправы.

– И дорожка привела тебя к нам, – тяжело вздохнул Малявка.

Ронике оставалось только согласно наклонить голову. Они оба понимали, что ее появление могло принести беду в этот дом. В случае чего туго придется всему поселению, и уж Келтеру с дочкой – всех хуже.

Тут даже и объяснять ничего не надо было.

– Я понимаю, – сказала она. – Дело касается лишь нас, торговцев Удачного. Нет никакой справедливости в том, чтобы взваливать это лихо еще и на вас. Я и не прошу меня здесь укрывать. Моя единственная просьба: не передадите ли весточку другому торговцу, которому я доверяю? Если я напишу записку, сможет кто-нибудь отнести ее Грэйгу Тенире, сыну торговца из старинной семьи? А если мне еще и позволят дождаться здесь ответа… Поистине больше я ни о чем не прошу.

Воцарилась тишина, и Роника сочла нужным добавить:

– Я понимаю, насколько велика моя просьба. Мне ли обращаться с таким делом к человеку, с которым я всего-то дважды беседовала.

– Дважды, – подтвердил Малявка. – Но оба раза ты вела честные и благородные речи, да все о таком, что мне дорого. О мире в Удачном и о том, чтобы к голосу моего народа стали прислушиваться. А что до Тениры – это имя мне не чужое. Я много торговал с этой семьей. Я продавал им соленую рыбу, а они мне – дельные вещи для лодки. И вот что я скажу: правильных мужиков воспитывают в этой семье. – Келтер задумчиво почмокал губами. – Я сделаю, о чем ты просишь, – сказал он тоном человека, принявшего окончательное решение.

– Мне нечем отблагодарить тебя, – заметила Роника.

– А я что, говорил разве о благодарностях? – грубовато, но по-доброму отозвался Малявка. И добавил: – И потом, я ведь родной дочкой рисковать собрался… какая ж тут плата быть может? Только та, что я сам сознаю: за правое дело голову подставляю.

– Да сбегаю я, папа, – негромко подала голос Экки. – Пусть сударыня пишет записку. А я живенько к Тенирам и сразу назад.

Дубленая физиономия Малявки расплылась в неожиданной улыбке, притом не лишенной хитрецы.

– Так я и думал, что ты сама вызовешься, – сказал он дочке, и Роника обратила внимание, что вдруг стала для Экки сударыней. Странное дело, это показалось ей чуть-чуть унизительным. Она произнесла:

– Только у меня, к сожалению, нет ни пера, ни чернил.

– Найдем, – заверила ее Экки. – Если мы всего лишь скромные поселенцы с Трех Кораблей, это совсем не значит, что мы все тут неграмотные!

Ее голос заметно утратил былую сердечность. Проворно поднявшись, она вручила Ронике лист вполне пригодной бумаги, гусиное перо и чернила. Роника взяла перо, обмакнула его… и помедлила, прежде чем писать.

– Нужно хорошенько продумать каждое слово, – сказала она, обращаясь не только к Рэйч, но в первую очередь к себе самой. – Нужно не просто помощи попросить, но и передать вести, касающиеся всего Удачного. Вести, которые должны как можно скорее коснуться очень многих ушей.

– То-то я смотрю, ты не очень спешишь с нами ими поделиться, – заметила Экки.

– Ты права: об этом я как-то не подумала, – смиренно отозвалась Роника. Опустив перо, она посмотрела девушке прямо в глаза. – Трудно угадать, что принесут нам всем эти новости, но то, что они касаются всех, – это уж точно. Ты понимаешь, сатрап-то, оказывается, потеряться изволил. Когда у нас в городе запахло паленым, сатрапа увезли вверх по реке, в Дождевые чащобы, и спрятали там ради его же безопасности. Всем известно, что вверх по реке можно пробиться лишь на живом корабле. Вот и было решено, что там его не достанут ни заговорщики из «новых», ни калсидийцы.

– Да уж. Чтобы только вы, торговцы из старинных семей, могли добраться к нему!

– Экки, – урезонил девушку отец. И, хмурясь, повернулся к Ронике: – Продолжай.

– А потом у них там случилось землетрясение. Очень сильное землетрясение. Подробности мне неизвестны, я знаю только, что оно наделало порядочно бед и сатрап некоторое время числился без вести пропавшим. А потом его неожиданно заметили в лодке, спускавшейся по течению. И с ним была моя юная внучка, Малта. – Дальнейшее язык положительно отказывался выговорить, но Роника справилась: – Из-за этого некоторые решили, что Малта вступила в заговор против собственного сословия. И что якобы именно она уговорила сатрапа бежать.

– А на самом деле? – поинтересовался Малявка.

– Что на самом деле, я не знаю, – покачала головой Роника. – Я всего лишь подслушала разговор, для меня вовсе не предназначенный; сами понимаете, вопросов задать я не могла. Что-то говорилось об угрозе нападения джамелийского флота, но очень кратко, и я не могу с уверенностью судить, вправду ли реальна такая угроза, или ее просто опасаются из общих соображений. Что же касается моей внучки… – Тут у нее напрочь перехватило горло; ужас, который она так долго отказывалась к себе подпускать, запустил ледяные лапы в самое сердце. Роника огромным усилием проглотила застрявший в горле комок и продолжала говорить, умудряясь сохранять внешнее спокойствие: – Нет никакой определенности, удалось ли выжить сатрапу и тем, кто был с ним. Быть может, река давно проточила их лодку. Или они просто перевернулись. Куда их в итоге унесло, также никому не известно. Если же сатрап так и пропадет, это неизбежно означает войну. Обстоятельства никто не станет учитывать. Придется нам всерьез иметь дело с Джамелией, и хорошо, если не с Калсидой в придачу. И уж точно не избежать междоусобной грызни старинных семейств с «новыми купчиками».

– А Три Корабля, как обычно, окажутся между двух огней, – хмуро прокомментировала Экки. – Что ж, чему быть, того не миновать. Строчи свою записку, сударыня, и я ее живой ногой отнесу. Такие новости вправду надо распространять поскорее, а не в секрете держать!

– Ты зришь в корень и судишь верно, – кивнула Роника. Заново обмакнула перо и склонилась над сероватым листом. Но, уже выводя первые буквы, думала она совсем не о том, как бы поскорее увидеть перед собой Грэйга. Сколько препятствий придется преодолеть, выковывая в Удачном по-настоящему прочное согласие! Все оказывалось гораздо труднее, чем она себе представляла когда-то.

Перо брызгало и царапало, спеша по неровной грубой бумаге.

Глава 11

Тела и души

Рассветное солнце слишком ярко играло на воде, раня глаза. Матросские штаны Уинтроу были сшиты из довольно грубой материи, и каждое движение раздражало нежную больную кожу. Что до рубашки, то ее он вынести не мог совершенно – так и ходил голым по пояс. «Ходил» – громко сказано. Вернее, ему пока удавалось стоять и немного передвигаться без посторонней помощи, вот и все. Малейшее усилие – и он готов был свалиться в изнеможении. Даже теперь он едва дохромал до носовой палубы, а сердце уже колотилось, будто он принял неведомо какие труды.

Пока Уинтроу совершал свое долгое и тягостное путешествие вдоль корабля, занятые делами матросы на время оставляли работу, чтобы поглазеть на него, а потом с преувеличенной сердечностью поздравляли с выздоровлением. «Ну и видок у меня, – думал Уинтроу. – До чего я дошел: аж пираты шарахаются…»

Впрочем, преувеличенная сердечность была тем не менее искренней и ничуть не наигранной. Матросы в самом деле желали ему скорейшей поправки. Теперь он в самом деле был одним из них. Своим в доску.

Он одолел короткий трап, ведший на бак, вполне по-стариковски: ставил на каждую ступеньку сперва одну ногу, потом другую и подолгу отдыхал. Не только потому, что ему было тяжко физически. Мысль о том, что вот сейчас он увидит серое безжизненное изваяние, наполняла его таким потусторонним ужасом, что ноги вконец отказывались идти.

Но вот, очутившись у поручней, он посмотрел вниз и увидел сверкающие жизнью цвета.

– Проказница! – окликнул он радостно.

Она не спеша обернулась. Грива черных волос прозмеилась по обнаженным плечам. Она улыбнулась ему.

Кроваво-красные губы, острые зубы. И мерцающее золото драконьих глаз.

Уинтроу в ужасе уставился на нее. Вот так, наверное, чувствует себя человек, обнаруживший, что в любимую вселился отвратительный демон.

– Что ты с ней сделала? – спросил он затем. – Где она?

Его голос сорвался. Он так вцепился в фальшборт, словно собирался силой выжать из драконицы правдивый ответ.

– Она – это кто? – невозмутимо осведомилась носовая фигура. Потом неторопливо моргнула. При этом цвет ее глаз успел измениться. Став из золотого зеленым – и опять золотым. Неужели на него какое-то мгновение смотрела Проказница? Уинтроу до боли вглядывался в знакомые-незнакомые черты. Глаза продолжали мерцать, медленно, насмешливо. Алые губы кривились в дразнящей улыбке.

Уинтроу перевел дух и заставил себя говорить спокойно, ровным голосом.

– Проказница, – повторил он упрямо. – Ее звали Проказница. Где она теперь? Ты что, заключила ее внутри себя и не выпускаешь наружу? Или совсем уничтожила?

– Ах, Уинтроу. Глупенький мальчик. Бедный маленький недоумок, – как бы жалеючи вздохнула она. И снова уставилась вдаль, на играющую воду под солнцем. – Да ее вовсе никогда не было, Проказницы твоей. Неужели так трудно уразуметь? Она была пустой оболочкой, путаницей беспорядочных воспоминаний, которые твои предки попытались мне навязать. Она не была настоящей. Ее нет и никогда не было. Я не заточала ее в себе и тем паче не уничтожала. Еще не хватало! Она была чем-то вроде сна, снившегося мне некоторое время. Да, пожалуй, ее можно назвать частью меня – в том смысле, в каком сновидения составляют часть спящего. Теперь я проснулась, и ее больше нет. А все, что принадлежало ей, отныне мое. Включая, между прочим, тебя! – Она ничуть не попыталась смягчить эту последнюю фразу. Однако потом улыбнулась и добавила теплоты в голос, продолжив: – Впрочем, оставим пустопорожнюю болтовню. Расскажи лучше, как ты сегодня себя чувствуешь? Выглядишь ты, во всяком случае, просто молодцом! Правда, поначалу вид у тебя был – краше в гроб кладут.

Уинтроу и не спорил. Он уже видел себя в зеркале, перед которым обычно брился Кеннит. Никто не узнал бы в нем теперь розовощекого мальчика, собиравшегося стать жрецом Са. Вот уж правда святая – он достойно завершил дело, начатое отцом, если иметь в виду отрезанный палец и рабскую татуировку. Теперь его лицо, руки и торс были сплошной мозаикой багровых, белых и розовых пятен. Кое-что со временем заживет, покроется загаром и будет выглядеть почти как прежде. Но на кисти, на щеке, на лбу у края волос так, по-видимому, и останутся мертвенно-белые полосы. Уинтроу уже поразмыслил об этом и твердо решил, что ни под каким видом не позволит себе переживать по поводу своей внешности.

Если уж на то пошло, у него была масса гораздо более важных забот!

Драконица-изваяние между тем вновь отвернулась, рассматривая цепочку островов впереди. Скоро должны были начаться скалистые отмели и отвесные рифы, делавшие столь опасным пролив между Последним островом и его соседом, называвшимся Щит.

– Между прочим, я могла бы тебе объяснить, как избавиться от этих рубцов. У тебя есть это знание, но оно слишком глубоко погребено и запрятано – самому тебе не добраться. Ах, бедняжка, куда тебе, с твоей коротенькой памятью всего-то пятнадцати лет… Давай соприкоснись со мной разумом. Я тебя научу.

– Нет, – ответил Уинтроу.

– Ясно, – расхохоталась она. – Таким образом ты хочешь засвидетельствовать свою верность этой… как ее… Проказнице. Не хочешь иметь со мной ничего общего! Хиленький, прямо скажем, букетик на ее несуществующую могилку… но ничего лучшего тебе, право, не изобразить. Кстати, я с легкостью могу принудить тебя, если захочу. Потому что я знаю тебя так, как ты сам-то не знаешь.

Уинтроу на миг замер от ужаса: он явственно ощутил ее разум, вплетенный в его собственный. Нет, она не тянулась к нему; скорее, показывала, что она УЖЕ здесь и может сотворить что пожелает. Однако она тут же сузила свое восприятие и отпустила его.

– Что ж, – сказала она, – если тебе так уж охота жить дальше уродцем – неволить не буду.

Искушение было жестоким. Он ведь отлично помнил то яростное наслаждение, с которым он сознательно управлял своим телом, заставляя его исцеляться, пока его разум спал в объятиях драконицы. А теперь он снова был жив и в полном сознании – и больше не мог погрузиться в недра собственной души столь глубоко, как требовалось для подобного управления. Могла ли она научить его делать это по собственной воле? Уинтроу жадно тянулся к новому знанию, и вовсе не ради избавления от боли и шрамов – ради самого знания. Может, она научит его и тому, как изгнать из-под кожи краску невольничьей татуировки? А там и отрезанный палец заново отрастить? И сможет ли он передать освоенную таким образом науку другим? Какая дивная тайна приоткроется роду людскому! Уинтроу всю жизнь нравилось постигать новое.

Лучшей приманки для него драконица при всем желании подобрать не могла.

– Только представь, каким целителем ты мог бы стать, – сказала она. – Подумай об этом. И уж я убедила бы Кеннита тебя отпустить. Ты смог бы вернуться в свой монастырь и предаться простой и бесхитростной службе своему Са. Ты вернул бы себе прежнюю жизнь, которую считаешь утраченной. Вообрази, как ты вновь служишь своему богу, да притом с чистой совестью! И правда, что тебе делать здесь теперь, когда Проказница отсюда ушла?

Он почти проглотил наживку. Почти. Крылья мечты успели вознести его весьма высоко, но эти последние слова подействовали точно ушат холодной воды, вернув его, и весьма болезненно, с небес на грешную землю. «Проказница отсюда ушла… Ушла – куда?»

Он негромко поинтересовался:

– Ты хочешь, чтобы и я ушел. Почему?

Она быстро покосилась на него, сверкнув золотыми глазами.

– К чему спрашивать? – осведомилась она не без раздражения. – Не об этом ли ты мечтал с того самого дня, когда тебя силой сюда приволокли? Забыл уже, как ты Проказницу этим без конца попрекал? «Если б не ты, мои родители нипочем не забрали бы меня из монастыря. Все из-за тебя!» Твои слова, помнишь? Так почему теперь ты не хочешь просто взять то, что тебе предлагают, и отправиться восвояси?

Уинтроу поразмыслил над ее словами. Потом сказал:

– А вдруг то, чего я в действительности хочу, не подразумевает расставания с кораблем? – Подумал еще и добавил: – Что-то уж очень мягко ты стелешь. Вот я и спрашиваю себя, что за корысть тебе в моем отбытии? И в голову приходит только одно: если меня здесь не будет, это некоторым образом ослабит Проказницу, так что тебе будет легче держать ее под замком и не пускать наружу. Чего доброго, без меня она совсем сдастся и перестанет доставлять тебе хлопоты. Так вот. Са свидетель, я люблю ее и тоскую по ней. И думаю, что ей тоже не хватает меня. А это значит, что, покуда я жив и нахожусь здесь, Проказница – или какая-то часть ее – тоже жива. И ты побаиваешься, что мое присутствие может-таки вызволить ее, вытащить на поверхность. Помнится, тебе не даром досталась победа над ней. Она так хотела умереть, что и тебя с собой чуть туда же не утащила. Не очень-то большой был у тебя перевес. – Уинтроу ощутил, что находится на верном пути, и продолжал увереннее: – Ты сама когда-то проговорилась, как тесно мы все трое переплетены. Погибнет один – и двоим оставшимся придется несладко. Проказница еще живет где-то внутри тебя, а все, что живо, свято перед ликом Са. И мое служение моему богу совершается здесь, ибо так велит мой долг перед Проказницей. Ты не заставишь меня так просто от нее отступиться. Если дар исцеления, который ты мне посулила, станет взяткой за то, чтобы я ее предал, так уж лучше в шрамах ходить. Я говорю это тебе, драконица, но и она меня слышит. И она знает, что я ее не предам.

– Глупый мальчишка, – хмыкнула носовая фигура. И почесала шею, всем видом изображая, как мало значения придает она, мудрая и великая, его детскому лепету. – Тебе бы фигляром быть, трагедии разыгрывать в ярмарочных балаганах. То-то все бы рыдали… Что ж, носи свои шрамы в память о той, которой никогда по-настоящему не было. Пусть хоть они станут следом, который она в этом мире оставит. А что до того, почему я хотела бы с тобой расстаться… кстати, это действительно так… Да просто потому, что предпочла тебе Кеннита. Я, знаешь ли, не лишена честолюбия, у меня есть определенные замыслы, и Кеннит гораздо больше подходит для их исполнения. Он и будет моим спутником вместо тебя. Я его, если хочешь, облюбовала.

– Облюбовала, значит? – прозвучал голос Этты. Очень спокойный голос.

Уинтроу так и подпрыгнул, драконица же лишь покосилась через плечо. Она забавлялась.

– Ага, как и ты, – промурлыкала она. И беззастенчиво обежала Этту глазами, причем ее губы кривились в одобрительной усмешке. Кажется, Уинтроу для нее более не существовал; внимание деревянной красавицы было безраздельно отдано Этте. – Подойди-ка поближе, дорогая моя. Это что, шелк из Верании? Погоди, но в сочетании с твоей кожей и волосами… Никогда бы не подумала… Милочка, да ты же в нем вся сияешь, точно дорогой камень в искусной оправе!

Этта невольно потянулась рукой к мягко мерцающему темно-синему шелку своей блузы.

– Где выткали этот шелк, мне в точности неизвестно, – неуверенно проговорила она. – Кеннит подарил – вот и все.

– Нет, я решительно утверждаю, что это самая настоящая веранийская ткань. Такого великолепия нигде больше просто не делают. И потом, Кеннит наверняка дарит тебе лишь самое лучшее, тут и сомневаться не приходится. Знаешь, когда я обладала собственным телом, мне, конечно, нужды не было ни в каких тканях. Потому что моя кожа сверкала и переливалась сама по себе, как ни одно изделие человеческих рук. Тем не менее в шелках я кое-что понимаю. В мое время их так красили только в Верании. Этот цвет назывался «драконий синий»… – Она смотрела на Этту, склонив голову к плечу. – Как он идет тебе, если бы ты только знала! Тебе вообще замечательно подходят яркие тона. И Кеннит правильно делает, что дарит тебе серебряные украшения, а не золотые. Серебро на тебе вспыхивает и лучится, а золото… просто выглядело бы теплым, и все!

Пальцы Этты переместились к браслетам на запястье, а щеки заметно порозовели. Она даже приблизилась на шаг-другой к поручням. Потом заглянула в глаза изваянию, и, кажется, остальной мир для них на время перестал существовать. А Уинтроу против всякого ожидания ощутил острый укол ревности. Кого и к кому он ревновал? Не хотел делить с Эттой Проказницу? Или Этту желал бы удержать подальше от драконицы? Он сам не знал.

Этта чуть заметно тряхнула головой, словно разгоняя наваждение. От этого движения ее гладкие черные волосы так и заплескались по плечам. Она посмотрела на Уинтроу и слегка нахмурилась.

– Тебе рано еще так долго торчать на ветру и на солнце, – сказала она. – У тебя кожа еще толком не зажила, а уже лупится. Полежал бы еще хоть денек, а там видно будет.

Уинтроу пристально поглядел на нее, понимая: что-то тут не так! С чего бы такое заботливое внимание? Обычно она совсем не так с ним обращалась. Без всякого там приторного сюсюканья. Он попытался прочесть ответ в ее глазах, но Этта смотрела мимо.

Драконица высказалась откровеннее:

– Этта хотела бы перемолвиться со мной словечком наедине, Уинтроу. Оставь нас.

Это прозвучало как приказ, но Уинтроу не послушался.

– Я бы на твоем месте не очень-то верил всему, что она говорит, – обратился он к Этте. – И мы, кстати, еще не докопались до правды, что же все-таки случилось с Проказницей. Помнишь легенды? Там что ни слово, то предупреждение: разговаривая с драконом, держи ухо востро! Она такого тебе наплетет! Она же знает, о чем ты больше всего…

И тут он снова ощутил в себе ее разум. На сей раз – как вполне материальную дурноту. Его сердце стукнуло невпопад, потом принялось спотыкаться, на лбу выступил пот. Даже дышать сделалось трудно.

– Бедняжечка, – лицемерно пожалела его драконица. – Аж прямо шатается. Да, сегодня он еще не в себе. Ступай, Уинтроу. Ступай, отдохни.

– Берегись, – все же выдохнул он, обращаясь к Этте. – Не позволяй ей…

Ему вконец поплохело. Желудок поднялся к горлу; Уинтроу не решался говорить, опасаясь, что его вырвет. Еще немного – и он потерял бы сознание. А этот свет! Как он резал глаза… Уинтроу заслонил ладонью глаза и, качаясь, поплелся по направлению к трапу. Больше всего ему хотелось залечь где-нибудь в тихом темном углу и по возможности никогда больше не двигаться.

Он почувствовал себя несколько лучше, лишь добравшись до своей койки. Дурнота отступила, но взамен накатил страх. Она может сделать это с ним снова. В любой момент. Она была способна его исцелить – или вовсе убить. И как, спрашивается, он поможет Проказнице, если драконица имеет над ним подобную власть?

Уинтроу хотел было найти утешение в молитве, но и того не сумел. Он устал, он страшно устал. Он опустил голову на подушку и глубоко и крепко уснул.

* * *

Этта покачала головой, глядя ему вслед.

– Еле на ногах держится, – сказала она. – Говорила же я ему, чтобы как следует отлежался! А он вчера вечером еще и напился. – И она отвернулась от Уинтроу, чтобы снова посмотреть в глаза носовой фигуры. Дивные золотые глаза. Такие прекрасные, искренние… и властные. – Кто ты? – спросила она, и голос прозвучал смело, хотя на самом деле Этта отчаянно робела. – Ты точно не Проказница. У той для меня за все время словечка доброго не нашлось. Ей бы волю дать, точно выгнала бы меня вон, чтобы Кеннит только ей одной принадлежал.

Улыбка алых губ сделалась шире.

– Ну вот, наконец-то. Так я и знала, что единственное разумное существо на борту окажется одного со мной пола! Нет, Этта, я не Проказница. И в отличие от нее я не намерена ни выгонять тебя с корабля, ни отбирать у тебя Кеннита. Ах, Кеннит! Подумай сама, какая может быть между мной и тобой ревность? Мы обе необходимы ему. Обе! Его притязания столь обширны, что поодиночке мы не сможем их удовлетворить. Надо нам с тобой сделаться сестрами… даже ближе сестер! Итак… Дай-ка я подберу имя, которым ты сможешь меня звать. – И драконица сузила золотые глаза, напряженно размышляя. – Ага! Молния! Зови меня Молнией!

– Молнией?

– Одно из самых моих ранних имен, в переводе с языка, которого теперь уже нет, гласило: «Зачатая во время грозы, когда ударила молния». Я просто сократила его до одного слова, ведь вы, люди, живете мгновенно и предпочитаете короткие понятия, чтобы не запутаться. Итак, зови меня Молнией!

Этта робко спросила:

– А истинное имя у тебя есть?

Молния откинула голову и заразительно расхохоталась:

– Вот так прямо взяла его тебе и сказала! Ох, милочка, если вправду хочешь, чтобы Кеннит к тебе неровно дышал, надо становиться хитрей. Нет, право, браться с невинными глазками выпытывать мои секреты – это что-то. – Тут по ее чертам, вырезанным из диводрева, пробежала тень озабоченности, и она крикнула через плечо: – Эй, штурвальный! Два румба[5] вправо! Там и глубина побольше и течение благоприятнее!

У штурвала стоял Йола. Он послушался сразу, не задавая вопросов. Этта прикусила губу… Интересно, что скажет Кеннит? Некоторое время назад он отдал команде строгий приказ: всем вахтенным слушаться распоряжений корабля, как его собственных. Но это было еще до того, как Проказница… стала другой.

Корабль слегка изменил курс – и сразу побежал легче и веселей. Этта подняла голову, оглядывая горизонт. Кеннит говорил, что они идут в Делипай, но разве это помешает ему «поохотиться» по пути? Тем более что Уинтроу уверенно идет на поправку, а значит, нет нужды отчаянно торопиться за лекарем. Да, теперь лекарь Уинтроу определенно без надобности. Эти шрамы уже никакими припарками не убрать.

– У тебя взгляд охотницы, – одобрительно заметила Молния. И тоже повернула голову, обводя глазами морскую даль. – Мы могли бы охотиться вдвоем, ты и я!

У Этты пробежал по позвоночнику хмельной, восторженный холодок.

– Ты Кенниту бы это сказала, не мне, – пробормотала она.

– Самцу? – фыркнула Молния. И рассмеялась, но смешок был отчетливо презрительным. – Уж мы-то с тобой знаем самцов. Драконий мужик знай охотится, чтобы набить себе брюхо. А когда за добычей отправляется королева, она делает это во имя сбережения всего своего рода. Этому посвящено каждое наше движение, каждый вздох… мы от рождения знаем это утробой. Все для того, чтобы продолжить наш род!

Ладонь Этты легла на плоскую поверхность живота. Даже сквозь одежду она явственно ощущала крохотную выпуклость черепа, сработанного из диводрева и украшавшего кольцо, вставленное в ее пупок. Он ограждал ее и от зачатия, и от скверной болезни. Долгие годы она носила его. С тех самых пор, когда заделалась шлюхой, а произошло это в очень раннем девичестве. Она привыкла к нему, оно уже казалось ей неотъемлемой частью ее тела. И тем не менее последнее время кольцо определенно мешало ей и раздражало – как в плотском смысле, так и в духовном. Началось это, пожалуй, с того дня, когда на острове Иных к ней попала фигурка младенца. Этта с нею не расставалась.

И кажется, ее тело понемногу начинало тосковать по материнству.

– А ты сними кольцо-то, – предложила Молния.

Этта так и замерла.

– Откуда ты о нем знаешь? – спросила она. Голос ее был ровным и очень опасным.

Молния даже не покосилась на нее, продолжая озирать море.

– Да ладно тебе, – отмахнулась она. – Нос у меня, спрашивается, на что? Чтобы я да не учуяла диводрево? Сними его, говорю. Это не делает чести ни тому, частью которого оно было когда-то, ни тебе, чтобы вот так использовать диводрево.

От мысли, что крохотный череп когда-то был частью дракона, у Этты побежали по коже мурашки. Ей захотелось немедленно запустить руку под одежду и избавиться от кольца. Все-таки она сказала:

– Надо бы для начала переговорить с Кеннитом. Он скажет мне, когда мы будем готовы обзавестись малышом.

– Никогда он тебе этого не скажет, – со всей прямотой объявила ей Молния.

– Как это?

– Да ты что, подруга, умом двинулась, что вздумала мужику в таком деле довериться? Ты – королева! Тебе и решать! Самцы! Да они никогда ни к чему не готовы. Они просто не созданы для подобных решений. Видела я их… знаю небось, о чем говорю. Они заявляют тебе, что, мол, необходимо дождаться солнечных дней цветения и изобилия. Но вот изобилие наступает, а им все мало, им требуется чего-то еще. Мы, королевы, устроены по-другому. Мы в отличие от них понимаем: когда жизнь тяжела и дичи не отыскать, вот тогда-то и надо особенно трепетно заботиться о потомстве. Нет, кое-какие решения самцам смешно доверять. – И Молния запустила в волосы пятерню, потом наградила Этту очень понимающим и, как ни странно, очень человеческим взглядом. – Никак не привыкну к волосам, – поделилась она. – Их так занятно разглаживать…

Этта почувствовала, что помимо воли расплывается в ответной улыбке, и облокотилась на поручни. Как давно уже ей не доводилось беседовать с другой женщиной. Да еще с такой, которая выражается без обиняков… как водилось у шлюх.

– Кеннит… он не как другие мужчины, – проговорила она наконец.

– Это нам обеим известно, – прозвучало в ответ. – Нет, ты правильно сделала, что решила спариться с ним. Но останавливаться только на этом – что толку? Сними кольцо, Этта. И не жди, пока он тебе скажет, что делать. Посмотри кругом хорошенько! Он что, к каждому матросу подходит и объясняет, какой трос тянуть? Нет, конечно! Если бы ему приходилось так поступать, проще было бы самому со всей работой справляться! Нет, Кеннит предоставляет каждому думать за себя. Слушай, подруга! Зуб даю, что он тебе уже намекал насчет наследника!

Этте вспомнились слова Кеннита, произнесенные, когда она показала ему фигурку младенчика.

– Намекал, – отозвалась она тихо.

– Так чего же ты ждешь? Его исчерпывающих указаний? Стыдобища!!! Ждать решения от самцов в таком деле, которое только нас, самок, касается? Это ты ему указывать должна бы, что к чему. Сними кольцо, королева!

«Королева»… Этте было отлично известно, что в устах драконицы этот титул обозначал особь женского пола, не более. Самки драконов были королевами. Как кошки – в кошачьем сообществе. И все же… И все же, когда Молния произнесла это слово, оно навело Этту на мысль, которую прежде она едва отваживалась до себя допускать. Если Кеннит в самом деле станет королем Пиратских островов, то кем же он сделает ее, Этту? Быть может, просто своей женщиной. Бесправной наложницей.

Но если у нее будет от него ребенок… Тогда… Тогда, возможно…

Она вновь пугливо погнала от себя слишком высокие устремления. А рука сама собой уже скользила меж складок гладкого шелка к теплой и нежной коже живота. Крохотный череп, вырезанный из диводрева, держался на тонкой серебряной проволочке. Ободок был застегнут как булавка – на простую петельку. Этта сжала пальцы, и кольцо расстегнулось. Она вытянула его вон, осторожно высвободив крючок, и вынула руку из-под одежды. Череп ухмыльнулся ей в глаза, и Этте враз стало холодно.

– Дай мне, – сказала Молния.

Этта попросту запретила себе о чем-либо думать. Просто вытянула руку и уронила колечко в подставленную ладонь изваяния. Краткий миг оно лежало на этой ладони, сверкая на солнце серебряной проволочкой. А потом рука Молнии метнулась ко рту, как у ребенка, завладевшего вкусной конфеткой.

– Вот и нету колечка! – показала она Этте пустую ладонь, и та поняла, что сделанного уже не вернешь. Решение было принято. Окончательное и бесповоротное.

– Что же я Кенниту скажу? – проговорила она точно во сне.

– А зачем что-то ему говорить? – был ответ.

* * *

Численность Клубка росла и росла, пока он не превратился в самое грандиозное сообщество морских змей, следовавших за одним вожаком, которое когда-либо видела Шривер. Каждый день то одна, то другая часть Клубка отделялась в поисках пищи, но под вечер змеи неизменно собирались все вместе. К Моолкину стекались соплеменники всевозможных размеров и окрасов. Иные давно позабыли разумную речь, некоторые сделались бессмысленными и свирепыми хищниками. Кое у кого красовались на боках шрамы, оставленные давними несчастьями, в том числе и столкновениями с недружелюбными кораблями. Поведение неразумных порою приводило Шривер в ужас; для этих несчастных уже не существовало ни совести, ни каких-либо понятий о дружелюбии. Иные же буквально истекали глубоко запрятанной болью. Например, один змей таинственного белого цвета. Его, беднягу, снедала молчаливая ярость такой неистовой силы, что он, похоже, даже говорить не решался, опасаясь дать ей выход.

И тем не менее все они следовали за Моолкином. А когда по вечерам они сплетались все вместе, устраиваясь для сна, получалось целое поле колышущихся, словно водоросли, хвостов.

Клубок рос с каждым днем, и вместе с численностью как будто росла всеобщая вера в водительство Моолкина. И то сказать: вереница ложных глаз вдоль его тела теперь сияла так ярко, что казалась почти светящейся. Но и рядовым членам Клубка было чем поделиться друг с другом, и главным сокровищем были воспоминания, которые каждый по отдельности мог бы и утратить. Часто случалось, что кто-то называл некое имя или ронял слово, тотчас вызывавшее живейший отклик у остальных.

Все это было просто прекрасно, но, увы, цель путешествия и даже истинный путь, которого следовало придерживаться, ничуть не становились яснее. И щедрый обмен воспоминаниями лишь делал бесконечные поиски еще мучительнее.

Сегодня Шривер никак не могла уснуть. Она даже выпуталась из объятий задремавших товарищей по Клубку и бесцельно поплыла по воле подводных течений, оглядывая живые «заросли» спящих змей. Разросшийся Клубок расположился на отдых в месте, казавшемся Шривер смутно знакомым. Еще чуть-чуть – и она что-то вспомнит. Что-то очень важное. Неужели ей доводилось бывать здесь прежде?

Спустя немного времени к Шривер присоединился Сессурия. Они с ней так долго странствовали вместе и побывали в стольких переделках, что он чувствовал ее настроение и без слов понимал ее. Вот и теперь он молча присоединился к подруге, чтобы вместе с нею вглядываться в знакомые-незнакомые очертания морского дна. Оба широко раскрывали глаза, вбирая слабый лунный свет, проникавший в глубину океана. Шривер смотрела и смотрела, пользуясь едва заметным свечением, источаемым и змеями, и мелкой морской жизнью. Неужто ей померещилось?

– Ты права, – негромко подал голос Сессурия. И отплыл от Шривер, чтобы, медленно извиваясь, спуститься к особенно изломанному участку дна. Он медленно поводил туда-сюда головой. А потом, к полному недоумению Шривер, ухватил пастью большой клок разросшихся водорослей, вырвал их и отбросил. Снова ухватил и отбросил. И еще, и еще…

– Что ты делаешь? – обеспокоенно протрубила она, но он не ответил. Водоросли большими пучками разлетались в разные стороны. А потом его и вовсе как будто охватило безумие. Он упал на дно и бешено забил хвостом, разгоняя копившийся десятилетиями ил.

Змеи, спавшие поблизости, начали просыпаться, разбуженные ее вскриком и бурной возней Сессурии. Одна за другой они подплывали и повисали около Шривер, глядя вниз.

Сессурия продолжал молча корчевать водоросли.

– Что это с ним? – спросил изящный синий змей.

– Не знаю, – растерянно ответила Шривер.

Сессурия прекратил свои усилия столь же внезапно, как и начал, и взвился вверх – к остальным. Быстренько очистил чешую от задержавшейся грязи и в восторге обвился кругом Шривер.

– Смотри! – воскликнул он. – Ты не ошиблась! Сейчас муть уляжется, и ты увидишь… Вот… вот сейчас… Ну?!

Некоторое время Шривер не могла разглядеть ничего, кроме кружащихся придонных частичек. Сессурия прямо задыхался от предвкушения, его жабры возбужденно раздувались. Еще миг – и худенький синий издал сумасшедший вопль:

– Я вижу его! Я узнал его! Это Страж! Только почему он здесь, в Доброловище? Этого не должно быть. Тут что-то не так!

Шривер таращила глаза, силясь что-то сообразить. То, о чем говорил синий, было настолько неожиданно, что казалось полной бессмыслицей. Страж, то есть сторожевой дракон? Мертвые драконы на морском дне? Откуда бы? Каким образом?

Но вот смутные тени, маячившие в облаке мути, начали приобретать все более определенные очертания. И Шривер увидела. Перед ней был действительно Страж. Причем самка. Она лежала, растянувшись на боку, одно крыло было поднято, другое оставалось погребенным. На поднятой передней лапе три когтя были обломаны, часть хвоста торчала поблизости под очень странным углом. Статую явно повредило падение. Но как вообще она очутилась здесь, глубоко под водой? Она же всегда стояла над воротами города Ирурана?

Еще немного – и глаза Шривер различили опрокинутую колонну. Значит, там, подальше, должен быть замечательный внутренний дворик, выстроенный Десмоло Усердным. В этом дворике он сажал удивительные растения, которые друзья драконы доставляли ему из отдаленнейших уголков мира. А дальше, за садом, виднелся обрушенный купол Храма Воды.

– Весь город… здесь весь город, – тихо проговорила Шривер.

Моолкин, появившийся неизвестно откуда, так же негромко поправил:

– Не только город. Море поглотило весь край.

Все смотрели вниз, на мертвые останки мира, жившего у каждого в недосягаемой глубине памяти. Моолкин двинулся с места и медленно поплыл вперед, трогая носом то одну, то другую руину.

– Мы плаваем, – сказал он, – там, где когда-то летали…

С этими словами он покинул дно и поднялся к сородичам. Теперь никто уже не спал; весь Клубок, пробудившись, наблюдал за медленными перемещениями вожака. Постепенно змеи собрались в живой движущийся шар, и центром этого шара был Моолкин.

Он начал танцевать, помогая словам движением тела.

– Мы стремимся вернуться домой, туда, где когда-то жили, охотились и летали. И боюсь, сегодня мы достигли цели, которой так жаждали. Раньше, когда на глаза нам попадалась рухнувшая статуя или арка, мне всякий раз думалось, что это обрушились одно-два прибрежных здания, и не только. Но Ируран стоял в глубине материка, далеко от морских берегов! И тем не менее – вот они под нами, его затопленные руины. – Извивы сверкающего тела Моолкина словно хоронили все их надежды. – Теперь ясно, что маленьким землетрясением дело не ограничилось. Море и земля изменились до неузнаваемости. Мы разыскиваем реку, которая должна отвести нас домой, но теперь мне начинает казаться, что без провожатого, наблюдающего из поднебесья, нам никогда ее не найти. Где же он, наш провожатый? Мы уже побывали на севере и на юге, но так и не обнаружили узнаваемого пути. Все слишком переменилось. Сколько бы мы ни складывали вместе разрозненные клочки наших воспоминаний, их все равно недостаточно. Мы заблудились. Наша последняя надежда – на Ту, Кто Помнит. Но даже и она может не справиться!

Зеленый красавец Теллар отважился возразить вожаку.

– Мы долго искали наделенную памятью, но так и не нашли, – прозвучал его голос. – Наши силы не беспредельны. Скажи, Моолкин, долго ли нам еще странствовать? Ты собрал кругом себя громадный Клубок, но, сколько бы нас ни было, это крохи по сравнению с тем, каковы мы были прежде. Неужели все погибли – все Клубки, что должны были бы заполонить собой Доброловище? Неужто мы – последние остатки некогда великого племени? И неужто нам тоже предстоит умереть, так и не добравшись до цели? Может ли случиться так, что на свете больше нет ни желанной реки, ни дома, куда мы могли бы вернуться?

Он говорил нараспев, и поистине то была скорбная песня отчаяния.

Моолкин не унизился до успокоительной лжи.

– Вполне возможно, – сказал он, – что мы обречены на смерть и вместе с нами прекратится наш род. И все-таки мы не должны уйти без борьбы. Мы должны предпринять еще одну попытку разыскать Ту, Кто Помнит, и пусть каждый сделает для этого все, на что только способен! Мы найдем провожатого. Или умрем, отыскивая его!

– Значит, мы умрем, – раздался голос, холодный и мертвый, точно потрескивание толстого льда. Это белый змей протиснулся вперед всех, чтобы самым оскорбительным образом свернуться перед носом Моолкина. У Шривер от ужаса вся грива поднялась дыбом. Она поняла: белый змей хотел заставить Моолкина убить себя. Он ждал смерти. Все глаза были устремлены на него, все ждали, что на него вот-вот падет справедливый гнев вожака.

Однако Моолкин сдержался. Лишь свился сложным узлом, давая понять, что полностью осознал нанесенное оскорбление – и запрещает кому бы то ни было вмешиваться. Вслух он ничего не произнес, но его грива встала и напряглась, насыщая воду бледным облачком ядов. Эти яды и неторопливое движение Моолкина обволакивали белого, словно сеть, и вскоре тот повис в воде настолько неподвижно, насколько это вообще возможно для живой змеи.

Моолкин так и не задал ему вопроса, но тем не менее белый стал отвечать. Его голос прозвучал горько и зло.

– Я видел Ту, Кто Помнит, и разговаривал с нею. Я был тогда диким и бессмысленным. Как любой из разучившихся говорить, что следуют ныне за нами. Она поймала меня, и крепко держала, и заставила впитывать свои воспоминания, пока я в них не захлебнулся! – И белый описал в воде быстрый круг, потом еще и еще, словно желая напасть на себя самого. Он крутился все быстрее. – Ее воспоминания были ядовиты! Ядовиты! Такой отравы ни одна грива еще не выплескивала. Теперь, когда я вспоминаю, какими мы были когда-то, и сравниваю с тем, какими мы стали… Мне просто жить неохота! Я с радостью отказался бы от той гнусной жизни, которую мы вынуждены влачить!

Моолкин и не думал прекращать свой неторопливый, завораживающий танец. Его движения ткали незримую преграду между мечущимся белым и остальными, что висели кругом, внимательно слушая.

– Слишком поздно! – кричал белый. – Слишком много лет и зим сменили друг друга! Наше время преображения приходило и уходило много десятков раз! А у нее в памяти так и остался мир, которого давным-давно нет! Даже если мы и отыщем реку, ведущую к полям закукливания, там все равно нет никого, кто помог бы нам выстроить коконы. Все давным-давно умерли! – Он говорил все быстрей, давясь и захлебываясь словами. – Нас не ждут наши родители, готовые излить свою память в наши скорлупы. Преображенные, мы выйдем из коконов такими же глупыми, как сейчас. Да, она дала мне свою память, но говорю вам: этой памяти недостаточно! Я даже и здесь очень немногое узнаю, да и то, что мне удается узнать, расположено не так, как следовало бы. Если уж помирать, так давайте сперва разучимся говорить и утратим остатки разума. Ее память не стоит той боли, которую я из-за нее испытал.

И встопорщенная грива белого змея внезапно исторгла густое облако ядов. Он сам первый всунул в это облако голову.

Моолкин сделал бросок – стремительный, как на охоте. Его золотые глаза ярко сверкнули: он сгреб белого и силой выдернул его из ядовитого облака.

– Хватит! – рявкнул вожак. Глупый белый пробовал отбиваться, но Моолкин держал крепко, стискивая его, как пойманного дельфина. – Не смей в одиночку решать за весь наш Клубок! И тем более – за весь наш народ! У тебя тоже есть долг, и ты обязан исполнить его, прежде чем окончишь свою никчемную жизнь! – Его слова были гневными, но тон, как ни странно, неожиданным образом успокаивал. Говоря так, Моолкин тоже выдохнул облако ядов, и ярко-алые, сверкающие гневом глаза белого змея постепенно померкли, сделавшись тускло-малиновыми. Яды вожака продолжали делать свое дело, и вот уже челюсти змея обмякли, лениво приоткрывшись. – Ты отведешь нас к Той, Кто Помнит, – продолжал Моолкин. – Мы уже почерпнули кое-что у серебристого подателя пищи. И готовы взять еще таким же путем, если понадобится. Быть может, если мы присовокупим это к тому, что даст нам Та, Кто Помнит, нам окажется достаточно для спасения!

Он помолчал и очень неохотно добавил:

– Собственно, нам ничего другого и не остается.

* * *

Кеннит поворачивался туда и сюда, придирчиво разглядывая свое отражение в зеркале. На его волосах и аккуратно подстриженной бороде поблескивало лимонное масло. Завитые усы лежали безупречными кольцами, впрочем без тени легкомысленного щегольства. В ушах прохладно мерцали массивные серебряные серьги. Белоснежное кружево лежало волнами на груди, ниспадало из манжет темно-синего камзола. И даже кожаное гнездо на деревянной ноге было начищено до благородного блеска. Одним словом, Кеннит со всех сторон выглядел элегантным мужчиной, снарядившимся решительно поухаживать за капризной красавицей.

Что в некотором смысле соответствовало истине.

Минувшей ночью, после судьбоносного разговора с кораблем, ему практически не довелось уснуть. Растреклятый талисман будил его снова и снова, хихикая, бормоча и всячески уговаривая принять условия, выдвинутые драконицей. И было что-то в упорстве поганой вещицы, что наводило Кеннита на очень серьезные подозрения. Следовало ли ему доверять маленькому стервецу? Или правильней было бы, как выражались разнузданные пираты, «положить» на все его уговоры? Оттого Кеннит вместо сна крутился и вертелся в постели. И даже когда Этта присоединилась к нему и стала деликатно массировать ему шею и плечи, даже это его так и не убаюкало. Он заснул только перед рассветом, когда небо уже начинало сереть. А когда проснулся, то обнаружил, что решение успело созреть. Его собственное решение, принятое без всяких подсказок.

Он снова завоюет свой корабль. Еще раз. Он смог это сделать однажды, сможет и вдругорядь.

И уж теперь как-нибудь обойдется без мальчишки Уинтроу и их с кораблем знаменитой взаимосвязи!

О драконах, правду сказать, Кеннит знал не особенно много. И решил сосредоточиться на том, что ему было известно доподлинно. Начать с того, что она была самкой. То бишь до некоторой степени женщиной. Значит, следовало хорошенько почистить перышки и приготовить подарки. Поможет ли подобная тактика – там видно будет.

Наведя полную и окончательную красоту, Кеннит вернулся к постели и заново осмотрел сокровищницу, устроенную в корпусе кровати. Вот прекрасный пояс, сплетенный из серебряных колец, украшенных лазуритом. Вполне подойдет ей как браслет. Если понравится, он тут же добавит два серебряных браслета, годных стать ее серьгами. Этта без них как-нибудь проживет. А вот толстостенный стеклянный флакон с маслом глицинии; наверное, его везли в Калсиду какому-нибудь тамошнему изготовителю благовоний. Может, ей по вкусу придется такой аромат?

Чем еще можно доставить чувственное наслаждение носовому изваянию корабля, Кеннит, право, не знал. Об этом он задумается попозже, если окажется, что предложенные подарки ей безразличны. Все равно рано или поздно, так или иначе он ее завоюет.

Он погрузил драгоценности в изысканный бархатный кошель и пристегнул его к поясу. Он знал, что двигается лучше, если у него обе руки свободны. Выглядеть перед нею неуклюжим калекой ему совсем не хотелось.

За дверью каюты ему навстречу попалась Этта. Она шла с полной охапкой свежевыстиранного белья. Она окинула его взглядом, и ее откровенное восхищение сначала слегка рассердило его, но в следующий миг он понял, что, стало быть, его старания увенчались успехом.

– Ты… – начала она почти дерзко. И улыбнулась.

– Иду с кораблем потолковать, – сообщил он ей хмуро. – Проследи, чтобы нас ни одна живая душа не побеспокоила.

– Немедленно всем скажу, – пообещала она. Ее улыбка сделалась шире, и она осмелилась добавить: – Ты поступил мудро. Ты ей непременно понравишься!

– Тебе-то почем знать? – бросил он, хромая мимо.

– Я с ней тоже потолковала, – ответила Этта. – Утром сегодня. Она была со мной дружелюбна ну прямо до невозможности. И в открытую говорила, что восхищается тобой. Пусть видит, что и ты ею восхищен. Это должно пощекотать ее самолюбие! Драконица она или нет, а только две бабы, как выяснилось, всегда столкуются. – Этта помедлила и добавила: – Она говорит, мы должны называть ее Молния. По-моему, это имя ей очень идет. Она в самом деле как громовая стрела. От нее свет исходит. И власть.

Кеннит остановился. Потом оглянулся. И наконец сделал шаг назад, чтобы напряженно осведомиться:

– С чего бы это вы с ней вот так взяли и закорешились?

Этта задумалась, склонив голову к плечу.

– Она здорово изменилась против прежнего, вот и все, что я понимаю, – проговорила она. И неожиданно улыбнулась: – По-моему, я пришлась ей по сердцу. Она сказала, мы с ней можем быть вроде как сестрами!

Кенниту оставалось только надеяться, что его изумление не слишком отразилось у него на лице.

– Прямо так и сказала?

Его шлюха стояла перед ним с охапкой белья. И улыбалась.

– Да, так и сказала. Она говорила, что мы обе тебе пригодимся. Для удовлетворения честолюбия или что-то в таком роде.

– Ага, – буркнул Кеннит и, заново повернувшись, продолжил свой путь. Итак, кораблик уже прибрал Этту к рукам. Одно-два добрых словечка – и дело в шляпе, так, что ли, получается? Ох, не очень-то похоже на правду. Этта не какая-нибудь дурочка, чтобы бежать за всяким, кто поманит. Интересно бы знать, что именно ей посулила драконица? Власть? Богатство? А еще интереснее, зачем бы ей понадобилось делать посулы? С какой стати драконице могла понадобиться шлюха в качестве союзницы?

Вопросы, вопросы…

Кеннит поймал себя на том, что заторопился вперед, и принудил себя замедлить шаги. Прибегать запыхавшись на свидание с драконицей, еще не хватало. Надо успокоиться. И ухаживать за ней с этакой ленцой, ненавязчиво. Завоевать ее… и тогда пускай дружит с Эттой сколько душеньке угодно. Не страшно.

Перемены бросились ему в глаза, как только он вышел на палубу. Высоко над головой, на снастях, матросы меняли парус и вовсю перебрасывались шутками. Вот Йола выкрикнул команду, и моряки кинулись исполнять, сияя улыбками. Один поскользнулся, но ловко упал на руки и вскочил, весело хохоча, а носовая фигура – подумать только! – восторженным возгласом приветствовала его ловкость. Кеннит мгновенно догадался, что матрос на самом деле и не думал поскальзываться, – его падение от начала и до конца было трюком, назначенным повеселить Молнию (так, кажется, ее теперь звали?). И не он один – вся команда из кожи вон лезла, радуя ее своим матросским искусством. Заскорузлые пираты на головах готовы были ходить, точно безусые школьники, удостоенные девичьего внимания.

– Каким образом ты так их прельстила? – спросил ее Кеннит вместо приветствия.

Она весело хихикнула, косясь на него через плечо, – обнаженное, безупречной формы.

– Этих простых людей не так уж трудно прельстить, – сказала она. – Улыбнешься, скажешь доброе слово, легонько подначишь, что, дескать, таким лежебокам слабо́ чуточку быстрее парус поставить. Они и попались. Совсем немножко внимания, и они для тебя готовы на все!

– Удивляюсь, однако, что ты снисходишь до них, одаряя этим самым вниманием, – сказал капитан. – Вчера вечером, помнится, ты вовсю презирала нас, ничтожных двуногих.

Она пропустила его слова мимо ушей.

– А еще я пообещала им дичь. Добычу. И притом скоро – прежде, чем назавтра сядет солнце. Поблизости находится торговое судно, везущее пряности с островов Мангардора. Если ребята будут должным образом смотреть за моими парусами, мы скоро догоним его!

Кеннит сделал вывод, что она вроде бы примирилась со своим новым телом. Однако в подробности предпочел не вдаваться.

– Как же ты видишь это судно, – спросил он, – если оно еще за горизонтом?

– А зачем мне видеть его? Ветер доносит запах, и мне этого довольно. Сандаловое дерево и гвоздика, хасийский перец и палочки кимори – мудрено не учуять! Подобным образом пахнет только на островах Мангардора, и только богатый купец мог завезти эти запахи так далеко на север. Мы, должно быть, скоро заметим этот корабль!

– У тебя вправду такое тонкое обоняние?

Ее губы изогнулись в улыбке прирожденной охотницы.

– Добыча близка, – сказала она. – Торговец осторожно пробирается среди вон тех островов. Будь у тебя глаза вроде моих, ты бы уже его разглядел. – Потом улыбка погасла. – Я помню здешние воды… как корабль. А как драконица – нет. Со времен моего последнего полета все так изменилось… Все вроде бы и знакомо, и нет. – Она сдвинула точеные брови. – А ты знаешь острова Мангардора?

Кеннит передернул плечами:

– Мне известны Мангардорские скалы. Они бывают опасны во время туманов. Во время отлива они показываются иной раз ровно настолько, чтобы незаметно пропороть днище проходящему кораблю. Вот и все!

Молния надолго умолкла, и ее молчание было отчетливо скорбным.

– Вот и все, – негромко повторила она наконец. – Вот и думай, то ли океанские воды поднялись, то ли земли, которые я так хорошо знала, потонули? Хотела бы я знать, уцелел ли мой дом. – Она помолчала еще, потом продолжила: – Как бы то ни было, остров Иных, как ты его называешь, мало переменился. Значит, кое-что из моего мира все-таки уцелело. И эту загадку я смогу разрешить, только возвратившись домой.

– Домой? – как бы невзначай поинтересовался Кеннит. – А где был твой дом?

– Это я просто так выразилась. Не бери в голову, – отозвалась она. Она по-прежнему улыбалась, но голос был холоден.

– Уж не этого ли ты собиралась пожелать, «когда время придет»? – не отступал Кеннит.

– Может, и этого. А может, и нет. Я скажу тебе, когда сочту нужным. Между прочим, покамест я что-то не слышала подтверждения, что мои условия приняты!

«Осторожно, – сказал себе Кеннит. – Осторожно».

– А я человек не из торопливых. Мне бы хотелось еще раз не спеша все обсудить.

Молния рассмеялась:

– Нам с тобой подробно обсуждать подобную чепуху! Да знаю я, что ты со всем уже согласился. Потому что на том жизненном пути, что нам предстоит вместе пройти, у тебя выбора еще меньше, чем у меня. Нам с тобой просто нет иной дороги, кроме как вместе. Ты ведь с подарками ко мне пришел, верно? Ты даже не догадываешься, насколько правильно ты поступил. Но я тебе и без них вот что скажу: я гораздо большее сокровище, нежели все, что ты мечтаешь добыть! Учись мечтать, Кеннит, учись, потому что как следует мечтать ты еще не умеешь. Думал ли ты когда-нибудь о корабле, который может призвать из пучины морских змей тебе на подмогу? А ведь они послушают, если я им прикажу. Что бы ты хотел, чтобы они для тебя сделали? Остановили какой-нибудь корабль и дочиста обобрали его? А другой корабль сопроводили куда угодно и сделали его плавание безопасным? Хочешь, они проведут тебя в тумане самым опасным проливом? Или станут охранять гавань твоего города, не подпуская к нему неприятелей? Научись мечтать, Кеннит. И тогда ты с радостью примешь любые условия, которые я назову!

У него так пересохло во рту, что пришлось с силой прокашляться, прежде чем говорить.

– Щедрые предложения, – заметил он наконец. – Что же ты потребуешь от меня взамен такого, что я в силах был бы тебе предложить? Какой ответный дар будет достоин столь великих услуг?

Она хихикнула:

– Что ж, придется сказать, коли ты сам не понимаешь очевидного. Ты придаешь жизнь и дыхание моему телу, Кеннит. Ты и твои люди. Чтобы двигаться, я должна зависеть от вас. Раз уж меня угораздило оказаться заточенной в этом теле, мне требуется отважный капитан, способный снабдить меня крыльями… пусть даже и стачанными из парусины. Мне нужен смельчак, готовый понять и разделить со мной и радость охоты, и стремление к могуществу. Мне нужен ты, Кеннит. Соглашайся же! – Ее голос перешел в шепот, такой тихий и вкрадчивый. – Соглашайся.

Он глубоко вдохнул и выдохнул:

– Я согласен.

Молния откинула голову и рассмеялась – словно колокольчики зазвенели. Даже ветер, казалось, усилился, преисполнившись восторга.

Кеннит облокотился на поручни. Давно уже его душа не воспаряла так высоко. Неужели все его самые сокровенные мечты в самом деле становились близки и достижимы? Протянуть руку – и взять?

Надо было что-то сказать, и он сказал:

– Уинтроу будет так разочарован… бедный малыш!

Изваяние согласно кивнуло, еле слышно вздохнув:

– Надо сделать для него что-нибудь хорошее. Может, обратно в монастырь его отошлем?

– Наверное, так будет разумней всего, – кивнул Кеннит. На самом деле его весьма удивило такое предложение Молнии, но показывать этого он не собирался. – Признаться честно, мне нелегко будет с ним расстаться. И так уже сердце изболелось, глядя, во что его превратили ожоги. Парнишка-то настоящим красавцем стать обещал!

– Вот и я говорю, что в монастыре ему будет лучше, чем здесь. Монаху особая красота ни к чему. Хотя… Давай исцелим его на прощание! Просто в качестве подарка на память. Будет смотреться в зеркало и вспоминать, что мы для него сделали!

Она улыбалась. Зубы у нее были белые-белые.

Кеннит поднял бровь:

– Ты и это способна сделать?

Носовое изваяние заговорщицки подмигнуло ему:

– Это ты способен его вылечить. Я-то всего лишь корабль, а вот ты… Знаешь что? Иди к нему в каюту прямо сейчас. Положи руки ему на грудь и пожелай парню добра. А я сделаю все остальное.

* * *

Уинтроу пребывал в странном состоянии, похожем не на сон, а скорее на спячку. Все началось с того, что он попытался медитировать, и сознание начало уплывать глубже и глубже в какую-то непонятную бездну. Плавая в темноте, он лишь отстраненно беспокоился и гадал, что же это с ним приключилось. Неужели он наконец-то постиг тайну углубленного сосредоточения духа?

Он смутно расслышал, как отворилась дверь. Потом ему на грудь легли две ладони. Это были руки Кеннита. Уинтроу хотел открыть глаза, но не мог. Не мог проснуться. Что-то не давало ему выбраться на поверхность и властно «топило» его. Потом зазвучали голоса: Кеннит говорил, Этта ему отвечала. Негромко вмешался старый пират Ганкис. Уинтроу боролся изо всех сил, стараясь вернуться к реальности, но все его усилия лишь отдаляли дневной мир. Наконец он прекратил сопротивление, и тотчас же что-то протянулось к нему, коснулось его сознания. Из раскрытых ладоней Кеннита, прижатых к его груди, мощно заструилось тепло. Оно напитало кожу Уинтроу и стало проникать все глубже в его тело. Кеннит что-то тихо говорил, подбадривая его. Все жизненные силы Уинтроу внезапно полыхнули огнем. На взгляд его духовного ока дело представлялось так, как если бы скромная свечка вдруг разразилась ревущим пламенем праздничного костра. Уинтроу задышал так, словно во всю прыть бежал в гору. Сердце застучало во всю мочь, пытаясь соответствовать предельному усилию тела. Хватит! – пытался он сказать Кенниту. – Пожалуйста, остановись! Однако слова наружу не шли, получился лишь мысленный крик, одиноко прозвучавший в пустой темноте.

Лишь слух не изменил ему, и он слышал изумленные и благоговейные вскрики тех, кто наблюдал, стоя вокруг. Уинтроу даже узнал голоса знакомых матросов.

– Смотрите, братцы, он изменяется!

– Ой, даже волосы отрастают…

– Чудо! Наш капитан исцеляет его! Чудо!!!

Уинтроу чувствовал, как безжалостно расходуются запасы его телесных возможностей. Наверное, у него откраивались целые годы жизни. Он понимал это, но ничего поделать не мог. Вся кожа жутко чесалась, но ему не удавалось пошевелить даже пальцем. Тело не повиновалось ему, им управлял кто-то другой. Уинтроу едва смог только всхлипнуть, и, конечно, на этот всхлип никто не обратил внимания. Процесс так называемого исцеления продолжал сжигать его изнутри. Убивал его. Мир отдалялся и исчезал. Уинтроу превращался в крохотную точку, готовую растаять во мраке.

Но спустя время он ощутил, что руки Кеннита больше не касаются его груди. И сердце утихло, прекратив свой бешеный стук. Над постелью Уинтроу раздавался чей-то голос. Далеко, бесконечно далеко. Это был голос Кеннита, звучавший изнеможенно, но гордо.

– Вот так. Пусть теперь отдохнет. Думаю, еще несколько дней он будет просыпаться только затем, чтобы поесть. Пускай спит на здоровье. Не беспокойтесь о нем. Сон для него – лучшее лекарство. – Уинтроу слышал даже дыхание пирата, тяжелое и неровное. – Кажется, мне тоже не помешает прилечь! – продолжал Кеннит. – Я дорого заплатил, но парнишка заслужил эту награду!

* * *

Кеннит проснулся под вечер. И некоторое время лежал с закрытыми глазами, заново переживая свой триумф. Сон полностью восстановил его силы. Уинтроу же был исцелен – исцелен его, Кеннита, прикосновением. Все это видели. А сам еще ни разу не ощущал такого могущества, как в те мгновения, когда его руки покоились на груди мальчишки, а усилие воли стирало с кожи ожоги. Матросы, ставшие свидетелями чуда, просто благоговели. Кеннит знал: все Проклятые берега отныне принадлежат ему. А уж Этта просто светилась восхищением и любовью. И даже талисман на запястье скалился по-волчьи, улыбаясь ему.

Мгновение полной благодати, когда кажется, будто в мире все хорошо.

– Я счастлив, – вслух сказал Кеннит. И усмехнулся: уж очень несвойственны были ему подобные речи.

Между тем ветер явно свежел. Кеннит прислушался к его завыванию в снастях, слегка удивляясь про себя. Будучи на палубе, он не заметил никаких признаков близкого шторма, да и корабль, кажется, почти не качало. Неужели драконица обладает властью даже над стихиями?

Кеннит поспешно поднялся, схватил костыль и отправился наружу. Ветер, подхвативший его волосы, дул мощно и ровно. Нигде никаких штормовых облаков, лишь пологие волны. Но пока он стоял и озирался кругом, откуда-то снова послышалось завывание ветра в снастях. Что такое? Кеннит повертел головой, определил направление, откуда шел звук, и заковылял выяснять, в чем дело.

Его поджидал немалый сюрприз. Вся команда до единого человека собралась около трапа на бак. При виде капитана матросы расступились, давая ему дорогу, и вид у них был, словно к ним пожаловало божество во плоти. Прохромав по этому живому коридору, Кеннит поднялся на носовую палубу. Странный звук послышался снова. И на сей раз он все понял.

Это пела Молния. Кеннит не видел ее лица, лишь откинутую голову и черные волосы, струившиеся по плечам. В волнах вороных кудрей сияли серебро и лазурит подаренных им украшений. Она пела, и в ее голосе звучали ветер и волны: от глухого низкого рева до самого тонкого воя и свиста. Никакое человеческое горло не могло бы произвести даже отдаленного подобия этих звуков. То была воистину песня ветра, и она взволновала Кеннита, как никогда и ни разу – музыка, написанная людьми. Ибо песня глаголила языком моря, а для Кеннита этот язык был родным.

А потом к голосу Молнии присоединился еще один, добавив новые ноты, звеневшие чистым серебром. Все невольно повернули головы. Перешептывавшиеся матросы умолкли как по команде. Кеннит успел взмокнуть от страха, но все прочие чувства немедля пересилило величайшее изумление.

Из моря поднялась змея, отливавшая золотом и зеленью. Она пела, широко раскрывая пасть. И она была прекрасна. Столь же прекрасна, как и его любимый корабль.

Почему никогда раньше он не замечал этой красоты?

Часть вторая

Зима

Глава 12

Союзы

– Эх, Совершенный, Совершенный… Что же мне теперь с тобой делать?

Низкий голос Брэшена звучал очень тихо. Даже тише, чем шепот дождя, умывавшего корабельные палубы. И в голосе капитана совсем не было гнева, только печаль. Совершенный ничего ему не ответил. С тех самых пор, как Брэшен приказал никому с ним не разговаривать, носовое изваяние намертво замолчало и не проронило ни единого слова. Даже когда однажды ночью на бак тайком явился Лавой и попробовал разговорить, рассмешить Совершенного, тот не нарушил молчания. Старпом, помнится, от шуток перешел к жалости и сочувствию, и молчать сразу сделалось труднее, но Совершенный все-таки справился. Он сказал себе: если Лавой вправду думал, что Брэшен незаслуженно обидел его, ему следовало бы что-нибудь предпринять по этому поводу. Доказать делом, что он не был на стороне капитана. А без этого – что толку в словах?

Брэшен стиснул озябшими пальцами поручни и наклонился вперед. Совершенный чуть не вздрогнул, без труда уловив, насколько несчастен был сейчас его капитан. Брэшен не являлся членом его семьи, поэтому корабль не мог по-настоящему читать в его душе. Но в моменты вроде теперешнего, когда Брэшен непосредственно касался его диводрева, наступало почти полное единение. Почти.

– Не так я представлял себе все это, кораблик, – тихо продолжал Брэшен. – Быть капитаном живого корабля… Хочешь, расскажу, что мне рисовалось в мечтах? Я ведь думал, что ты поможешь мне как следует поверить в себя, сделаться настоящим. Перестать быть бродягой-моряком без имени и положения – позором своей семьи, навсегда потерявшим место под солнцем Удачного. Я думал, что меня начнут называть капитаном Треллом с корабля «Совершенный». Красиво звучит, верно? Я рассчитывал, что мы с тобой оба поможем друг дружке искупить прежние прегрешения. Я воочию видел, как мы с победой возвращаемся в порт: я распоряжаюсь спаянной, отлично выученной командой, а ты гордо паришь над волнами, как белокрылая чайка. А люди смотрят на нас с берега и говорят: «Вот идет красавец-корабль, да и капитан на нем, похоже, дело свое знает!» А наши семьи… те самые, что выбросили, как мусор, и меня и тебя… они тоже смотрят на нас и задаются вопросом, чего ради совершили такой глупый поступок. – Брэшен невесело усмехнулся, хороня несбывшиеся мечты. – Правда, – продолжал он, – чтобы мой папаша принял меня обратно – такого я себе ни в трезвом, ни в пьяном виде ни разу представить не мог. Скорее этот океан пересохнет, чем кто-нибудь из моей семейки меня встретит ласковым словом. Видно, так мне и вековать одиночкой, Совершенный. И торчать в старости где-нибудь на чужом берегу этаким заброшенным кораблем. Когда я, дурак, думал, что судьба все-таки подкидывает нам с тобой шанс, я себе говорил: а чего ты хотел, жизнь капитана всегда одинока. И потом, поди найди женщину, которая согласится терпеть меня хотя бы полгода. Я еще утешался: ладно, мол, у меня не будет ни жены, ни подруги, зато я буду обладать живым кораблем! Ты да я – кто еще нам нужен? Я на всем серьезе воображал, что тебе будет со мной хорошо. Я представлял себе, как когда-нибудь лягу на твою палубу, и больше не встану, и усну навсегда, зная, что некоторая часть моего существа навеки пребудет с тобой. Стало быть, думал я, все будет не зря и недаром! И вот посмотри, чем у нас с тобой кончилось? Я допустил, что ты опять убил человека. Мы полным ходом движемся в кишащие пиратами воды – с командой, которая чуть что начинает путаться друг у дружки под ногами. Любой мой план рушится чуть ли не прежде, чем я его успеваю родить. Я даже не знаю, как мне молиться, чтобы хоть кто-нибудь уцелел. А Делипай становится ближе с каждой волной. И опереться мне не на кого. Таким одиноким я себя еще никогда в жизни не чувствовал.

Слушая его, Совершенный долго колебался, раскрывать рот или нет. И все-таки желание запустить Брэшену еще одну колючку под шкуру оказалось сильнее всего.

– Да еще и Альтия на тебя рассвирепела, – сообщил он капитану. – Меня от нее аж то в жар, то в холод бросает!

Он очень надеялся, что Брэшена разгневают эти слова. Тогда он знал бы, чем ответить. Это куда проще, чем иметь дело с бездонной печалью вроде той, которую излучал капитан. Когда собеседник злится и топает ногами, достаточно лишь орать в ответ громче, чем орут на тебя.

Сейчас же кончилось тем, что ему самому пришлось содрогнуться, ощутив, как жутко съежилось у Брэшена сердце.

– И это тоже, – согласился капитан еле слышно. – Она со мной совсем разговаривать перестала. А я в толк не могу взять за что.

– Не то чтобы перестала, – зло возразил Совершенный. Это только он умел мрачно молчать сутками и неделями. Больше ни у кого так не получалось, как у него.

– Ну да, конечно, – усмехнулся Брэшен. – «Да, кэп» и «нет, кэп». Вот и все, что я последнее время от нее слышу. И глаза – холодные, как мокрая галька на берегу. А я не могу до нее достучаться! – Это были слова, которые, как отлично понимал Совершенный, Брэшен удержал бы в себе, если бы мог. – Она так мне нужна! Хоть один человек в команде, о котором я мог бы сказать: вот уж кто мне нипочем нож в спину не воткнет. А она смотрит то мимо меня, то куда-то сквозь, как будто я стал для нее пустым местом. На остальных мне плевать, но она… И я так хочу, чтобы…

Брэшен умолк, так и не договорив.

– А ты шваркни ее на койку да трахни, – посоветовал Совершенный. – Небось сразу начнет тебя замечать.

Он очень надеялся, что Брэшен хоть тут сорвется и заорет. Однако никакого взрыва ярости и негодования так и не последовало – лишь молчаливая волна полнейшего отвращения.

– И где только ты такого набрался? – по-прежнему негромко спросил наконец капитан. – Я же знаю твою семью, Ладлаков. Что верно, то верно, люди они крутые. Прижимистые насчет денег и в сделках безжалостные. Но зато прямые и справедливые. И никаких убийц и насильников среди них отродясь не водилось. Откуда же такое в тебе?

– А ты не думал, что Ладлаки, которых довелось знать мне, были вовсе не чистоплюями? Я видел сполна убийств и насилий, Брэшен. И происходило это прямо на моей палубе, ровно там, где ты сейчас стоишь! Вполне возможно также, что я не просто существо, вылепленное Ладлаками по своему образу и подобию, но нечто гораздо, гораздо большее. Что, если у меня были тело и душа много раньше, чем самый первый Ладлак взялся за мой штурвал?

Брэшен ответил не сразу. Дождь усиливался, дело явно шло к шторму. Вот порыв ветра ударил в мокрые паруса Совершенного, заставив корабль дать заметный крен. Впрочем, и штурвальный, и сам корабль тотчас выправились. Совершенный лишь ощутил, как Брэшен плотнее обхватил ладонями поручни.

– Боишься меня? – поинтересовался корабль.

– Приходится, – просто ответил Брэшен. – Было время, когда я думал, что мы с тобой друзья. Мне даже казалось, будто я неплохо тебя изучил. То есть я слышал, конечно, все пересуды на твой счет, но я себе говорил: должно быть, это злая судьба его до такой крайности довела. Но когда ты убил того человека, Совершенный… когда я своими глазами увидел, как ты из него душу вытряхиваешь… Знаешь, что-то умерло в сердце. Так что – да, я тебя боюсь. – И добавил: – И что в этом для нас обоих хорошего?

Он отнял руки от фальшборта и повернулся идти. Совершенный облизнул губы. Ливень, сопровождавший зимнюю бурю, потоками стекал по его изрубленному лицу. Брэшен, тот, наверное, вымок насквозь. Так, как способны намокать только смертные. Совершенный лихорадочно искал какие-то слова, которые заставили бы капитана вернуться и постоять с ним еще. Ему вдруг предельно опостылело одиночество, он больше не хотел в одиночку – вслепую – пробиваться сквозь этот шторм, уповая лишь на рулевого, который, между прочим, думал о нем не иначе как об «этом растреклятом корыте».

– Брэшен! – вырвалось у него.

Капитан остановился. Потом прошел назад по вздымающейся и ныряющей палубе и снова остановился подле него:

– Я здесь, Совершенный.

– Ты сам знаешь – я не могу твердо пообещать, что больше никого не прикончу, – торопливо заговорил корабль. Почему-то ему жгуче хотелось оправдаться. – Тебе самому может понадобиться, чтобы я… ну… А если я поклянусь, я буду как бы связан клятвой, ну и…

– Я знаю, – сказал Брэшен. – И я уже думал, о чем мне следовало бы тебя попросить. Не о том, чтобы ты убивал. Просто чтобы ты слушался моих приказаний. Всегда. Невзирая на обстоятельства. Но я знаю тебя. И понимаю, что ты мне никогда этого не пообещаешь. – Капитан тяжело вздохнул и докончил: – Поэтому я и не прошу тебя ни в чем клясться. Мне не хотелось бы вынуждать тебя лгать.

Совершенному вдруг стало жаль Брэшена. Он сам терпеть не мог, когда его настроение так резко менялось, но что он мог с этим поделать? Поддавшись внезапному чувству, он брякнул:

– Клянусь, что нипочем не стану убивать тебя, Брэшен. Это хоть как-то поможет?

Диводрево передало ему потрясение, которое испытал Брэшен при этих словах, и Совершенный вдруг понял: уж чего-чего, а опасности лично для себя со стороны корабля капитан доселе не ждал. И его внезапно данная клятва заставила Брэшена осознать: оказывается, его любимый корабль был очень даже способен на это. И не просто был, но и пребудет в дальнейшем. Вот надумает нарушить данное слово – и все, и привет.

– Конечно поможет, – ответил Брэшен, и голос был отчетливо безжизненным. – Спасибо тебе огромное, Совершенный.

И он снова направился прочь.

– Погоди! – окликнул корабль. – Теперь ты разрешишь остальным со мной разговаривать?

Брэшен вздохнул:

– Конечно разрешу. Что толку в подобных запретах?

Совершенного охватила горечь. Он-то думал утешить капитана своим обещанием, а получилось, что только расстроил его еще больше. Люди, люди! Что за существа! Жертвуешь для них всем, чем угодно, а им все равно мало. Вот и Брэшен в нем, кажется, разочаровался. Что ж, сам виноват. Мог бы уже и усвоить: первыми следует убивать как раз самых близких, тех, кто лучше других знает тебя. Только так можно обезопаситься. Чужака убивать никакого смысла, ему, чужаку, собственно, и незачем тебе ущерб причинять. Предают только свои. Твоя семья. И друзья.

* * *

Дождь был напоен вкусом зимы. Он колотил по развернутым в полете крыльям Тинтальи – мешать особо не мешал, но отчасти раздражал. Драконица летела над Дождевой рекой, пробиваясь к верховьям. Она уже чувствовала голод, скоро ей необходимо будет поохотиться. Беда только, дождь загнал всю дичь под деревья. Здесь, в пойменных болотах, и в сухой-то день добычу поймать было непросто – того гляди, застрянешь в грязи, не вдруг выберешься, – а под дождем и подавно. Рисковать же Тинталья не хотела.

Холодный пасмурный день в полной мере соответствовал ее настроению. Поиски родни заставили ее изрядно покружиться над морем, и она дважды видела морских змей, но только лучше бы она совсем их не встречала. Оба раза она спускалась к самой воде, подзывая молодняк приветственным кличем. И оба раза змеи ныряли в глубину, прочь от нее! Напрасно она кружила над водой и ревела во всю мощь, призывая их, потом напрямую приказывая вернуться. Все усилия были бесплодны. Змеи, по-видимому, просто не узнавали ее.

Вот это-то и было самым обидным, вот это-то и ранило в самую душу. Знать, что кое-кто из ее рода все-таки выжил в изменившемся мире, но с некоторых пор не желал признавать ее за свою!

Страшное ощущение безнадежности мешалось с муками голода, рождая медленно кипящую ярость. Кстати говоря, Тинталье и в море не удалось как следует попировать. Она ждала, что вдоль берега будут густыми стадами проходить крупные морские звери, но, проклятье, они тоже подевались неизвестно куда! Впрочем, чему уж тут удивляться, ведь и сам берег, где от века пролегали пути их кочевок, также более не существовал.

Только теперь, совершив основательную разведку, Тинталья в полной мере осознавала, до какой степени переменился привычный лик мира. Оказывается, море поглотило целую оконечность этого континента. Громадный горный хребет, некогда господствовавший над бескрайними песчаными пляжами, превратился в длинную цепь островов. А плодородные равнины, лежавшие за горами, – во времена ее прежних рождений там кишмя кишели стада, как дикие, так и домашние, – эти равнины были либо заболочены, либо поросли дождевыми лесами. Что же до горячего внутреннего моря, некогда со всех сторон окруженного сушей, – оно теперь сочилось в океан мириадами речек, проложивших себе русло по широким лугам.

Все переменилось, решительно все. Причем до неузнаваемости.

Так стоит ли удивляться, если с ней не желала иметь дела собственная родня?

Зато вот уж кого развелось, точно блох на больном кролике, – так это людей. Их грязные, дымные, неопрятные поселения попросту испоганили мир. Разыскивая морских змей, Тинталья предостаточно насмотрелась на островные городишки и мелкие гавани. Как-то звездной ночью она пролетела над Удачным. Город показался ей большой темной кляксой, испещренной точками света. Трехог? Скопище беличьих гнезд, запутавшихся в паутинах подвесных мостиков и переходов. Нынешнее человечество, с одной стороны, внушало Тинталье чувство гадливости – уж эти слабосильные создания, не способные выжить в окружающем мире без кучи искусственных приспособлений! С другой стороны, их умение приспособить себе под жилье всякое приглянувшееся местечко не могло не вызывать восхищения. Правда, любоваться в их поселениях было особенно нечем. Взять, например, Старших – те хотя бы умели строить так, что глаз радовался. Тинталья остро тосковала по их великолепным, приветливым городам, куда так славно было заглядывать. Ну вот надо же было такому случиться, что Старшие вымерли, а их место заняли… эти. Люди…

Поразмыслив, Тинталья решила иметь с ними как можно меньше общего. Если уж ей суждено было доживать век в одиночестве, она поселится подле Кельсингры. Там водилось предостаточно дичи, да и земля осталась надежной. Хотя бы приземляешься, не боясь, что сейчас же по колено утонешь. А если придет желание укрыться от непогоды, можно будет забраться в любое здание Старших.

Жить Тинталье всяко предстояло еще долгие-долгие годы. И она была намерена провести их там, где еще держались воспоминания о былом величии и славе.

Летя сквозь ливень вперед, драконица тем не менее без устали обшаривала взглядом речные берега в поисках дичи. Правда, надежда высмотреть что-нибудь живое была очень невелика. Со дня землетрясения река так и текла молочно-белой кислотой, смертельной для всякого существа, не покрытого чешуей.

Уже порядочно удалившись вверх по течению от Трехога, Тинталья неожиданно заметила под собой змею, боровшуюся с течением. Сперва она даже приняла ее за бревно, упавшее в реку. Драконица тряхнула головой, смаргивая дождевые капли, и снова вгляделась. Тут ее обоняния коснулся характерный запах змеи, и она ринулась вниз – разбираться, что же там такое.

Река здесь была мелководной – сплошной перекат белой мути по каменным россыпям. И это тоже противоречило наследным воспоминаниям Тинтальи. Ведь эта река некогда была настоящей водной артерией, широкой и полноводной, – удобный путь с моря до самой Кельсингры и далее, туда, где селились землепашцы и стояли небольшие торговые города Старших. Не то что морские змеи – громадные океанские корабли и те с легкостью достигали верховий.

А теперь тощая синяя змея беспомощно барахталась на мелководье, которое даже не позволяло ей плыть.

Тинталье пришлось описать не один круг в поисках достаточно глубокой заводи, куда она смогла безбоязненно опуститься. Сложив крылья, она двинулась дальше вброд, торопясь на помощь застрявшему сородичу. Несчастной змее в самом деле приходилось тяжко. Похоже, она торчала здесь уже не первые сутки. Солнце успело опалить ее спину, камни изорвали бока, содрав чешую, и жгучая вода разъедала тело. Тинталья даже не взялась бы с первого взгляда определить, змея то была или змей.

Примерно так выглядит лосось после нереста, лишенный сил и умирающий на мелководье.

– Добро пожаловать домой, – пробормотала Тинталья, впрочем без горечи или насмешки. Страдалец вытаращил на нее глаза… и неожиданно забился с удвоенной силой, стремясь вырваться из ловушки. Тинталья изумленно сообразила, что он пытался спастись от нее! Но паника, охватившая бедолагу, никакому сомнению не подлежала. Как и то, что его, пожалуй, уже поздно было спасать.

– Тихо, тихо, малыш, – снова заговорила Тинталья. – Я тебя не обижу. Наоборот, помогу, если сумею. Дай я вытолкну тебя туда, где поглубже. Тебе шкурку нужно смочить.

Она говорила тихо и ласково, и змей постепенно затих, но не потому, что успокоился, – он попросту выдохся. Его взгляд по-прежнему метался туда и сюда, искал выхода. Вот только изнуренное тело больше не слушалось.

– Я пришла, чтобы приветствовать тебя и отвести домой, – сказала Тинталья. – Ты можешь говорить? Ты понимаешь меня?

Змей высунул голову из воды. И даже попытался поставить гриву торчком, но яда не выдавилось ни капли.

– Уйди! – прошипел он. И пригрозил: – Убью!

– Что ты несешь! Я же помочь тебе хочу. Ну, помнишь? Когда змеи поднимаются по реке, чтобы выстроить коконы, драконы встречают вас и всячески помогают. Вот я и хочу показать тебе самую лучшую залежь песка и поделиться слюной, чтобы к тебе перешла вся память нашего племени. Не бойся меня, малыш! Еще не поздно, хотя и наступает зима. Я буду стоять на страже, пока не наступит тепло. А потом разгребу грязь и палые листья, и солнце коснется тебя, и кокон растает. Ты станешь могучим и прекрасным драконом. Повелителем Трех Стихий. Я обещаю тебе, что так и случится!

Змей прикрыл глаза веками, потом опять уставился на нее. Недоверие боролось в нем с отчаянием. Он взмолился:

– Вода… где поглубже…

– Сейчас, – кивнула она. И вскинула голову, чтобы оглядеться. Увы… Глубокой воды нигде поблизости не было видно, разве что если стащить бедолагу ниже по течению. Но там он не найдет ни пищи, ни места, чтобы свить кокон. Город Трехог стоял возле первого из таких мест, но ту отмель давно поглотила разлившаяся река. Была и еще одна, причем неподалеку. Однако река изменила русло, и там, где когда-то простирались дивные поля тонкой, черной с серебром грязи, теперь была голая каменная мель. Как же устроить, чтобы вода, песок памяти и змей собрались в одном месте и несчастный сородич сумел-таки соединить песок со слюной, облепляя себя панцирем преображения?

Израненный змей вновь поднял голову и из последних сил затрубил, а вернее, заплакал. У Тинтальи не было сил просто смотреть, хотелось немедленно что-то делать, предпринимать. Да, она без малейшего усилия несла сразу двоих двуногих, но сородич был почти одного с нею веса. Когда она попыталась ухватить его лапами и перетащить в более глубокий речной рукав под берегом, ее когти прочертили по разодранным бокам и погрузились в нежную плоть. Бедный змей закричал от боли и забился, едва не сшибив Тинталью судорожным ударом хвоста. Она еле устояла, вовремя опустившись на четвереньки. И вот тут ей попалось под лапу на речном дне нечто твердое, гладкое, округлое. Оно перевернулось и треснуло под весом драконицы. Что такое? Внезапное предчувствие заставило Тинталью зацепить предмет когтями и вытащить на поверхность.

Это оказался череп. Череп морской змеи. Разъедающие воды реки превратили крепкую кость почти в труху, которая немедленно рассыпалась у нее в лапах. Драконица обшарила ближнюю отмель, уже зная, что именно найдет. И самые худшие ее ожидания немедленно оправдались. Ей попались три крупных позвонка, еще державшиеся вместе. А вот еще один череп. Ребра, нижняя челюсть… Все в самых разных стадиях разложения, иные кости – с сохранившимися суставами, в лохмотьях свисающих сухожилий, другие – отполированные водой добела, третьи – проеденные насквозь.

Итак, здесь лежали кости ее народа. Кости тех, кто сумел вспомнить достаточно для того, чтобы отыскать дорогу к полям преображения… достаточно, чтобы натолкнуться на непреодолимое препятствие – и погибнуть.

Так же как у нее на глазах погибал этот синий.

Он теперь лежал на боку, подрагивая и задыхаясь от боли. Его грива произвела-таки последнюю толику яда, и этот яд тек несчастному прямо в глаза. Тинталья подошла к змею и молча посмотрела на него, не зная, что делать. Тот ненадолго опустил веки и выдохнул одно-единственное слово:

– Пожалуйста…

Тинталья откинула голову и огласила окрестности душераздирающим ревом, давая волю накопившейся ярости и отчаянию. Когда же багровая пелена затопила ее мозг – она исполнила просьбу сородича. Могучие челюсти сомкнулись на его шее, чуть ниже сочащейся ядами гривы. Одно движение – и хребет несчастного был сломан. По длинному телу прошла судорога, кончик хвоста еще раз вспенил воду. Тинталья стояла и смотрела, как умирал синий, как тускнели его глаза, как непроизвольно двигались челюсти. Потом он затих.

Она еще чувствовала во рту вкус его крови. Едкий, горький, мучительный. Слабые, размытые яды змея обжигали язык, повествуя о его жизни. На некоторое мгновение Тинталья стала им – и содрогнулась от изнеможения и муки. А всего пуще – от непонимания, что же происходит. Ее сознание тотчас возобладало, но ощущение жизни, потраченной абсолютно впустую, бесцельно, – это ощущение попросту потрясало. Сколько раз врожденная память побуждала синего пускаться в путь, ища дорогу к преображению? Сколько раз он покидал богатые кормовища южных вод и устремлялся на север?

И все – зря.

Тинталья склонилась над почившим собратом и стала утолять голод его плотью. Воспоминания, нажитые синим, при этом сливались с ее собственными, и все приобретало окончательную ясность. Да. Если бы в мире все шло обычным порядком и у Тинтальи появился самец, эти воспоминания перешли бы по наследству к ее детям и ничто, даже столь бездарно прожитая жизнь, не пропало бы втуне. Вот тогда смерть синего не оказалась бы напрасна. Ибо теперь Тинталья видела и помнила все, что видел и запомнил он сам. Она сопровождала его в каждой очередной бесплодной попытке совершить закукливание и преобразиться. Она наблюдала – изнутри, но в то же время извне, – как раз от разу его разочарование все более сменялось замешательством, а позже – тупым упрямством создания, почти потерявшего разум.

Год за годом синий пытался найти знакомые ориентиры на дне и встретить Ту, Кто Помнит. И год за годом так и не мог преуспеть. Наступала очередная зима и загоняла его обратно на юг – отъедаться, заново нагуливать тело. Но проходили годы, завершался очередной цикл, и зов природы опять вел его на север.

То, что он умудрялся добираться сюда – с его-то коротенькой памятью змея, – было сродни истинному чуду. Тинталья посмотрела на его оголенные кости. Да, он все равно не выжил бы, даже если бы она сумела оттащить его на глубину. Что ж, зато теперь она понимала, что случилось с морскими змеями, не пожелавшими откликнуться на ее зов. Тинталья подобрала еще несколько черепов, обглоданных рекой. Здесь поистине лежал ее народ. Здесь покоилось его прошлое. И будущее.

Она отвернулась от останков синего. Очень скоро река уничтожит остатки его плоти, как уничтожила десятки и, наверное, сотни иных тел. И несомненно, будут еще новые жертвы. Пока в море не останется ни единой змеи. И Тинталья была бессильна что-либо изменить. Она не могла ни углубить русло реки, ни заново направить ее течение к полям серебристо-черных песков. Тинталья даже фыркнула, вспомнив горделивое прозвание драконьего рода. Повелители Трех Стихий. Властелины Воды, Земли и Небес. Хорошенькие повелители. Чем они в действительности повелевали, что слушалось их власти?

Стоять на мелководье было зябко, да и лапы начинали понемногу чесаться от прикосновения жгучей воды. Нынешнюю крепость ядовитых токов не вполне выдерживала даже ее бронированная чешуя. Тинталья вброд зашагала подальше от берега, туда, где над головой распростерлось открытое небо. Распахнула крылья, присела на задних лапах – и мощно прыгнула вверх.

Но только затем, чтобы неуклюже плюхнуться в воду. Подвела речная галька, не давшая лапам прочной опоры. Тинталья переступила с лапы на лапу и почувствовала навалившуюся усталость. Ее вдруг взяла острая тоска по добротно утрамбованным площадкам для посадки и взлета, что люди прежней расы с такой любовью и заботой готовили для своих крылатых гостей. «Если бы не вымерли Старшие, – подумалось ей, – и мой род наверняка не угас бы. Крылья драконов по-прежнему осеняли бы небеса. Да, Старшие обязательно изменили бы эту отмель ради нашего удобства, ведь мы были родней. Но Старшие погибли, и этого не изменить. Паршивые людишки заняли их место под солнцем».

Она уже начала подбираться для нового прыжка, и тут нежданная мысль осенила ее.

«Людишки-то они, конечно, паршивые. Но строить тоже умеют. Я видела мосты, причалы, дома. Может, и они сумели бы расчистить здесь реку? Хотя бы настолько, чтобы смогла пробраться змея? Может, они ухитрились бы направить воду к залежам черно-серебряного песка, годного для строительства коконов? Удалось бы им это, если бы они захотели?»

Да, малосимпатичные наследники Старших определенно справились бы с подобной задачей. Но вот захотят ли они?

Тинталья заново исполнилась решимости. Могучий прыжок, бешеный удар крыльев – и она поднялась в воздух. Ей срочно требовалось добыть какую-никакую дичь, чтобы заглушить вкус змеиной крови во рту. Но всего необходимей было поразмыслить. О том, как склонить на свою сторону людей. Принудить или подкупить? Пригрозить или попробовать подружиться?

Путь до Трехога неблизкий. У нее хватит времени всесторонне обмозговать каждую возможность и вероятность.

Пока же ясно одно: люди вполне способны помочь ей. А это значит, что для ее народа не все потеряно безвозвратно.

* * *

Стук в дверь каюты показался ему самую чуточку резковатым. Брэшен выпрямился в кресле, стискивая зубы и самого себя предостерегая от скоропалительных выводов.

– Кто там, входи!

Появился Лавой. Он вошел и плотно притворил за собой дверь. Он только что сменился с вахты. На нем был промасленный непромоканец, но волосы все равно прилипли к голове, с них текло. Шторм был не то чтобы особенно лютым, но свирепость, недостававшую ветру, с лихвой возмещал дождь. Кто-кто, а Брэшен хорошо знал, как холодит такой зимний ливень, как он вытягивает из человека последние крохи тепла.

– Вроде звал меня, так? – осведомился Лавой.

Брэшен отметил про себя отсутствие почтительного обращения «кэп». Ладно, так и запишем.

– Так, – кивнул он старпому. – Вон там, в боковом шкафчике, есть ром. Хлебни, согрейся. Потом будет разговор кое о чем.

Предложение рома было самой обычной любезностью в отношении старшего помощника, только что вернувшегося с холода и непогоды. Брэшен начал бы с этого вне зависимости от каких-либо обстоятельств. Даже если бы собирался немедленно зажарить Лавоя на сковородке живьем.

– Вот уж спасибо-то, кэп, – улыбнулся Лавой.

Брэшен молча наблюдал за тем, как он налил себе рома и одним глотком осушил стакан. Хорошо было уже то, что старпом отчасти утратил настороженность. И уже совсем не так угрюмо подошел к его столу, чтобы спросить:

– А о чем разговор, кэп?

Брэшен подобрал каждое слово загодя.

– Я хотел бы заранее обсудить исполнение моих приказаний. И особенно в том, что касается лично тебя.

Лавой опять ощетинился.

– Слушаю, кэп, – ответил он холодно.

Брэшен откинулся в кресле и продолжал очень ровным голосом:

– Дело в том, что во время пиратского нападения команда повела себя, мягко выражаясь, хреново. Каждый действовал сам по себе, причем действовал до крайности бестолково. Мы, пожалуй, многого достигнем, если они так и не научатся действовать единой рукой! Помнится, я велел тебе всячески способствовать единению бывших рабов с остальными матросами, чтобы между ними ни в чем не было разницы. Должен отметить, что исполнением этого распоряжения я нимало не удовлетворен. Посему приказываю тебе поставить татуированных в вахту второго помощника. Пускай теперь она ими займется. Хочу также, чтобы ты довел до их сведения: это перемещение вовсе не означает, что я ими недоволен. Они ни в коем случае не должны счесть, будто их за что-то наказывают.

Лавой перевел дух и ответил:

– Правду сказать, они, скорее всего, именно так и подумают. Они привыкли работать под моим началом. Перемена их наверняка огорчит.

– Вот ты и проследи, чтобы этого не произошло, – сухо отозвался Брэшен. – Мой следующий приказ касается разговоров с носовым изваянием.

У Лавоя округлились глаза. Всего на миг и притом еле заметно, но Брэшен все понял. Стало быть, Лавой уже нарушал этот приказ. У Брэшена так и упало сердце: значит, все было еще хуже, чем он себе представлял. Тем не менее он продолжал по-прежнему ровно:

– Я собираюсь отменить запрещение команде разговаривать с Совершенным. Хочу, однако, чтобы ты понимал: на тебя это запрещение будет распространяться по-прежнему. Я не собираюсь объявлять об этом при всех, чтобы не унижать тебя перед командой и не вызывать падения дисциплины, так что пускай все останется между нами. Тем не менее нарушения запрета я не потерплю, и лучше будет, если тебя не коснется даже тень подозрения. Одним словом, запомни: никаких разговоров с носовым изваянием. Никаких!

Старпом сжал кулаки. Его почтительность по отношению к капитану явственно истончилась до предела, он почти прорычал:

– А можно узнать, кэп, за что такая немилость?

Брэшен покачал головой. Его голос по-прежнему не отражал никаких чувств.

– Объяснений не будет, Лавой. Да они тебе и не нужны.

Старпом попытался прикинуться невинной овечкой.

– Уж и не знаю, кэп, что тебе такого нехорошего про меня наговорили. И кто именно наговорил, – произнес он с видом великомученика. – Я и в мыслях ничего худого никогда не держал. Ну а как прикажешь мне свою работу дальше исправлять, если ты намерен вот так встревать во все дела между мной и командой? Что мне, к примеру, делать, если корабль надумает ко мне обратиться? Мимо ушей пропускать? А как я могу, если…

Больше всего Брэшену хотелось безотлагательно свернуть ему шею. Однако он даже не двинулся с места: достоинство капитана – превыше всего.

– Если твоя работа тебе не по силам, Лавой, ты так и скажи. Я тебя живо от должности отрешу и плохого слова не вымолвлю. А толковых ребят у нас предостаточно.

– А всех толковей – та бабенка Вестрит, – ответил старпом. В его глазах плескалась самая что ни на есть черная ярость. – Хочешь ее на мое место продвинуть? Ну так я тебе вот что скажу. Она в старших помощниках и одной вахты не продержится. Люди ее нипочем не примут, и все! Ты можешь притворяться сколько угодно, будто у нее кишка для этого не тонка, но я-то уж знаю! Она…

– Довольно, – перебил Брэшен. – Я сказал тебе все. Ступай.

Сидеть в кресле и сохранять видимое спокойствие было все трудней, и единственная причина, по которой он не вздул Лавоя непосредственно здесь и сейчас, была очень простой: Брэшен отлично знал, что колотушками этого человека ничему не научишь. Он все равно не сделает выводов, лишь затаит злобу.

– Лавой, – сказал он. – Помнишь, я взял тебя к себе, когда ты всюду получал от ворот поворот? Я честно предложил тебе возможность исправить скверную репутацию, которая за тобой тянется. У тебя по-прежнему есть такая возможность. Вкалывай на полную катушку и стань блестящим старпомом, задатки которого я, по-моему, в тебе разглядел. Но на большее, пока ты под моим началом на этом корабле, не претендуй. Приказывать буду я. Твое дело – смотреть, чтобы мои распоряжения должным образом исполнялись. Вот и все, что от тебя требуется. Не справишься – я тебя выгоню на берег при первой возможности. Простым матросом ты мне здесь не нужен, потому что из-за твоего нрава из этого все равно ничего не получится. Вот так. Поразмысли о том, что я тебе сказал. А теперь ступай.

Лавой молча и свирепо таращился на него, полагая, вероятно, будто держит «страшную» паузу. Затем повернулся и направился к двери. Голос Брэшена догнал его уже у порога:

– Мне по-прежнему хотелось бы, чтобы этот разговор остался строго между нами. Полагаю, ты также в этом заинтересован.

– Ясно, кэп, – отозвался Лавой. Никакого особого согласия он тем самым, впрочем, не выразил. Просто дал понять, что слышал сказанное капитаном. И все.

Дверь за ним затворилась.

Брэшен обмяк в своем кресле. У него вся спина ныла от пережитого напряжения. И главное, было бы ради чего: проблем-то на самом деле меньше не стало. Ну вот разве что сколько-то времени сумел выиграть. Он попробовал улыбнуться. Вышла кривая гримаса.

«Если учесть мою удачливость, может, до Делипая как-нибудь и продержусь. А уж там все точно к такой-то матери развалится!»

Он еще посидел за столом, обдумывая самое последнее дело, запланированное на этот вечер. Итак, он переговорил с Совершенным и словесно пободался с Лавоем. Осталось обсудить кое-что с Альтией, и при одной мысли об этом Брэшену делалось худо. Ему упорно лезло в голову насмешливое замечание корабля. От ярости Альтии Совершенного, по его словам, то в жар, то в холод бросало. Брэшен догадывался, что именно носовое изваяние имело в виду. И не видел причин сомневаться в правдивости его слов. Он долго собирался с духом, чтобы позвать к себе Альтию для разговора. Потом решил обождать до конца ее вахты. Так, наверное, будет лучше всего.

Усевшись на койку, Брэшен стащил сапоги, расстегнул рубашку и вытянулся во весь рост. Ему требовалось отдохнуть, но сон не шел. Он попытался представить себе, как они явятся в Делипай. И что лично он, Брэшен, будет там делать. Картина получалась бледная и неинтересная. Призрак Альтии, впадающей то в жгучую, то в леденящую ярость, властно заслонял самые грозные пиратские тени.

Боялся же Брэшен вовсе не тех оскорбительных слов, которые она могла в запале бросить ему в лицо. Просто молодой капитан понимал, насколько отчаянно жаждет любого предлога побыть с нею наедине.

И вот эта-то сердечная жажда всего более и пугала его.

* * *

Дождь был очень противным, холодным, неудержимо лезущим под непромоканец. Однако ветер оставался ровным и внезапными шквалами не грозил. Поэтому Альтия поставила к штурвалу Сайпроса; нынче ночью от рулевого требовалось не особенно много. Держать заданный курс, и никаких особых хлопот.

Йек смотрела вперед, стоя на баке. В воде могли запросто оказаться топляки, смытые потоками дождя с берегов ближайшего острова. Йек же отличалась острым зрением и отменной способностью высматривать именно такие опасности. Уж кто-кто, а она сумеет вовремя предупредить рулевого. Да и Совершенный предпочитал, чтобы впередсмотрящим на баке стояла именно Йек. Хоть Брэшен и запретил команде всякую болтовню с носовым изваянием, женщина с севера даже и молчать умела как-то так, что ему не было одиноко.

Альтия расхаживала по палубе, зорко приглядывая за своими подначальными, и занималась пережевыванием собственных жизненных невзгод. Брэшена она из списка этих невзгод волевым решением исключила. И так уже она совершила немалую ошибку, позволив мужчине на некоторое время отвлечь себя от стремления к своим истинным целям. Что ж, зато теперь она знала, какого мнения он о ней на самом деле придерживался. Большое спасибо. Отныне можно было со спокойной душой забыть о нем и начать устраивать свою настоящую жизнь.

Как только она изгоняла Брэшена из круга своих мыслей, думать сразу становилось яснее и легче.

Со дня битвы с пиратами она предъявляла к себе все более высокие требования. Пусть Брэшен сколько угодно считает ее слабой и неспособной. Важно было лишь то, что она сама о себе думала. И отныне для нее существовали лишь корабль и работа. Управляя своей вахтой, Альтия как следует подтянула дисциплину – но не зуботычинами и затрещинами, как Лавой. Ей хватило самой обыкновенной настойчивости. Она давала распоряжение – и неукоснительно добивалась, чтобы оно было исполнено, причем в точном соответствии с ее словом. Это помогло ей выявить сильные и слабые стороны подчиненных. Симой, например, не слишком скор на подъем, зато сущий кладезь знаний о кораблях. К тому же в первые недели плавания пожилой матрос, любивший приложиться к бутылочке, очень страдал от сухого закона, установленного на корабле. Потому-то Лавой в итоге и спихнул старика Альтии: для него Симой был бесполезной обузой, притом с вечно трясущимися руками. С тех пор прошло время. Морской ветер повыдул из мозгов Симоя многолетний винный отстой, старый моряк приободрился и стал матросом ничуть не хуже других. А уж по части вязания узлов и обращения с концами вообще оказался мастером непревзойденным.

Лоп был, мягко говоря, простаком. Едва дело касалось принятия даже самых простых решений, особенно при бедственных обстоятельствах, – и он самым жалким образом терялся. Но дай ему однообразную и нескончаемую работу, пусть сколь угодно тяжелую, – и тут-то неутомимому Лопу не было равных.

Йек была ему полной противоположностью. Быстрая, сметливая, она обожала риск и новизну, монотонная же работа ей быстро надоедала, и она начинала работать шаляй-валяй.

Ну и так далее.

Альтия втайне гордилась, что в точности знает, кого из своих людей к какой работе приставить, чтобы комар носа не подточил. В самом деле, вот уже целых два дня она никого ни разу не выругала. Это ли не свидетельство?

Короче, Брэшену было решительно нечего делать на палубе во время ее вахты; капитан мог спать, как все нормальные люди. Альтия еще поняла бы (и простила) его внезапное появление при бушующем шторме, когда работа сделалась бы авральной, а положение – угрожающим. Сейчас погода стояла, прямо скажем, поганая, но особыми опасностями не чреватая. Так с какой стати?

Брэшен дважды попался ей навстречу во время обхода палуб. В первый раз он посмотрел ей в глаза и кивнул:

– Доброй ночи.

Она мрачно-серьезно ответила на приветствие капитана и продолжала заниматься своими делами, отметив тем не менее, что он направлялся в сторону бака, и даже хмыкнув про себя: а что, если Йек была права и он шел… как она выразилась? – пялиться? таращиться? лупить на нее глаза?

Когда они с Брэшеном столкнулись вдругорядь, капитан изволил смутиться. Остановился против нее и сделал какое-то совершенно лишнее замечание насчет непогоды. Альтия согласилась, что ночка вполне парашная, и хотела пройти мимо.

– Альтия, – придержал он ее.

Она обернулась и ответила, как следовало:

– Да, кэп?

И поняла, какой именно взгляд имела в виду Йек, когда говорила «пялиться» и «таращиться». Корабельный фонарь бросал на лицо Брэшена густые тени и яркий свет. Вот капитан моргнул, стряхивая с ресниц холодные капли дождя… «Вот и мокни, – позлорадствовала она про себя. – Поделом. На хрен было на палубу без надобности выходить…»

Он судорожно придумывал благовидный предлог продолжить вроде бы начатый разговор.

– Хочу сообщить тебе, – родил он наконец, – что по окончании этой вахты мною будет снят запрет на разговоры с носовым изваянием. – И, вздохнув, пояснил: – Похоже, наложенное взыскание на него особого впечатления не произвело. Я даже подумал, не сделает ли вынужденное уединение его еще более вредным. Поэтому решил отменить свой запрет.

Альтия кивнула:

– Так точно, кэп. Я понимаю.

Он помедлил, видимо ожидая, что она ему еще что-нибудь скажет. Однако второму помощнику определенно не пристало разражаться речами по поводу распоряжения капитана. Приказ есть приказ; ее дело – добиться, чтобы он был выполнен. И Альтия почтительно молчала, пока он не отпустил ее коротким кивком. Потом вернулась к своим обязанностям.

Значит, им будет снова позволено говорить с Совершенным. Альтия от этого известия не испытала ни особой радости, ни облегчения. Вот Янтарь, та, вероятно, сразу оживет. А то ведь ходит мрачней тучи с того самого времени, когда Совершенный убил захваченного пирата. Альтия говорила с ней о случившемся, и Янтарь во всем винила Лавоя, утверждая, что старпом намеренно распалил Совершенного и в итоге довел его до убийства. Крыть, по мнению Альтии, было нечем, но и согласиться с Янтарь она не могла, по крайней мере вслух, – мешало ее положение второго помощника. Поэтому она держала язык за зубами, и это еще больше расстраивало Янтарь.

Теперь Альтия гадала, что именно скажет корабельная плотничиха, когда в самый первый раз подойдет к Совершенному. Обратится к нему с упреками? Потребует объяснений? Трудно сказать. Альтия могла бы ответить с определенностью лишь за себя. Она собиралась поступить с нынешним деянием Совершенного так же, как и раньше со всеми прочими его прегрешениями, а именно – не обращать внимания. Она просто не будет заговаривать об этом с кораблем. Точно так же как никогда не заговаривала о том, как это он дважды переворачивался кверху дном, убивая свои команды. По мнению Альтии, некоторые поступки были слишком чудовищны, чтобы описывать их посредством слов. Да и смысла в том не было. Совершенный и так знал ее мнение о себе и своих художествах. Он ведь был живым кораблем старинной постройки, с весьма щедрым использованием диводрева. А значит, простое прикосновение почти ко всякой детали сейчас же доносило ему ее отвращение и ужас. И что очень скверно, в ответ неизменно приходила волна пренебрежения и злобы. Корабль явно считал, что поступил правильно. И сердился на глупых людей, не желавших признавать его правоту.

Что ж, еще один пункт в длинном-предлинном списке необъяснимых тайн Совершенного. Альтия еще раз неспешно обошла палубы, но так и не обнаружила, к чему бы придраться. Пожалуй, она даже рада была бы обнаружить какое-нибудь мелкое упущение и самолично заняться его исправлением, но ничего так и не подвернулось. И ее мысли неудержимо откочевали к Проказнице.

День сменял день, и ее надежды снова обрести свой любимый корабль таяли, таяли… Боль разлуки сделалась болью давней раны, вроде бы затянувшейся, но на самом деле застарелой и неизлечимой. Потревожь эту рану (вот как она сейчас) – и будет примерно то же, как если пошатнуть пальцами больной зуб. Альтия нарочно принялась размышлять о своем корабле, намеренно рисуя будущее самыми черными красками, растравливая себе душу… просто чтобы убедиться – она была еще жива в ней, эта самая душа. «Если я верну себе корабль, – думалось ей, – все будет хорошо. И точка. Лишь бы ощутить ее палубу под ногами, и все прочие мои беды немедленно испарятся сами собой, как и не было их. И Брэшена я тотчас позабуду…»

Сегодня ей было очень трудно поверить, что это когда-нибудь произойдет.

Если то, что наговорил перед смертью парень, убитый Совершенным, было хоть отчасти правдиво, Кеннита вряд ли приведет в восторг предложение выкупа за корабль. Во всяком случае, скромным выкупом он не удовольствуется. Значит, остается уповать либо на силу, либо на хитрость. Что касается силы… Достаточно было вспомнить несравненную доблесть команды в схватке с пиратами, чтобы полностью на сей счет успокоиться.

Оставалась хитрость. Вот только… выдать себя, как предлагал Брэшен, за беглецов из Удачного, надумавших податься в пираты? По мнению Альтии, это был не боевой план, а фарс для ярмарочного балагана. Только кончиться мог не свистом разочарованной публики, а чем похуже. И Лавой, чего доброго, поведет свою роль так, что в итоге радоваться не придется. То-то ему и его татуированным головорезам так понравилась эта идея… Что, если он решит сделать еще один шаг – захватить «Совершенного» и в самом деле предаться пиратскому промыслу? И не только Лавой, но, пожалуй что, и все остальные. Команда-то была набрана из самого что ни на есть портового отребья, не шибко дружившего с нравственностью, не говоря уже о законе. А корабль? В нем, как и во всем прочем, Альтия не была больше уверена. Испытание боем выявило стороны его характера, о которых она прежде и не подозревала.

Ей нужно было время. Время, чтобы придумать план действий, способный сработать. Время, чтобы понять душу несчастного, безумного корабля.

Но драгоценные дни улетали сквозь пальцы, словно оборванная снасть. С каждой новой вахтой они оказывались все ближе к Делипаю, крепости Кеннита.

* * *

К утру дождь поутих. Под конец вахты даже проглянуло солнце. Косые утренние лучи разбежались по морю, озарив усыпавшие его острова. Ветер сделался порывистым и начал менять направление. Альтия созвала своих подначальных, чтобы сообщить им новое распоряжение капитана. В это время на палубу уже начали выходить люди Лавоя. Старпом зло глянул на Альтию… что ж, его ненависть больше не удивляла ее. Часть работы – не более…

Когда все матросы собрались вместе, к ним вышел Брэшен. Альтия молча и равнодушно выслушала еще раз об отмене запрета на общение с носовым изваянием. Как она и предвидела, на лице Янтарь отразилось глубочайшее облегчение. Альтия умудрилась промолчать и тогда, когда Брэшен принялся перетасовывать вахты, заменяя ее людей бывшими рабами, – хотя капитан, нимало не посоветовавшись с нею, пустил по ветру плоды ее тщательных усилий, в результате которых вахта Альтии работала как часы. Между тем они были уже на пиратской территории и с каждым днем забирались все глубже. И вот здрасьте вам пожалуйста! – Брэшен взваливает на нее ответственность за людей, которых она едва знала по именам и которых Лавой, судя по всему, усердно подстрекал к бунту. Спасибо. Прекрасное дополнение к ее вахте. Альтия была в бешенстве, но сумела ничем не выдать своих истинных чувств.

Брэшен кончил говорить, и она отпустила своих матросов есть, спать и развлекаться по мере возможности. Самой ей есть совсем не хотелось – не было настроения. Обошли со всех сторон, вот как это называется! Альтия угрюмо поплелась в свою каюту. Впрочем, была ли это действительно «ее» каюта? Может, просто закуток, выделенный для троих?

Упомянутый закуток в кои веки пустовал. Йек, скорее всего, отправилась завтракать, ну а Янтарь, вероятно, сразу бросилась к Совершенному. Альтия ощутила краткий укол совести: сама-то она к нему не пошла. Ну и ладно. Владевшая ею ярость кое-что высветила: похоже, надо было выкинуть из души не только Брэшена, но также и Янтарь с ее кораблем. Так-то оно проще. Надежней… И от нее будет тем больше толку как от второго помощника, чем меньше личного встанет между нею и ее прямыми обязанностями. Личное… какая чушь! Прочь!

«Попробую хоть выспаться», – решила она наконец. Но только вытащила мокрую рубаху из штанов и начала было стягивать через голову, как в дверь постучали. Альтия зло зашипела сквозь зубы.

– Кто там еще? – рявкнула она, не торопясь открывать. Снаружи послышался голос Клефа, но юнга говорил слишком тихо. Альтия рывком натянула так и не снятую рубашку и резко распахнула дверь. – Кому неймется?

Клеф шарахнулся от нее.

– Тебя… к-кэп видеть хочет, – повторил он, слегка заикнувшись.

Вид его изумленной и, пожалуй, даже испуганной физиономии подействовал на Альтию отрезвляюще. Жизнь продолжалась, и в ней никому не было особого дела до ее растрепанных чувств.

– Спасибо, – кратко отвечала она. И закрыла дверь. «Поганец ты все-таки, Брэшен. Не мог сказать, что хотел, пока вся команда стояла на палубе. Обязательно надо было лишать меня уединения, отнимать толику сна…»

Альтия заправила обратно в штаны только что выпростанную рубашку и с мрачной обреченностью устремилась из каюты наружу.

* * *

– Входи, – отозвался Брэшен на стук в дверь. И поднял голову от карт, которые разглядывал. Он ожидал увидеть перед собой Лавоя или кого-нибудь из матросов, присланного с животрепещущими новостями. Ни то ни другое. Через порог шагнула Альтия. И встала перед ним, докладывая:

– Ты посылал за мной Клефа, кэп.

Сердце Брэшена провалилось и затерялось.

– Посылал, – кивнул он… и замолчал, потому что все слова куда-то запропастились. – Садись, – только и сумел он выговорить. Она взяла стул и опустилась на него до предела чопорно и напряженно, словно выполняя приказание. Она молча и не мигая смотрела Брэшену прямо в глаза, и он поневоле вспомнил капитана Ефрона Вестрита. Вот с кем бесполезно было в «гляделки» играть. Во всяком случае, он, Брэшен, глаза опускал почти сразу.

– Когда твой папа на меня смотрел, как ты сейчас, – вырвалось у него, – я уже точно знал, что меня ждет персональный выговор, да такой, что уши долго будут гореть!

Он не собирался произносить этого вслух, и лишь потрясение, отразившееся на лице Альтии, сказало ему: да, парень, сболтнул! Брэшен пришел в ужас, но ужас мешался с вполне диким желанием рассмеяться. Уж больно забавное было сейчас у Альтии лицо. Кое-как он напустил на себя каменный вид и продолжал ровным голосом:

– Так, может быть, скажешь мне прямо, чем я проштрафился, да на том и покончим?

Взгляд Альтии сделался откровенно свирепым. Брэшен чувствовал, как ее распирало. Кажется, он все-таки перестарался, подначивая ее: вот она набрала полную грудь воздуха, сейчас ка-ак закричит… К его немалому удивлению, она как вдохнула, так и выдохнула – молча. И лишь голос едва заметно дрожал, когда она негромко ответила:

– Не по чину мне, господин мой, тебя за что-то корить.

«Господин мой»… Она пыталась сделать разговор чисто служебным. Хотя и держалась из последних сил. Брэшен решился идти до конца: надо же наконец выяснить отношения, разделаться с этим дурацким напряжением, повисшим между ними.

– А я, по-моему, только что разрешил тебе говорить прямо, невзирая на чины, – сказал он. – Я же вижу: что-то беспокоит тебя. Что случилось? – Альтия продолжала молчать, и Брэшен ощутил, что и сам начинает сердиться. И он почти рявкнул: – Да говори наконец!

– Что ж… – начала Альтия довольно-таки зловеще. Черные глаза метали молнии. – Я нахожу весьма сложным исполнять свои обязанности при таких обстоятельствах, когда вижу, что мой капитан явно не испытывает ко мне ни малейшего уважения. Ты унижаешь меня на глазах у всей команды – и хочешь, чтобы я должным образом блюла свою вахту? А не многовато ли будет?

– Что?.. – изумился Брэшен. Удивление быстро сменилось гневом. Да как у нее рот открылся такое нести, – это после того, как он поставил ее вторым помощником, делился личными планами, даже советовался с нею о том, что будет лучше для корабля! – Это когда же я тебя унижал на глазах у команды, хотелось бы знать?

– Во время боя! – Альтия даже заскрипела зубами. – Я сражалась изо всех сил, отбивая нападение, а ты… Ты не просто вмешался и отнял у меня инициативу, тебе еще понадобилось мне приказать, чтобы я не лезла и вообще держалась где-нибудь позади! – Ее голос так и звенел яростью. – Я что тебе, дитя малое, которое ты обязался защищать? Я что, младше или слабее Клефа, которого ты, помнится, все время держал при себе?

– Я не… – начал было оправдываться Брэшен. Но глаза Альтии вспыхнули таким огнем, что он осекся, не договорив. – Разве я… действительно?

– Действительно, – отрезала она ледяным тоном. – Клефа спроси, если не веришь. Уж он-то помнит небось.

Брэшен прикусил язык. Сам он, хоть убей, не припоминал, что именно и в какой момент кричал во время сражения. А вот как у него сердце перевернулось от ужаса при виде Альтии в гуще яростной схватки – это он, право, не скоро забудет. Так неужели он вправду что-то такое сболтнул? В горячке сражения и притом помирая от страха. Что ж, очень даже возможно. До него постепенно доходило, какой урон он, сам того не желая, нанес ее гордости. А значит, ему очень даже поделом доставался ее гнев.

Брэшен облизнул губы:

– Да, наверное, все так и было. Если ты говоришь, стало быть, я именно так и сказал. Я был не прав. Прости меня.

Он поднял глаза и увидел, как потрясли ее эти простые слова. Она так широко распахнула глаза, что он запросто мог бы свалиться в эти два черных колодца да и утонуть в их глубине. Окончательно смутившись, Брэшен слегка передернул плечами, мотнул головой… Альтия продолжала молча глядеть на него. А он уже чувствовал, что простая искренность только что произнесенного не оставила камня на камне от той стены, что он так старательно возводил между нею и собой. Брэшен попытался удержать себя в руках, сам не зная, получится ли.

– Я… я беспредельно верю в тебя, Альтия, – проговорил он, внезапно охрипнув. – Мы с тобой плечом к плечу отбивались и от цапунов,[6] и от морских змей. И этот гребаный корабль мы вместе на воду спускали. Но вот началась битва, и я… – Тут Брэшен вовсе потерял голос. – Не могу больше, – вырвалось у него. Он положил руки на стол ладонями вверх и уперся в них взглядом. – Не могу я так больше.

– Что? – очень тихо переспросила она. Так, словно не вполне расслышала сказанное.

Брэшен неудержимо вскочил на ноги и нагнулся к ней через стол:

– Не могу дальше притворяться, будто не люблю тебя. Я люблю, и все тут! Я чуть умом не тронулся, когда увидел, что тебе опасность грозит.

Альтия взвилась со стула, как будто он ее оскорбил. Или принялся угрожать. И устремилась к выходу, но Брэшену потребовалось всего два шага, чтобы оказаться между нею и дверью. Альтия стояла, как загнанная косуля, – некуда бежать, негде спрятаться.

– Выслушай хотя бы! – взмолился молодой капитан. И принялся говорить, и слова хлынули потоком – какой-то частью разума он понимал, что, должно быть, городит непроходимые глупости, которые обратно уже не возьмешь, – и все же, все же… – Вот ты говоришь, что не можешь обязанности исполнять, если не чувствуешь моего уважения. Так ведь это, блин, дело взаимное! У всякого человека должно быть зеркало, чтобы отразиться в нем и увериться, что он – настоящий! Короче, когда я вижу твое лицо… вижу, как ты следишь за мной взглядом, когда у меня что-нибудь получается по-настоящему здорово, или ухмыляешься и подмигиваешь, когда я сделаю какую-нибудь дурость, но изловчусь в итоге все выправить… Не отнимай этого у меня!..

Альтия стояла молча и неподвижно. И смотрела на него, смотрела… Брэшен окончательно пал духом и взмолился:

– Я совсем один без тебя, Альтия. Я тут хожу, что-то делаю, а сам знаю: проиграем мы или выиграем – я все равно тебя потеряю. Идти с тобой на одном корабле и не иметь возможности даже за стол тебя пригласить… я уж не говорю – за руку тронуть… Сердце кровью обливается, одним словом! А если ты еще и смотреть на меня не хочешь, разговаривать не желаешь… Зачем тогда вообще все?!

Альтия всю ночь провела под холодным дождем, и теперь, в теплой каюте, щеки у нее так и горели. Волосы еще не успели толком высохнуть, темные пряди выбились из матросской косицы и завивались кругом лица. Брэшен даже зажмурился – иначе сладкая мука стала бы совсем невыносимой.

– Хотя бы одному из нас следует сохранять разум, – выговорила Альтия. Ему показалось, что ее голос был очень тверд. Она стояла перед ним, на расстоянии менее шага, плотно обхватив себя руками, словно боясь разлететься на части. – Дай пройти, Брэшен…

Это она уже прошептала – еле слышно.

Но он был просто не в состоянии отпустить ее от себя. Он сказал, прекрасно зная, что врет:

– Дай я хотя бы обниму тебя… На секундочку… А потом ты пойдешь… Честно…

* * *

Собственно, они оба знали, что он врет. Что никакой секундочкой им не удовольствоваться. Альтия попросту задыхалась. А когда мозолистая ладонь капитана тронула ее щеку – перед глазами все поплыло и закружилось. Она положила ладонь ему на грудь, то ли равновесия ради, то ли собираясь его оттолкнуть… Нет, какие глупости, она не собиралась ничего допускать. Но сквозь рубашку чувствовалось тепло его тела, слышалось биение сердца. И рука – изменница! – зажила своей жизнью, сомкнула пальцы, собрав в горсть ткань, и потянула к себе. Брэшен, спотыкаясь, качнулся вперед – и обхватил Альтию до того крепко, что она перестала дышать.

Так они стояли некоторое время. А потом Брэшен глубоко вздохнул, словно избавившись от застарелой боли.

– Ох, Альтия, – прошептал он. – Ну почему у нас с тобой всегда все так сложно?

Он тихонько дышал ей прямо в макушку. И целовал влажные волосы. Альтия вдруг поняла, что на самом-то деле никаких сложностей нет. Когда его губы потянулись к ее уху, потом к шее, она повернулась навстречу и закрыла глаза. Что ж – будь что будет!

Он очень осторожно вытянул ее рубашку из штанов. Ладони у него были заскорузлые и очень бережные. Вот они скользнули снизу вверх под рубашку… Одна рука накрыла ее грудь, коснулась соска… Альтия на время утратила способность двигаться. Потом обхватила Брэшена за пояс и притянула еще плотнее к себе.

Он оторвался от ее губ.

– Погоди, – сказал он. – Постой…

Неужели к нему вернулся тот самый здравый смысл, о котором она так заботилась? У Альтии даже голова закружилась – так велико было разочарование. А Брэшен подошел к двери и трясущимися руками запер ее. Вернувшись к Альтии, он взял ее кисть и поцеловал твердую намозоленную ладошку. Потом отпустил – и замер, глядя на нее сверху вниз. Альтия закрыла глаза. Брэшен ждал. И Альтия приняла решение. Взяла обе его руки в свои и повела в угол, где стояла постель.

* * *

– По-моему, ты так и не понял толком, что натворил, – медленно и серьезно внушала ему Янтарь. – Поэтому я прощаю тебя. Но только на этот, первый раз, Совершенный! Пора тебе уже осознать, что значит смерть для обычного человека! Задумайся, что значит необратимость. Необратимость того, что ты сделал.

Порывистый ветер бил ей в лицо, но она не отходила от носовых поручней. Она ждала от него ответа. Совершенный задумался, что бы такое сказать, чтобы ей понравилось. Он не хотел, чтобы Янтарь печалилась из-за него. Уже потому, что ее печаль, передававшаяся ему, была куда глубже, чем у остальных.

Она, скорее, напоминала его собственное неутешное горе…

Но потом Совершенный отвлекся и забыл о своих размышлениях. У него внутри что-то происходило! Что-то пугающее и опасное! Он устремил в ту сторону все свое восприятие, стараясь вслушаться, вчувствоваться. Да, подобное он когда-то знавал. Корабль приготовился к ошеломляющему удару боли, отчаяния и стыда. Он помнил: когда люди таким вот образом сходились друг с дружкой, это всегда кончалось муками для более слабого. Знать бы еще, за что Брэшен до такой степени прогневался на нее? И почему она не отбивается, не пытается вырваться, даже не кричит? Или он настолько запугал ее, что она утратила всякую волю?

– Совершенный! Ты меня слушаешь?

– Нет, – отозвался он.

И обнаружил, что от волнения дышит через рот. Он был бесповоротно сбит с толку. Он-то был уверен, что постиг уже все, что касалось стороны людских отношений. «Ничего не понимаю… Если Брэшен не намерен наказать ее унижением и болью, тогда зачем он делает это? И Альтия… она же не… она…»

– Совершенный!

– Тссс… – прошипел корабль.

Он что было силы сжал кулаки и притиснул их к груди. Нет, он не закричит. Он нипочем не станет кричать. Янтарь продолжала что-то говорить ему, но он не слушал. Все его внимание было поглощено другим. Он уже понимал, что ошибся. В капитанской каюте совершалось совсем не то, что он заподозрил вначале. Но что же? Он думал, будто вполне изучил людей и их манеру причинять друг дружке страдания – и нежданно-негаданно обнаружил нечто неожиданное. Нечто такое, чего не хранила даже его бездонная память. Хотя нет… он припоминал… почти…

Совершенный мысленно зажмурил несуществующие глаза. И робко потянулся к капитанской каюте, позволив своим мыслям плыть, как им захочется, а древним воспоминаниям – невозбранно всплывать из глубины…

* * *

Альтия обнимала Брэшена, чувствуя, как бешено гремит его сердце. Он силился отдышаться и всхлипывал, уткнувшись носом ей в шею. Его волосы падали ей на лицо. Ее пальцы бережно гладили бугристый, только что затянувшийся рубец от сабельного удара на его ребрах. Потом она накрыла шрам ладонью, словно пытаясь отправить его в небытие силой прикосновения. И вздохнула. Ей нравилось, как пахло от Брэшена. Морем и кораблем… А значит, она и обнимала как бы не только его, но вместе с ним и все, что любила.

– Мне все казалось, – выдохнула она, – еще чуть-чуть – и мы с тобой полетим…

Глава 13

Наука выживания

– Мама, мама! Там удачнинская гавань уже показалась!

Кефрия оторвала от подушки нещадно болевшую голову. Сельден переминался на пороге крохотной каютки, где они оба помещались; дело происходило на борту живого корабля «Кендри». Сейчас Кефрия лежала на койке, но не спала. Ей просто хотелось свернуться клубочком, чтобы вдоволь понянчиться со своим горем… и попробовать его пережить. Она посмотрела на сына. Он выглядел обветренным и загорелым. А после тех ужасных приключений в засыпанном городе у него появился еще какой-то особый, далекий взгляд, и Кефрии стало казаться, что сынишка некоторым образом отошел от нее, отдалился. А ведь Сельден был последним из ее детей. Последним, кто остался в живых. Ей бы вцепиться в него и ни на мгновение не отпускать от себя… А вместо этого Кефрия, наоборот, вроде как утратила былую безоглядную нежность к нему. Наверное, она неосознанно понимала: не стоит никого слишком сильно любить. Ведь судьба в любой миг могла отнять у нее Сельдена. Как отняла уже слишком многих.

– Иди посмотри! Там все так странно выглядит! – вновь окликнул ее сынишка. Подумал и добавил: – Знаешь, на палубе кое-кто плачет.

– Иду, – устало отозвалась Кефрия.

Что ж, пора было посмотреть правде в глаза. Правде о том, что сталось с Удачным. Со времени отплытия она избегала заговаривать с Сельденом о том, ЧТО им, вполне возможно, предстоит увидеть по возвращении. Кефрия спустила ноги на пол, начала было приглаживать волосы, но бросила. Лучше прикрыть растрепанную голову шалью. Она потянулась за шалью; та еще не просохла со времени последнего выхода на палубу. Кефрия накинула ее и пошла за сыном наружу.

День был сумрачнее некуда, дождь шел не переставая. Ничего не скажешь, погода самая подходящая. Кефрия молча присоединилась к группке людей, смотревших в сторону города. Никто не болтал, не указывал возбужденно руками. И кое у кого в самом деле катились по щекам слезы.

Гавань Удачного всего более напоминала разоренное кладбище. То тут, то там из воды обглоданными костями торчали мачты затонувших судов. Кендри предельно осторожно пробирался между лежащими на дне кораблями. Он направлялся не к тому причалу, где обычно швартовались живые корабли. Лишь один пирс был заново отремонтирован, им-то и собирались воспользоваться. Свежая древесина так и бросалась в глаза на фоне прочих деревянных сооружений, потемневших от времени и непогод либо вовсе обугленных. На причале стояли люди, готовые приветствовать возвратившихся.

По крайней мере, Кефрия надеялась, что у них на уме были именно приветствия, а не что-нибудь иное.

Сельден прижался к матери, глядя на берег. Кефрия рассеянно положила руку ему на плечо. В городе тут и там выгорели целые кварталы. Нарядные здания стали черными руинами. Обгорелые скелеты домов влажно блестели под дождем. Сельден еще плотнее прижался к ней и тихо спросил:

– А с бабушкой точно все в порядке?

– Не знаю, – в тысячу первый раз ответила Кефрия.

Неизвестность тяжким грузом лежала на сердце. Что она могла сказать сыну, если она в самом деле не знала. Не знала, жив ли его отец. Не знала, жив ли его брат. И что сталось с Малтой, она тоже не знала.

Кендри обыскал всю Дождевую реку до самого устья. Но ничего не нашел. Потом, уступая отчаянной настойчивости Рэйна, корабль повернул и еще раз прочесал все и вся вверх по течению до самого Трехога. Но маленькая лодочка, которую якобы заметил Рэйн, так и не попалась им на глаза. Кефрия помалкивала, но про себя крепко подозревала, что Рэйн ее на самом деле тоже не видел. Наверное, он слишком яростно желал, чтобы Малта все-таки уцелела, и в итоге ему примерещилось. Кефрия знала, как это бывает.

В Трехоге на борт Кендри взошла Янни Хупрус, мать Рэйна. И еще до отплытия из столицы Дождевых чащоб они отправили в Удачный птицу-письмоносца, сообщая Совету торговцев, что сатрап покамест не найден, но поиски продолжаются. Глупая надежда, уж что говорить. Однако расстаться с нею ни Рэйн, ни Кефрия не могли.

Во время последнего плавания вниз по реке Кефрия проводила на палубе все вечера, глядя во все глаза в наползающие сумерки. Сколько раз она могла бы поклясться, что видела маленькую лодку! Как-то она заметила даже Малту, привставшую в лодке и махавшую рукой кораблю. Но когда Кендри приблизился, перед Кефрией оказался всего лишь топляк, словно бы в отчаянии воздевший из воды скрюченный корень.

Кефрия продолжала нести свою добровольную вахту даже после того, как речное устье осталось далеко за кормой. Впередсмотрящий мог что-нибудь пропустить, но мать – никогда. И между прочим, не далее как вчера сквозь густую пелену дождя она заметила-таки калсидийский корабль. Естественно, Кендри от него ушел, как от стоячего. Тот корабль куда-то шел в одиночку, но прежде того впередсмотрящий докладывал о группах в две-три галеры и даже разглядел вдалеке два громадных парусных корабля. Все эти суда либо вовсе не обращали на Кендри внимания, либо затевали погоню, но больше для вида. Капитан живого корабля даже вслух задался вопросом, чего, собственно, дожидались все эти разбойники? Собирались все вместе, чтобы войти в устье Дождевой реки? Или опять поворачивали на Удачный? И была ли то малая часть обширного флота, готового вот-вот обрушиться на Проклятые берега? Рэйн и Янни, помнится, принялись размышлять вслух вместе с капитаном, а Кефрия потихоньку ушла, не видя никакого смысла толочь воду в ступе.

У нее дочка пропала. Только это и имело значение.

Кефрия даже не знала, погибла ли та в обрушенном городе Старших или утонула в реке. И по всей вероятности, ей не было суждено когда-либо это узнать. Еще одна неизвестность, еще одна незаживающая язва в душе. А Кайл и Уинтроу? Узнает ли она когда-нибудь, что с ними сталось? Она пыталась надеяться, что они оба живы и даже здоровы. Получалось не важно. Надежда оказывалась слишком крутой и высокой горой, на которую так трудно было карабкаться. Да и незачем, если подумать. Чем выше взбираешься на эту гору, тем глубже разверзается под ногами пропасть отчаяния, и оборваться в нее – один миг. Миг, когда окажется, что надеялся зря.

И Кефрия, оставив обманчивые надежды, решительно изгнала из души какие-либо чувства. Она старалась пореже вспоминать безвозвратное прошлое и уж подавно не задумывалась о будущем.

Краткий миг настоящего – вот и все, что ей принадлежало.

* * *

Рэйн Хупрус стоял подле матери. Ветер играл мокрой от дождя вуалью, то и дело прижимая ее к лицу. Сквозь вуаль был отчетливо виден Удачный. Разрушения в городе оказались примерно такими, как он и представлял себе по письмам, доставляемым птицами-вестниками. Наверное, это зрелище должно было что-то разбередить в душе Рэйна. Наверное. Однако нынче у Рэйна хватало собственных горестей, и переживать о чем-то еще просто не было сил.

– Я воображала себе нечто ужасное, но это… это еще хуже! – пробормотала Янни. – Ну и как мне просить помощи у удачнинского Совета, когда у них самих и город в развалинах, и калсидийцы точно бельмо на глазу?

Между тем необходимость этой самой помощи их с Рэйном сюда и привела. Янни Хупрус нередко посещала свою родню в Удачном в качестве полномочного представителя народа Чащоб; по счастью, такие тяжкие и трагические дела, как теперь, улаживать доводилось не часто. Как бы то ни было, на сей раз Янни предстояло принести Совету Удачного официальные извинения по поводу прискорбной утраты сатрапа и его Сердечной Подруги… после чего обратиться за помощью от лица торговцев Трехога.

Землетрясение почти начисто уничтожило город Старших. Понадобится долгая и кропотливая работа, прежде чем некоторые его части, возможно, вновь удастся использовать. Но в любом случае до этого было еще очень далеко, а пока что многие семьи, жившие доходами от продажи странных и удивительных предметов, находимых в засыпанных комнатах, оказались попросту без средств к существованию. И речь шла не о каких-то второстепенных семействах – работавшие в подземном городе составляли костяк Трехога, его становой хребет. Если к руинам, набитым сокровищами, станет не подобраться, само существование Трехога лишится всякого смысла. Да и как там прожить без каждодневной торговли? Обитатели города собирали в окрестных лесах плоды и орехи, но не имели ни пахотных полей, ни лугов для пастьбы стад. Съестные припасы испокон века прибывали в Трехог из Удачного – в обмен на загадочные диковины из подземелий. Висячему городу и так несладко пришлось, когда нагрянули калсидийцы и почти удушили оживленную прежде торговлю. А тут еще землетрясение! Наступит зима – и положение станет вовсе отчаянным.

Рэйну были известны самые затаенные страхи его матери. Янни боялась, что нынешние несчастья могут совсем уничтожить народ Дождевых чащоб. Это притом что вот уже два поколения его численность и так сокращалась. Многие дети рождались мертвыми либо умирали в первые же месяцы. Да и у тех, кто выживал, вряд ли было много долгих лет впереди. Сам Рэйн не слишком надеялся дотянуть до сорока. Между прочим, именно поэтому люди Чащоб всячески стремились заключать браки с жителями Удачного. В таких смешанных семьях дети рождались чаще и были более жизнеспособными. Беда только, опять-таки вот уже два поколения женихов и невест из Удачного стало в Чащобы никаким пряником не заманить. Оттого подарки их семьям неуклонно делались все дороже. Зачем далеко ходить – вот ведь и его собственная семья только рада была простить Вестритам громадный долг за корабль, и все ради того, чтобы Малта стала его невестой. И вот Малты не стало, и Янни было отлично известно, что Рэйн теперь никогда не женится, а значит, не нарожает ей внуков. И подарков, сделанных семье будущих родственников, уже не вернешь. Вот так-то. А теперь, когда Трехог того гляди обнищает, людям Чащоб придется думать не о свадьбах и рождении новых наследников, а о том, как бы прокормить тех, кто уже родился.

Неужто доведется увидеть, как исчезает с лица земли родное племя?

Вот и ехала Янни в Удачный – объяснять, что и как получилось с сатрапом. Просить помощи. Такое сочетание одного с другим глубоко ранило ее гордость. Рэйну было искренне жаль мать, но собственное горе даже о переживаниях матери заставляло думать несколько отстраненно. Умом он понимал, что утрата сатрапа даст повод к войне, очень даже способной начисто уничтожить Удачный. И уже был уничтожен древний город Старших, – город, которому он посвятил всю свою жизнь. Но оба эти несчастья казались всего лишь бледными тенями перед лицом непомерной потери: у Рэйна больше не было Малты.

И что самое ужасное, причиной ее смерти стал он сам. Это он привез ее в Трехог и тем самым дал вступить на путь, что вел к гибели. Лишь одно существо Рэйн винил более, нежели себя самого, а именно – Тинталью-драконицу. Теперь он с ужасом и отвращением вспоминал связанные с ней романтически-возвышенные мечты. Глупец, он воображал, будто она способна проявить благородство и мудрость. Она казалась ему живой достопримечательностью: ну как же, последняя представительница столь славного рода! А что в действительности? Тинталья оказалась неблагодарной, себялюбивой… да что там – попросту сволочной тварью. Она могла бы спасти Малту, если бы пожелала. Если бы приложила к тому хоть какие-то усилия.

Она не снизошла.

Рэйн вернулся мыслями к настоящему и, жалея мать, решил сказать хоть что-нибудь хорошее. Приглядевшись, он заметил:

– Похоже, там кто-то уже начал заново отстраиваться.

– Да, только строят не дома, а заграждения поперек улиц, – отозвалась Янни. Рэйн бросил взгляд на стоявших на пирсе, и сердце у него окончательно упало. Все мужчины были при оружии. Впрочем, перед ним были торговцы из старинных семей, он даже узнал кое-кого в лицо, и капитан корабля уже кричал во весь голос, приветствуя старых друзей.

Кто-то осторожно кашлянул у него за плечом. Рэйн обернулся и увидел Кефрию Вестрит. Она смотрела то на него, то на его мать.

– Не знаю, честно говоря, в каком состоянии мой дом и что вообще я там найду, – сказала она. – Однако заранее предлагаю вам всяческое гостеприимство, на какое только нынче способны Вестриты. – И Кефрия криво улыбнулась. – Если только еще можно вести речь о семействе, носящем эту фамилию.

– Мы не смеем отягощать вас, – ласково возразила Янни. – Не беспокойся, милая. Уж где-нибудь в Удачном хоть одна гостиница, да отыщется!

– Никто никого не отяготит, – настаивала Кефрия. – Мы с Сельденом только рады будем вашему обществу.

До Рэйна внезапно дошло, что Кефрия, должно быть, не просто исполняла долг вежливой хозяйки. Тут крылось что-то еще. И он ответил:

– Дорога из гавани до твоего дома может оказаться небезопасной. Прошу тебя, давай сделаем так: мы с матерью разберемся с делами, а потом вместе прогуляемся туда и посмотрим, все ли в порядке.

Кефрия опустила глаза:

– Даже не знаю, как вас благодарить.

Янни, доселе молчавшая, со вздохом произнесла:

– Боюсь, я слишком углубилась в собственные затруднения. Я совсем позабыла, каким непростым может оказаться для тебя это возвращение. Да, я предполагала, что радоваться будет особо нечему, но вот об опасности как-то не подумала. Ну не дура ли, право слово!

– Затруднений у тебя предостаточно, так что не за что извиняться, – покачала головой Кефрия.

– И тем не менее, – почти торжественно продолжала Янни, – время настало такое, что пора уже отбросить заботу о хороших манерах и честно говорить, что у кого на уме. И дело касается не только наших с тобой отношений. Думается, все торговое сословие должно вооружиться искренностью, если, конечно, всерьез надеется выжить. Ох, Са! Посмотрите только, что сталось с Большим рынком! Хорошо, если половина уцелела!

Команда готовилась к швартовке, а Рэйн, обшаривая взглядом столпившихся на причале людей, заметил Грэйга Тениру. Им не доводилось встречаться с той самой ночи летнего бала, когда все началось. Рэйн сам удивился внезапно нахлынувшим чувствам. Да, Грэйг был и до сих пор оставался его другом. Но теперь Рэйн невольно связывал его с гибелью Малты и ничего не мог с этим поделать.

Неужели теперь, без нее, каждый прожитый день будет окрашиваться болью? А впрочем, так тому, наверное, и следует быть.

Вот Кендри прижался боком к причалу. С берега подали трап, и, как только стало возможно, толпа устремилась на борт. Кто-то обнимался, кто-то засыпал взволнованными вопросами команду и капитана. Рэйн стал проталкиваться сквозь людское скопище. Его мать, Кефрия и Сельден следовали за ним.

И стоило ему поставить ногу на причал, как перед ним возник Грэйг.

– Рэйн? – спросил он негромко.

– Да, это я, – ответил скрытый вуалью уроженец Чащоб. Он протянул Грэйгу руку в перчатке, и тот не просто пожал ее, но еще и притянул друга к себе вплотную, чтобы спросить на ухо:

– Сатрапа нашли?

Рэйн покачал головой. Грэйг нахмурился и торопливо заговорил:

– Тогда пошли скорее со мной. И вы, и Вестриты. У меня тут повозка наготове стоит. Я три дня посылал мальчишку на высокий мыс – высматривать Кендри. Поторопимся! У нас тут, в Удачном, последнее время невесть что болтают, так что не место вам здесь. – И Грэйг вытащил из-за пазухи видавший виды плащ батрака, чтобы сунуть его Рэйну. – Накинь сверху, пусть не так бросается в глаза, что ты из Чащоб!

Рэйн на некоторое время утратил дар речи. Потом схватил протянутый плащ, накинул его на плечи Янни и вручил мать Грэйгу, сам же без долгих расшаркиваний взял под руку Кефрию.

– Пошли скорее, и разговоров поменьше, – шепнул он женщине. И заметил, как та крепче ухватила за руку Сельдена. Мальчик уже уловил какую-то неправильность в происходившем. Глаза у него округлились, он со всех ног поспешил за матерью.

Все их вещи при этом остались на корабле. И тут уж ничего поделать было нельзя.

Грэйгова повозка оказалась отнюдь не каретой – скорее телегой, приспособленной для перевозки грузов, но никак не людей. От нее явственно разило рыбой. У задка повозки стояли два крепко сбитых молодых человека, одетых так, как одевались рыбаки с Трех Кораблей. Рэйн помог женщинам забраться внутрь, а Грэйг вскочил на сиденье возчика и сразу схватил вожжи.

– Там лежит парусина, накройтесь! – посоветовал он. – Не так вымокнете.

– И глаза никому не намозолим, – невесело заметила Янни.

Они с Рэйном развернули и натянули полотнище, и все уселись под ним, плотно прижимаясь друг к дружке. Их сопровождающие устроились позади, свесив ноги наружу, и Грэйг тронул впряженную в повозку старую-престарую клячу.

– А почему так пусто в гавани? – обратился Рэйн к одному из рыбаков. – Куда подевались все корабли?

– Часть на дне, а часть гоняется за калсидийцами, – был ответ. – Аккурат вчера те снова попытались напасть. Два корабля сунулись прямо в порт, а еще два болтались поодаль. Ну и накинулась же на них Офелия! А за ней и другие! Любо-дорого было посмотреть, как драпали калсидийцы! Только наши, без сомнения, все одно их настигли. Теперь вот ждем, пока воротятся.

При этих словах Рэйн ощутил смутное беспокойство, но чем оно было вызвано – так и не понял. Лошадка медленно тащила повозку по городским улицам, неплотный тент болтался и хлопал, и время от времени Рэйну удавалось бросить взгляд наружу. Кое-где шла торговля, но по сравнению с былыми временами – довольно чахлая, да и в целом вид у города был нездоровый. Народ большей частью торопился куда-то по неотложным делам, а те, кто оглядывался на повозку, провожали ее взглядами, полными подозрения. К тому же Рэйну показалось, что добирались они к дому семьи Тенира весьма кружным путем. Но вот наконец прибыли. Вооруженные молодцы, стоявшие в воротах, встретили повозку и сразу закрыли за ней прочные створки. Как только Грэйг остановил лошадь, распахнулась дверь дома, и первой наружу выскочила Нарья Тенира, мать Грэйга, и за нею – две его сестры.

– Ну как? Ты их нашел? Они живы? – немедленно спросила Нарья.

Грэйг откинул парусиновый полог, показывая привезенных гостей.

А Сельден уже карабкался наружу, крича во все горло:

– Бабуля! Бабуленька!

Ибо на крыльце дома стояла Роника Вестрит. И раскрывала объятия, чтобы прижать к сердцу своего единственного уцелевшего внука. Единственного…

* * *

Сатрап Касго, наследник Жемчужного Трона и Мантии Праведности, изволил почесать грудь. Ногти подцепили длинную прозрачную полоску отмирающей кожи, и Малта отвела взгляд, чтобы удержаться от злорадной гримасы.

– Нет, это невыносимо! – в очередной раз пожаловался джамелийский монарх. – Моя кожа безвозвратно погублена! Что это за кошмарный розовый цвет? Моему лицу уже не блистать былой красотой. – И он осуждающе покосился на Малту. – Поэт Маанке однажды сравнил мой высокий лоб с мерцающей жемчужиной. И вот теперь я обезображен!

Кикки незаметно, но вполне осязаемо ткнула Малту в поясницу коленом. Сердечная Подруга лежала на половичке у койки сатрапа, Малта же устроилась рядом с ней на полу. Таково было место служанки в этой тесной палатке. Малта вздрогнула от тычка (спина у нее и так болела), но распознала намек. Она призадумалась, что бы такое соврать, и сказала:

– У нас в Удачном говорят: «Женщина, которая раз в году умывается водой из Дождевой реки, никогда не состарится». Лекарство не из приятных, это точно, но, говорят, вправду помогает сохранить цвет лица свежим, как в юности.

Кикки за спиной тихо вздохнула, выражая одобрение. Малта справилась. Чело сатрапа немедленно прояснилось.

– Да, – сказал он, – красота, несомненно, требует жертв, но когда это меня страшили невзгоды? Однако мне хотелось бы знать, что там с кораблем, к которому мы должны были присоединиться возле устья реки! Надоело уже без толку болтаться на одном месте. Тем более что корабль таких размеров, как этот, не лучшим образом приспособлен для открытого моря!

Малта скромно потупилась и оставила свое мнение при себе, хотя слова сатрапа говорили о его полном и беспросветном невежестве в морских делах. Калсидийцы на этих самых галерах путешествовали месяцами. Так что легенды, повествовавшие об их способности обходиться весьма скудными рационами и прекрасно чувствовать себя в море на открытых беспалубных кораблях, были более чем правдивы. А репутация калсидийцев как великих мореходов и морских разбойников – нисколько не преувеличена.

Галера, на которой сейчас находились сатрап, Малта и Кикки, покинула речное устье несколько суток назад. Касго, помнится, сильно прогневался, отчего это их немедленно не перегрузили на корабль-матку, а Малта испытала горькое разочарование, обнаружив, что в устье не стоят на страже живые корабли. Она-то ведь держалась только надеждой, что они вот-вот появятся, перехватят галеру и выручат ее. И когда калсидийское судно абсолютно невозбранно устремилось в открытое море, Малту охватило отчаяние, не выражаемое никакими словами. Как глупо было надеяться на спасение! «Мечты и надежды, – сказала она себе, – только мешают. От них утрачиваешь силу. А потом все равно выясняется, что никто не спешит тебе на подмогу: ни живые корабли, ни Рэйн… вообще никто. И чудесные спасения только в сказках бывают. А в жизни все приходится делать своими руками!»

Еще у нее имелось множество подозрений, о которых она не стала рассказывать ни сатрапу, ни Кикки. В частности, что их галера была далеко не в полном порядке. Ее действительно безбожно заваливало с борта на борт, и воды в трюме было гораздо больше, чем следовало бы. Уж верно, Дождевая река неплохо прошлась и по смоленым швам между досками ее обшивки, и по самим доскам. То-то после выхода из устья капитан все забирал к северу, в сторону Калсиды, и далеко от берега не уходил. Знать, имел в виду, что галера в любой момент может рассыпаться, а возле берега у них по крайней мере будет шанс спастись вплавь. Словом, у Малты были хорошие основания предполагать, что капитан двигался кратчайшим курсом домой – и делал все от него зависевшее, чтобы добраться туда и при корабле, и с нечаянно доставшимся грузом.

– Пить… – прохрипела Кикки.

Теперь она очень редко подавала голос. И с коврика больше не поднималась, даже не садилась на нем. Малта по возможности поддерживала чистоту и ждала неминуемой смерти своей подопечной. Девушка подала Подруге чашку воды, та потянулась к ней губами, и струпья, окружавшие ее рот, сразу лопнули, выступила кровь. Кикки кое-как глотнула, и Малта промокнула розовую от крови воду, сбегавшую по ее подбородку. Кикки выхлебала слишком много речной воды, чтобы остаться в живых, и слишком мало, чтобы умереть быстро. Теперь у нее, наверное, все кишки были изъязвлены не меньше, чем губы. Так что лучше даже и не думать об этом.

И все же, несмотря на слабость и боль, слово, данное Малте, Сердечная Подруга сдержала. Малта ухаживала за ней и помогла продержаться до появления калсидийского корабля. А теперь Кикки прилагала все усилия, обучая Малту науке выживания в тех условиях, в которые они угодили. Говорить она теперь почти не могла, но слабый толчок, кашель, вздох, красноречивый взгляд – все рассказывало без слов. Иные ее подсказки просто делали жизнь худо-бедно терпимой. Так, Малта уже выучилась прекращать беспрестанное нытье Касго, либо обращая его внимание на положительные аспекты той или иной незадачи – либо восхваляя его мудрость и мужество перед лицом очередной «ужасающей тяготы». Поначалу Малту всякий раз блевать тянуло от необходимости придумывать какую-то сладкую ложь. Однако «средство от нытья» работало безотказно, а значит, следовало и дальше его применять. Раз уж ей приходится делить с ним этот крохотный закуток, так отчего бы не сделать совместное существование по возможности приемлемым?

А лучшими в сутках были те часы, когда после ужина он отправлялся покурить с капитаном. Вдосталь надышавшись дурманного дыма, сатрап возвращался размягченный, сонный, готовый со всем соглашаться.

Но это так, мелочи. Кикки научила ее кое-чему другому, более важному. В кожаной палатке стояла одна общая параша, и когда Малта первый раз потащила ее выплескивать за борт, моряки-калсидийцы провожали ее улюлюканьем, а кто-то даже щелкал зубами. Когда же она возвращалась, один из них загородил ей дорогу. Малта, не поднимая глаз, попробовала его обойти. Но он лишь шагал то в одну сторону, то в другую, не давая ей пройти, и сердце Малты колотилось сильнее и сильнее. В конце концов ей все же удалось прошмыгнуть, но мужчина протянул руку, накрыл горстью ее грудь и пребольно сжал. Так, что она вскрикнула от испуга и боли. Калсидиец расхохотался и дернул ее к себе, так притиснув, что ей нечем стало дышать. Его свободная рука проникла под ее блузу и завладела второй грудью. Мозолистые пальцы царапали кожу, грубо лаская. Малта не в силах была ни двинуться, ни закричать. Стоя сзади, он прижал ее зад к своим чреслам, начал тереться… остальные пялились во все глаза, завидуя и, видимо, предвкушая, что будет дальше.

Но когда насильник принялся задирать Малте юбку, к девушке внезапно вернулось самообладание и она вспомнила о том, что у нее в руках по-прежнему находилась пресловутая параша – выплеснутая, но, между прочим, не выполосканная. Малта как могла извернулась и что было силы шарахнула матроса деревянным ведерком. При этом вся жижа, что еще оставалась на дне, полетела ему непосредственно в рожу. Он взревел и выпустил Малту, невзирая даже на хохот и подначки дружков. А девушка, вырвавшись из его рук, мигом юркнула в палатку.

Сатрапа там, по счастью, не оказалось: он как раз делил трапезу с капитаном. Малту затрясло от пережитого ужаса, и она съежилась на полу рядом с задремавшей Кикки. Снаружи раздавались чьи-то шаги, и ей все казалось, что в палатку вот-вот ворвется насильник и доделает «дело». Малта дрожала так, что стучали зубы. Проснувшаяся Кикки увидела так называемую служанку в самом дальнем углу: та держала перед собой кружку для воды, которую собиралась использовать как оружие. Подруга сразу поняла: что-то стряслось, и постепенно вытянула из Малты всю историю. Когда та кончила рассказывать, задыхаясь от слез, Кикки покачала головой.

«Плохо… для всех нас, – сказала она. Она говорила короткими фразами, делая передышки. Рот и горло у нее болели немилосердно. – Им следовало бы убояться… лапать тебя… без разрешения Касго. А они… вон что творят… Не боятся… – Кикки помолчала, обдумывая случившееся. Потом собралась с силами и продолжала: – Нельзя допустить… чтобы тебя… изнасиловали. Если это произойдет… и Касго им головы не поотрывает… они потеряют уважение… ко всем нам. – Помолчала еще и предупредила: – Только смотри… Касго не пожалуйся. Он это использует… против тебя же… станет грозить… чтобы ты его слушалась. – Она трудно дышала, явно страдая. – Или вовсе отдаст им… чтобы расположить их к себе… как отдал Сериллу. Надо защитить тебя… и тем самым всех нас. – Кикки огляделась, потом протянула нетвердую руку и подобрала одну из тряпок, которыми Малта промокала ее рот после питья. Тряпка была сплошь покрыта кровяными разводами. – Вот, – сказала Подруга. – Пристрой… у себя между ног… и не вынимай. А если кто… привяжется… сразу кричи: „Фачейи кол!“ Запомни… „Фа-чейи кол“… Это по-нашему „У меня кровь“… Он отстанет, когда услышит… или когда увидит…»

Кикки жестом попросила напиться и сделала несколько глотков. Отдышалась и пояснила:

«Калсидийцы называют женские месячные „кровавыми днями“ и очень боятся их. Они полагают… – Кикки заново перевела дух и даже улыбнулась. Малта увидела: белые зубы молодой женщины были сплошь обведены потеками крови. – Они полагают, что в это время женская плоть „гневается“… И что мужская плоть будет… если вторгнется… будет непременно уничтожена этим гневом…»

Малта посмотрела на тряпку, которую держала в руке, и вслух удивилась:

«Надо же, глупость какая…»

Кикки медленно пожала плечами.

«Глупость, верно, – прошептала она. – Но нам на руку. – И посоветовала: – Только не кричи об этом… по малейшему поводу. А то они… догадаются… они же понимают… что такие дни у женщины… не всегда… – Потом улыбка пропала с ее лица. – Но если все-таки не поможет, – продолжала Подруга, – не пытайся… с ним драться. Он только больше покалечит тебя… – Ей стало совсем трудно дышать, но она все же докончила: – Тебя будут бить, пока… пока не прекратишь сопротивляться. Чтобы впредь помнила… где твое место…»

Этот разговор между ними состоялся уже несколько суток назад. С тех пор Кикки редко говорила так много, ограничиваясь двумя-тремя словами. Силы с каждым днем покидали ее, а от ран и нарывов на коже начало скверно попахивать. Малта отлично понимала, что долго Кикки не протянет. Ей даже хотелось, чтобы мучения молодой женщины скорей прекратились. С другой стороны, со смертью Подруги Малта теряла свою единственную союзницу.

Ей самой уже до предела обрыдло жить в нескончаемом страхе, вот только выбор у нее был небогатый. Все ее решения за последнее время принимались под давлением страха. Вся жизнь была ему посвящена. Она даже палатку теперь покидала не иначе как по прямому приказанию Касго. И когда ей приходилось высовываться наружу, она действовала по возможности расторопно, стараясь при том ни с кем не встречаться глазами. На палубе ее всякий раз встречало дружное улюлюканье, однако рукам воли никто пока не давал, и она невозбранно выплескивала за борт парашу.

– Ты поглупела или просто ленишься? – вторгся в размышления Малты громкий голос сатрапа.

Девушка вздрогнула и подняла голову. Она действительно задумалась слишком глубоко и не расслышала первого оклика.

– Прошу прощения, – пробормотала она, постаравшись придать голосу побольше искренности.

– Я говорил о том, что мне скучно. Еда невкусная, вина не подают, а покурить удается только с капитаном. Ты умеешь читать? – Малта озадаченно кивнула, и приказ последовал незамедлительно: – Сходи узнай, найдутся ли у капитана какие-нибудь книги. Если найдутся, будешь читать для меня.

У Малты мгновенно пересохло во рту.

– Но я не читаю по-калсидийски.

– Ну конечно, где тебе. Я сам буду читать! Сходи, говорю, раздобудь мне книгу!

Малта прилагала все усилия, чтобы не выдать своего страха.

– Но как же я попрошу книгу, если я по-калсидийски даже не говорю?

Сатрап возмущенно фыркнул:

– Поистине удивляюсь я некоторым родителям, позволяющим своим детям коснеть в дремучем невежестве! Разве Удачный не граничит с Калсидой? Как же получилось, что ты не обучена языку ближайших соседей? О, деревенщина беспросветная! Мудрено ли после этого, что вы с Калсидой никак не можете договориться. – И сатрап тяжко вздохнул. Ну ни дать ни взять многодумный глава государства, изнуренный заботами о нерадивых и ничего не ценящих подданных. – Сам я, – продолжал он, – за книгой идти не могу, с меня кожа облетает, как листья с дерева осенью. Может, сумеешь затвердить хоть несколько слов? Значит, так: постучишь в двери, бухнешься на колени, являя должное смирение, и скажешь: «Ла-ни-ра-кейе-лой-ен».

Калсидийскую фразу он выпалил на одном дыхании. Малте не удалось даже различить, где кончалось одно слово и начиналось другое.

– Ла-ни-ра-кеен… – неуклюже повторила она.

– Да нет же, дура! «Ла-ни-ра-кейе-лой-ен»! Да, и еще не забудь на конце добавить «ре-кал», чтобы он не посчитал тебя грубиянкой. Ну, бегом, пока окончательно все не забыла!

Мгновение Малта молча смотрела на этого человека, от которого зависела ее жизнь. Если начать упрашивать его не посылать ее к капитану, он непременно захочет знать почему. Нет уж. Лучше не давать ему в руки такого оружия против себя. Малта собрала в кулак все свое мужество и сказала себе: может, матросы остерегутся к ней приставать, если ясно будет, что она направляется с поручением к капитану? Тем более что на пути обратно она будет нести с собой книгу. Книга как-никак собственность капитана, так не решатся же они ее портить!

И Малта выбралась из кожаного покойчика, безостановочно бормоча калсидийскую фразу, точно молитву.

Ее путь лежал вдоль всего корабля по настилу над скамьями гребцов. Как и следовало ожидать, девушку немедленно встретило многоголосое улюлюканье. Малта пришла в ужас, но постаралась ничем не выдать своих чувств. Она знала, что явный страх только раззадорит матросов, и без того готовых на подвиги.

– Ла-ни-ра… – твердила она про себя.

Ей удалось невозбранно достичь дверей капитанской каюты. Здесь она постучала, трепетно надеясь, что стук не оказался слишком громким.

Изнутри раздраженно прозвучал мужской голос. Малте оставалось только молиться, что это означало разрешение войти. Она приоткрыла дверь и робко заглянула внутрь. Капитан, оказывается, лежал на койке. При виде Малты он вскинулся на локте, гневно глядя на нее.

– Ла-ни-ра-кейе-лой-ен! – тотчас выпалила она. Запоздало вспомнила наставления сатрапа, рухнула на колени и, низко нагнувшись, добавила: – Ре-кал!

Капитан что-то сказал, и она осмелилась поднять взгляд. Он, не двигаясь, повторил сказанное, на сей раз погромче. Она опустила голову и покачала головой, моля Небеса, чтобы он сообразил: она не понимает. Вот капитан поднялся… Малта напряглась всем телом, снова вскинула глаза и увидела, что он указывает ей на дверь. Малта кинулась в указанном направлении на четвереньках, причем задом наперед. Очутившись снаружи, она торопливо вскочила, низко поклонилась капитану и закрыла дверь, как говорится, с той стороны.

При виде нее ненасытные калсидийцы снова подняли гвалт. Они орали по-кошачьи, чмокали, щелкали языками, стучали зубами. Настил, по которому предстояло пройти, показался Малте нескончаемым. Она прижала руки к груди и бросилась бегом. Она почти преодолела настил, когда кто-то крепко ухватил ее за лодыжку. Малта упала плашмя, расшибив себе не только колени и локти, но даже и лоб. Падение почти оглушило ее, когда же она перекатилась на спину, то увидела над собой молодого калсидийца. Он смеялся. Он был очень красив – рослый, светловолосый, чем-то похожий на ее отца. Даже глаза были почти как у него – голубые. Матрос склонил голову к плечу и что-то сказал ей. Кажется, он о чем-то спросил.

– Я в порядке, – пробормотала Малта.

Он ответил улыбкой. Малта испытала такое облегчение, что едва не улыбнулась в ответ. Калсидиец же наклонился… И одним движением задрал ей спереди юбку. Сам он уже стоял на одном колене, торопливо расстегивая пряжку ремня.

– Не-е-ет!.. – завопила Малта и попыталась ползти прочь, но он снова поймал ее за лодыжку и этак небрежно, без видимого усилия, подтащил к себе.

Другие матросы уже поднимались на ноги, чтобы не пропустить самого интересного. Насильник уже полностью изготовился «к бою», и тут-то Малте вспомнилось заветное заклинание, которому обучила ее Кикки.

– Фа-чейи кол!.. – заверещала она. – Фа-чейи кол!..

Калсидиец так и замер на месте. Малта машинально убрала с лица волосы… и матрос отшатнулся, словно ударенный, прошипев какие-то слова, полные ужаса и отвращения. «Сработало!..» Малта перевернулась и вскочила, чтобы в два прыжка одолеть оставшееся расстояние. Откинув входной клапан, она буквально рухнула на пол, всхлипывая и задыхаясь. Локти жестоко саднили. Девушка почувствовала, как что-то затекло в глаз, и сморгнула. С ресниц капнула кровь. Малта вспомнила, как ударилась лбом, и поняла, что падение разбередило рану на лбу.

Сатрап даже голову от подушки не оторвал. Лишь требовательно спросил:

– Где моя книга?

Малта кое-как успокоила дыхание и ответила:

– По-моему, у него ни одной нету. – «Вот так. Правильные слова. Причем ровным голосом. Только не показывать ему страх…» – Я сказала, как ты велел. А он указал мне на дверь.

– Безобразие, – пробормотал владыка Джамелии. – Чует мое сердце, умру я от скуки на этом прокля́том корабле. Вот что. Иди сюда, будешь мне пятки чесать. Может, хоть усну. Все равно здесь больше нечего делать!

«Выбора нет», – сказала себе Малта. Сердце у нее по-прежнему колотилось, а горло так пересохло, что трудно было дышать. Либо пятки ему чесать, либо умереть жестокой и до крайности отвратной смертью. Локти и колени так и горели, похоже, она их здорово ободрала. Малта извлекла длинную занозу, обнаруженную в ладони, и уселась на пол у ног сатрапа. Он покосился на нее… и при первом же прикосновении отдернул ступню:

– Это еще что? Что случилось?

Вопрос, похоже, касался ее окровавленного лба, и Малта ответила просто:

– Я упала, вот рана и открылась.

Она поднесла руку ко лбу, чтобы осторожно пощупать. На пальцах осталась не только липкая кровь, но и густой белый гной. Малта уставилась на него в ужасе. Торопливо подхватив одну из тряпок Кикки, она прижала ее к ране. Больно было не слишком, но гноя оказалось такое количество! Малту снова затрясло, но уже по другой причине. Что все это значит? Что с ней происходит?

И не было даже зеркальца, чтобы поглядеться в него и хоть что-то понять. Руками же Малта все последнее время старалась к шраму не прикасаться – наверное, чтобы пореже вспоминать о его существовании. А он таки существовал, да еще как! Малта собралась с духом и стала внимательно ощупывать. Было больно, но вполне терпимо. Совсем не так, как можно было предположить по количеству крови и гноя. Сам же шрам оказался длиной с ее указательный палец и к тому же в два пальца толщиной. Сущий гребень. Жесткий, хрящеватый, бугристый. Малта содрогнулась, желудок поднялся к горлу. Она посмотрела на сатрапа и тихо спросила:

– Как он выглядит?

Он, похоже, просто не услышал ее.

– Не прикасайся ко мне! – взвизгнул Касго. – Ступай умойся да перевяжись чем-нибудь! Пфуй!.. Смотреть тошно! Уйди от меня!

Малта отвернулась от него, перевернула тряпочку и снова прижала ко лбу. Ткань быстро промокла, по руке Малты от запястья к локтю засочилась розоватая сукровица. Останавливаться она, похоже, не собиралась. Малта пересела к Кикки, ища у той утешения. Ей было до такой степени страшно, что она даже не расплакалась. Лишь прошептала:

– Наверное, я умираю?

Кикки не ответила. Малта присмотрелась внимательнее…

И увидела, что Сердечная Подруга сатрапа была мертва.

В это время снаружи послышались возбужденные крики матросов. Сатрап немедленно приподнялся, потом сел.

– Корабль! – вырвалось у него. – Они окликают корабль! Может, хоть теперь дождемся настоящей пищи и вдоволь вина! Малта, живо тащи мои… Э, да что еще с тобой?

Он раздраженно уставился на Малту. Потом додумался проследить направление ее взгляда.

– Умерла, – констатировал он. И огорченно покачал головой. – Ну что за досада!

* * *

Серилла распорядилась накрыть стол в библиотеке. И, сидя там, ждала его с нетерпением, не имевшим, правда, никакого отношения к голоду. Ужин подавала служанка с татуированным лицом. Делала она это по всем правилам высшего джамелийского света, и почему-то это бесконечно раздражало Сериллу.

– Не беспокойся, – почти резко остановила она девушку, собравшуюся было налить ей чаю. – Остальное я сделаю сама, а ты ступай себе. И помни, пожалуйста, что я не велела беспокоить.

– Слушаюсь, госпожа. – Женщина невозмутимо склонила голову и удалилась.

Серилла вынудила себя сидеть у стола в полной неподвижности, пока дверь за спиной не была плотно прикрыта. Тогда она быстро поднялась, на цыпочках перебежала комнату и тихо опустила щеколду.

Незадолго перед этим какой-то слуга распахнул на окнах тяжелые шторы, впуская внутрь свет ветреного непогожего дня. Серилла очень тщательно задернула их, проследив, чтобы между краями не осталось никаких щелок. И, лишь уверившись, что никто не нарушит ее уединения и не сможет подглядеть, вернулась к столу. Еда мало интересовала ее. Серилла сразу схватила салфетку – и с надеждой стала трясти.

Оттуда ничего не выпало.

Какое разочарование!..

Прошлый раз в свернутой салфетке отыскалась тайно вложенная записка. Каким образом Мингслею это удалось, Серилла понятия не имела, но – удалось же, и она крепко надеялась снова получить от него весточку. Она ведь ответила на ту первую его записку, положив, как он и наказывал, свой ответ под цветочный горшок в заброшенном садике позади дома. Когда-то там выращивали душистые травы, но теперь в садик очень редко кто-либо заглядывал. Позже Серилла проверила, на месте ли ее письмецо, и убедилась, что его забрали.

Мингслею уже пора было бы вновь написать ей…

Если только все это не было хитростью, спланированной и претворенной Роэдом. Вот уж кто был готов всех и каждого подозревать! Похоже, Роэд открыл для себя, какую власть давала человеку жестокость, и это открытие буквально на глазах разъедало его душу. Сам он был решительно не способен хранить секреты, зато винил всех вокруг в распространении слухов, то и дело ужасавших Удачный. Роэд без конца хвастался Серилле, что за жуткие происшествия настигали всякого отваживавшегося поднять против него голос, но в непосредственном участии в описываемых расправах не сознался ни разу, выражаясь примерно так: «Двиккера славно поколотили за его наглость. Справедливость восторжествовала!» Вероятно, Роэд рассчитывал, что подобные разговоры привяжут ее к нему. Получалось, однако, противоположное. Серилле уже делалось тошно и холодно при одной мысли о нем. Она была готова рискнуть всем, чем угодно, лишь бы избавиться от него.

Когда от Мингслея поступила та первая записка с предложением союзничества, Сериллу, помнится, потрясла его смелость. Записка-то выскользнула из салфетки прямо ей на колени, когда она обедала с главами удачнинского Совета. Следовало предположить, что кто-то среди них был причастен к появлению тайного письмеца. Серилла пристально вглядывалась в лица, но не нашла никаких подтверждений и решила, что отправитель, скорее всего, действовал при посредстве слуг. Слугу, как известно, очень легко подкупить.

Решение написать ответ далось Серилле ценой мучительных размышлений, длившихся целый день, и, когда наконец она сунула кусочек бумаги под цветочный горшок, на душе скребли кошки: что, если она уже опоздала? Но нет, записку забрали. Ладно, и где же новая?

Быть может, она написала слишком сдержанный ответ? И Мингслей счел ее тон плохой платой за собственную откровенность? Он-то прямо в лоб и без обиняков предложил ей сделку, от которой она, прямо скажем, подпрыгнула. Для начала он поклялся в верности лично ей и сатрапу, которого она представляла. Затем всячески покрыл тех, кто подобной верности не изъявлял. Не стесняясь в выражениях, Мингслей описал, как предатели из числа «новых купчиков» замыслили похитить сатрапа из дома Давада Рестара, и не просто замыслили, но и заручились поддержкой со стороны джамелийских вельмож и калсидийских наемников, которым – тем и другим – были плачены немалые деньги. Однако план провалился. Калсидийцы, напавшие на Удачный, прельстились возможностью пограбить и нарушили союзнические клятвы. А столичные царедворцы перегрызлись между собой до такой степени, что ни до чего прочего им просто не было дела. Некоторые глупцы из числа предателей ждали появления джамелийского флота, который-де поможет им захватить и удержать власть в Удачном. Так вот, Мингслей полагал, что надеялись они зря. Сторонники традиций в Джамелии обладали позициями гораздо более сильными, чем думалось заговорщикам. Короче говоря, заговор пошел прахом как в Удачном, так и в столице, и все благодаря ее, Сериллы, своевременному вмешательству. Все были наслышаны о ее смелом шаге, позволившем вырвать государя из рук злодеев. А кое-кто даже слышал, будто сатрап пребывал сейчас под хранящим крылом семейства Вестритов.

Письмо Мингслея отличалось прекрасным почерком и тщательным подбором слов. Далее он сообщал, что он сам и другие честные люди из «новых» были весьма озабочены очищением своих имен от незаслуженной грязи и, конечно, сохранением своих вложений в Удачном. В чем их премного вдохновило отважное заявление Сериллы о невиновности Давада Рестара в приписываемых ему преступлениях против сатрапии. Самая простая логика подсказывала: если невиновен Давад, значит нечего клеймить и его ближайших товарищей по торговому делу. Так вот, эти честные, но постыдно оболганные люди очень хотели бы заключить мир и союз с торговцами из старинных семей, чтобы вместе с ними встать под знамя сатрапа.

И далее Мингслей переходил непосредственно к делу. «Верные» из числа «новых» хотели, чтобы Серилла замолвила за них словечко перед Советом Удачного. А прежде того – избавилась от Роэда Керна, у которого голова была определенно слишком горячая, а руки – по локоть в крови. Вот тогда можно будет договариваться дальше. А в обмен на «отставку» Роэда «верные» снабдят Сериллу списком «новых купчиков», состоявших в заговоре против сатрапа. В этом списке она найдет не только жителей Удачного, но также столичных вельмож и калсидийских владык, оказавшихся замешанными в деле. Тут Мингслей вполне бесхитростно намекал, что сохранение сего списка в тайне могло принести его обладателю – или обладательнице – весьма нехилые дивиденды. Женщина, владеющая подобными сведениями, вполне могла позволить себе спокойную и независимую жизнь – хоть в Удачном, хоть в Джамелии.

Серилла сделала вывод, что Мингслей дотошно побеседовал с кем-то, кто очень хорошо ее знал.

Решив все же ответить, она составила весьма нейтральное и выдержанное письмо. Она не стала обращаться к нему по имени и подавно своим именем не подписалась. Несколько коротких строчек просто сообщали, что она нашла его послание многообещающим и интересным. Намекнула, что среди ее нынешних союзников найдутся люди, готовые чутко отнестись к возможности подобных переговоров. Готов ли он назначить место и время для встреч?

Трудясь над ответом, она всячески принуждала себя мыслить холодно и бесстрастно. В политических играх подобного рода редко обходилось без обмана, а уж о правилах чести не стоило и говорить. Вот сделать хорошую мину при плохой игре – это запросто. Сию науку ей вполне преподал еще прежний сатрап… Теперь Серилла взывала к его тени, стараясь применить к создавшемуся положению ясность взгляда, свойственную покойному старику. Что касается заговора против Касго, у Мингслея самого было рыльце в пуху. Уж слишком хорошо он был обо всем осведомлен. Но вот прилив сменился отливом, и Мингслей решил перебежать на другую сторону. Отчего ж не помочь, если только она сможет? Ей это пойдет на пользу, тем более что и сама она в данное время занималась примерно тем же. Можно будет использовать сотрудничество Мингслея, заручаясь доверием Роники Вестрит и ее единомышленников в Совете. Как горевала Серилла, что Роника не жила более в одном с нею доме! Нет, она не жалела, что вовремя предупредила старуху. Все было к лучшему: обманув таким образом Роэда, Серилла вернула себе некоторую толику мужества, необходимого, чтобы снова начать самой определять свою жизнь. А Ронике она со временем намекнет, кто именно тогда ее выручил. Подумав так, Серилла угрюмо улыбнулась собственным мыслям. Чего доброго, скоро она, как тот же Мингслей, примется по-новому толковать все, что сделала, выставляя себя в выгодном свете.

Да, бабка Вестрит сейчас как нельзя более пригодилась бы ей. Трудно самой разобраться в запутанном клубке взаимных обвинений, подозрений и сплетен. Слишком многое зиждилось на том, что именно было известно Мингслею, а что он просто подозревал. А Роника как-то очень уж здорово умела разбираться в подобного рода вещах.

И еще у Роники был дар заставлять ее, Сериллу, плодотворно размышлять. Молодой женщине без конца приходило на ум некогда сказанное старухой. О том, что можно почерпнуть силу в прошлом, не угодив в ловушки пережитого. Было время, когда она пыталась применить эти слова лишь к тому давнему кошмару насилия и избиений. Но почему бы не дать им более широкого толкования? Вот, например, то обстоятельство, что она много лет была Сердечной Подругой сатрапа. В какой мере оно определяло ее будущее? Или следовало отринуть эту часть прожитой жизни и стать жительницей Удачного? Его независимой жительницей?

* * *

– Не хотелось бы тебя торопить… – Грэйг вошел в гостевую комнату, где помещался Рэйн, неся целую охапку одежды, и пинком затворил за собой дверь. – Однако другие уже собрались и ждут. Некоторые с раннего утра здесь торчат, и терпение у них на исходе. Вот сухая одежда… кое-какая, я думаю, тебе подойдет. По крайней мере, твоя на мне сидела как родная, когда я на балу торговца из Чащоб изображал! – Тут Грэйг, похоже, заметил, как болезненно содрогнулся его друг, и спохватился: – Ох, прости… И за то, что упомянул, и за ту историю с каретой… когда Малта расшиблась.

– Ей от твоих сожалений теперь ни жарко ни холодно. – «Ох, сказанул…» – Прости, дружище, я просто… ну не могу об этом говорить, понимаешь… – Грэйг печально кивнул, а Рэйн покопался к одежде и облюбовал рубашку с длинными рукавами. Перчаток не нашлось, что ж, придется воспользоваться своими, хоть они и промокли. И мокрой вуалью. «Ну и провались. Какая, в сущности, разница?»

– Можешь не можешь, а говорить про все это, боюсь, придется, – сказал Грэйг, и в его голосе прозвучало искреннее сочувствие другу. – Понимаешь, то, что ты Малте не чужой, породило в городе такие слухи… Кое-кто болтает, будто она похитила сатрапа из того места, где его держали у вас в Чащобах, а другие стоят на том, что она, по крайней мере, помогала побегу. А третьим Роэд Керн успел напеть в уши, что-де она уже выдала сатрапа калсидийцам, поскольку, мол, она сама калсидийка, ну и…

– Да заткнись ты! – вырвалось у Рэйна. – То есть я хотел сказать, погоди…

Его лицо было уже скрыто вуалью, но все равно он повернулся к Грэйгу спиной. Стиснув зубы и изо всех сил сжав кулаки, он молился только о том, чтобы не расплакаться прямо здесь и сейчас. В горле стоял ком, он задыхался.

– Прости, – пробормотал Грэйг.

Рэйн трудно перевел дух.

– Это я должен извиниться, – проговорил он. – Ты не видел… не знаешь, через что я прошел. Удивительно, что ты вообще о чем-то прослышал. Вот что. Малта мертва. И сатрап мертв. – Ему захотелось истерически рассмеяться, смех рвался наружу и душил пуще слез. – На самом деле и мне следовало бы умереть. Я и чувствую себя вполне мертвым. Но… Послушай, что скажу. Малта отправилась в заваленный город ради меня. Там, в подземелье, лежала драконица, застрявшая между двумя жизнями. Одна для нее кончилась, а другая никак не могла начаться. Она была… ну… в гробу, что ли… или в чем-то наподобие кокона… не знаю даже, как и назвать. Она пыталась вырваться и занималась тем, что изводила меня, вторгаясь в мои сны, искажая ход моих мыслей. Малта знала об этом. Она хотела избавить меня…

– Драконица? – переспросил Грэйг. Судя по его тону, душевное здоровье Рэйна внушило ему внезапные опасения.

– Так я и знал, что ты не поверишь! – свирепо обернулся Рэйн. – Можешь ты просто дослушать до конца, не задавая вопросов и не бросая косых взглядов? – И Рэйн кратко, но емко пересказал другу основные события того памятного дня. Грэйг только таращил глаза. – Если не веришь мне, спроси у Кендри, – довершил свою повесть Рэйн. – Корабль тоже видел драконицу, и это зрелище… ну, что ли… переменило его. Он стал таким мрачным и все время хотел, чтобы его капитан был поближе к нему, чтобы почаще его за что-нибудь хвалил. Мы даже беспокоились за него. – Рэйн помолчал и добавил: – Я больше не видел Малту, дружище. Они все умерли, Грэйг. И не было никакого заговора с целью похитить сатрапа из Трехога. Малта просто пыталась выжить во время землетрясения. И не смогла. Мы обшарили всю реку, дважды причем. Никакого следа! Река продырявила лодку, и они погибли в ядовитой воде. Тонуть и вообще жутко, а уж там…

– Во имя животворящего дыхания Са… – поежился Грэйг. – Ты прав, Рэйн, мы тут, в Удачном, ничего не знаем наверняка. Питаемся слухами да кривотолками. До нас дошло, что сатрап то ли погиб, то ли потерялся во время землетрясения. Потом начали поговаривать, будто его похитили Вестриты – то ли чтобы калсидийцам продать, то ли «новым купчикам» отдать на расправу. Зря ли Роника Вестрит здесь у нас спряталась! Керн знай всех убеждал, что бабку необходимо схватить и засадить за решетку. В другое время мы сами первые убедили бы ее посетить Совет и потребовать слушаний, но… Тут у нас что ни день, то обязательно какая-нибудь поганая выходка против тех, кого Роэд клеймит как предателей. И что госпожа Подруга так ему доверяет, в толк не возьму! Чего доброго, дождемся раскола в Совете. И так уже кое-кто говорит, что мы должны во всем слушаться госпожу Подругу как полномочного представителя государя, а другие, в том числе и мы с папой, считают, что пора Удачному решать самому и ни на кого не оглядываться. – Грэйг примолк, чтобы отдышаться, а потом продолжал очень осторожно, явно опасаясь, что его последующие слова причинят Рэйну новую боль: – Знаешь… Роэд все время твердит, что, мол, Вестриты стакнулись с калсидийцами. Он даже намекал, дескать, а может, никакие пираты вовсе даже не захватывали их семейный корабль? Вдруг Кайл Хэвен сам был в заговоре? Вдруг он в нужный момент провел «Проказницу» вверх по Дождевой реке, подобрал где-то там Малту с сатрапом и смылся? Ну, народ, конечно, смекнул, что это уж брехня голимая, и Роэд сменил песенку: теперь он говорит, что необязательно было использовать живой корабль, их могло забрать и обычное калсидийское судно.

– Роэд – дурак, – произнес молча слушавший Рэйн. – Он понятия не имеет, о чем болтает. Многие обычные корабли пытались ходить вверх по реке. В том числе калсидийские. И вода все их погубила. А уж они чего только не пробовали! И смолили днища кораблей, и маслом намазывали… Один корабль даже обложили чем-то вроде гонта из обожженной глины! – Рэйн покачал головой, покрытой вуалью. – Все равно вода все их разъела. Одни раньше, другие чуть позже. А кроме того, как только все началось, живые корабли встали на страже устья реки. Кто смог бы мимо них проскользнуть?

Грэйг поморщился:

– Ты, я вижу, лучшего мнения о наших сторожевиках, чем, например, я. Калсидийцы на нас знаешь как наседают? Они устраивают налет, мы выходим их отгонять, а пока нас нет дома, подходит следующая волна. Я и то удивляюсь, как это вы так легко мимо них проскочили!

Рэйн передернул плечами:

– Ты прав, наверное. Когда Кендри вышел в море из устья реки, мы действительно никаких живых кораблей не заметили. А вот несколько калсидийских нам по дороге попалось. Они нас, правда, не особенно беспокоили. Они побаиваются живых кораблей… спасибо Офелии, задавшей им жару. Только один калсидиец пустился было за нами в погоню, да разве Кендри догонишь!

Оба на некоторое время умолкли. Рэйн снова повернулся к Грэйгу спиной и стал стаскивать мокрую рубашку. Он как раз натягивал на плечи сухую, когда Грэйг сказал:

– Столько всего сразу происходит… прямо в голове не вмещается. Драконица, говоришь? Честно, мне легче поверить в драконицу, чем в смерть Малты. Когда я о ней думаю, то представляю всегда одно и то же: летний бал… и ты ведешь ее в танце…

Рэйн зажмурился, чтобы увидеть крохотную лодку, уносимую смертоносной рекой, и в этой лодке – белую точку запрокинутого лица.

– Завидую… – прошептал он еле слышно.

* * *

– Звание торговца Вестрита возложено на тебя, Кефрия, – сказала дочери Роника. – Тебе и решать за всю нашу семью. Если ты не хочешь ни во что вмешиваться, скажи, я пойму. Но заменить тебя я не смогу. Я для них просто частное лицо. Но знай, Кефрия, если ты пойдешь на Совет, я буду там рядом с тобой. Нашу точку зрения должна представлять именно ты. Совет уже не пожелал меня слушать по поводу смерти Давада, не послушает и теперь. Но я буду с тобой и во всем тебя поддержу. И вместе с тобой приму последствия, какими бы они ни были.

– А что мне говорить-то? – спросила Кефрия безжизненно. – Если я объявлю, что ведать не ведаю о судьбе Малты… и тем более сатрапа… мне же не поверят! Сразу скажут – обманываю.

– Есть и другой выход. Вы с Сельденом можете бежать из Удачного. Быть может, какое-то время вам удастся отсидеться в Инглби. Если только кто-нибудь не захочет выслужиться перед Сериллой и Керном и не отправится туда разыскивать вас!

Кефрия опустила голову на руки. Ее локти покоились на столе – и пускай знатоки хороших манер говорят по этому поводу, что им угодно.

– Наш город… В нем нет таких подлецов. До такого не дойдет!

Она ждала, что с этим все согласятся, но никто ничего не сказал. Кефрия приподняла голову и обвела глазами круг очень невеселых, озабоченных лиц.

Кефрию как будто увлекал водоворот. События происходили слишком быстро, она не поспевала за ними. Ей едва позволили вымыться и переодеться в платье, принадлежавшее одной из женщин семейства Тенира. Потом она на скорую руку перекусила у себя в комнате – и ее тут же призвали на это доморощенное собрание. Она даже с матерью едва успела перекинуться словом.

«Малта погибла», – только и шепнула она Ронике, когда они обнимались на пороге особняка. Роника застыла у нее в объятиях, прикрыла глаза, а когда они снова встретились взглядами, в глазах Роники была вся бездна горя по любимой непослушной внучке. Это горе было сродни льду, не способному пролиться слезами.

И вот ведь насмешка судьбы! – недолгая общность, порожденная горем, во многом исцелила последствия их давней размолвки.

Но если Кефрии больше всего хотелось где-нибудь затаиться, покуда не минует снедающая ее боль, то мать, наоборот, настаивала на том, чтобы немедленно продолжать жить. А в ее понимании жить значило сражаться. За будущее Удачного, а значит, и Сельдена.

Помогая дочери переодеваться, Роника торопливо рассказывала о состоянии дел в городе. Ее речи, правду сказать, большей частью пролетали у Кефрии из одного уха в другое. Она лишь смутно запомнила, что Совет не очень-то справлялся с управлением городом. Что Роэд Керн с кучкой единомышленников из числа наследников старинных семейств довольно успешно держали в страхе тех, кто не торопился разделить их убеждения. Что необходимо было ввести в городе новую форму правления. Такую, которая учитывала бы интересы всех без исключения групп его жителей.

Подобная лекция о политике была нужна и желанна сейчас Кефрии всего менее. Она лишь раз за разом тупо кивала, дожидаясь, пока Роника уйдет разговаривать с Янни Хупрус. Лишь тогда ей удалось улучить минутку благословенного уединения и тишины. Но очень скоро ей пришлось вместе с Сельденом спуститься сюда, в большой зал особняка семьи Тенира. И здесь предстать перед очень странным и разношерстным собранием.

Да, за огромным столом Нарьи Тенира расселись очень непохожие люди. Рядом с хозяевами дома плотным рядом сидели представители по крайней мере еще шести старинных купеческих родов. Кефрия сразу узнала торговцев Дивушета и Риша. Имен остальных она так и не вспомнила. Их ей представили, но услышанное сразу улетучилось из памяти. Непосредственно рядом с торговцами бросались в глаза сразу три татуированные физиономии: две женские и одна мужская. И еще четверо за столом, судя по их одежде, были поселенцами с Трех Кораблей. Рэйн и Янни Хупрус представляли народ Дождевых чащоб, ну а замыкали круг трое уцелевших Вестритов.

Кефрия оказалась как раз по левую руку от Нарьи Тенира. Хозяйка дома самолично распорядилась, чтобы Сельден сидел за столом среди взрослых, и велела мальчику слушать очень внимательно:

– Мы ведь будем говорить о твоем будущем, паренек. Ты имеешь полное право присутствовать при его рождении!

Кефрия поначалу решила, что Нарья пыталась таким образом подбодрить ее сына и убедить его: он не один, его по-прежнему любят и считаются с ним. В самом деле, на борту «Кендри» Сельден все держался подле нее и выглядел таким замкнутым, таким одиноким. Ничего общего с тем живым, самостоятельным и даже не в меру взрослым мальчишкой, что так скоро освоился в висячем городе. А теперь ей казалось, что слова Нарьи очень даже могли оказаться пророческими. Ибо Сельден сидел и слушал речи взрослых необычайно внимательно, проявляя редкостную сосредоточенность.

Кефрия еще раз покосилась на сынишку и тихо созналась:

– Устала я от всего убегать. Будь что будет – я все приму.

– Все принять недостаточно, – поправила Нарья Тенира. – Необходимо дать бой! А то половина Удачного носа не кажет из своих развалин и в упор не видит, какую власть загребли Серилла и этот ее приспешник, тьфу на него, Керн. Мы, помнится, начали очень неплохо: во всяком случае, порядок вроде восстановился. А потом сущее безобразие началось! Как-то раз торговец Двиккер созвал собрание: до него дошли пересуды о том, что госпожа Серилла через голову Совета договаривается с «новыми купчиками» о перемирии. Совет собрался и, естественно, это дело осудил. Только Керн, выступавший от лица Сериллы, все отрицал. Тут-то мы, кстати, поняли, насколько сблизились эти двое. – Нарья сделала паузу и обвела всех глазами. – Очень скоро Двиккера нашли так страшно избитым, что он до самого смертного часа ни словечка выговорить не смог! У другого торговца из числа глав Совета лабаз подожгли. Оба раза винили либо «новых», либо рабов. Да только по городу ползут совсем другие слухи, и гораздо более гадкие.

Следом взяла слово одна из рабынь.

– Вы услышали о том, каково приходится старинным торговцам. Ну а с семьями татуированных происходят вещи похуже, – начала она хмуро. – Людей избивают просто за то, что они вышли купить или выменять съестного. Многие лишились жилья, потому что их дома кто-то поджег. На нас вешают чуть ли не каждое преступление, совершаемое в Удачном, и хоть бы раз позволили оправдаться! Ну как же – все знают Керна и его дружков, все их боятся. На тех из «новых купчиков», кто не слишком горазд за себя постоять, нападают прямо в домах. Как? А очень просто. Посреди ночи приключается пожар, люди, конечно, выскакивают, а там, снаружи, всех, даже маленьких детей, ожидает засада. Если это война, то война коварная, подлая и трусливая. У нас, сами понимаете, весьма мало причин сочувствовать «новым купчикам», обратившим нас в рабство. Но бить ни в чем не повинных детей, а тем более убивать… Нет, это не для нас! – Она прямо посмотрела в глаза знатным торговцам, сидевшим за столом. – В общем, я так скажу. Если Удачный не в состоянии справиться с Керном и его прихлебателями, то пускай попрощается с мыслью о союзе с нами, татуированными. А то мы то и дело слышим всякие кривотолки, будто городской Совет с Керном закорешился. Что якобы как только старинные торговцы снова завладеют всей полнотой власти, нас, бывших рабов, посадят на корабли и вывезут неизвестно куда. То есть известно – прочь из Удачного, назад в рабство!

Роника грустно покачала головой.

– Мы стали городом-призраком, а правят нами слухи и домыслы, – сказала она. – Как вам, например, последняя сплетня – о том, что Серилла назначила Роэда главой новообразованной городской стражи и что он вроде как собирает уцелевших предводителей Совета на тайное заседание? Причем не когда-нибудь, а сегодня? Так вот вам мое слово: нужно нам, здесь сидящим, непременно достичь между собою согласия. И всем вместе явиться туда, чтобы положить конец подобной чепухе, а заодно и жестокостям Керна. Когда это нашим городом правили посредством тайных собраний?

– Ну, что касается нас… – подал голос рыжебородый представитель Трех Кораблей, – нас о деяниях и решениях Совета торговцев никогда особо не оповещали. Так что для нас эти собрания были все равно что тайными.

Кефрия озадаченно глянула на него.

– Но так было испокон веку, – просто объяснила она. – Кому заниматься торговыми делами, как не торговцам?

Румяное лицо рыжебородого пуще налилось краской.

– «Торговые дела» – это теперь так называется все, что надлежит до управления городом? – осведомился он. – А мы, люди Трех Кораблей, вечно где-нибудь… с краешку. Так, стало быть, получается? – И он мотнул головой. – Хотите, чтобы мы встали на вашу сторону? Значит, будьте готовы, что мы встанем именно рядом. Не за порогом, не в уголочке, не на поводке!

Кефрия непонимающе смотрела на него, а глубоко в душе набирало силу смутное беспокойство. У нее на глазах разрушался Удачный, который она знала сызмальства, и люди, собравшиеся в этой комнате, были заняты старательным углублением трещин. Они что, свихнулись, – Янни Хупрус и ее мать? Собрались спасти Удачный, разнеся его по кирпичику? Неужели они серьезно подумывали разделить власть с этими рыбаками? Не говоря уже о бывших рабах?..

– Я знаю, что моя подруга Роника Вестрит разделяет ваши чаяния, – негромко заговорила Янни Хупрус. – Она много говорила мне о том, что жителям Удачного, преследующим сходные цели, следует объединиться, невзирая на прежние сословные различия. – Она сделала паузу, глядя на собравшихся сквозь вуаль. – При всем моем искреннем уважении к присутствующим и к мнению моих дорогих друзей… я, право, не знаю, возможно ли такое. Связи между торговцами Удачного и торговцами из Дождевых чащоб проверены веками и освящены кровью. – Она снова умолкла и медленно, очень красноречиво пожала плечами. – Но вот можем ли мы предложить подобную верность другим? И потребовать того же в ответ? Готовы ли те, кого вы представляете, выковать столь же прочную связь – и придерживаться ее, распространяя принятые обязательства не только на себя лично, но и на своих детей, внуков и правнуков?

– Все зависит от того, в чем именно будут состоять обязательства, – отозвался Малявка Келтер (ага! так вот как зовут здоровяка… – припомнила Кефрия). – Да, мы намерены кое-чего потребовать в обмен на клятву верности. – И Келтер покосился в сторону бывших рабов: похоже, этот вопрос они загодя между собою согласовали. – Пожалуй, следует прямо сейчас выложить наши карты на стол. Все очень просто. Вам останется только ответить «да» или «нет». Ну а если вы ответите «нет», я, пожалуй, лучше рыбу ловить пойду, чем время здесь попусту терять.

И Кефрия поневоле вспомнила своего отца, капитана Ефрона Вестрита. Он точно так же не любил толочь воду в ступе, впустую перебрасываясь словами.

Келтер же оглядел стол и, не встретив ничьих возражений, заговорил.

– Каждый должен получить право на землю, – начал он. – Человек должен владеть землей, на которой стоит его дом. И я говорю не просто о полоске песка у края прилива! Да, мы, поселенцы с Трех Кораблей, привыкли жить морем, и нам не надо много земли – лишь бы выстроить дом, разбить небольшой огородик и устроить загон для кур… ну там, еще дворик – сети чинить. Но тем, кому придет охота возделывать землю или разводить скот, – им понадобится побольше!

Келтер озирался, ожидая, как будут восприняты его слова. Первой подала голос женщина с татуированным лицом.

– И никакого рабства, – хрипло выговорила она. – Пусть Удачный станет городом, куда всякий раб возмечтает однажды сбежать, не опасаясь, что его выдадут и вернут прежним хозяевам. Пусть здесь будет отменено рабство, а те из нас, кто здесь уже поселился, получат наделы земли! – Женщина чуть помедлила, но потом решительно докончила: – И у каждой семьи должен быть голос в Совете.

– Вместе с землей приобретается и право голосовать, – заметила Нарья Тенира.

– Ну и куда нас это завело? Прямиком в нынешний бардак! – Торговец Дивушет говорил очень тихо, с мягкими интонациями, и поэтому его слова никому не показались оскорбительными. – Помнится, когда «новые купчики» скупили уйму земель у обедневших торговцев и потребовали себе право голосовать, у нас хватило глупости предоставить им требуемые голоса. И если бы не Совет торговцев, они как есть уже распоряжались бы Удачным!

– Совет торговцев всегда был сам по себе, – подала голос Кефрия. Да, у каждого из этих людей была своя правда, но ей хотелось придержать хоть что-то в загашнике – для Сельдена. Не могла же она действительно стоять в сторонке и спокойно смотреть, как гордый титул «старинный торговец Удачного» теряет былой вес и значение! – Может быть, все так и оставим? Пусть у нас будет один Совет, где станут голосовать все обладатели земель, и другой – для торговцев.

Малявка Келтер скрестил на груди могучие руки. Рядом с ним сидела молодая женщина, очень похожая на него. «Родственница, наверное», – решила Кефрия.

– Если вы так поступите, – проговорил Келтер негромко, – всем сразу станет ясно, где пребывает истинная власть. Я же сказал, никаких поводков. Каждый должен иметь право высказаться!

– Мы выслушали твои требования и хотим узнать, что же ты предлагаешь, – сказал один из торговцев, и Кефрия про себя восхитилась, как ловко он обошел возражение Келтера. Однако потом невольно спросила себя: а чем, собственно, они тут занимались? Чего ради задавали все эти вопросы?

Все равно ни у кого из присутствующих не было права принять решение, которое обязало бы всех.

– Мы, – снова заговорил Малявка Келтер, – готовы предоставить честный труд, помноженный на нашу силу и знания. И от других просим того же. Мы просто хотим со всеми на равных возрождать наш город. И защищать его, если придется. Причем не только от пиратов или калсидийцев, но и от джамелийского флота и войск. Не думаете же вы в самом деле, что Жемчужный Трон позволит вам вот так запросто выскочить из ошейника и даже ни словечком не попрекнет?

Его речи внезапно раскрыли Кефрии глаза на истинную значимость обсуждавшихся вопросов.

– Так мы что, – спросила она, – говорим о том, чтобы полностью отпасть от Джамелии? Чтобы в одиночку, без всякой поддержки, стоять между Джамелией и Калсидой?

– А почему бы и нет? – отозвался торговец Дивушет. – Об этом и прежде не раз заговаривали, торговец Вестрит. Твой отец не единожды высказывал такую мысль в частных беседах. А лучшая возможность, нежели теперь, нам вряд ли скоро представится. Сатрап-то – к худу или к добру – скончался, Жемчужный Трон опустел. Письма из Джамелии повествуют о сплошных беспорядках в столице. У них там то войско бунтует, требуя задержанной платы, то рабы восстают. Даже столичный храм Са высказал осуждение государству. Сатрапия прогнила насквозь! А когда они, ко всему прочему, проведают о смерти сатрапа – вельможи передерутся из-за верховной власти и им будет очень не до того, чтобы еще и нашими делами заниматься. Они, кстати, никогда не относились к нам как к равным. Так почему бы не воспользоваться случаем и не порвать с ними совсем? Давайте сделаем Удачный городом свободы, городом, где всякий сможет начать жизнь заново, городом, где все мужчины будут равны.

– И женщины тоже, – проговорила девушка, сидевшая подле Келтера. «Точно, дочь, – решила Кефрия. – Даже голос похож!»

Дивушет удивленно глянул на говорившую. Потом мягко поправился:

– Это я просто так выразился, Экки.

– Способ выражения мыслей отражается и на самих мыслях, – подняла подбородок рыбачка. – Я здесь сижу не просто как дочь господина Келтера. У меня есть свои собственные лодки и сети. И если наши разговоры вправду до дела дойдут, я хочу, чтобы и у меня завелся земельный надел. Мы, люди Трех Кораблей, очень хорошо знаем: то, что у человека в голове, гораздо важней того, что у него… промеж ног. А посему женщины нашего народа не согласятся отойти за спины мужчин просто ради того, чтобы стать частью Удачного. И я хочу, чтобы все это поняли.

– В этих словах немало здравого смысла, – немедленно поддержал Грэйг Тенира. Тепло улыбнулся молодой рыбачке и добавил: – Оглядите этот стол, господа мои! Посмотрите, кто за ним говорит! Женщины Удачного всегда были сильны и разумны. На том стоим! Некоторых из этих сильных женщин я вижу здесь, в этой комнате. Такую добрую традицию нельзя нарушать!

Экки Келтер ответила на улыбку Грэйга, откинулась на спинку кресла и произнесла:

– Я лишь хотела, чтобы эти слова еще раз были сказаны вслух.

Она кивнула Грэйгу, и Кефрия на миг задумалась, не было ли между молодыми людьми некоего особого понимания. Уж не потому ли Экки надумала взять слово, что знала заранее: Грэйг ее непременно поддержит? И вправду ли Грэйг Тенира причислял к сильным и разумным женщинам и ее, Кефрию? Однако мгновенно вспыхнувший интерес столь же быстро угас, и вслух Кефрия сказала о том, что ее тревожило больше:

– Чем мы здесь заняты, не понимаю… Мы рассуждаем о соглашениях, но кто их скрепит? Кто здесь обладает достаточной властью, чтобы нашим решениям подчинился весь город?

Ей возразила ее собственная мать.

– Власть в нынешнем Удачном у всех примерно одинаковая, – сказала Роника. – И у нас ее уж всяко побольше, чем, например, у Совета торговцев, – хотя бы потому, что мы не боимся ее применять. Они-то ведь даже собраться не смеют без того, чтобы прежде у Сериллы изволения не попросить! А та его дает не иначе как прежде оглянувшись на Керна. – И Роника хмуро улыбнулась, глядя на дочь. – Каждый здесь не просто высказывает свое личное мнение, Кефрия. За любым стоят очень и очень многие. Нам просто пришлось ограничить круг осведомленных об этой встрече, чтобы не привлекать излишнего внимания. Один из предводителей Совета – на нашей стороне, он-то и рассказал нам о тайном собрании. Если все пойдет как надо, глядишь, не далее как завтра мы сможем собираться открыто. А еще наша сила – в нашей несхожести. Те из нас, кто побывал в рабстве, вооружены детальным знанием «новых купчиков», их жилищ и домашнего уклада. «Новые», кстати, надеются удержать захваченное при помощи людей, которым сами же нанесли на лица татуировки. Но если татуированные будут объявлены свободными, станут ли они драться за своих прежних хозяев? Сомневаюсь, однако. Стоит «новым» лишиться рабов – и они сразу перестанут быть силой. Да и что им здесь защищать? Семьи и дома, как нам самим? Отнюдь. Их дома и законные семьи не здесь, а в Джамелии. Они не взяли с собой жен и законных наследников, приехав покорять «ужасные и опасные» Про́клятые берега с любовницами и внебрачными отпрысками. И помощи из столицы они навряд ли дождутся: там сейчас, все говорят, своих хлопот полон рот. Так что как бы наши «новые» еще до драки не сбежали обратно в Джамелию – тут не до жиру, тут наследные бы владения отстоять. Да, и еще следует упомянуть о пиратах. Рано или поздно Джамелия может прислать войско, чтобы принудить нас к покорности. Но этому войску придется для начала пробиться сквозь Пиратские острова. А нам с тобой, Кефрия, даже слишком хорошо известно, насколько опасным в наши дни может стать подобное предприятие.

Янни Хупрус недоверчиво осведомилась:

– Ты хочешь сказать, что «новые купчики» больше не представляют для Удачного серьезной угрозы?

– Во всяком случае, намного меньшую, чем кое-кто хотел бы заставить нас поверить, – горько улыбнулась Роника. – Гораздо опаснее те из нас, кто подстрекает торговцев забыть о долге и чести. Надеюсь, сегодня мы сумеем их победить. После этого перед нами останется одно привычное пугало: Калсида. Пока в Джамелии грызутся за власть, наши давние недруги вполне могут предпринять захватнический поход на Удачный – и преуспеть, если мы тут будем гоняться друг за дружкой по улицам с абордажными саблями. – И Роника в который раз обвела взглядом сидящих за столом. – Но если мы соберемся все вместе, мы от них отобьемся пинками. У нас много торговых кораблей, в том числе живых, которых они так боятся, и маломерный флот Трех Кораблей. А уж свои воды мы знаем так, как им и не снилось!

– Ты по-прежнему рассуждаешь о нас как о независимом городе-государстве, в одиночку противостоящем всей мощи Калсиды, а то и Джамелии, – заговорил еще один торговец из старинной семьи. – Должно быть, сколько-то мы и в самом деле продержимся. Но с течением времени они нам перекроют всю торговлю и просто задушат нас голодом. Мы никогда полностью не обеспечивали себя съестным. Да и рынки нам необходимы, чтобы продавать то, что имеем. – И он покачал головой. – По-моему, нам не стоит совсем отрекаться от Джамелии. Даже если для этого и придется пойти с «новыми купчиками» на компромисс.

– Какой-то компромисс с «новыми» обязательно будет, как же без этого, – согласилась Роника. – Хотя бы потому, что уедут наверняка не все. Так почему бы нам не настоять на торговых договоренностях с Джамелией, касающихся открытой и честной купли-продажи? Пусть будет компромисс, но на наших условиях, не на их! Никаких больше таможен, таможенных чиновников и непомерных поборов!

И она огляделась, рассчитывая на поддержку.

– С «новыми купчиками» не компромиссы искать надо, а принять их в наш союз, – прозвучал голос. Изумленные взгляды обратились… на Кефрию. Правду сказать, она сама едва верила, что решилась вот так выступить. Она знала только, что в ее словах есть смысл. – Нужно пригласить их вместе с нами прийти на сегодняшнюю тайную встречу Сериллы с главами Совета. – Кефрия набрала полную грудь воздуха и словно прыгнула в холодную воду. – Нужно смело и напрямую предложить им порвать с Джамелией, встать на нашу сторону и принять наш уклад. Если Удачный собирается быть единым, так пускай он и становится таковым – прямо сейчас! И вот что. Нужно послать весть тому приятелю Давада Рестара… как его звали? Ах да! Мингслей. Он, помнится, обладал среди своих определенным влиянием. – И Кефрия твердым голосом докончила: – Единство Удачного – наш единственный козырь против Джамелии и Калсиды. Других союзников у нас нет!

Ее слова сопроводило озадаченное молчание. Все даже вздрогнули, когда в тишине прозвучал тонкий голосок Сельдена:

– А может, нам драконица сумеет помочь?

Все повернулись к самому младшему из Вестритов. Сельден как мог выпрямился на стуле. Он добавил, не глядя ни на кого в отдельности:

– С драконицей нам ни Джамелия не страшна, ни Калсида.

Люди за столом молчали, не зная, что и сказать. Рэйн заговорил первым.

– Драконице нет до нас никакого дела, Сельден, – выговорил он тяжело. – Она это вполне доказала, когда бросила Малту умирать. Так что лучше забудь о ней. Или вспоминай эту тварь – но с презрением!

– Что-что это там о драконах? – осведомился Малявка Келтер.

Нарья Тенира ответила извиняющимся голосом:

– Понимаешь, юному Сельдену пришлось столько перенести…

Но Сельден оказался готов сам за себя постоять.

– Не сомневайтесь во мне, – сказал он твердо. – И в ней не сомневайтесь. Я летел по воздуху, зажатый у нее в когтях, и смотрел сверху на землю. Знаете, какие мы на самом деле маленькие? Какими ничтожными кажутся оттуда даже величайшие наши постройки? А еще я чувствовал, как совсем рядом стучит ее сердце. И когда она прикоснулась ко мне, я понял: может быть что-то и за пределами наших понятий о добре или зле. Она просто… превыше… – Сельден смотрел куда-то вдаль, явно ничего не видя перед собой. – Стоит мне заснуть – и я снова лечу вместе с нею!

Тишина длилась. Взрослые переглядывались. Кефрия видела: кого-то позабавили эти речи, показавшиеся детским лепетом, кто-то был раздражен подобным вмешательством в серьезную беседу. Кефрию возмутило, что с ее сыном так обращаются. А то мало ему выпало на долю всяких испытаний!

– Драконица существует на самом деле, – во всеуслышание заявила она. – Мы все ее видели. И я полностью согласна с тем, что сказал мой сын. Присутствие драконицы могло бы переменить все!

Ее слова наверняка показались им безумными, но взгляд, который бросил на нее Сельден, поистине того стоил. Кефрия припомнить не могла, когда у него последний раз так сияли глаза!

– Да я как бы и не сомневаюсь, что драконы существуют, – поспешно поправился Келтер. – Я сам видел несколько штук. Несколько лет назад, когда ходил в северные воды. Они летели там, в вышине, и переливались на солнце, как драгоценные камни. Это Баккип призвал их на помощь против людей Внешних островов.

– Этой истории сто лет в обед, – пробормотал кто-то.

Келтер ответил злым взглядом.

– Драконица, о которой мы говорим, – последняя в своем роду. Она вылупилась в обреченных руинах города Старших за мгновения перед тем, как их окончательно поглотило болото, – заявил Рэйн. – Только нам она не союзница. Себялюбивая тварь, которая дает слово и не держит его.

Кефрия поняла по лицам, что многие все равно не поверили. Экки Келтер порозовела до корней волос и предложила:

– Может, все-таки вернемся к обсуждению «новых купчиков»?

– Нет уж! – Ее папаша прихлопнул по столу увесистой ладонью. – Сдается мне, надо нам сперва выслушать от начала и до конца обо всем, что случилось в Дождевых чащобах! Мы, например, вообще даже толком не знаем, что там находится, в верховьях реки. Нам никогда ни о чем не рассказывали! Тут много говорилось об открытости – ну так и сделайте первый шаг нам навстречу, коли уж мы союзники. Расскажите нам все про дракона. И что там как получилось с сатрапом и Малтой Вестрит!

Молчание, последовавшее за его словами, сделалось тягостным. Рэйн и его мать обратили друг к дружке укутанные вуалями головы. Остальные торговцы сидели молча, храня наследную тайну. Кефрия вдруг поняла, какую ошибку они совершали. Увы, даже зная об этом, она мало что могла предпринять. Выбор оставался за жителями Чащоб – то ли прятаться дальше, то ли открыто заявить о себе.

И они сделали выбор. Рэйн откинулся в кресле, скрестив руки на груди.

– Ясненько, – мрачно протянул Малявка Келтер.

Его широченные красные пятерни вновь легли на столешницу, а кресло со скрипом поехало назад. Могучий рыбак намеревался встать и уйти.

Сельден успел раньше. Быстро стиснув под столом руку матери, мальчик проворно вскочил на ноги. И при всей малости его лет выражение лица у него было такое, что все взгляды поневоле обратились к нему.

– Все началось, – прозвенел его голосок, – с того, что я рассказал Малте о забытом лазе в подземный город Старших.

Никто не перебивал его, рассвирепевший было Келтер тихо опустился обратно в кресло, и Сельден решил пояснить:

– Это ведь и моя тоже история. Торговцы Удачного и торговцы из Дождевых чащоб – родня, так? И потом, я там был и все видел! – И мальчик с вызовом глянул на Рэйна. – Она не только твоя драконица. Она и моя. Просто ты ожесточился против нее, а я нет. Она нам обоим жизнь спасла!

Сельден обвел взглядом обращенные к нему лица. И в это время Рэйн неожиданным движением сдернул капюшон, сорвал вуаль и, тряхнув головой, отбросил назад гриву вьющихся темных волос. Его глаза горели яркой медью. Он обратил их на каждого по очереди, как бы приглашая обозреть тонкую кайму чешуи кругом глаз и рта и бугристый гребень на лбу вдоль границы волос. Когда же Рэйн повернулся к Сельдену, в его глазах было уважение.

– На самом деле все началось много раньше, нежели мой юный родственник способен припомнить, – начал он негромко, очень спокойно. – Думается, мне было вполовину меньше лет, чем ему, когда мой отец впервые повел меня глубоко под землю, в чертог Коронованного Петуха, где пребывала драконица.

Глава 14

Делипай

– Я просто не уверен… – Брэшен стоял на баке подле нее. Туман, сгустившийся к вечеру, успел вымочить ему волосы, заставляя их свиваться кольцами, и серебряными бисеринами оседал на одежде. – Все успело здорово измениться. И дело не в тумане. Тут и уровень воды, и очертания леса, да и сама линия берега. Перед глазами одно, а помню совершенно другое!

Его руки лежали на поручнях. Совсем рядом. Но не касаясь. Альтии очень хотелось притронуться к нему, но она справлялась с искушением. И была очень этим горда.

– Можно просто обождать где-нибудь здесь, – предложила она. Говорила она негромко, но голос странно отдавался в тумане, все время казалось, что его неестественно далеко слышно. – Отчего не подождать, пока другое какое-нибудь судно пойдет туда или оттуда?

Брэшен медленно покачал головой.

– Еще не хватало, – сказал он, – чтобы кто-нибудь подошел осведомиться, кто мы такие, или сразу ринулся на абордаж. Это и так с нами вполне может случиться, когда доберемся до Делипая, но тыкаться наподобие слепого котенка – нет уж! Если мы хотим чего-то достичь, мы должны войти к ним в гавань по-щегольски, даже нахально и бросить якорь с таким видом, будто полностью уверены в радушном приеме! Чем более самоуверенным и хвастливым придурком я буду выглядеть в их глазах, тем и лучше. Все меньше насторожатся… – И он усмехнулся в потемках уголком рта. – Тем более, чтобы изобразить такого придурка, мне особо и притворяться не понадобится, а?

«Совершенный» стоял на якоре у болотистого берега, густо поросшего лесом. Зимние дожди превратили каждую мелкую речушку в сущий поток, переполненные болота разлились в озера, во время высоких приливов уподоблявшиеся морским лагунам, и чего больше было под килем у корабля – соленой воды или торфяного болотного стока, – разобраться было невозможно. В сгущавшейся темноте живые деревья и мертвые коряги приобретали странные очертания. Иногда туман разрывало ветерком, и тогда взору представало густое сплетение ветвей, перевитых лианами, украшенных пышными бородами мхов. Лес, не зря называемый Дождевыми чащобами, стоял по колено в воде. Брэшену и Альтии пришлось наблюдать долго и тщательно, прежде чем они заметили в сплошной стене зелени несколько нешироких разрывов. Каждый из этих разрывов с равной вероятностью мог оказаться устьем длинной извилистой реки, по которой можно было добраться до сонной лагуны, приютившей пиратскую столицу Делипай.

Брэшен в очередной раз прищурился на видавший виды обрывок парусины у себя в руке. Это был его изначальный набросок, сделанный тайно и второпях в те времена, когда он плавал старпомом на «Кануне весны».

– Кажется, вот тут обозначены плотные заросли водяной травы, показывающиеся в отлив. – И вновь огляделся кругом, чтобы после тихо сознаться: – Не знаю. Просто не знаю.

– А если выбрать способом тыка? – подала голос Альтия. – Худшее, что может случиться, – просто зря время потратим.

– Потратить время – это лучшее, а не худшее из возможного, – поправил Брэшен. – А худшее… как бы тебе сказать. Допустим, мы увязнем в какой-нибудь забитой илом протоке. Начнется отлив – и мы застрянем уже насмерть. – Нарисовав эту радужную картину, капитан довершил: – Только, чует моя душенька, придется мне сделать выбор да и положиться на удачу.

На корабле было очень тихо. По сугубому распоряжению Брэшена команда ходила чуть не на цыпочках и переговаривалась исключительно шепотом. Никаких огней не зажигали, ни ходовых, ни стояночных. И сам Совершенный как мог старался приглушить постукивания и поскрипывания, производимые частями его деревянного тела, а все паруса были спущены и плотно увязаны. Известно же, как далеко и отчетливо разносятся звуки в тумане. Вот и пускай другое судно, которому случится приблизиться, первым выдаст себя. А мы будем сидеть тихо и слушать.

Янтарь подошла неслышно, как призрак, и молча остановилась рядом с Альтией и капитаном.

– Может, нам повезет и поутру туман хоть немного рассеется, – проговорила Альтия с надеждой.

– Запросто может и гуще стать, – вздохнул Брэшен. – Зато, по крайней мере, будет светло. Вон там! – Он вытянул руку, и Альтия посмотрела в указанном направлении. – Думаю, что это и есть устье реки. С рассветом посмотрим, куда оно нас приведет.

– Так ты не уверен? – шепотом ужаснулась Янтарь.

– Грош была бы цена Делипаю как пиратской столице, если бы его вот так запросто можно было найти, – заметил молодой капитан. – Вся штука как раз в том, что нужно знать, где искать, а без этого ни о чем даже не заподозришь!

– А что, если… – начала Янтарь неуверенно. – А что, если посоветоваться с кем-нибудь из бывших рабов? Некоторых из них на Пиратских островах захватили…

Брэшен качнул головой:

– Я уже спрашивал. Все поголовно клянутся, что даже слыхом не слыхивали о Делипае. И уж подавно – что никогда не пиратствовали. Сама попробуй с любым из них потолковать. Каждый назовется сыном беглых рабов, осевших здесь на островах в попытке начать новую жизнь. Однажды появились охотники на рабов либо из Джамелии, либо из Калсиды, поймали парня, зататуировали и продали на рынке Джамелии. А новый хозяин его в Удачный привез. Такая история.

Янтарь поинтересовалась:

– Она кажется тебе мало похожей на правду?

– Отнюдь, – усмехнулся Брэшен. – Куда уж правдоподобней. Вот только людям, знаешь ли, свойственно хотя бы в общих чертах запоминать места, где выпало жить. Особенно в детстве. А эти ребята уж до того истово клянутся, будто ничегошеньки припомнить не могут, что я начинаю до некоторой степени сомневаться.

– При всем при том они отменные моряки, – добавила Альтия. – Когда их переставили в мою вахту, я ждала, что придется глотку срывать, а они работают – залюбуешься. Стараются не хуже, чем когда впервые пробрались на борт и начали тайно помогать. Хотели, правда, держаться своим кружком, но я не позволила, и никто не стал возмущаться. И еще Харгу, как мне кажется, недостает былого командирства над остальными, потому что в моей вахте все работают наравне. В общем, очень хорошие матросы. Я бы сказала, даже слишком хорошие для своего якобы первого плавания!

– Честно признаться, – вздохнула Янтарь, – когда я предложила взять их на борт и за честный труд предоставить им возможность вернуться домой, мне и в голову не приходило, что их верность придется однажды поставить под сомнение. И вот до чего дошло.

– Ничто так не ослепляет, как желание сделать ближнему добро, – заметила Альтия и с улыбкой подтолкнула Янтарь. Янтарь тоже вспомнила их давнюю беседу и понимающе улыбнулась в ответ, и отчего-то Альтия на мгновение испытала неловкость.

Янтарь же тихо спросила:

– Решусь ли предложить в нынешних обстоятельствах призвать на помощь Лавоя?

Брэшен промолчал, Альтия же тряхнула головой:

– Ну уж нет. Надо обойтись картами Брэшена. Что, прямо скажем, непросто, если учесть смену времен года. И ту изменчивость, которой подвержены сами острова.

– Если честно, – утешил их Брэшен, – временами я вообще сомневаюсь, в тот ли угол здешних болот мы забрались и в том ли проливе пытаемся что-то найти.

– Это тот угол, – едва слышно прогудел Совершенный. – И устье ты указал правильное. Я еще много часов назад мог бы это подтвердить, да вот не спрашивали!

Трое людей замерли и умолкли, как если бы речь или движение могли непоправимо нарушить некие чары. У Альтии же начало оформляться некое очень давнее, тайное и темное подозрение.

– Ты не ошиблась, Альтия, – ответил Совершенный на ее так и не высказанные слова. – Мне доводилось здесь прежде бывать. Я столько раз входил в Делипай и выходил из него, что мог уже пробраться туда в самую что ни на есть черную ночь и вне всякой зависимости от прилива-отлива. – Он негромко рассмеялся басовитым, рокочущим смехом. – А поскольку я лишился глаз намного раньше, чем впервые попал в эти места, то какая разница, что там я вижу, чего не вижу?

Янтарь первая решилась нарушить молчание:

– Но откуда тебе знать, где мы находимся? Раньше ты говорил мне, как страшно тебе слепому в открытом море. Куда же теперь подевался твой страх?

Совершенный хихикнул.

– Открытое море и устье реки – две большие разницы, как говорят в Удачном, – пояснил он снисходительно. – А кроме того, у меня помимо зрения и других чувств хватает. Вы что, правда не чуете делипайской вонищи? Очаги дымят, отхожие места полны дерьма, в яме для кремаций опять сожгли мертвеца. А чего мне не доносит ветер, о том рассказывает река. В ней полным-полно делипайской кислятины. Я каждой своей досочкой осязаю воду из лагуны – густую, зеленую, мерзкую. Попробуешь разок – не скоро забудешь! Точно такая же слизь, как и в те годы, когда здесь правил Игрот.

– И ты мог бы нас доставить туда? – осторожно спросил Брэшен. – Даже посреди темной ночи?

– Сказал смогу, – был ответ, – значит смогу.

Альтия молча ждала. Убояться Совершенного или довериться ему? Вручить ему свои жизни или дожидаться утра и ощупью пробираться в тумане? Ей показалось, что корабль испытывал их своим предложением. Как все-таки хорошо, что капитаном был Брэшен! Решение было из тех, которые ей очень не хотелось бы принимать.

Было уже так темно, что она едва видела профиль Брэшена. Она заметила, как он повел плечами, набирая полную грудь воздуха.

– Так ты доставишь нас туда, Совершенный?

– Да. Доставлю.

* * *

Они работали в темноте. Ставили паруса и выбирали якорь, не зажигая никаких фонарей. Ему нравилось, что они возились ощупью, почти такие же слепые, как и он сам. Матросы молча крутили кабестан – лишь поскрипывали шестерни да рокотала цепь. Совершенный устремил свое восприятие в ночь…

– Право руля. Чуть-чуть, – приказал он тихо, как только ветер коснулся парусов и начал подталкивать его вперед.

Команду передали шепотом из уст в уста по всей палубе до кормы.

Брэшен сам стоял у штурвала. Славно было ощущать на руле его уверенные ладони. Даже приятнее, чем самому выбирать курс и чувствовать, как стремительно отзываются матросы на каждое твое слово. Ладно, пускай ощутят на собственной шкуре, каково это – доверить свою жизнь тому, кого боишься. Сейчас они все боялись его. Даже Лавой. Лавой складно болтал о дружбе, которой-де не помеха ни время, ни различие облика. А сам в глубине души боялся корабля много больше, чем кто-либо другой на борту.

«И хорошо, что боятся, – думал Совершенный с удовлетворением. – А если бы они догадались о моей истинной природе – ну как есть уписались бы со страху. Или, пуще того, с воплями попрыгали бы в море топиться да еще и считали бы, что обрели быстрый и милосердный конец!»

Совершенный широко распахнул руки, развел пальцы. Жалкое сравнение, конечно. Сырой и зловонный (для его обоняния) бриз в парусах, несший его к устью речушки, мало напоминал хрустальный воздух высот, однако душе было довольно. У него больше не было глаз, не было крыльев, но оставалась душа.

И она по-прежнему была душою дракона.

– Как красиво, – сказала Янтарь, и он вздрогнул.

В отличие от других она была для него загадкой, оставаясь не то чтобы непроницаемой – скорее наоборот, неосязаемой до прозрачности. Она была единственной, в ком он не ощущал страха перед собой. Иногда он улавливал отзвуки ее чувств, но подозревал – это удавалось ему лишь оттого, что она позволяла. И не было речи о том, чтобы читать ее мысли. Поэтому речи Янтарь зачастую ставили его в тупик. На борту не было другого человека, который умудрился бы солгать ему. А она смогла бы, если бы захотела.

Вот сейчас, например, – говорила ли она правду?

– Что, красиво? – поинтересовался он тихо.

Янтарь не ответила, и Совершенный обратился мыслями к более насущным делам. Брэшен хотел, чтобы они прошли вверх по реке как можно тише. Пусть, сказал он, Делипай назавтра проснется и обнаружит их стоящими на якоре в своем порту! Эта идея понравилась кораблю. Пусть тамошние жители орут и размахивают руками на пристани: ну как же, мертвый вернулся!

Если только там найдется хоть кто-нибудь, кто сумеет вспомнить его.

– Ночь красивая, говорю, – наконец отозвалась Янтарь. – И мы в ней – тоже. В небо вышла луна, и туман переливается серебром. Вот натянутая снасть, а на ней – капли, как бусы светящегося серебра. А вот туман рвется, и я вижу лунную дорожку на реке впереди. Ты идешь так тихо, так замечательно плавно… Слышишь? Вода у тебя под форштевнем мурлычет, словно котенок, а ветер что-то нашептывает парусам. Река здесь очень узкая, мы словно бы движемся прямо по лесу, раздвигая перед собою деревья. Слышишь, как шелестят листья? Я, оказывается, очень давно не слыхала шороха листвы, не обоняла запахов земли и леса. Я словно бы сплю и вижу серебряный сон, сон о волшебном корабле.

Совершенный ощутил, что улыбается. Он сказал:

– А я и есть волшебный корабль.

– Я знаю, – проговорила она. – О, я очень хорошо знаю, какое ты чудо. В ночь вроде нынешней, когда ты так тихо и стремительно скользишь в темноте, мне все время кажется, будто ты вот-вот распахнешь крылья и взлетишь к самому небу. А ты ничего подобного не чувствуешь, Совершенный?

Еще бы ему было не чувствовать! Настораживало лишь то, что то же самое почувствовала и она. Да еще и выразила словами.

Он не собирался с ней ничего обсуждать.

– Я чувствую, – буркнул он, – что по правому борту фарватер глубже. Надо будет чуть-чуть подправить курс. Я скажу когда.

На палубе появился Лавой. И прямым ходом направился к Брэшену, стоявшему у штурвала. В его походке сквозила злоба и внутренняя готовность напасть. «Быть может, „это“ должно произойти нынешней ночью?» – подумалось Совершенному, и он ощутил укол любопытства. Чего доброго, сейчас двое человеческих самцов наконец-то сойдутся один на один, будут долго кружиться, потом примутся обмениваться ударами – пока не потечет кровь и кто-то не останется лежать без движения.

Он напряг слух, чтобы не пропустить, что скажет Лавой.

Однако первым заговорил Брэшен. Он произносил слова тихо и холодно, но низкий голос хорошо передавался по дереву палубы.

– Зачем ты вышел, Лавой?

Старпом отозвался не сразу. Был ли причиной страх? Или неуверенность? Или он преследовал какую-то цель? Совершенный не мог бы точно сказать.

– Я думал, мы всю ночь на якоре простоим, – донеслось наконец. – А мы двинулись, вот я и проснулся.

– Ну и как? – поинтересовался Брэшен. – Все рассмотрел, что происходит?

– Сумасшествие происходит, вот что, – ответил Лавой. – В любой миг на что-нибудь налететь можно, и тогда только ленивый нас не обчистит. Хоть сейчас, что ли, остановиться и до утра подождать!

Брэшен хмыкнул:

– Неужели ты не доверяешь кораблю, который взялся сам вести нас, Лавой?

Старпом что-то сказал капитану, понизив голос до совсем уже неразличимого шепота. Совершенный почувствовал, что начинает сердиться. Он ведь понял: Лавой шептал потому, что желал скрыть от корабля свое истинное мнение о нем. И о его водительстве.

Брэшен, наоборот, говорил очень ясно и четко. Догадывался ли он, как чутко прислушивается Совершенный к каждому слову?

– А я с тобой не согласен, Лавой. Верно, я вручил ему свою жизнь. Но именно это я и делал с первого дня нашего плавания. Есть дружба, которой очень мало дела и до сумасшествия, и до здравого смысла. А теперь, коль скоро ты высказал свое мнение об умственных способностях своего капитана и о надежности его корабля, иди-ка ты досыпай, пока не началась твоя вахта! Назавтра у меня будет для тебя особое поручение, и оно вряд ли покажется тебе легким. Спокойной ночи!

Лавой удалился не сразу. Совершенный вдруг вообразил себе старпома и капитана в виде двух великолепных, мужественных драконов. Вот они стоят друг против друга, оскалив смертоносные зубы, чуть приподняв крылья и изготовив длинные, мощные шеи для разящих ударов. Однако на сей раз задира первым отвел взгляд, опустил голову и свернул крылья. А потом тихо ушел, показав – пускай неохотно – свою подчиненность. Главный самец проводил его взглядом. Интересно, переливались ли глаза Брэшена, мерцали ли торжеством? Или он знал, что бой на самом деле не выигран, а только отсрочен?

* * *

Якорь был брошен задолго до рассвета. И рокот цепи, убегавшей в клюз, стал самым громким звуком, который они произвели за все время пути. Корабль тихо-тихо вполз в гавань и занял место чуть поодаль от трех других судов, стоявших на рейде. У тех на борту никто так и не всполошился. Горе вахтенным, проморгавшим появление чужака! Уж верно, капитаны сурово с них спросят.

Брэшен убрал вниз всех своих людей, за исключением тщательно отобранной стояночной вахты. Потом позвал на ют своего второго помощника.

Капитан стоял у фальшборта и смотрел на берег, на огоньки Делипая. Туман перетекал и клубился, и огни мерцали и подмигивали, словно желтые глаза какого-то существа. Один из огней немало удивил Брэшена. Он горел ярче других и находился гораздо выше всех прочих. Неужели кто-то повесил зажженный фонарь на макушку дерева да там и оставил? Предположение было дурацким, и Брэшен отбросил его. Наступит рассвет – небось сразу все выяснится.

Разброс прочих огней мало соответствовал его воспоминаниям о пиратской столице, но, вероятно, опять-таки всему виной был туман. Итак, он снова был в Делипае. И вновь убеждался, что пакостная клопиная дыра бодрствовала круглые сутки. Слуха Брэшена достигали нестройные обрывки песен, исполняемых вдрызг пьяными голосами, собачий лай, отличавшийся примерно такой же мелодичностью, веселые вопли. Брэшен зевнул, гадая, а не придавить ли хоть немного, перед тем как во всей красе явить себя, Совершенного и свою команду пред изумленные очи жителей Делипая?

Босые ноги прошуршали рядом по палубе.

– Ее нет здесь, – прошептала Альтия разочарованно. – По крайней мере, никаких следов ее присутствия в гавани я не заметила.

– А я, собственно, и не ждал, что мы вот так сразу увидим «Проказницу» у причала, – сказал Брэшен. – Рассчитывать на подобную удачу – это, знаешь ли… Но она точно была здесь, когда я прошлый раз сюда угодил, и это значит, что она наверняка здесь снова появится. – Туман был неплохой защитой от нескромных глаз, и он отважился взять ее за руку и притянуть ближе. – А ты, я смотрю, успела себе навоображать? Надеялась, что мы прямо сегодня застанем ее здесь и исхитримся как-нибудь умыкнуть без драки?

– Верно, детские сказки… – согласилась Альтия. На миг она прижалась лбом к его плечу, и Брэшен аж застонал про себя от желания и невозможности крепко обнять ее и больше не разжимать рук.

– Стало быть, и я впал в детство, – сказал он, – потому что, если честно, в глубине души я надеялся примерно на то же. Глупо, да? Когда это у нас с тобой хоть что-нибудь получалось так легко и быстро?

Альтия со вздохом выпрямилась – и отстранилась. Сырая ночь сразу стала очень холодной.

– Альтия… – тоскливо проговорил Брэшен. – Как ты думаешь… хоть где-нибудь, хоть когда-нибудь… будет ли у нас с тобой все просто и ясно? И я смогу пройти по улице с тобой под руку, ни от кого не скрываясь?

Она ответила, помедлив:

– Так далеко в будущее я никогда еще не заглядывала.

– А я заглядывал, – отозвался Брэшен со всей прямотой. – Я представлял себе, как ты капитанствуешь на «Проказнице», а я по-прежнему занимаюсь «Совершенным». Вот был бы достойный конец всем нашим мытарствам, а? Ну а потом я начинаю себя спрашивать: и что в том хорошего? Где будет наш дом? И когда он будет? И будет ли вообще?

– Ну… Мы можем разом причалить в одном и том же порту.

Он покачал головой:

– Мне этого недостаточно. Мне хочется, чтобы ты все время была со мной, рядом.

– Брэшен, – тихо проговорила она. – Понимаешь, я не могу позволить себе сейчас об этом задумываться. Я отваживаюсь строить планы лишь на ближайшее будущее. А они связаны исключительно с судьбой моего семейного корабля.

– Боюсь, что у тебя всегда будет так. У тебя всегда на первом месте будет твой корабль, – сказал Брэшен. И поймал себя на том, что заговорил точно ревнивый любовник.

Альтия, похоже, почувствовала то же самое.

– Слушай, надо ли нам сейчас все это обсуждать? Может, удовлетворимся пока тем, что имеем, и не будем загадывать о завтрашнем дне?

– Вообще-то, вроде как мне полагалось бы подобным образом рассуждать… – буркнул капитан. – Что ж, догадываюсь, ничего другого не остается, как удовлетвориться достигнутым. Краткие моменты… краденые поцелуи… – Он криво улыбнулся. – Будь мне сейчас семнадцать, я, вероятно, треснул бы от восторга: ах, какая романтика… тайная страсть на борту корабля!!! Туманная ночь и тайные объятия на юте…

Быстро шагнув, Брэшен сгреб Альтию в охапку и жадно поцеловал. Она не вздрогнула, не воспротивилась, даже не удивилась: уж не ждала ли она, что он именно так и поступит? Она прижалась к нему, со всей нежностью отвечая на его поцелуй. Брэшен чуть не умер на месте от желания подхватить ее на руки и унести к себе в каюту. Он оторвался от ее губ и кое-как отдышался.

– Я больше не тот глупый мальчишка, – сказал он. – И все равно с ума схожу – сил нет. Вот только хочу теперь совсем другого, чем тогда. Никакого томления, ревности, ссор… Никакой игры в прятки. Надоело скрывать, что я чувствую. Мне хочется радоваться и гордиться оттого, что ты – моя, и хочется, чтобы все это сознавали. Чтобы ты была со мной в постели каждую ночь. А поутру – за одним со мною столом. И чтобы знать наперед: пройдет много лет – и, если я окажусь где-то на другой палубе, в чужой ночи, ты все равно будешь рядом со мной!

Альтия смотрела на него так, словно впервые увидела. В темноте его черты были едва различимы. Неужели он ее дразнил? Нет, голос звучал слишком серьезно.

– Брэшен Трелл! – сказала она. – Ты что мне, замуж за тебя предлагаешь?

– Нет, – ответил он поспешно. Воцарилась долгая и неуютная тишина. Потом он негромко рассмеялся. – Хотя… Да. Предлагаю свадьбу. Или что-то наподобие того.

Альтия облокотилась на поручни и перевела дух.

– Не устаю удивляться тебе, – сообщила она довольно-таки дрожащим голосом. – И… я… ну… не знаю даже, что и сказать!

У него голос тоже дрожал – как ни старался он изгнать эту дрожь.

– Это, наверное, правильно, потому что я как бы еще не сделал тебе предложение. Но сделаю! Вот завершится все это безобразие – и тут-то я…

– Как только, так сразу, – кивнула Альтия. – К тому времени и я, верно, приготовлю ответ.

Разум ее, впрочем, уже заметался, как если бы отвечать предстояло прямо сейчас. Она отчаянно попыталась задвинуть это новое беспокойство куда-нибудь в дальний угол сознания, твердя себе, что нынче у нее была масса других и гораздо более насущных тем для раздумий… хотя бы из-за них у нее и не трепетала душа так, как от…

Она честно постаралась унять участившееся дыхание, погасить стремление плоти.

– Наши дальнейшие действия? – спросила она, кивая на мутные береговые огни.

Брэшен ответил вопросом на вопрос:

– Кому из наших людей ты доверяешь больше всего? Назови мне двоих.

Это было легко.

– Янтарь и Клеф, – сказала она.

Он невесело хмыкнул:

– Небогато. Я, кстати, выбрал бы их же. А кто у тебя на самом скверном счету? В смысле доверия?

Альтия вновь ответила без раздумий:

– Лавой и Арту.

– Значит, вычеркиваем их из списка тех, кого возьмем на берег. Только учтем, что беду нельзя ни с собой везти, ни оставлять без присмотра на корабле.

«Мы». Ей это нравилось. «Мы»…

– Кто же с нами поедет?

Брэшен ответил сразу:

– Йек, Сайпрос и Керт. Еще надо бы взять кого-нибудь из бывших рабов: пусть все видят, что у нас смешанная команда. Этих выбирать придется тебе. – Брэшен задумался. – Лопа я оставляю на попечении Янтарь. Хаффу скажу, чтобы он во всем поддержал ее, если попросит. А ей – в случае, если что-нибудь стрясется, на корабле или с кораблем, пускай Лоп сразу прыгает в шлюпку и ломает весла, но как можно скорее доставит Клефа на берег.

– Боишься пакости от Лавоя?

Брэшен пренебрежительно фыркнул:

– Ничего я не боюсь. Просто пытаюсь учесть все возможности.

Альтия предельно понизила голос:

– Лавой… Так не может долго тянуться. Ты собираешься что-нибудь предпринимать?

Он медленно проговорил:

– Пусть Лавой первым сделает ход. Потом посмотрим, сколько от него в итоге останется. Может, хватит вылепить пристойного матроса.

* * *

Наступил рассвет. Он оказался не особенно обнадеживающим. Солнце вылезло из-за горизонта, большое, круглое, желтое, и превратило сплошной туман в череду бродячих привидений. Однако почти сразу наползли непроглядные облака, зарядил холодный нескончаемый дождь. Брэшен распорядился приготовить капитанскую гичку,[7] а пока это делалось – разглядывал Делипай.

Город в самом деле трудновато было узнать!

Высоко забравшийся фонарь, который так озадачил его ночью, оказался установлен на макушке сторожевой башни. Причалы были сдвинуты в сторону, а за ними маячили лабазы, сработанные из новеньких бревен. По краям поселения еще виднелись останки выгоревших домов. Было ясно, что город отстраивали заново после разрушительного пожара. Брэшен весьма сомневался, чтобы пожар начался из-за несчастного случая. Косвенным тому подтверждением была сторожевая башня, которой тоже не было раньше. Весь вид ее, казалось, говорил: «Один раз нас застали врасплох, но больше это не повторится!»

Подумав так, Брэшен нехорошо усмехнулся. То-то они расстроятся, бедолаги, обнаружив у себя в гавани явившийся незваным корабль. Он хотел было даже остаться на борту и подождать, не пришлют ли кого с расспросами, но по здравом размышлении отказался от этой мысли. Его имя в приблизительном переводе означало «дерзкий нахал»; вот он и постарается ему соответствовать. Он будет действовать так, словно ничуть не сомневается в дружеском расположении жителей. Сработает ли? Там посмотрим…

Он улыбался. Ему качаться на ногах полагалось бы, а он улыбался! Между тем он вчера добрался до койки в очень поздний час, а утром поднялся до рассвета – просто ради удовольствия лично растолкать Лавоя. Он дал старпому самые строгие указания. Лавой оставался в ответе за порядок на борту. И за то, чтобы команда не смела самовольно отлучаться на берег и даже болтать с теми, кто, возможно, решит посетить корабль в отсутствие капитана. Всем было велено при любых обстоятельствах сохранять полную невозмутимость. Юнга Клеф и вторая корабельная шлюпка поступали в распоряжение Янтарь. Лавой хотел было спросить почему, но Брэшен опередил его, пояснив, что корабельная плотничиха получила отдельный приказ и старпом в ее действия вмешиваться не правомочен. Тем более что у него других дел будет полно. Все матрасы и одеяла должны были быть вытащены для проветривания, кубрики и жилые палубы – хорошенько окурены ради избавления от вшей и иных паразитов, а камбуз – вычищен до зеркального блеска. Основной целью этих мероприятий было не дать бездельничать команде и самому старпому. Лавой это, естественно, понял, но под взглядом Брэшена был все-таки вынужден проговорить: «Так точно, кэп. Будет исполнено, кэп…» – после чего повернулся и пошел выполнять.

Однако самое трудное выпало на долю Совершенного и Янтарь. Кораблю надлежало помалкивать и не шевелиться, всемерно изображая обычное деревянное судно, и Янтарь должна была, если понадобится, помогать ему в этом. «Пусть ничто не расстроит корабль», – сказал ей Брэшен. Что в действительности означало: «Не позволяй никому выводить его из себя!» Он очень надеялся, что Янтарь правильно его поняла.

Брэшен повел плечами: камзол показался ему тесноватым. Ради сегодняшнего дела он вырядился франтоватым капитаном торгового флота. Эту одежду, припасенную в Удачном, за все время плавания Брэшен надевал только раз – в самый первый день, во время торжественного отплытия. С тех пор она так в сундуке и лежала. Брэшен повязал голову платком (сработанным из его прежней щегольской желтой рубашки) и оставил ворот новой блузы расстегнутым, чтобы не выглядеть уж слишком правильным и степенным. Интересно, что сказал бы капитан Ефрон Вестрит, узнай он, какого применения дождались его нарядный темно-синий камзол и парадная белая рубашка?

Будем надеяться – старик отнесся бы с пониманием. И пожелал бы своему воспитаннику удачи.

– Гичка готова, кэп! – радостно и не без затаенной надежды доложил Клеф.

– Спасибо, – отозвался Брэшен. – Задание у тебя есть. Рассчитываю на исполнение.

Мальчишка закатил глаза, но в его ответном «есть, кэп!» не прозвучало даже намека на возмущение. Брэшен направился к лодке, и юнга вприпрыжку побежал следом.

Гичка как раз огибала нос «Совершенного», когда Брэшен заметил сразу три лодки, подходившие со стороны берега.

– Навались! – вполголоса велел он гребцам. – Надо успеть отойти подальше от корабля!

Легкая гичка немедленно наддала ходу, а капитан оглянулся через плечо. Носовое изваяние замерло, скрестив на груди могучие руки и напустив на себя самый непроницаемый вид, а возле него, облокотившись на поручни, стояла Янтарь. Она помахала Брэшену. Он ответил коротким кивком.

– Помните, ребята, – обратился он к гребцам. – Ведите себя так, словно мы стоим в дружественном порту. Хорошенько погуляйте на те денежки, что мы вам раздали, только смотрите сильно не напивайтесь: чтоб мне никакой лишней болтовни и тем более драк! Если нам будет позволено гулять по городу где угодно – рассредоточьтесь. Расспрашивайте местных, узнавайте что только можно про Кеннита и «Проказницу», но, опять же, с расспросами шибко не налегайте. Добейтесь, чтобы у человека развязался язык, а потом просто сидите и слушайте. Вечером встретимся на причале!

Они успели преодолеть больше половины расстояния до пристани, прежде чем их окружили делипайские лодки.

– С каким делом пожаловали? – осведомился с одной из шлюпок тщедушный седенький старичок.

Дождь успел насквозь промочить на нем бесформенную шляпу, приклеив ее к голове. Над краем бороды была едва различима незапамятно древняя рабская татуировка.

– Дело? – рассмеялся Брэшен. – Дело в Делипае, сколь мне известно, испокон веку признается только одно. Так что, дедушка, я намерен заняться тем же, чем и ты. Зовут же меня Брэшеном Треллом, и прежде, чем разговаривать дальше, я хотел бы знать, с кем имею честь!

Он улыбался. Йек белозубо скалилась, поигрывая веслом. Альтия тоже натянула на лицо улыбку, и, кажется, даже не особенно вымученную. У остальных вид был самый незаинтересованный.

Что же касается «дедушки», он, похоже, относился к своей персоне более чем серьезно. Он сказал:

– Я – Мэйстар Кроп, капитан этого порта.[8] Сам капитан Кеннит вручил мне эту должность. И с нею – право интересоваться намерениями каждого, кто здесь останавливается.

– Кеннит! – выпрямился Брэшен. – Вот именно, господин мой! Как раз это имя нас сюда и привело! Видишь ли, я разок уже бывал здесь, плавая на «Кануне весны». Правда, та стоянка оказалась очень короткой, так что навряд ли меня здесь запомнили. Зато сам я успел наслушаться таких историй о капитане Кенните, что взял да и вернулся в Делипай, и не просто так, а с добрым кораблем и командой. Мы хотели бы, да будет мне позволено так выразиться, принять участие в делах славного капитана. Как ты думаешь, почтенный, можно ли будет с ним увидеться прямо сегодня?

Седобородый Мэйстар окинул его довольно-таки насмешливым взглядом. Зубов у него во рту уцелело не много, да и те, что остались, сплошь пожелтели от времени.

– Кеннит, – сказал он, – тебя, может, и принял бы, только его самого нынче в городе нет. О чем ты и сам мог бы догадаться, если бы немного подумал. Коли ты о нем вправду наслышан, так должен бы знать, что Кеннит ходит на живом корабле. А где ты в этой гавани видишь живой корабль? А?

– Я слышал, славный Кеннит распоряжается многими кораблями, – не смутился Брэшен. – Люди также говорят, что первая ошибка всякого, кто о нем берется судить, – это принимать за данность хоть что-нибудь, что касается Кеннита. Ибо Кеннит коварен, словно хитрый лис, и зрит вдаль подобно орлу! Вот о чем мы наслышаны! А впрочем, что это мы с тобой беседуем о столь важных вещах посреди воды да еще под дождем? Делипай хоть и здорово переменился с тех пор, когда я последний раз его видел, но, уж верно, хоть одна добрая таверна в нем сыщется? Такая, чтобы деловым людям посидеть и спокойно поговорить?

– Сыщется, – был ответ. – Если только мы тебя вправду сочтем за доброго гостя.

Брэшен невозмутимо пожал плечами:

– Не вижу, право, отчего бы и об этом не побеседовать за стаканчиком славного бренди. Ты бы заодно и решил, стоит ли пускать на берег остальных наших ребят. Мы, видишь ли, довольно долго уже болтаемся в море, команда забыла, как выглядит берег. Глотки у парней совсем пересохли, а деньги карман жгут! И все разговоры только о том, что уж в Делипае-то мы, надо думать, наконец поделим добытое и каждый получит свой пай!

И Брэшен красноречиво похлопал по пухлому кошелю у себя на поясе. Монеты, вправду там сохранявшиеся, звонко брякнули о пригоршню гвоздей и сломанных ложек, придававших кошелю вес и объем. Впрочем, Брэшен вез при себе сумму, достаточную для небольшой выпивки, а также для закупки кое-каких второстепенных припасов для корабля. Члены команды, отобранные для поездки на берег, тоже имели возможность неплохо пустить пыль в глаза. А как еще изобразить успешных пиратов, явившихся в Делипай с намерением деньги потратить?

Еще немного – и улыбка Брэшена начала бы примерзать к физиономии, но почтенный Мэйстар наконец-то согласно кивнул.

– Ладно, – сказал старик. – Отчего, в самом деле, не переговорить в таверне… Только учти, твоя команда не гулять пойдет, а там же с нами останется. И те ребята, что на корабле, пускай пока там посидят. Уж очень мы не любим, когда по Делипаю начинают шастать всякие чужаки. И особенно с таких кораблей, которые тайком среди ночи в гавань прокрадываются!

Кажется, капитан порта никак не мог взять в толк, как же такое случилось. Ну и пускай дальше гадает. Меньше времени будет на всякие иные раздумья.

– Значит, в таверну! – распорядился Брэшен. Уселся на носу гички – и двинулся в город, словно заморский король, окруженный местными представителями власти.

На причале, ежась под холодным дождем, переминалось с полдюжины любопытных зевак. Мэйстар первым поднялся по трапу, за ним последовал Брэшен. Выбравшись наверх, он увидел, что Мэйстара уже одолели расспросами. Брэшен переключил всеобщее внимание на себя, громко провозгласив:

– Господа! Кто отведет нас в таверну?

Широко улыбаясь встречавшим, он не преминул краем глаза подметить веселые и оценивающие взгляды, которыми Йек не скрываясь одаривала делипайских мужчин. Те ухмылялись в ответ, приосанивались, втягивали животы. «Все делу на пользу!» – решил молодой капитан и, как выяснилось, не ошибся. К тому времени, когда его спутники перебрались из гички на причал, маленькая толпа успела утратить враждебную настороженность. Кажется, делипайцы понемногу убеждались, что к ним пожаловали не злобные каратели или охотники на рабов, а свои в доску морские разбойники, такие же, как и весь здешний люд.

– Таверна во-он там, – ворчливо буркнул Мэйстар.

Если Брэшен что-нибудь понимал, дед успел слегка приобидеться. Как же, ему, капитану порта, да оказаться вроде как в тени заезжего щеголя! Брэшен мгновенно расшаркался:

– Пожалуйста, веди нас, почтенный.

Следуя за Мэйстаром, он отметил, что увязавшийся за ними народ понемногу расходился. Это было хорошо. Брэшен имел своей целью не впечатление на горожан произвести, а разузнать как можно больше о Кенните и его живом корабле. Еще он заметил, что Альтия пристроилась за его левым плечом, на шаг позади. Очень нелишне сознавать, что в случае внезапного нападения твою спину прикрывает верный человек с ножом наготове! Сайпрос и Керт двигались сзади. За ними следовали Харг и Китль – двое татуированных, которых выбрала Альтия. Йек слегка приотстала от спутников и уже вовсю болтала с симпатичным парнем из местных. Брэшен даже разобрал несколько слов. Йек спрашивала у парня, будет ли, по его мнению, им позволено погулять в городе, и если да, то где бы он посоветовал развлечься «бедной девушке-матросу», чтобы ей в первую же ночь на берегу от одиночества не помереть. Брэшен подавил улыбку. Не он ли в самом деле наказывал подчиненным вести себя дружелюбно? И, не входя в подробности о себе, всемерно тянуть за языки делипайцев?

* * *

Таверна оказалась довольно скудно освещена. И не слишком жарко натоплена. Казалось, бо́льшая часть тепла производилась не горящим очагом, а человеческими телами. В воздухе густо висели запахи мокрой шерсти, пота, дыма и стряпни. Альтия расстегнула на куртке несколько пуговиц, но совсем снимать ее не стала. Как знать – может, им предстояло со всей поспешностью убираться отсюда. Случись что, бросать куртку она не хотела. Гардероб у нее и так был не слишком богатый.

Она с любопытством озиралась кругом.

Здание было явно выстроено совсем недавно. Даже стены не успели как следует закоптиться. Дощатый пол был усыпан песком ради облегчения ежедневного подметания. В одном конце общей комнаты имелось окно, выходившее в сторону моря. Следом за Брэшеном Альтия прошла к очагу. Народ ел, пил и беседовал, рассевшись по деревянным скамьям вдоль длинных столов: непогода вроде теперешней кого угодно загонит под крышу. Новоприбывших разглядывали с любопытством, но не слишком враждебно. Альтии подумалось, что у Брэшена все могло получиться. Вправду могло.

Усаживаясь за стол, Брэшен дружески хлопнул Мэйстара по тощему плечу и, не дав тому выговорить ни слова, громогласно заказал бренди себе и «досточтимому капитану порта», а всей остальной своей команде – пива. Перед двоими капитанами мгновенно возникли бутылка и две маленькие глиняные чашки, мальчишка-прислужник торопливо грузил на поднос пенящиеся кружки.

Брэшен повернулся к Мэйстару:

– Да, господин мой, Делипай в самом деле здорово изменился. Новенькие дома, а незнакомый корабль с некоторых пор выезжает встречать сам капитан порта. И я только начал перечислять! А вот в гавани, если сравнивать с прежними временами, что-то пустовато. Прошу тебя, расскажи скорее, что у вас тут произошло, пока меня не было?

Старик озадаченно помолчал. Альтия даже спросила себя, не забыл ли он, кто из них, по идее, должен задавать вопросы, а кто – отвечать. Но Брэшен без запинки разыгрывал роль этакого залетного ухаря, жадного до новостей. И к тому же разглядел в старике неисправимого болтуна. Тому, похоже, ко всему прочему, давно уже не доводилось выступать в роли кладезя знаний, тем более – делиться впечатлениями со столь внимательными слушателями. Брэшен лишь качал головой, ахал, охал и поддакивал, пока Мэйстар во всех деталях излагал ему историю нападения на город – события, коему суждено было навеки изменить не только лицо города, но и самую его суть. Мэйстар говорил и говорил, и до Альтии начало в полной мере доходить: этот самый Кеннит отнюдь не являлся обычным пиратом. Мэйстар повествовал о нем с гордостью и неподдельным восторгом. Похоже, подвиги одноногого капитана были в Делипае любимой пищей для разговоров, чем-то вроде местной легенды. Сидевшие в таверне то и дело вмешивались в рассказ, уснащая его подробностями о том, как Кеннит то-то и то-то молвил, сделал, предначертал.

Один из рассказчиков произвел на Альтию впечатление образованного человека. Он хмурился, припоминая ужасы дней под палубой работоргового корабля, до того как его освободил Кеннит, и татуировка на щеке морщилась и подергивалась в такт словам.

Слушая его и других, Альтия все более чувствовала себя не в своей тарелке. Для всех этих людей Кеннит был героем, явившимся прямиком из древних сказаний. И говорили они о нем так, что даже и у нее зарождалось в душе невольное восхищение. В то же время она хорошо понимала: навряд ли подобная живая легенда так запросто решит расстаться с живым кораблем. А если Кеннит соответствовал хоть половине услышанных ею историй, рисовавших его беспредельно мудрым, благородным и смелым, очень могло статься, что Проказница в самом деле полюбила его.

Ну и что тогда прикажете делать?

Она продолжала улыбаться, старательно кивая говорливому Мэйстару, между тем как воображение рисовало ей все менее радостные перспективы. Она-то привыкла видеть в Проказнице то ли украденное семейное достояние, то ли похищенное дитя. Но что, если в действительности та повела себя как своевольная девчонка, влюбившаяся и удравшая с возлюбленным из дому?

Окружающие между тем смеялись какой-то остроте. Альтия выжала из себя должный смешок, продолжая про себя решать мучительный вопрос: имела ли она право забирать у Кеннита Проказницу, если корабль успел к нему привязаться, если между ними возникла родственная связь? И что вообще она, Альтия, была кому обязана – себе, своей семье, фамильному кораблю?

Брэшен потянулся к винной бутылке, но движение было лишь предлогом, чтобы незаметно толкнуть ее ногой под столом. Альтия ощутила тепло его твердой коленки – и поняла, что он вполне догадался о ее внутреннем разладе. Он бросил на нее быстрый взгляд, поистине стоивший многочасовой речи. «Волноваться будешь потом, а сейчас – давай-ка слушай внимательнее, чтобы потом все в подробностях обсудить и выводы сделать…»

Альтия прикончила пиво и подняла кружку, требуя добавки. При этом она встретилась глазами с одним из мужчин по другую сторону стола. Незнакомец смотрел на нее очень пристально. Уж не вздумал ли он превратно истолковать ее задумчивый вид, не пристанет ли с ненужными вопросами?

На дальнем конце стола Йек уже тешилась рукоборством с молодым парнем, на которого положила глаз по дороге. Парень выигрывал, но Альтия крепко подозревала, что Йек поддавалась.

Незнакомец, сидевший напротив, проследил направление ее взгляда, а когда вновь посмотрел на нее – в его глазах плескалось веселье. Он был очень хорош собой, его внешность портила лишь вереница рабских наколок через всю щеку. Мэйстар как раз остановился чуть-чуть перевести дух, и Альтия спросила татуированного:

– Не подскажешь, почему так пусто в порту? Здесь всего лишь три корабля, а места хватит на несколько дюжин!

Он явно обрадовался вопросу, даже улыбка сделалась шире. Он наклонился к ней через стол, чтобы пояснить:

– Сразу видно, что ты новичок в нашем деле. Разве тебе не известно, что нынче у нас сезон урожая? Все корабли ушли собирать жатву, добывать припасы на зиму. Плохая погода – наша первая союзница! Представь себе корабль, полный джамелийских товаров, да на третьи сутки хорошего шторма! Он порядком потрепан, а матросам от изнеможения уже на все наплевать. Будут они как следует сопротивляться, когда появимся мы? Зимние шторма, можно сказать, загоняют дичь в наши сети. Да и грузы нынче особые: все только и делают, что перевозят куда-то свои урожаи… – Тут его улыбка померкла, и он добавил: – Вот только тем бедолагам, которых везут на невольничьих кораблях, зима – хуже горькой редьки. Все время болтает и вода за бортом ледяная, а им некуда деваться из сырых трюмов, и так и кажется, что стылые кандалы вот сейчас с костей все мясо сдерут. Зимой что ни работорговый корабль, то прямо-таки плавучее кладбище! – Бывший раб снова улыбнулся, но улыбка отдавала свирепостью. – А нынешняя зима, – продолжал он, – нам еще новую забаву подкинула! Нынче Внутренний проход так и кишит боевыми галерами из Калсиды. Ну, то есть они все сплошь под флагом сатрапа и якобы у него на службе, но заняты в основном собственным промыслом. Все гребут, что плохо лежит. А сами себя считают до того коварными и непобедимыми – аж жуть. Только на всякий хитрый замочек найдется и ключ с резьбой, так? Вот наш капитан Брик – заметь, выученик самого Кеннита! – и разобрался, как их обставить, и всех нас научил. Он сказал: «Пусть вволю разбойничают, пусть трюмы себе набивают. А когда как следует отяжелеют, тут-то мы – р-раз! – и одним махом заберем лучшее из того, что они отняли у многих купцов!» Вот это я называю – светлая голова!

Он рассмеялся восторженному недоумению Альтии и, подхватив кружку, громко застучал ею по столу, привлекая внимание мальчишки-подавальщика. Тот мигом прибежал с новой кружкой. Делипаец взял ее и спросил Альтию:

– Ну а ты как дошла до жизни такой?

– Бьюсь об заклад, столь же кривой дорожкой, как и ты сам, – ответствовала она. И присмотрелась к нему, с любопытством наклонив голову. – Выговор-то у тебя, слышу, не джамелийский.

Простой хитрости оказалось достаточно: парень принялся излагать ей историю своей жизни. Его таки привел в Делипай, в ряды пиратов, весьма извилистый путь. Были в его повести трагические повороты, были и величавые. К тому же и рассказчиком он оказался очень хорошим. Альтия почувствовала, что против воли проникается симпатией к этому человеку. Он поведал ей о налете охотников за рабами, когда погибли его родители, сестра подевалась неизвестно куда, а сам он, уведенный налетчиками из семейного овцевоядческого хозяйства, угодил далеко на север, в маленький городок на берегу моря, и там сменил великое множество хозяев-калсидийцев. Одни были жестокими людьми, другие – просто черствыми, и на том спасибо. А потом он очутился на корабле, державшем курс к югу. Его и еще шестерых таких же, как он, переправляли кому-то в качестве свадебного подарка. И вот в один поистине прекрасный день этот корабль перехватил Кеннит.

«Ну вот опять», – подумалось Альтии. Еще одна жизненная история, в пух и прах разбивавшая ее прежние представления о том, кто и что такое был Кеннит. Но не только. Подобные рассказы еще и ставили с ног на голову все ее понятия о значении рабства и о том, кто становился невольником. Да и пираты при ближайшем рассмотрении оказались вовсе не таковы, какими она их себе рисовала. Алчные и безжалостные головорезы на глазах превращались в доведенных до крайности людей, рванувшихся на свободу из рабства и возвращавших себе разбоем лишь малую толику того, что некогда было отнято у них самих.

И еще многое в рассказе делипайца привело ее, мягко говоря, в недоумение. Существовала, оказывается, куча мелочей, о которых он упоминал этак мимоходом, будучи уверен, что об этом все знают. Например, о почтовых голубях, регулярно доставлявших весточки от изгоев, обитавших на Пиратских островах, их родне, оставшейся в столице Джамелии, и назад. О кораблях вполне законопослушных купцов из Джамелии и даже Удачного, тайно заходивших на острова. Из чего, в частности, вытекало, что все последние сплетни Джамелии и опять-таки Удачного немедля становились достоянием делипайцев. Ну а новости из внешнего мира, которые пришлось выслушать Альтии, оказались таковы, что хоть стой, а хоть падай. В Удачном случилось восстание, да такое, что полгорода сгорело за одну ночь. В ответ на это торговцы из старинных семей взяли гостившего у них сатрапа в заложники. «Новые купчики» незамедлительно сообщили о случившемся в столицу, и верные сатрапу вельможи как раз собирали флот, чтобы принудить мятежную провинцию к должной покорности. Скоро между сатрапией и Удачным произойдет великая битва, а где битва – там и корабли, нагруженные добычей, а значит – неплохая пожива пиратам. У жителей Делипая заранее слюнки текли при мысли о джамелийских судах, полных всяческого добра из Удачного и Дождевых чащоб. В общем, рознь между двумя городами сулила пиратам немалые выгоды.

Альтия жадно впитывала каждое слово, вместе с тем внутренне содрогаясь от ужаса. Неужели все правда? А если так, то что происходило сейчас с ее семьей и ее домом? Даже если взять хорошую поправку на время, расстояние и человеческое свойство делать из любой мухи слона – было ясно: всему, чем она привыкла дорожить, грозили немалые беды.

Пират между тем знай заливался соловьем, завороженный интерес Альтии льстил ему и подогревал его красноречие. Он даже позволил себе вслух помечтать о том, как вот ужо вернется Кеннит, услышит пересуды о раздорах на материке и поймет: пробил его час. Когда еще брать власть, как не тогда, когда перегрызлись могущественные соседи? Зря ли он говорил им, что собирался однажды подчинить себе всю торговлю, пути которой лежали через Пиратские острова? По всему видно – недолго осталось ждать!

Неожиданный порыв ветра с силой потряс окошко таверны, заставив стекла задребезжать. Альтия даже вздрогнула, а пират оглянулся, прервав свой рассказ. Альтия воспользовалась этим, чтобы сказать:

– На такого человека, как ваш Кеннит, поистине следует посмотреть. Скоро ли его ждут назад в Делипай?

Ее собеседник передернул плечами:

– Как набьет трюмы доверху, так и вернется. Вообще-то, он собирался посетить остров Иных. Он повез туда своего жреца, чтобы Иные сделали ему предсказание. Но по дороге обратно Кеннит непременно будет промышлять. Наш Кеннит плавает где хочет и когда хочет, но чтобы он мимо добычи прошел – не бывало такого! – Он подумал и добавил с хитринкой: – Мне кажется, я понимаю твой к нему интерес. У нас в Делипае нет ни одной бабы, которая бы по нему не сохла и не вздыхала. Что тут попишешь, такой уж он человек, что прочие мужики с ним рядом не в счет. Но надобно тебе знать, что женщина у него уже есть. Эттой зовут. И у нее что язык, что нож – острый как бритва. Кое-кто поговаривает, будто в Этте этой самой наш Кеннит свою вторую половинку обрел… не всякому так везет, как ему, а хотелось бы! – Тут парень наклонился вперед, взгляд сделался жарким, и он тихо проговорил: – У Кеннита, стало быть, есть женщина, и он ею доволен. А у меня никого нет!

Брэшен выбрал именно этот момент, чтобы с хрустом потянуться, разминая суставы. Когда же он опустил руки, его широкая ладонь нечаянным образом оказалась на плече Альтии. Молодой капитан чуть-чуть наклонился к ее собеседнику и доверительно сообщил ему:

– Вот жалость какая.

– Да я ничего такого в виду не имел, – последовало поспешное и довольно чопорное извинение.

– А я ни на что и не намекал, – ответил Брэшен.

Альтия же почувствовала, что краснеет. Йек немедленно перехватила ее взгляд и тотчас подмигнула: поздравляю, мол. «Брэшен, поганец… Уже позабыл, что мы собирались все оставить в секрете?!!» Но какое удовольствие было ощущать тяжесть его руки у себя на плече. Уж не на это ли он намекал, говоря: я твой, а ты моя, и пускай все это видят?

Когда они вернутся на корабль, придется объявить случившееся частью военной хитрости: отгремело и позабыли. Но пока они были здесь… Альтия уютно устроилась у него под рукой, наслаждаясь моментом. Его крепкое тело было теплым и твердым, и бедро касалось ее бедра.

Пират выцедил свое пиво и опустил кружку на стол.

– Вот что, Мэйстар, – сказал он. – Не вижу я, каким боком эти ребята могут быть нам опасны. А то полдень давно миновал, а у меня еще работы край непочатый!

Старик от него лишь отмахнулся: он как раз приступал к очередному рассказу, обещавшему быть отнюдь не короче всех предыдущих. Собеседник Альтии коротко кивнул ей на прощание, поднялся и ушел, и за ним – еще несколько человек. Брэшен слегка стиснул пальцами ее плечо: «Неплохо для начала!» Кажется. В них действительно не усматривали врагов.

Дождь все так же умывал оконные стекла. Серое однообразие пасмурного дня скрадывало течение времени. Брэшен терпеливо дослушал повесть Мэйстара до самого конца и вновь принялся картинно потягиваться.

– Я тебя мог бы слушать до бесконечности, старина, – сказал он капитану порта. – Такого даровитого рассказчика, как ты, не всякий день встретишь. Твои побасенки, однако, в бочки вместо воды не зальешь! Если позволишь, я бы приставил к делу команду. Только я заметил, что старого причала, где всегда брали воду, больше нет. Где тут у вас теперь пресной водой запасаются? И потом, я пообещал своим молодцам непременно купить свежего мяса, если им хоть кто-то торгует. Ты уж сделай милость, подскажи мне порядочного мясника!

Если он думал, что так просто и легко отделается от говорливого старика, то ошибался. Насчет пресной воды тот довольно быстро ему все объяснил, но затем углубился в перечисление сравнительных достоинств всего-то двух имевшихся в Делипае мясников, и конца-краю его рассуждениям не было видно. Брэшен ненадолго прервал Мэйстара, назначив Йек старшей над остальными матросами. И разрешил погулять по городу, однако предупредил, что все бочки должны быть залиты до завтрашнего полудня.

– На закате жду вас у гички. Второй помощник – со мной.

На их счастье, скоро примчался мальчишка и сообщил Мэйстару, что его свиньи выбрались из загона. Капитан порта тут же устремился домой, изрыгая проклятия и угрозы по поводу безмозглой скотины. Брэшен переглянулся с Йек, и воительница, поднявшись, перешагнула скамью, на которой сидела.

– Покажешь, где воду берут? – спросила она своего нового знакомого, и тот с радостью согласился ее проводить. Скоро исчезли за дверьми и другие матросы. Брэшен с Альтией тоже двинулись в город.

Снаружи все так же шел стылый дождь, порывистый ветер нес водяные капли. Улицы являли собой сплошную грязь, но были, по крайней мере, прямыми. Брэшен и Альтия молча, довольные друг другом, шагали по деревянным мосткам. Под мостками журчала вода в канаве, отводившей воду с улицы вниз, в гавань. Кое-какие постройки были оснащены стеклянными окнами, но таких было не много. В большинстве домов отгораживались от непогоды плотно закрытыми ставнями. Делипай вдруг показался Альтии до некоторой степени сродни Удачному. Конечно, здесь и речи не шло о его богатстве, ухоженности и красоте. Зато царил тот же дух, та же воля к жизни. И тот же деловой торговый подход ко всему. То-то Делипай оправился весьма быстро для города, совсем недавно сожженного, почитай, дотла!

Они с Брэшеном миновали другую таверну, сложенную из совсем уже свежего леса. Было слышно, как внутри кто-то пел песню, подыгрывая на арфе. Между тем в гавани появился еще корабль, подошедший уже после «Совершенного»; от причала к одному из лабазов протянулась этакая муравьиная дорожка грузчиков с тачками. Что ни говори, Делипай обещал стать – да, по сути, уже был – процветающим торговым портом.

И люди не уставали благодарить за это своего героя. Кеннита.

Брэшен и Альтия были на улице далеко не одни. Прохожие поражали разнообразием одеяний и наречий. Альтия прислушивалась к разговорам, но ей не всегда удавалось даже сообразить, из какой страны был тот или иной человек. Множество народу было татуировано, причем наколки красовались не только на лицах, но и на плечах, на икрах, на кистях рук. Да и на лицах отнюдь не всегда лежали отметины рабства. Кое-кто просто украшал замысловатыми узорами свои щеки и лбы.

– Так забивают клейма, – негромко пояснил Брэшен. – У многих такие татуировки, что не вдруг выведешь. Вот они и просят мастеров перекрыть старые наколки новыми. Так сказать, попирают тяжкое прошлое яркими красками будущего.

– Странный обычай… – пробормотала она.

– Ни в коем случае! – решительно возразил Брэшен, и она удивилась, отметив особый напор в его голосе. А он продолжал, чуть-чуть успокоившись: – Я очень хорошо понимаю, что ими движет. Ты не знаешь, сколько я бился, чтобы люди увидели во мне меня нынешнего, а не того беспутного балбеса, которым я был когда-то. Если бы мне сказали, что пара тысяч уколов иглой поможет похоронить мое прошлое, я бы ответил: «Тащите скорей ваши иголки!»

– Стало быть, Делипай – часть твоего прошлого, – проговорила она. Впрочем, без осуждения.

Брэшен обвел взглядом полный жизни портовый городок, но чувствовалось, что картина у него перед глазами относилась совсем к другому месту и времени.

– Это так, – сказал он. – Не очень давно я в самом деле приходил сюда на «Кануне весны», капитан которого не слишком-то считался с законами. Но все дело в том, что мне доводилось бывать здесь и раньше – много лет назад. Я был совсем салажонком, когда судно, на котором я плавал, попало в руки пиратов. Мне предоставили выбор – присоединиться к ним или умереть. Я, как видишь, все еще жив. – Брэшен откинул со лба мокрые волосы и посмотрел ей в глаза. – Вообще-то я не оправдываюсь.

– А тебе и не за что оправдываться, – ответила Альтия.

У него тек по лицу дождь, капли поблескивали в волосах, он смотрел на нее темными глазами, он был рядом… От всего этого у Альтии вдруг голова пошла кругом. Наверное, какая-то часть внезапно нахлынувших чувств отразилась у нее на лице: у Брэшена даже округлились глаза. Ей же стало решительно наплевать, кто их может увидеть. Она взяла мокрую ладонь Брэшена в свою.

– И что это на меня нашло, – засмеялась она, глядя на него снизу вверх.

Стоять рядом с Брэшеном, смотреть на него, держать его руку в своей… больше ничто в целом мире не имело значения.

Он ответил пожатием.

– Пошли. Надо еще купить кое-что, с народом по душам поговорить. Мы здесь, в конце концов, по делу!

– А жалко, – отозвалась она. – Знаешь, мне начали нравиться эти люди. И этот город. Вроде бы и оснований полно не для любви, а совсем наоборот, а вот поди ж ты… Сказать, чего мне больше всего хочется? Чтобы мы с тобой ходили здесь вдвоем не понарошку, не ради притворства, а по-настоящему. Чтобы это была наша с тобой настоящая жизнь. Честно, мне кажется, я могла бы здесь поселиться. Спорю на что угодно, сто лет назад наш Удачный сам был в точности как Делипай! То же ощущение новизны, недавнего начала всему, и людей тут ценят не за родовитость или блестящее прошлое, а за то, каковы они здесь и сейчас. И этот-то дух притягивает меня, словно огонь мотылька. Да простит меня Са, Брэшен! – кажется, я бы рада отбросить все обязательства, налагаемые моей фамилией, да и податься в пираты.

Брэшен некоторое время смотрел на нее так, словно впервые увидел. Потом усмехнулся и предупредил:

– Поосторожней с желаниями. Они имеют свойство исполняться.

В этот вечер Альтия чувствовала себя поистине странно. Она играла роль, но эта роль ощущалась естественней всякой реальности. Они с Брэшеном закупили масла для корабельных фонарей и договорились, что его подвезут на причал. В другой лавке Альтия выбрала травы и настойки для пополнения лекарского сундучка. Потом на Брэшена напал приступ мальчишества, он затащил ее в магазинчик галантерейщика и заставил купить яркий цветной шарф. Она сразу повязала им волосы, и Брэшен добавил к шарфу серьги в виде колечек, унизанных зернышками нефрита и граната.

– Должна же ты соответствовать образу, – шепнул он ей, застегивая на шее замочек ожерелья.

Второй помощник капитана заглянула в мутноватое зеркало, выставленное довольным галантерейщиком, и увидела в нем совсем незнакомую Альтию – ту часть своего существа, которую она так редко выпускала на свет божий. Брэшен, понятно, не упустил случая, чтобы не наклониться к ней сзади и не поцеловать в шею. Он поднял глаза, и они встретились взглядами в зеркале. Альтии даже показалось, будто время внезапно откатило назад и оба они стали такими, какими были когда-то. Он – беспутным юнцом, сбежавшим из Удачного после того, как от него отказалась семья. Она – мальчишистой девчонкой-сорванцом, от которой приходили в ужас мать и сестра. Уж что говорить, достойная парочка. Обоих чуть не с рождения тянуло к приключениям и пиратству. У Альтии заколотилось и сладко заныло сердце, она жалела только о том, что и этот дивный миг был всего лишь частью притворства. Она подалась спиной к Брэшену, любуясь переливающимся ожерельем у себя на шее. Продолжая смотреть в зеркало, Альтия повернула голову и поцеловала его.

Эта лавочка была далеко не единственной на их пути. И всюду, куда заходили, они старались завести разговор о капитане Кенните и его живом корабле. Сведения собирались по крохам, процесс порою напоминал поиск жемчужных зерен в куче навоза. Для здешних жителей Кеннит успел превратиться в живую легенду, и каждый рассказчик стремился приукрасить ее на свой особенный лад. Чего стоила хотя бы история о том, как мальчишка-священник отнимал ему изувеченную ногу, а Кеннит за все время не издал ни единого звука. Хотя нет, все было не так – Кеннит не молчал, он смеялся, презирая жестокую боль, а всего каким-нибудь часом позже еще и уложил свою женщину в койку. Нет, и это тоже было неправдой: в действительности все сделал молоденький жрец, он молился, и господь Са самолично залечил Кенниту обрубок ноги. Кеннит был божьим избранником, и все это знали. Когда здесь, в Делипае, злые люди посягнули на его женщину и собрались ее изнасиловать, опять-таки Са ограждал ее честь, пока не подоспел Кеннит. А уж тот, спасая подругу, уложил всю дюжину негодяев и чуть не на руках унес Этту к себе на корабль. Да, Этте приходилось жить в борделе среди шлюх, но всем известно, что она хранила себя только для Кеннита. И далее следовала история верной любви, способная выжать слезы у самого заскорузлого головореза.

Остановившись перекусить, Брэшен и Альтия взяли мясной похлебки с моллюсками и овощами и свежего, только что испеченного хлеба – и, конечно, выслушали очередную порцию местных сказаний. Здесь им довелось впервые услышать о том, как юный священник, рискуя головой, встал между Кеннитом и толпой разъяренных делипайцев да еще и выдал пророчество, пообещав, что когда-нибудь Кеннит будет их королем. И сам сразил острым ножом тех немногих, кто дерзнул усомниться в истинности его слов.

Недоверчивое изумление на лице Альтии подстегнуло красноречие харчевника, и он повторил эту историю еще трижды, всякий раз с новыми красочными подробностями.

– Славный паренек не понаслышке знал рабскую долю, – добавил он в завершение. – Собственный отец сделал его невольником, так-то вот! Велел выколоть у сына на лице картинку со своим кораблем, верно вам говорю! Сам видел! Только люди бают, что, освободив от цепей мальчика и живой корабль, Кеннит тем самым в одночасье завоевал их сердца.

Альтия едва не подавилась похлебкой. Возможно ли, чтобы ей рассказывали об Уинтроу? Получалось, скотина Кайл учинил гнусное непотребство над Уинтроу? Над своим сыном? Ее племянником?

Брэшен тоже поперхнулся, но все же спросил:

– Какой же казнью Кеннит казнил такого бесчеловечного отца?

Харчевник безразлично пожал плечами:

– Не знаю, но думаю, что мужик получил по заслугам. А вот всех остальных точно морским змеям скормили! Так наш Кеннит всегда поступает с командами работорговых судов, которые захватывает. На таком судне незачем щадить ни юнгу, ни капитана! – И он приподнял бровь, глядя на Брэшена. – Я думал, все об этом наслышаны.

Альтия тихо спросила:

– Но мальчика все-таки пощадили?

– Так я про то и толкую, что он был не членом команды, а рабом у своего папаши на корабле.

– А-а, теперь ясно, – кивнула Альтия. И покосилась на Брэшена. Ей в самом деле становилось ясно, отчего Проказница ополчилась на Кайла и прониклась расположением к Кенниту. Видимо, пират спас Уинтроу и оказал ему покровительство. Еще бы теперь Проказнице не хранить Кенниту верность!

«Ну и что мы будем от всего этого иметь?» Альтия даже испытала миг слабости и искушения, вообразив, будто лично для нее все услышанное означало свободу. Ну в самом-то деле. Похоже, Проказница счастлива: Уинтроу по-прежнему с ней, она вполне довольна Кеннитом и пиратскими подвигами, на которые он ее водит. И от такой-то жизни Альтия должна ее спасать? Да кто ей дал право на это? Не лучше ли прямо сейчас вернуться домой и доложить матери и сестре, что у них ничего не вышло, что семейный корабль затерялся в безвестности и окончательно потерян для них?

А следом подоспела очередная, еще более дикая мысль: а так ли уж ей необходимо возвращаться домой? Может, им с Брэшеном и Совершенным тоже взять да навсегда пропасть с горизонта?

Но потом она вспомнила, как Проказница оживала прямо под ее ладонями, когда она вставляла заветный нагель[9] в носовое изваяние, нагель, куда излилась душа ее отца, умершего на палубе. Это воспоминание принадлежало ей одной. Только ей, а не Уинтроу и ни в коем разе не Кенниту. Проказница была ее кораблем, и на то, что их связывало, никому другому не дано было претендовать. А если хоть в какой-то мере были верны сплетни из внешнего мира, которых они с Брэшеном успели наслушаться несколько раньше, и в Удачном происходило нечто нехорошее – это значило, что ее семья нуждается в своем живом корабле еще острее, чем прежде.

И потому Альтия должна была вернуть Проказницу. Вернуть домой. И с нею Уинтроу, так давно оторванного от семьи. Вот только матросов, выброшенных за борт на съедение змеям, никто уже не вернет… Тут Альтия осознала, что возлагает вину за гибель команды не на Кеннита, а скорее на Кайла. Эти люди служили на корабле Вестритов не в последнюю очередь из верности ее семье, но капитан Ефрон, ее отец, руководствовался незыблемыми нравственными принципами, а Кайл объявил эти принципы пустым звуком – и тем обрек команду на гибель. Теперь он, наверное, погиб, но в любом случае Альтия не собиралась скорбеть по нему. Слишком много горя принес он ее семье и ей лично. Вот Кефрия – та заслуживала сочувствия. Но и она пусть лучше оплачет смерть мужа, чем собственную жизнь, загубленную в подобном браке еще до могилы!

* * *

Время казалось Совершенному скользкой живой тварью, которую он никак не мог удержать. Корабль не мог разобраться, стоит он на якоре в гавани Делипая или, расправив крылья, невесомо парит в восходящем воздушном потоке? И кого он здесь дожидается? Юного Кеннита (и тогда надо надеяться, что мальчик вернется без свежих ссадин и синяков) или все-таки Альтию с Брэшеном, чтобы они проложили ему дорогу к отмщению? Едва колеблемая вода речного разлива, прикосновение вечернего дождика, звуки и запахи Делипая, приглушенные разговоры команды – все вместе навевало странное состояние: то ли сон, то ли явь, не поймешь.

Глубоко в трюме, в кромешной темноте, там, где изгиб форштевня позволял выгородить крохотный закоулок под нижней палубой, находилось «место крови». Взрослый человек не мог ни стоять там, ни даже проникнуть ползком… когда-то там прятался маленький, жестоко избитый мальчишка. Он лежал, свернувшись клубочком, и его кровь впитывалась в диводрево Совершенного, и они были равно несчастны. Там Кеннит мог спать, зная, что никто его не застанет врасплох. Корабль же поспевал разбудить его всякий раз, когда Игрот принимался призывно реветь, называя его имя. Тогда мальчик вскакивал и мчался наверх с быстротой вспугнутого крольчонка: дешевле будет предстать перед Игротом по собственной воле, чем дожидаться, пока его тайное убежище обнаружит посланная на поиски команда. А когда Кеннит спал, обнимая громадную балку, Совершенный стерег его и вместе с ним видел его сны.

А также его кошмары…

В те-то времена Совершенный и открыл в себе одно удивительное свойство. Выяснилось, что он обладал способностью забирать и боль, и кошмары, и даже дурные воспоминания. Нет, конечно, не полностью. Без воспоминаний мальчик превратился бы в недоумка. Но впитывать боль, точно так же как он впитывал кровь из его ран, – это пожалуйста. Он мог приглушить муки избитого Кеннита, мог отнять у памяти ранящую остроту. Между прочим, то, что он забирал, оставалось при нем. Бездна унижения и бесчестья, рвущая боль, недоумение, жгучая ненависть – вот сколько всего было навечно погребено в тайниках души Совершенного. Кенниту он оставлял только ледяную уверенность в том, что когда-нибудь он сумеет сбежать, что когда-нибудь все горести останутся в прошлом, что слава его собственных подвигов навеки сотрет следы Игрота. Именно тогда Кеннит и задумал возродить и восстановить все разрушенное Игротом по прозвищу Страхолюд. Так, словно жестокого старого пирата никогда и на свете-то не было. Так, чтобы самое имя его оказалось предано забвению. Чтобы все замаранное его прикосновением было спрятано навсегда. Чтобы оно навеки погрузилось в молчание.

И даже его, Кеннита, семейный корабль.

Таков был первоначальный замысел. Но…

Предавшись воспоминаниям, Совершенный потревожил в себе еще одну застарелую боль, и ее было уже не утихомирить, как плохо закрепленный груз, который срывается с места во время шторма и немилосердно колотится в стенки трюма. Он, корабль, умудрился все испортить. Он предал свою семью. И последнего из ее сыновей, в ком билось по-настоящему мужественное сердце. Он пытался все сделать как надо, он хотел остаться мертвым, но тут появились морские змеи. Они прикасались к нему, подталкивали носами, они разговаривали с ним без слов… и он окончательно перестал понимать, кто же он такой и кому в действительности надлежит хранить верность. Змеи так перепугали его, что он забыл свои клятвы, забыл о своем долге, вообще обо всем. Он помнил только, что где-то у него есть семья, которая непременно поддержит и утешит его. И он отправился домой. Он добирался туда очень медленно, много лет и зим, без команды и капитана, улавливая потоки благоприятных течений. И наконец – брошенная развалина – добрался-таки до побережья Удачного.

И то, что с ним приключилось на родном берегу, стало лишь справедливым наказанием за вероломство. Мог ли он после этого сердиться на Кеннита? Разве не он, Совершенный, первым предал его?

Низкий мучительный стон вырвался у корабля. Спохватившись, он вновь окутался молчанием и неподвижностью, словно броней.

По его палубе поспешно пробежали босые ноги. Две тонкие руки схватились за поручни.

– Что с тобой, Совершенный? Что случилось, кораблик?

А он не мог ей ничего рассказать. Она не поймет его, не сможет понять. Да и откровенный разговор с ней станет предательством еще худшим, чем те, в которых он и так был повинен. Он зарылся лицом в ладони и всхлипнул. Его плечи дрожали.

– Ну, что я тебе говорил? Он это! Как есть он!

Голоса доносились снизу. Кто-то подобрался к самому форштевню и пялился на него. Сейчас начнут дразнить и насмехаться. А потом примутся кидаться дохлой рыбой, раскисшими фруктами.

– Вы там! А ну, отвалите от корабля! – сурово предупредила Янтарь. – Ну-ка, гребите прочь!

На нее не обратили внимания.

– Если это корабль Игрота, то где Игротова звезда? – прозвучал другой голос. – Он все свое имущество метил этим клеймом!

И Совершенного окатило жуткое воспоминание о том, как у него на груди выреза́ли звезду о семи лучах. А следом подкатил еще худший кошмар – о нескончаемых ударах обмакнутой в чернила иглы, наносившей тот же знак ему на бедро. Ему? Да, ему, хотя у него не было бедер… Корабль затрясло. Доски его корпуса завибрировали так, что по воде пошла мелкая рябь.

– Тихо, тихо, Совершенный, все будет в порядке, – успокаивающе шепнула ему Янтарь. Пустые слова…

– Есть звезда или нету ее, а только я прав, – самодовольно продолжал первый голос. – Я небось знаю, о чем говорю! Изрубленную рожу видишь? Какие доказательства тебе еще нужны? А еще я слыхал, что это не просто корабль. Он живой. Эй, корабль! Слышишь меня? Ты был судном Игрота, ведь так?

Столь гнусной и оскорбительной лжи Совершенный уже не мог вынести. Сколько раз ему приходилось выслушивать ее прежде, да что там – даже произносить самому… ради мальчика. Но – никогда больше! Никогда!

– НЕТ!!! – проревел он оглушительно. – НЕТ!!! – Огромные руки схватили воздух: быть может, его мучители подобрались слишком близко и он сможет до них дотянуться? – Я никогда не был кораблем Игрота! Никогда! Никогда! Слышите вы – НИКОГДА!!! – Он выкрикивал это слово опять и опять, хороня под ним, словно под глыбами, всю прочую ложь. Внизу, на палубе и внутри его раздавались встревоженные голоса, по палубе грохотали босые пятки, но ему уже ни до чего не было дела. – Никогда! Никогда! Никогда!

Совершенный кричал и кричал без умолку. Ни о чем другом он сейчас думать не мог. Может статься, если он все время будет повторять это слово, его наконец перестанут о чем-либо спрашивать? А не будут спрашивать, он и рассказать ни о чем не сумеет.

Вот тогда-то он будет верен своему слову. И своей семье.

* * *

Брэшен и Альтия шли по улице, наслаждаясь прогулкой. Дождь поутих, в глубокой вечерней синеве даже выглянуло несколько звезд. Над входами в таверны уже развешивали зажженные фонари. Сквозь закрытые ставни домиков поменьше просачивался отблеск свечей. Рука Брэшена лежала у Альтии на плечах, она в ответ обнимала его за пояс. День прошел очень неплохо. Кажется, Делипай поверил им на слово. Другое дело, что сведения, которые удалось собрать, представляли собой жуткую мешанину слухов и кривотолков. Наверняка удалось выяснить только одно, зато самое главное.

Кеннит обязательно вернется в Делипай.

Причем скоро.

Чтобы окончательно подтвердить это, пришлось до некоторой степени нагрузиться в самой последней таверне. Теперь они шли к причалу, к своей гичке. Оставалось только решить: то ли прямо завтра по-тихому покинуть Делипай, то ли задержаться в городе и, может, даже дождаться здесь Кеннита. Обоим казалось, что выкупить Проказницу удастся навряд ли. Значит, оставалось действовать хитростью. Но как именно? Наклевывалось великое множество вариантов.

Лучше обсуждать их на корабле.

Прохожих на улице между тем делалось меньше. Вот мужчина и женщина, шедшие чуть впереди, свернули к какому-то дому, вошли и плотно притворили за собой дверь. Очень скоро изнутри пролился свет.

– Завидую я им… – проговорила Альтия.

Брэшен ни дать ни взять споткнулся. Потом замедлил шаг. И наконец остановился, чтобы повернуть Альтию к себе лицом и негромко предложить:

– Если хочешь, я снял бы где-нибудь комнату на ночь…

Она с сожалением покачала головой:

– Матросы у лодки ждут. Мы сами им велели собраться там на закате. Опоздаем – еще решат, будто с нами что-то стряслось.

– Ну, пускай подождут еще немного. – Брэшен наклонился и жадно поцеловал ее, и холодный вечер вдруг задышал нежданным теплом. – Иди-ка сюда, – проворчал молодой капитан. И, сойдя с мостков, увлек Альтию в густую тьму переулка. И там, в непроглядной тени, прижал к какой-то стене – и отвел душу сполна. Его руки постепенно сползали по ее спине к бедрам. Потом он с легкостью приподнял ее, и она ощутила всю мощь его желания. – Давай… прямо здесь, – выговорил он хрипло.

В ней успела разгореться не меньшая страсть. И все же прямо здесь было слишком опасно.

– Будь я в юбке… куда бы ни шло, – простонала она. – А так…

Брэшен осторожно опустил ее наземь, но от стены отойти не позволил. Да она и не пыталась. Его прикосновения и поцелуи пьянили крепче, чем бренди, который они только что пили. Этот бренди еще чувствовался у него на губах…

Брэшен вдруг оторвался от нее, вскинув голову, словно олень при звуке охотничьего рога.

– Что это?

Альтию словно разбудили посреди очень сладкого сна. Соображала, во всяком случае, она плоховато.

– Ты о чем?..

– Кто-то кричит. Слышишь? Там, в гавани!

Тут и ее ушей достигли далекие крики. О чем там шла речь, разобрать она не смогла, зато с леденящей определенностью поняла, кто именно блажил на весь порт.

– Совершенный! – ахнула она, поспешно заталкивая рубашку в штаны. – Бежим!

Они вновь выскочили на мостки и во весь дух понеслись к пристани. Скрывать спешку не было никакого смысла. Мало ли какие крики могли раздаваться среди ночи в пиратской столице, так что на вопли Совершенного внимание обратят, скорее всего, не сразу. Но все-таки обратят. Тем более что он раз за разом повторял то же самое слово…

Брэшен и Альтия уже вбегали на пристань, когда им навстречу бросился Клеф:

– Надо тебе скорей на корабль, кэп! Совершенный вконец спятил!

Собравшиеся матросы встревоженно толпились у гички, и с ними был Лоп. Йек держала в руке нож, вынутый из ножен.

– Покупки погрузили, но двоих людей не хватает, – сказала она.

Действительно, недоставало двоих бывших рабов. Альтия сразу поняла, что ждать далее бесполезно – они не придут.

– Отчаливаем, – коротко скомандовала она. – Все возвращаемся на борт. И сегодня же уходим из Делипая.

Матросы смотрели на нее молча и с таким ошарашенным видом, что Альтия втихомолку обозвала себя пьяной дурищей.

– Слышали, что сказал второй помощник? Мне что, самому повторить?

Моряки посыпались кто в гичку, кто в шлюпку. Над водой четко и ясно разносился голос Совершенного, гремевший словно горестный набат: «Никогда, никогда, никогда!..» Под его форштевнем можно было различить две маленькие лодки. Похоже, слушатели уже собирались. И конечно, очень скоро весь город узнает о том, что к ним заявился живой корабль. И какие выводы сделает пиратская столица, вот что интересно бы знать.

Казалось, они целую вечность добирались до корабля. На палубе их встретил хмурый и недовольный Лавой.

– Говорил я тебе, что это безумие, – попрекнул он капитана. – Корабль таки сбрендил, а твоя дура-плотничиха ничего даже не сделала, чтобы его успокоить. А те пентюхи, ну, в лодке, говорили что-то о том, что он будто бы Игроту принадлежал. Это так?

– Якорь поднять! Паруса ставить! – прозвучало в ответ. – Гребцы – в шлюпки! Развернуть корабль! Мы уходим из Делипая.

– Прямо сейчас? – возмутился Лавой. – На корабле, у которого крыша поехала?

– Приказ слышишь? – зарычал Брэшен.

– Слышу, что ты чушь какую-то порешь! – ответил Лавой.

Брэшен одним движением сомкнул руки на его глотке. Подтащил старпома поближе и рявкнул ему прямо в лицо:

– А ты напрягись, может, поймешь. Либо исполняй, либо я из тебя душу вытряхну! Твоя наглость у меня уже во где!..

Несколько мгновений длилось шаткое равновесие. Брэшен держал старпома за горло, а тот не торопился опускать перед ним взгляд. Брэшен превосходил ростом и длиной рук, зато Лавой был шире в плечах. Альтия затаила дыхание.

Лавой все-таки потупил глаза. Брэшен убрал руки с его горла.

– Иди исполняй, – сказал он. И отвернулся.

Лавой сделал выпад, словно охотящаяся змея. Мгновенно выхватил нож и всадил его Брэшену в спину:

– На, получай!

Альтия прыгнула вперед поддержать Брэшена – тот, с остановившимися от боли глазами, падал вперед. Лавой же в два скачка оказался возле фальшборта.

– Хватайте его! – велела Альтия. – Он нас заложит!

К старпому одновременно бросились несколько матросов, она успела решить, что сейчас они схватят его… но Лавой беспрепятственно прыгнул в воду, и – вот что было ужасней всего – за ним гурьбой устремились те, кто за ним якобы гнался. Устремились, словно форели вверх по реке. Причем не только татуированные из Удачного, но и другие, от кого вроде бы не приходилось ждать подобной измены. Только плеск внизу стоял – матросня уплывала. А те, что остались на борту, стояли разинув рты.

– Пусть их… – хрипло выговорил Брэшен. – Надо выбираться отсюда. А что без них – так даже и к лучшему.

Он высвободился из рук Альтии и выпрямился. Она изумленно смотрела, как он преспокойно завел руку за плечо… нащупал нож Лавоя у себя в плече. Рывком выдернул его и с проклятием бросил под ноги.

– Здорово он тебя? – спросила Альтия с беспокойством.

– Забудь. Глубоко не вошло. Давай шевели народ, а я пойду вправлять мозги Совершенному.

И, не дожидаясь ответа, капитан зашагал на бак. Альтия проводила его глазами, потом встряхнулась и принялась выкрикивать команды одну за другой. С носовой палубы донесся голос капитана:

– Корабль! Ну-ка заткнись! Это приказ!

К ее полному и окончательному изумлению, Совершенный повиновался. Странно, но он хорошо слушался руля и не противился дружному усилию гребцов в шлюпках, помогавших ему скорей развернуться. Медленное течение реки и ночной ветер были на стороне беглецов. Альтия металась туда и сюда, молясь про себя, чтобы Совершенный не сбился с фарватера и без помехи прошел по узкой реке. У нее над головой, словно распускающиеся цветы, разворачивались широкие паруса. Начиналось бегство из Делипая.

Глава 15

Корабль-змея

Белый змей либо мрачно молчал, либо злобно язвил, никому не давая пощады. Его спрашивали, как зовут, но он не говорил имени. Имена, сказал он, умирающим червям ни к чему! Когда же Теллар пристал к нему, добиваясь ответа, белый в конце концов рявкнул:

– Падаль! Называй меня Падаль! Так и тебя самого очень скоро будут называть те, кто тебя переживет! Все мы гнием заживо, мы – мертвая плоть, которая зачем-то еще дышит! Зови меня Падаль, а я каждому буду отвечать: «Чего тебе, Труп?»

Сам он именно так и стал обращаться к тем из Клубка, кто с ним заговаривал. Ничего смертельного, но раздражение немалое. И притом каждодневное. Сессурия как-то сказал даже: не надо, мол, было нам с ним встречаться. И уж подавно – выпытывать у него о Той, Кто Помнит!

Белому невозможно было доверять. Он крал пищу у тех, кому удавалось схватить что-нибудь съедобное. Его любимой уловкой было тихонько подкрасться к удачливому охотнику – да и цапнуть сзади либо неожиданно ударить хвостом так, чтобы тот от испуга и неожиданности разжал челюсти. Добыча при этом выпадала, он подхватывал ее и поедал сам. Зато он не считал нужным следить за собственным ядом для глушения рыбы и вольно испускал его из гривы, когда все устраивались на ночлег. И это притом, что спал он в самой середине Клубка. Там было место вожака, а Моолкин считал необходимым по ночам придерживать белого, чтобы тот не попытался удрать.

Днем же белый вел Клубок за собой. И уж конечно, не упускал ни единого случая поиздеваться. Он либо плелся как полудохлый, подолгу пробуя воду различных течений и во всеуслышание недоумевая, куда это все плывут, либо мчался так, словно желал всех загнать насмерть, и слушать не желал никаких просьб об отдыхе. Моолкин повсюду следовал за ним как тень, но даже ему это давалось с трудом. Дня не проходило без того, чтобы Падаль (так и вправду прозвали белого) не оскорблял вожака, подзуживая его на убийство. Все шло в ход: от оскорбительных поз до разлития ядов. Будь на месте Моолкина Шривер, она давным-давно придушила бы негодника. Однако Моолкин недаром был вожаком. Он не давал воли ярости даже тогда, когда несчастное создание принималось вслух издеваться над его великой мечтой. Он лишь с силой бил хвостом, а золото ложных глаз разгоралось, как утреннее солнце над морем. Белого он не только не трогал, но даже не пробовал ему пригрозить. Называвший себя Падалью слишком страстно стремился к смерти. Его только обрадовали бы угрозы.

За это великодушие Падаль платил ему самой черной неблагодарностью. Он упорно не желал делиться воспоминаниями, что подарила ему Та, Кто Помнит. Когда Клубок устраивался на ночлег и змеи сцеплялись хвостами, прижимаясь вплотную, среди них обязательно начинались беседы. В этих беседах всплывали и становились общим достоянием крохи драконьей памяти. Что ускользало у одного, дополнял другой, третий… Случалось, что кто-то называл какое-то имя, ни с чем для него не связанное, но с другого конца Клубка тотчас откликался голос, разражавшийся целым водопадом историй. Так они ткали пусть дырявый, лысый и выцветший, но все же ковер. И лишь Падаль никогда не принимал участия в вечерних беседах. Он всегда молчал и лишь усмехался с видом собственного превосходства, наблюдая, как остальные мучительно трудятся над разбитой мозаикой, пытаясь воссоздать ее по уцелевшим обломкам. Казалось, он-то знал все. Но поделиться нипочем не желал. И Шривер каждый без исключения вечер готова была его растерзать.

Однажды разговор зашел о землях далекого юга. Один из змеев припомнил великую сухую пустошь, где не было никакой крупной дичи.

– Два дня полета понадобилось, чтобы ее пересечь, – утверждал Теллар. – И еще я припоминаю, что, когда спускаешься на тамошний песок, можно обжечь лапы, такой он горячий. На нем нельзя стоять, поэтому приходилось… приходилось…

– Закапываться! – взволнованно подхватил другой змей. – До чего же, помнится, раздражал меня скрипучий песок под когтями и в каждой складочке шкуры! Но куда денешься? Сперва я пытался садиться на песок плавно, потом понял, что надо делать не так. Надо, наоборот, довольно круто врезаться в него, чтобы сразу разметать горячий верхний слой и погрузить лапы в более прохладный. Правда, прохладным его можно было назвать весьма относительно!

Воображением Шривер завладел чувственный образ колючего песка в складочках ее шкуры. Она не только въяве ощутила горячий песок: даже во рту появился горьковатый привкус, свойственный тем пустынным местам. Она пожевала челюстями, припоминая его… И торжественно оповестила собравшихся:

– Прикрывайте ноздри, а то пыль налетит!

– Но дело того стоило! – в восторге протрубил еще один змей. – Потому что, если вытерпеть жару и пересечь область синеватых песков, перед глазами откроется… откроется…

Что?.. Шривер так ясно помнила великое предвкушение. Пески были сперва золотыми, потом начинали отливать голубизной, и ты знал, что почти добрался до цели, потому что за голубыми песками лежало НЕЧТО, ради чего не жаль было изнурять себя тяготами длительного голодного перелета и сражаться с песчаными бурями. Что же? Почему они дружно припоминали жару и чесотку, но не могли вызвать в памяти вожделенную цель?

– Погодите, погодите, – подал голос белый, и все повернулись к нему. – Я знаю, что ожидало нас там, за песками, за голубыми песками! Да, там мы узрели поистине нечто прекрасное и удивительное! Там было много-премного… – Он крутил головой, взгляд малиновых глаз обегал всех и каждого, чтобы удостовериться: весь Клубок его слушал. И наконец белый радостно завопил: – Дерьма! Наигромаднейшие кучи свежего, отменно вонючего, тепленького дерьма! И там-то мы провозгласили себя Повелителями Четырех Стихий: Земли, Моря, Небес – и, главное, Дерьма! Ой, как же мы торжествовали! Помню ясно, ну прям как сейчас!.. Скажи-ка, Сессурия Труп: не правда ли именно эти воспоминания суть ярчайшие, самые заветные, самые…

Чаша переполнилась. Оранжевая грива Сессурии встала дыбом, он распахнул пасть и ринулся на оскорбителя. Моолкин почти лениво перекатился навстречу, оказавшись между ними и оттерев Сессурию в сторону. Вожак есть вожак: на него Сессурия нипочем не позволил бы себе напасть. Остальные змеи шарахнулись кто куда, освобождая ему пространство, чтобы он мог без помех выплеснуть ярость. Его зеленые глаза метали молнии.

– Почему, – протрубил он, – мы должны терпеть этого слизняка, зачатого в протухшей грязи? Он издевается не только над нами, но и над нашей мечтой! С какой стати нам верить, что он вправду ведет нас к Той, Кто Помнит?

– Потому что он делает именно это, – ответил Моолкин. Приоткрыв рот, он втянул толику морской воды и выбросил через жабры. – Ощути вкус, Сессурия. Усталость и обида притупили твои чувства. Обрати же внимание на вкус воды и скажи мне, что в нем?

Громадный синий змей послушно сделал то же, что и вожак. И не только он один – большинство самцов и самок Клубка стали пробовать воду, в том числе Шривер. Сперва она ощущала только присутствие своих спутников, щедро сдобренное ядами, испускаемыми Падалью. Но потом… Этот тонкий аромат, который невозможно было спутать с чем-либо иным! Вода несла далекий след той, чья плоть была сущим сгустком воспоминаний. Шривер отчаянно заработала жабрами, вбирая, вбирая… В какой-то момент запах почти исчез, но потом вернулся и стал даже чуть сильнее, чем прежде.

Теллар, изящный зеленый певец, стрелой взлетел вверх, к границе Пустоплеса. Высунул голову в воздух, задрал ее к ночному небу и громко позвал. За Телларом кинулся весь Клубок. Змеи мчались быстрее всплывающих пузырей, чтобы высунуть головы следом за певцом. Их голоса слились в один волнующий хор. Неожиданно появился Моолкин. Он так спешил, что вылетел в воздух едва ли не на треть длины.

– Тихо! – приказал он, бухнувшись в воду и вынырнув снова. – Послушаем!

Головы и выгнутые шеи Клубка покачивались на пологих волнах. Высоко вверху плыла холодная зимняя луна и распускались крохотные белые лепестки звезд. У всех змеев торчком стояли напряженные, полные яда гривы, – должно быть, морская поверхность казалась луне луговиной, полной ночных цветов.

Какое-то мгновение змеи слышали только плеск воды и дыхание ветра…

Но потом где-то вдали зазвучал голос невообразимой притягательности и чистоты:

– Придите ко мне, придите, и я помогу вам вспомнить себя. Придите к Той, Кто Помнит, и ко всем вернется прошлое, а с ним каждый получит и будущее. Придите! Придите!

Теллар затрубил, охваченный вдохновением и восторгом.

– Тихо! – сурово повторил Моолкин. – А это еще что такое?

Ибо к первому голосу неожиданно присоединился второй. Этот новый голос был несколько странным. Ему недоставало протяжности и глубины, отчего и слова звучали довольно-таки необычно. Но кто бы она ни была, эта вторая самка, она эхом повторяла призыв Той, Кто Помнит.

– Придите ко мне, придите! Вас ждет будущее и прошлое! Придите, и я поведу вас, я буду вас защищать. Придите и повинуйтесь моему слову, и я отведу вас домой. Вы снова встанете на крыло, вы снова взлетите!

Все головы повернулись к Моолкину, все сверкающие глаза устремились на вожака. Его грива жесткой щетиной обрамляла горло, с каждой мясистой иглы капал яд.

– Мы идем! – протрубил Моолкин, впрочем негромко – так, чтобы слышал только Клубок, но не обладательницы манящих голосов. – Мы идем… но с должной осторожностью. Происходит нечто непонятное… а нам уже случалось обманываться, и жестоко. Идемте же… Все за мной!

С этими словами он откинул громадную голову и во всю ширь распахнул челюсти, а золотые вереницы ложных глаз по бокам засверкали ярче звезд и луны. И на сей раз, когда он заговорил, его голос обладал такой мощью, что вода кругом задрожала.

– МЫ ИДЕМ! – проревел Моолкин. – МЫ ИДЕМ ЗА СВОЕЙ ПАМЯТЬЮ!

И, погрузившись в воду, он рванулся вперед сквозь Доброловище. Весь Клубок понесся за ним. Белый змей задержался на поверхности и остался один. Шривер оглянулась: она по-прежнему не доверяла ему.

– Дурачье, дурачье, дурачье!.. – скорбно повторял Падаль, обращаясь к ночному небу. – И я – самый худший дурак…

Издал дикий крик – и бросился догонять остальных.

* * *

Та, Кто Помнит, оставила корабль, чтобы приветствовать собратьев. Молния уговаривала ее остаться, предлагая вместе встретить Клубок, но она просто не смогла удержаться на месте. Ее жизненное предназначение плыло к ней, облеченное в плоть, и оттягивать эту встречу просто не было сил. Она пыталась напустить на себя должную величавость и вместе с тем отчаянно торопилась, и в результате движения ее искалеченного тела утрачивали последнюю ловкость, она плыла неуклюже, рывками и совсем не так быстро, как ей бы хотелось. Как не соответствовало ее тело воспоминаниям о прежних таких встречах!.. Ей полагалось быть вдвое крупней нынешнего, она представала змеей-великаншей, вооруженной могучими мышцами и достаточным количеством ядов, чтобы без устали наделять Клубок за Клубком полной памятью о драконьем наследии.

Но прочь все сомнения! Так или иначе, она отдаст им все, что у нее есть. Этого должно хватить, чтобы…

Когда они сошлись достаточно близко, чтобы оценить яды друг дружки, она замерла, недвижно повиснув в толще воды и ожидая их приближения. Первым к ней подплыл вожак – могучий, покрытый шрамами змей, пламеневший золотом ложных глаз. Остальные рассыпались веером, все как один головами в ее сторону. Шумный беспорядок морских волн остался далеко вверху, здесь было тихо, и змеи держались так неподвижно, как умеют только водные существа, выросшие в этой стихии. Сколько их!.. Очень скоро они сольются воедино, связанные наследной памятью своего рода… Та, Кто Помнит, раскрыла рот, обнажая зубы в ритуале приветствия. И стала потихоньку трясти гривой, пока длинные, полные яда шипы кругом ее шеи не развернулись во всем своем великолепии. Каждый шип выпрямился и теперь надувался, готовый выплеснуть яд. Она тщательно следила за собой, за работой своего тела. Ей предстояло не одну случайную змею пробуждать. Перед ней был целый Клубок!

– Моолкин, вождь Клубка Моолкина, приветствует Ту, Кто Помнит, – назвался вожак.

Взгляд его громадных медных глаз скользил по ее телу, не способному как следует распрямиться. Он позволил им чуть померцать – это могло означать ужас и жалость, – и взгляд снова сделался непроницаемым. В свою очередь, он обнажил грозные клыки, она подалась вперед и чуть коснулась его зубов своими. Его грива сразу же напряглась, как и предписывал ритуал. Та, Кто Помнит, хорошо знала: его Клубок успел привыкнуть к ядам своего вожака, а потому окажется тем более восприимчив к ее ядам, если они должным образам сольются с ядами Моолкина. Без него у нее может даже и не получиться… Она чуть дохнула своими токами в его разверстую пасть. Он глотнул. Она ожидала. Вот его глаза медленно замерцали, а по гриве пробежала радуга красок, окрашивая шипы то лиловым, то розовым. Та, Кто Помнит, дала ему время приспособиться… А потом – почти томно – принялась обвивать его длинное тело своим. Моолкин подчинился ей. Так тому и следовало быть.

Она устроилась поудобнее, чувствуя, как слизь, покрывающая ее чешуи, смешивается с его слизью. Прикрыла глаза. Внутри ее тела шла бешеная работа, оно отдавало все силы, извергая нужные соки. И вот наконец, объятая экстазом воспоминаний, она сплела свою гриву с его гривой – и они разом выметнули густое облако ядов!.. Впервые в этой жизни Та, Кто Помнит, дышала чужими выделениями. Это было сродни потрясению, ее сознание даже чуть затуманилось.

Но затем все ее чувства обострились самым удивительным образом. Отныне она знала каждого змея в Клубке точно так же, как знал их вожак. Она вобрала его путаные воспоминания о прежних путешествиях в эти воды, кончавшихся ничем, – и распутала все узлы, соединила концы… сама причастившись бесцельных странствий затерянного, брошенного поколения. Жалость остро рванула душу. Как мало осталось среди них самок! Какими старыми, битыми жизнью они выглядели! Несчастные души, на столетия застрявшие в телах, предназначенных лишь для кратковременного использования! Однако гордость, которую она сейчас испытывала, быстро заслонила все прочие чувства. Ее племя все-таки выжило. Несмотря ни на что. А это значит, что уж теперь-то великое странствие будет доведено до конца. Они построят себе коконы и вылупятся из них драконами, могучими и прекрасными. Повелители Трех Стихий снова воспарят в небеса…

Она ощутила полнейшее духовное единение с Моолкином.

– Да! – протрубил он, и для нее это послужило долгожданным сигналом.

Та, Кто Помнит, дохнула своими ядами прямо ему в морду. Он не только не сопротивлялся – наоборот, с готовностью утратил сознание, раскрывая свой разум для восприятия наследных воспоминаний. Она изо всех сил работала хвостом, поддерживая его обмякшее тело. Ей понадобилось предельное напряжение, но все же она начала медленно разворачивать себя и его, так, чтобы шлейф истекающих ядов сделался достоянием вожделеющего Клубка. Она видела краем глаза, как это происходило. Напряженно ожидавшие змеи один за другим коченели… потом начинали непроизвольно работать плавниками, удерживаясь на местах, в то время как их оцепеневшие рассудки распахивались навстречу сокровищнице знаний. Та, Кто Помнит, только знай разевала рот, помогая работе желез, снабжавших ядами ее гриву. А что делать, если приготовленные запасы истощились так быстро, змеев же оказалось так много? Инстинкт повелевал ей остановиться, но она не слушала его и продолжала трудиться, безжалостно истощая себя ради других.

Она пришла в себя, смутно расслышав голос Моолкина. Он что-то говорил ей. Теперь уже он бережно поддерживал ее, беспомощную, обессилевшую. И плыл с нею вперед, промывая ей жабры.

– Довольно, – сказал он ей ласково. – Довольно. Теперь отдыхай, Та, Кто Помнит… Твой долг исполнен. Отныне мы не просто Клубок Моолкина. Мы – Помнящие!

Ей так хотелось немедленно заснуть, но все же она сочла необходимым предупредить их:

– Я пробудила еще кое-кого… Ту, серебряную. И она утверждает, будто она нам родня. Признаться, побаиваюсь я ее… Но как бы она не оказалась единственной, кому известна дорога к нашему дому!

* * *

Морские змеи кишмя кишели в воде. Кеннит провел немало лет на палубе корабля, но и ему ни разу не доводилось видеть подобного зрелища! Это их голоса подняли его на ноги еще до рассвета. Они вплотную окружили его живой корабль. Они выставляли из воды громадные гривастые головы и любознательно рассматривали судно. Они то проносились под самым форштевнем «Проказницы», то следовали за ней. Их тела переливались на утреннем солнце совершенно немыслимыми красками. Круглые глаза так и мерцали.

Выйдя на бак, Кеннит немедленно сделался мишенью десятков немигающих взглядов. Что же до носового изваяния – Молния вела себя со змеями как равная. Змеи высовывались из воды, рассматривая ее буквально нос к носу. Одни проделывали это молча, другие принимались свистеть или трубить. Молния начинала петь в ответ, и тогда взоры обращались на Кеннита, а у него принималась немилосердно чесаться утраченная нога: как-никак ее когда-то оттяпала морская змея. Все же пиратский капитан владел собой в достаточной мере, чтобы не сходить с места и улыбаться в ответ.

Команда у него за спиной продолжала обычную работу на палубе и на снастях – но с утроенной осторожностью. И так мало радости лететь с высоты в воду, а тут еще и зубастые пасти! Мало ли что они не проявляли ни малейшей враждебности по отношению к кораблю! Ревущие и кувыркающиеся морские гиганты и не нападая могли кого угодно вогнать в трепет. Да, кого угодно, но только не Этту. Молодая женщина, похоже, оставила всякий страх перед ними. Она перегибалась через поручни и смотрела во все глаза, любуясь неожиданной свитой корабля, щеки так и горели от волнения и восторга.

Уинтроу стоял за спинами Кеннита и Этты, скрестив на груди руки.

– Что они говорят тебе, корабль? – спросил он наконец. – И что ты им отвечаешь?

Молния оглянулась и наградила юношу высокомерным взглядом. В следующий миг Кеннит заметил, что Уинтроу вздрогнул как от удара. Его лицо залила внезапная бледность, колени стали подламываться, он попятился от фальшборта. А потом и вовсе ушел с бака – молча, пошатываясь, глядя в никуда. Кеннит хотел было потребовать объяснений, но по зрелом размышлении счел за лучшее промолчать. Он еще не успел сколько-нибудь хорошо познакомиться с Молнией, а потому всего более страшился ее оскорбить. Впрочем, любезная улыбка ни на миг не покинула ее лицо. Она проговорила, обращаясь к Кенниту:

– То, о чем они говорят, не имеет никакого касательства к людям. Они рассказывают о своих змеиных мечтах, а я их уверяю, что и у меня то же самое на уме. Вот и все. Теперь ты можешь выбирать добычу, капитан Кеннит, и они загонят ее для тебя, как стая волков, отбивающая от стада оленя. Скажи только, куда мы направимся, – и все, что встретится на пути, само упадет тебе в руки, словно перезревшее яблоко!

Это предложение было брошено самым обыденным тоном, как нечто малозначительное, и Кеннит сделал честную попытку воспринять его с должным хладнокровием, но тут же догадался, что оно в действительности означало. Ему на разграбление отдавались не просто любые встречные корабли, но целые города, а может быть, даже страны. Чтобы понять это, достаточно было вообразить, как его радужная свита затевает игры в гавани Удачного. Или принимается скакать и трубить перед причалами самой Джамелии… В их власти начисто прекратить всякую морскую торговлю во Внутреннем проходе, и они сделают это по его, Кеннита, слову. С легкостью.

Молния попросту вручала ему власть над всем побережьем.

Чем не королевская корона?

Она следила за ним искоса, но очень внимательно. Она-то очень хорошо понимала глубинный смысл своего предложения. Он подошел на шаг ближе и ответил тихо, чтобы слышала только она:

– Но какова должна быть отплата? Только ли «то, что я попрошу, и когда я попрошу»?

Ее алые губы весело улыбались.

– Вот именно, – кивнула она.

Прочь сомнения, решил Кеннит. Время сомневаться прошло.

– Ты это получишь, – сказал он.

– Я знаю, – был ответ.

* * *

– Да что с тобой такое? – спросила Этта сердито.

Уинтроу изумленно вскинул глаза:

– Прошу прощения, не понял?

– Прощения он просит! – возмутилась Этта и добавила несколько крепких слов, указывая на игральную доску на низком столике между ними. – Сейчас твой ход, между прочим! И ты думаешь над ним уже целую вечность. Я петлю для пуговицы успела обшить! А ты сидишь и сидишь… Лампу созерцаешь. Вот я и спрашиваю, что с тобой происходит? Ты вообще последнее время какой-то… неотождествленный.

Это словечко она почерпнула в книге по философии. Уинтроу мог бы ответить ей, что его рассеянность происходила от величайшего сосредоточения на одной-единственной мысли. Он предпочел передернуть плечами.

– Последнее время мне начало казаться, что я больше не нужен.

Она ядовито хмыкнула:

– Только последнее время? Да ты всегда был бесполезен, мой юный святоша. И почему это вдруг начало тебя беспокоить?

Хороший вопрос. В самом деле, почему? С тех самых пор, как Кеннит завладел кораблем, Уинтроу даже не значился в судовой роли.[10] Он не был ни юнгой, ни даже личным слугой капитана – вообще как бы никем, а уж его притязания на обладание кораблем вовсе никогда всерьез не рассматривались. Дел, правда, у него из-за этого не убавлялось. Кеннит ежечасно давал ему какие-нибудь задания, требовавшие и рук, и ума. Однако Проказница составляла жизнь его сердца. «Поздновато же я это понял», – мрачно думал Уинтроу. Действительно, поздновато же до него дошло, что именно связь с Проказницей была стержнем всей его жизни, главной целью каждого дня на борту. Он, Уинтроу, был ей необходим, и Кеннит использовал его как мостик между нею и собой. А теперь ни капитану, ни кораблю не было в нем надобности. По крайней мере, существо, присвоившее тело Проказницы, никоим образом в нем не нуждалось. Скорее наоборот – Молния с трудом выносила его. Последний раз, помнится, она отвадила его так, что голова до сих пор ныла…

А вот свое исцеление он припоминал смутно. Наверное, оттого, что потом ему немало дней пришлось проваляться на койке. Он мог только лежать и смотреть, как движется по стенке каюты солнечный луч из иллюминатора. Даже думать не было сил. Слишком быстрое заживление попорченного ожогами тела вычерпало его буквально до дна. Этта приносила ему еду и питье… и книги, остававшиеся нераскрытыми. Однажды она пришла с зеркальцем, думая тем самым подбодрить его. Он посмотрел в зеркальце и увидел, что его тело вправду восстановилось по слову капитана. Даже рабская татуировка, наложенная отцом, постепенно исчезла со щеки. Она бледнела и бледнела день ото дня, пока совсем не пропала. Так, как будто никогда и не было там портрета Проказницы.

Уинтроу знал: на самом деле все сделал корабль, а Кеннит лишь явился орудием. Это было необходимо, чтобы его продолжали считать чудотворцем. А ему, Уинтроу, следовало уразуметь, что она и без его согласия сделает с ним все что угодно. Молния только не восстановила его утраченный палец, и бесполезно было гадать, превосходило ли это ее возможности, или она нарочно так поступила. А вот зачем она стерла с его лица образ Проказницы, было, наоборот, очевидно.

Этта прихлопнула по столику ладонью, и Уинтроу так и подпрыгнул от неожиданности.

– Опять в облаках витаешь! – упрекнула она его. – Даже на мой вопрос не ответил!

– Я просто не знаю, куда теперь себя деть, – сознался Уинтроу. – Кораблю я больше не нужен. А Кенниту и подавно. Я был необходим ему лишь как посредник. Теперь они отлично ладят и без меня, поэтому я…

– Ревную, – подсказала Этта. – Ревнуешь так, что ходишь аж весь зеленый. Будь я на твоем месте, я, право слово, вела бы себя хитрей. Я же довольно долго чувствовала себя примерно как ты сейчас. Тоже в догадках терялась, кто я да что да зачем я сдалась Кенниту. И Проказницу терпеть не могла, потому что он на нее надышаться не мог. – И она улыбнулась Уинтроу – криво, но с пониманием и сочувствием. – Мне тебя жалко, парень. Только жалость – штука бесполезная.

– А что полезно?

– Нужно просто не сидеть сложа руки, а что-нибудь делать. Все со временем утрясется. – И Этта завязала нитку узлом. – Займи свою голову чем-нибудь.

– Например? – спросил он с горечью.

Этта обкусила нитку и подергала ее, проверяя, хорошо ли держится костяная пуговка. Потом кивнула на доску с незаконченной игрой:

– Например, ты можешь меня развлечь.

Ее улыбка превратила сказанное в шутку, а кивок пустил отблеск теплого света лампы гулять по ее гладким волосам, по крепким скулам. Этта глянула на Уинтроу из-под ресниц, вставляя в иголку новую нитку, ее темные глаза поблескивали весельем. Она улыбалась уголком рта. Да… пожалуй, у него могли начать появляться некие мысли, совершенно лишние и даже способные привести к большому несчастью. Уинтроу заставил себя присмотреться к игральной доске. Сделал ход.

– Могу и поучиться чему-нибудь новому, – сказал он. – Подскажи!

Она презрительно фыркнула. Ее рука метнулась вперед, передвинула фигурку, и Уинтроу увидел, что выстроенная им оборона затрещала по всем швам.

– Научись чему-нибудь полезному, – сказала она. – Такому, что действительно вынудило бы тебя мыслить, а не просто механически двигаться, думая о другом!

Уинтроу стряхнул фигурки с доски.

– Да чему мне учиться на этом корабле? Чего я еще не знаю?

– Навигации, например, – был ответ. – Мне вот она не по зубам, но ты-то уже владеешь цифрами и знаешь счет! – На сей раз ее глаза были серьезны. – Впрочем, по-моему, тебе следовало бы заняться тем, что ты слишком долго откладывал. Заполни пустоту, которая зияет у тебя в душе, словно открытая рана. Направься туда, куда зовет тебя сердце. Делай то, от чего вынужден был надолго отказаться.

Уинтроу замер. Потом очень тихо спросил:

– Что ты имеешь в виду?

– Твое жреческое служение.

Уинтроу постигло настолько острое разочарование, что он сам был потрясен его силой. Он успел размечтаться кое о чем, что она могла бы предложить, но тут сразу все позабыл. Он покачал головой и ответил с горечью в голосе:

– Я уже так давно от этого отдалился… Са по-прежнему светоч моей жизни, но я стал далеко не таким набожным, каким был когда-то. Опять-таки жрец должен с величайшим желанием жить ради других, и когда-то я приходил от этой мысли в восторг. Я думал, что так будет всегда, но теперь… – Он открыто посмотрел ей в глаза и тихо добавил: – Я узнал, что мне кое-чего хочется и для себя.

Она рассмеялась:

– Наука, преподанная Кеннитом, несомненно… И все же, думается, ты не вполне верно судишь о себе самом, Уинтроу. Да, возможно, божественное перестало быть главным средоточием твоих мыслей, как раньше. Но прислушайся к своему сердцу. Если бы тебе предложили прямо сейчас исполнить одно-единственное желание, что бы ты выбрал?

Уинтроу вовремя прикусил язык, удержав готовые сорваться слова. Этта сильно переменилась, и он сам был причастен к этой перемене. Она стала иначе думать, иначе разговаривать… даже слова из прочитанных книжек начала употреблять. Нет, она не стала умней; ума и житейской мудрости у нее с самого начала было хоть отбавляй. Просто теперь она выучилась облекать свои мысли и чувства в слова. Прежде ее можно было сравнить со свечой, горевшей в фонаре с донельзя закопченным стеклом. А теперь стекло было очищено, и свет свободно рвался наружу. Вот она раздраженно поджала губы: Уинтроу, по ее мнению, раздумывал слишком долго. Значит, просто избегал прямого ответа.

– Помнишь, – сказала она, – тот вечер, когда ты объяснял мне: надо, дескать, сообразить, куда завела меня жизнь, и двигаться дальше? Все принять как оно есть – и делать, что до́лжно, стремясь к лучшему?

И она подняла бровь, как бы предлагая ему опровергнуть его собственные слова. Уинтроу молчал, и она покачала головой:

– Ты был тогда сущим мальчишкой, и мне, помнится, здорово хотелось дать тебе хорошего пинка за подобные разглагольствования. Удивительное дело! Вроде недавно все происходило. И когда это ты успел так повзрослеть?

– Недавно? – Уинтроу даже рассмеялся. – А мне вот кажется, что прошло много-много лет. С меня с тех пор несколько шкур слезть успело, как со змеи. – Он снова посмотрел ей в глаза. – Я выучил тебя грамоте, и ты говорила, что это изменило твою жизнь. А известно тебе, насколько ты изменила мою?

– Ну-у… – Этта опустила шитье на колени и задумалась. – Не научи я тебя владеть ножом, ты, пожалуй, был бы сейчас мертв. Так что, полагаю, за одну жизненную перемену я вправду ответственна.

– Я пытаюсь вообразить, – сказал Уинтроу, – как я сейчас возвратился бы в свой монастырь. Мне для этого пришлось бы навсегда распрощаться с моим кораблем, с Кеннитом, с тобой, с товарищами по команде… со всем, из чего складывается сейчас моя жизнь! Представить не могу, как я снова уселся бы с Бирандолом и стал медитировать… как целыми сутками рылся бы в книгах… – Он жалко улыбнулся. – Или делал бы витражи… Когда-то я владел этим мастерством и очень им гордился! Я чувствую себя мелкой рыбешкой, которая высунулась из стоячего пруда, в котором привыкла жить, и была унесена течением в реку. Рыбка была вначале напугана, но постепенно освоилась и привыкла к жизни в стремнине. Вот и я выжил здесь и освоился. Смогу ли я теперь удовлетвориться созерцательной жизнью? Даже не знаю.

Этта как-то странно глянула на него:

– А я вовсе не имела в виду, что тебе нужно вернуться в монастырь. Я лишь сказала, что ты можешь продолжить свое служение. Сделаться снова жрецом.

– Здесь? На корабле? Но зачем?

– Ну а почему бы и нет? Ты когда-то говорил мне, что если кто вправду предназначен для священного сана, его ничем с толку не собьешь. Мол, где бы он ни был, чем бы ни занимался – это произойдет все равно. И еще ты говорил, что, наверное, ты оказался здесь волею Са, ибо – как знать? – возможно, тебе предначертано было что-то здесь совершить. Все дело в предначертании!

Ее тон оставался почти легкомысленным, но Уинтроу расслышал затаенную, отчаянную надежду.

– Но почему? – спросил он. – Почему ты подталкиваешь меня к этому… сейчас?

Она отвела взгляд.

– Должно быть, я скучаю по тем временам… по тому, как ты рассуждал прежде… когда считал себя пленным священником. Ты все убеждал меня, что нет никаких случайностей, а есть лишь великий замысел Са, непостижимый для нас, и в него все укладывается, хотя бы мы и не умели понять, что к чему, по крайней мере сразу. Меня так утешали твои речи об этом! Я до конца не верила, но все равно было приятно. Ну там, про судьбу и все такое.

Его взгляд скользнул к вырезу ее блузы и сразу же – прочь. Уинтроу знал: было нечто, о чем она страшилась упоминать. Она носила на шее крохотный мешочек и в нем – талисман с острова Иных, тот, что сам собой завалился ей в сапог, – фигурка младенца. Она показывала ему ее, пока он валялся полуживой после чудесного исцеления. Он тотчас понял, насколько важное значение придавала Этта своему трофею, но серьезно на сей счет не размышлял. А вот она, по-видимому, о нем думала много. Странноватый талисман казался ей предвестником… чего? Если бы Уинтроу разделял заблуждение, согласно которому Иные вправду были предсказателями судеб, он, пожалуй, согласился бы с ней. Но он так не считал. Просто у тамошнего побережья ветра, течения и приливы сходились таким образом, что на берег среди всякого мусора выбрасывало разные диковинные предметы, и среди них случайно оказался ее талисман. Что же касается самих Иных… Змея, освобожденная Уинтроу, оставила ему в наследство свое мнение о них. Богомерзкие! – вот как она их называла. Какой бог имелся в виду, оставалось загадкой, но ужас и отвращение заточенного существа сомнению не подлежали. Подобные твари не имели никакого права существовать. Они похищали чужое прошлое и пытались делать из него выводы, но истинной пророческой силой не обладали. Вот и хранимый Эттой талисман был обязан своим появлением простейшему стечению обстоятельств. Затесался среди песка и разной дряни, вот и все. И никаких священных знамений.

Однако высказать Этте подобное мнение – значило обидеть ее, а обиженная Этта могла быть не на шутку опасна. Уинтроу начал очень осторожно:

– Я по-прежнему верю, что у всякого живого существа своя особенная судьба и что всякая судьба имеет значение для этого мира.

Этта перебила, обойдясь без всяких предисловий:

– Вот я и начинаю верить в то, что моя судьба, мое предназначение – родить Кенниту дитя. Пусть у короля Пиратских островов будет наследник! Принц!

Уинтроу заметил:

– Но может быть и так, что твое предназначение – не делать этого.

Она недовольно нахмурилась, но сразу напустила на себя непроницаемый вид. Она все же обиделась.

– Так вот, – сказала она, – во что веришь ты.

Он мотнул головой:

– Ни в коем случае. Я не отдаю предпочтения ни той ни другой возможности. Я просто к тому, что не следует делать пределом своих мечтаний ребенка или мужчину. Не так важно, кто любит или не любит тебя и кого любишь ты, – гораздо важнее, какова ты сама. Знаешь, слишком много мужчин и женщин любят кого-то, кем сами хотели бы стать, – как будто их любовь к этому человеку или его ответное чувство придаст им значимость, которой они сами не обладают! Я не Са, мне не присуща его безмерная мудрость. Но думается мне, что предназначение Этты находится в самой Этте, а не в семени Кеннита, которое, как тебе кажется, должно его привнести!

По ее лицу прошла настоящая судорога ярости. Потом она замерла, глаза еще сверкали гневом, но видно было, что она сосредоточенно переваривает услышанное. В конце концов она ворчливо бросила:

– Умеете вы, жрецы, словами играть. И обидеться бы на тебя, да нельзя: ты же вроде как комплимент мне сказал. Вот только слабо верится, чтобы ты говорил искренне. Ты же только что отказывался верить в то же самое, только касавшееся не меня, а тебя! – Уинтроу потрясенно молчал, Этта же продолжала: – Нет, ты отнюдь не утратил веры в своего Са. Зато в себя верить перестал начисто. Ты вот рассуждаешь о том, что я не понимаю своей самоценности и пытаюсь судить о ней смотря по тому, много или мало я значу для Кеннита. Ну а сам ты чем занимаешься? Начал говорить о себе и тут же съехал на свою нужность или ненужность для Кеннита и Проказницы. Живи ты наконец своей жизнью, Уинтроу, и отвечай сам за себя! Тогда, чего доброго, с тобой и другие начнут больше считаться!

Ему показалось, будто где-то глубоко внутри у него провернулся ключ в ржавом замке. «Или словно рана принялась заново кровоточить из-под струпьев…» – подумал он с горькой усмешкой. Он пытался придраться к ее словам, уловить хоть какой-то изъян в ее логике. И не мог. Изъяна не было. Этта высказала ему в лицо беспощадную правду. Оказывается, он умудрился отрешиться от ответственности за собственную жизнь и даже не заметил, как и когда это произошло. Истины, почерпнутые в медитациях, до которых он с таким трудом и терпением добирался в другой жизни, где были книги и духовное водительство Бирандола… Эти истины превратились в пошлые нравоучения, которые он изрекал, не заботясь применить к себе самому. Ему вдруг вспомнился неискушенный мальчишка, поделившийся с наставником своим страхом перед предстоявшим ему морским путешествием. Он боялся не гибели, не крушения, не пиратов – он, привыкший жить в окружении вдумчивых послушников наподобие себя самого, всего более страшился общества простых, «грубых» мирян. Как он выразился в том разговоре?.. «Наверное, это по-своему славные люди, но совсем не такие, как мы». В те времена он с глубоким презрением думал о таком образе жизни, когда человек слишком занят насущным и каждодневным и это мешает ему дать оценку себе самому, своему духовному росту. Бирандол, помнится, еще намекнул тогда, дескать, время, проведенное вне монастыря, поможет ему пересмотреть такое мнение о людях, вынужденных усердно трудиться ради куска хлеба. Ну и как? Переменил он его? Или, наоборот, духовно углубленные послушники начали казаться ему людьми, столь занятыми самосозерцанием, что жить настоящей жизнью у них уже времени не хватало?

Да, его бросили в мир кораблей, моря и моряков помимо его воли. Да, он так полностью и не раскрылся навстречу этому миру, отказываясь принимать то, что мог от него получить. Теперь он оглядывался назад – и видел, насколько все было окрашено его сопротивлением происходившему. Он пытался противостоять воле отца. Он сражался с Торком не на жизнь, а на смерть. Он противился усилиям корабля, пытавшегося завязать с ним духовные узы. Он был на стороне сидевших в трюме рабов, но тотчас настороженно замкнулся от них, когда они освободились. Когда же на борт «Проказницы» ступил Кеннит, Уинтроу решился назвать ее своей и принялся отстаивать свое право, невзирая на усилия пирата завоевать расположение судна. И все это время он жалел себя, прямо скажем, всепоглощающей жалостью. Он смертельно тосковал по монастырю и клялся себе, что при малейшей возможности вернется к той жизни, к себе тогдашнему. И даже решившись наконец принять новую жизнь, ниспосланную ему Са, принять ее и найти в ней божественный смысл – даже это он сделал как бы не всей душой, а опять-таки с оговорками.

Самообман, бесконечный, многослойный самообман! Теперь он видел его со всей ясностью. И все – во имя противостояния воле Са, того самого Са, которому на словах он собирался служить! Собирался – а сам так долго пытался отрицать им предначертанное. На самом деле он, Уинтроу, так и не смог с открытым сердцем принять свою судьбу. Он лишь нехотя с нею смирился, из-под палки приемля навязываемое силой и воспринимая как передышку, если что-либо отвечало его запросам. И это – подход жреца, долженствующего во всем сущем усматривать проявления Всевышней Воли?..

На самом краю сознания зарождалось нечто, какая-то зыбкая мысль, удивительное озарение. Откровение, ждавшее своего часа. Уинтроу рассредоточил зрение и задышал медленней, глубже.

Этта отложила рукоделие, собрала игральные фигурки и спрятала в коробку.

– По-моему, – сказала она, – с играми пока надо повременить.

Уинтроу лишь молча кивнул. Ему требовалось поразмыслить. Он почти не заметил даже, как она выходила из каюты.

* * *

Та, Кто Помнит, увидела человека на палубе и узнала его. Двуногого звали Уинтроу. Он стоял и смотрел на морских змей, игравших и резвившихся под бортом идущего судна. Она удивилась тому, что он остался в живых. Когда она помогала ему добраться до корабля, она лишь хотела, чтобы он смог умереть среди родни и друзей. А он, подите-ка, выжил!

Вот он положил руки на фальшборт, и Та, Кто Помнит, сейчас же уловила реакцию Молнии. Нет, та не пошевелилась, но ее душа явственно вздрогнула, а в воде мимолетно разлился запах страха. Как это следовало понимать? Неужели Молния боялась крохотных двуногих созданий?

Озадаченная змея подобралась ближе. Несомненно, Молния происходила из рода драконов. Но сама не была ни драконицей, ни даже змеей. К ее драконьей сути нерасторжимо примешалось человеческое восприятие, и она могла отрицать это сколько угодно – дело от этого не менялось. Вот такое помесное существо, заключенное, ко всему прочему, в плоть корабля.

Та, Кто Помнит, ушла под воду и пристроилась к серебристому килю судна. Здесь присутствие драконицы чувствовалось сильнее всего. Следом – почти сразу – ощутилось нежелание корабля столь близко соседствовать с нею. Та, Кто Помнит, особых угрызений совести по этому поводу не испытала. Ее первейший долг был перед Клубком, который ей довелось пробудить. А посему, если корабль являл собой угрозу, она обязана была почувствовать ее первой. По этой же причине она не слишком удивилась, заметив подле себя Моолкина Золотоглазого.

Вождь Клубка своих намерений не скрывал.

– Хочу знать больше, – сообщил он ей. И чуть шевельнул щетинистым воротником, указывая на корабль. – Она призывает нас к терпению и утверждает, что собирается защитить нас и проводить домой. Похоже, ей немало известно о случившемся в мире после того, как с небес исчезли драконы, но она не слишком торопится обо всем нам поведать. Мои воспоминания сходятся на том, что нам следовало бы проникнуть в речное устье еще по весне. Теперь на носу зима, а Молния все равно уговаривает нас обождать! С какой стати?

Та, Кто Помнит, по достоинству оценила его прямоту. Корабль знал, что Моолкин не вполне ему доверял, но вожака это ничуть не смущало. И пусть, мол, знает!

Та, Кто Помнит, предпочитала действовать тоньше.

– Надо подождать хотя бы затем, чтобы выяснить это, – сказала она. – Покамест Молния в союзе с двуногими. Она говорит, что в нужный момент использует их нам во благо. Но тогда почему в присутствии этого человечка ее просто начинает трясти?

Молния не показывала виду, что слышала происходивший под водой разговор. Та, Кто Помнит, уловила легкое изменение во вкусе воды. Теперь в нем присутствовал не только страх, но и гнев. Плоть, лишенная должного облика, все-таки силилась вырабатывать яды, соответствовавшие испытываемым чувствам. Та, Кто Помнит, мысленно присмотрелась к мешочкам своих ядовитых желез. Там было почти совсем пусто. Ради пробуждения Клубка она опустошила свои запасы, что называется, надолго вперед, ей требовалось время, чтобы хоть как-то их восполнить. Тем не менее она широко разинула челюсти, вбирая слабенькие яды Молнии, и ответила своими. Так она приспосабливалась к кораблю, дабы лучше его воспринимать.

Где-то высоко над ними маленький двуногий сжал пальцами поручни, а по сути, схватился за тело драконицы. Та, Кто Помнит, ощутила легкую дрожь корабля и то, как Молния сразу переключила внимание.

– Здравствуй, Проказница.

Голос Уинтроу был приглушен расстоянием и водой, но прикосновение к фальшборту усиливало и передавало смысл сказанного. Сами кости корабля несли их к Той, Кто Помнит. «Я знаю тебя», – гласило его прикосновение. А имя, произнесенное им, взывало к той части существа Молнии, от которой – вместе с именем – она отрекалась яростнее всего. И Уинтроу имел право к ней взывать: для Той, Кто Помнит, это было вполне очевидно, несмотря на все сопротивление корабля.

– Убирайся, Уинтроу!

– Могу и убраться, только все без толку. Знаешь, Проказница, чем я тут занимался? Медитировал. Залезал глубоко в себя. И знаешь, что я обнаружил на донышке?

– Бьющееся сердечко, наверное? – поинтересовался корабль.

Его бесплотное прикосновение было исполнено самой черствой жестокости. Та, Кто Помнит, сразу почувствовала, как напряглись на фальшборте руки парнишки, когда его сердце на миг остановилось в груди.

– Не надо! – взмолился он, скорчившись. – Пожалуйста!..

Корабль выпустил его, пусть и неохотно. Уинтроу почти повис на поручнях, восстанавливая дыхание. Потом негромко сказал:

– Ты и сама знаешь, что я обнаружил, когда хорошенько порылся в себе. Я увидел тебя. Ты проросла сквозь мою душу и тело. Корабль, мы с тобой – одно, и незачем нам друг друга обманывать! Я знаю тебя, а ты – меня. И ни один из нас не является тем, кем пытается притвориться!

– Я ведь тебя и убить могу, – зарычала Молния.

– Я знаю, что можешь. Только таким образом тебе от меня не избавиться. Убей меня, но я все равно останусь частицей тебя. И это, полагаю, тебе также известно. Ты хочешь прогнать меня прочь, корабль, только плохо верится мне, чтобы я мог удалиться достаточно далеко для разрыва нашей с тобой связи. Просто мы оба будем жестоко страдать – вот и все.

– Я рада буду рискнуть!

– А я нет, – мягко ответил Уинтроу. – Я тебе другое хочу предложить. Давай лучше примем то, чем мы стали, давай не будем ничего в себе отторгать! Ты перестанешь отрицать в себе человеческое, я смирюсь с драконом и со змеем в себе… То есть в нас, – поправился он задумчиво.

Стало тихо, только журчала вода. Что-то медленно росло в душе корабля, ни дать ни взять яд, наполняющий вздыбленную змеиную гриву. Когда же Молния заговорила, горечь хлынула, точно гной из лопнувшего нарыва.

– Удачное время ты выбрал, чтобы предложить это, Уинтроу Вестрит. Ну до чего ж удачное время!

Она сшибла его с ног одним движением, словно дракон, отмахивающийся от надоедливой вороны-кровопийцы. Маленький человечек растянулся на палубе во весь рост. Из носа у него потекла кровь и немедленно начала впитываться в доски. Корабль негодующе заревел, но кровь все равно впитывалась. И с нею – Уинтроу.

Глава 16

Тинталья заключает сделку

Некоторым чудом Рэйн все же не закричал. Лишь громко ахнул и раскрыл глаза, уставившись в темноту. Ему опять приснилась драконица, замурованная в собственном коконе, словно в гробу. Он-то думал, будто давно оставил этот сон в прошлом… и вот тебе на! Сердце так и грохотало о ребра, по всему телу катился пот. Рэйн полежал неподвижно, последними словами понося про себя мерзкую, лживую тварь и в особенности воспоминания, которыми она сочла нужным его наградить. «Надо бы попытаться заснуть…» – здраво подумал он затем. Скоро подойдет его очередь нести стражу – и хорош он будет тогда, невыспавшийся из-за кошмара!.. Рэйн затаил дыхание и прислушался. Неподалеку похрапывал Грэйг, рядом угадывалось легкое дыхание Сельдена. Рэйн перевернулся на другой бок, стараясь устроиться поудобнее. Как все-таки ему повезло, что у него была отдельная постель. Большинству других людей приходилось тесниться. Еще бы! За последнее время в особняк семьи Тенира набилось столько народу, что хоть население Удачного изучай!

Едва оформившийся союз старинных торговцев, «новых купчиков», поселенцев с Трех Кораблей и бывших рабов чуть не развалился при самом своем рождении. Рэйн хорошо помнил, как первоначальные основатели этого союза вместе с несколькими представителями «новых» явились к парадной двери дома Рестара и потребовали впустить их; благо снаряженные ими подсылы доподлинно видели, как туда входили главы удачнинского Совета. Там же торчали несколько самых рьяных и буйных последователей Роэда Керна. Рэйн еще посмотрел на них и подумал, а не сует ли он вместе с прочими голову прямо в петлю… Однако Серилла самолично вышла им навстречу, и вид у нее был самый безмятежный – в отличие от молодого Керна, так и сверкавшего глазами у нее за левым плечом. Он хмурился и что-то бормотал госпоже Подруге на ухо, но Серилла, не слушая, вежливо пригласила всех войти в дом и принять участие в «обсуждении городских дел за дружеским круглым столом» – так, кажется, она выразилась. Одна беда: стоило им рассесться за столом переговоров (а сидели как на иголках), как за окнами, в городе, заревели трубы и ударил набат. Все кинулись наружу. «Предательство!» – думал Рэйн на бегу, но часовой, выставленный на крыше, уже кричал, что в море показались корабли калсидийцев. Роэд Керн тотчас выхватил меч и начал орать, что, мол, «новые купчики» вознамерились нанести удар изнутри и вконец обезглавить Удачный, пока их союзники-калсидийцы действуют снаружи. И, не ограничившись словами, Роэд во главе своры своих прихлебателей накинулся на представителей «новых». В ответ блеснули ножи – хотя буквально минуту назад все дружно божились, что пришли безоружными. Вот так и вышло, что первая кровь очередного приступа, начатого калсидийцами, пролилась не на городских стенах, а на пороге бывшего дома Рестара. По счастью, до убийства не дошло, и благодарить за это следовало предводителей Совета. Почтенные старцы с редким единодушием выступили против Роэда и сумели-таки развести враждующие стороны, не допустив ничего непоправимого. Другое дело, что и чаемому заседанию не суждено было состояться, ибо представители сословий со всех ног кинулись по домам. Не столько потому, что очень боялись Роэда; просто у каждого имелась семья, и ее нужно было защитить от калсидийских налетчиков.

Это произошло три дня назад…

Нападение на город оказалось очень серьезным. Парусные корабли и гребные галеры вломились в гавань Удачного, воины посыпались прямо на пирсы и причалы, как муравьи. Им удалось разогнать защитников порта, по-прежнему не организованных в четкие воинские отряды, и даже захватить Кендри. Рэйн видел, как калсидийские моряки выводили его из порта. Он уходил очень неохотно, тяжело раскачиваясь и изо всех сил противясь весельным лодкам, выводившим его на буксире. Что было дальше с ним и его командой, Рэйн не знал до сих пор. Он мог только гадать, сумеют ли враги заставить Кендри подняться вверх по реке к его родному Трехогу. Что, если они взяли в заложники членов его семьи и додумаются пригрозить кораблю, что убьют их в случае его отказа?

Теперь в руках калсидийцев были порт и прилегавшие к нему здания: можно сказать, что их жадные лапы стискивали самое сердце Удачного. Бои шли каждый день, враги медленно, но верно продвигались все дальше. При этом они тащили на свои корабли все, что можно было унести, а что унести не удавалось – планомерно сжигали. Разрушений, подобных нынешним, Рэйн в жизни своей еще не видал… Калсидийцы пощадили только несколько крепких лабазов, куда складывалось награбленное, да несколько каменных домов, удобных для обороны. Все прочее просто прекратило существовать. А сколько погибло людей! Калсидийцы всего менее склонны были считаться, кто перед ними: торговец из старинной семьи, «новый купчик», рыбак, разносчик булочек, шлюха или знатная дама. Они грабили, насиловали и убивали всех без разбора. Сгорел и длинный ряд добротных домов, где жили поселенцы с Трех Кораблей. Калсидийцы спалили жилища рыбаков и их лодки и убили всех, кто пробовал сопротивляться. Уцелевших приютили соседи, до которых еще не докатился разгром.

Никаких условий калсидийцы не выдвигали, на переговоры не шли. Поэтому о сдаче не стоило и помышлять. Тех, кто попадал в плен, немедля заковывали и отвозили на один из парусных кораблей. Этих людей ждала рабская участь. Ну а жители Удачного перестали выискивать в своей среде сторонников и шпионов Калсиды. Если даже таковые имелись, ни на какую особую участь им рассчитывать не приходилось. Захватчики не ведали жалости. Ничей дом покамест не был ими пощажен.

Грэйг вдруг перестал похрапывать, а потом негромко подал голос. Он сказал:

– Это не обычный набег. Они хотят перерезать нас и обратить в рабство, чтобы поселить здесь своих. С тем чтобы наш край стал частью Калсиды.

– Ну вот, – огорчился Рэйн. – Сам с боку на бок кручусь и тебе спать не даю.

– Да нет, я и без того уже проснулся. Знаешь, я так устал ждать!.. Все понятно, способное войско в один миг не организуешь, но, пока туда да сюда, сколько всего погибнуть успело… Сердце кровью обливается! И вот наш день вроде настал, каждый миг тянется, поскорей бы… а мне все кажется, что мы плоховато приготовились, чего-нибудь не учли… Да тут еще маму с девчонками никак в горы не выгнать. Хоть отсиделись бы там, пока тут все отгремит.

– И мы с миром не упокоимся, – подытожил Рэйн мрачно. – У всех наших руки на мечах так и чешутся… только все равно как-то плохо верится, чтобы мы победили. Даже если нам удастся сбросить их в море, они просто отойдут подальше на кораблях, а потом устроят новый налет. Допустим, мы отобьем гавань и удержим ее, но они-то попросту держат Удачный! За самую глотку! Они не дают нам торговать, а без торговли долго ли мы продержимся?

– Не знаю, но какой-нибудь выход непременно найдется, – упорствовал Грэйг. – Нет худа без добра: несчастье нас, по крайней мере, сплотило. Я так думаю: уже самые твердолобые и те поняли, что сословиями кичиться – себе могилу копать!

Рэйн задумался, что бы такого хорошего сказать другу перед решительным боем, но на ум так ничего и не пришло.

– Надежда-то есть, но слабенькая, – проговорил он наконец. – Если вовремя подойдут наши живые корабли и зададут им жару, то, надобно думать, весь Удачный поднимется заодно. Если удастся зажать калсидийцев между берегом и выходом из гавани – тут им конец точно придет. Всех порешим!

– Вот бы узнать, где наши корабли… и сколько их уцелело, – выговорил Грэйг с беспокойством. – Боюсь, слишком далеко калсидийцы их заманили. Они ударились отступать, а наши и ринулись следом. Почем знать, может, там, в открытом море, их более сильный флот поджидал? Вот уж глупость так глупость отмочили. Расхлебывай теперь!

– Мы же купцы, а не воины, – отозвался Рэйн. – В этом всегда была наша сила… но и главная слабость тоже, как выяснилось. Нам нет равных по части переговоров и сделок, но сделок-то как раз наши недруги и не признают. А боевого опыта у нас кот наплакал.

Грэйг то ли вздохнул, то ли застонал…

– Надо было мне быть в тот день на «Офелии», – сказал он. – Лучше бы я с ними ушел! Теперь вот жди, надейся непонятно на что и гадай, что там с папой и нашим корабликом… Ничего нет хуже неизвестности!

Рэйн долго молчал. Он-то знал, как неистово ранит сердце такое вот подвешенное состояние. Он не стал говорить Грэйгу, будто полностью понимает его чувства. Это значило бы даже обидеть его. Всякий человек сам для себя единствен и неповторим, и боль у каждого – своя…

– Коли мы оба не спим, – сказал он наконец, – давай-ка лучше вставать. Поговорить можно и на кухне. Там хоть Сельдена не разбудим.

– Уже разбудили, – негромко отозвался мальчик. И сел на постели. – Я решил. Я сегодня с вами отправлюсь. Я буду драться.

– Нет, – отрезал Рэйн для начала. Потом решил смягчить свой отказ. – Не думаю, что это хорошее решение, Сельден. Сам посуди: ты, может быть, в своей семье единственный наследник. Тебе нельзя жизнью рисковать!

– Отсиживаться здесь и ничего не делать – вот это в самом деле риск, – сказал Сельден. – Ну, Рэйн, пожалуйста! Когда я с мамой и бабушкой, они… ну, я знаю, что они хотят как лучше, а получается, что я все как маленький. Мне говорят, что я должен учиться быть мужчиной, а как я научусь, если я среди мужчин не бываю? Мне надо пойти с вами сегодня! Я должен!

– Сельден, если ты отправишься с нами, скорее всего, получится так, что мужского возраста ты уже не достигнешь, – строго предупредил Грэйг. – Ты останешься здесь и в случае чего защитишь бабку и мать. Это лучшее, что ты можешь сделать для Удачного. Вот в чем твой долг!

– Ты меня еще по головке погладь, – огрызнулся Сельден. – Если сражение докатится прямо сюда, нас точно поубивают, потому что если это случится, значит вы все будете считай что мертвецы. Я иду с вами, и все! Я знаю: вы думаете, будто я под ногами буду мешаться, что вам меня без конца спасать придется, ну и все такое… Но я не буду мешать! Честное слово! Ну вот самое честное-пречестное!

Грэйг собрался возражать.

– Пошли в самом деле на кухню, – вмешался Рэйн. – А то без кофе голова что-то плохо варит.

– Кофе давно кончился, – буркнул Грэйг. – Чай вроде еще где-то валялся. Так что и без кофе будешь хорош!

Оказалось, не только их троих одолела бессонница. На кухне уже растеплили очаг, над ним понемногу булькал котел со свежей овсянкой. Мать и сестра Грэйга и с ними обе представительницы семьи Вестритов метались туда и сюда, соображая, что бы такое еще сделать. В эти последние часы перед решительным делом праздность для них была хуже смерти, но, увы, заняться было решительно нечем. Не готовкой же в самом-то деле!

Из зала доносился приглушенный гул голосов. Там завтракал проснувшийся народ, и на кухне только успевали нагружать подносы. Экки Келтер была среди тех, кто носил их и расставлял по столу. Она дружески улыбнулась Грэйгу, наливая ему в кружку дымящийся чай, и сказала:

– Наши поджигатели уже выступили. Хотят загодя встать по местам, прежде чем начнется сражение!

У Рэйна сердце вдруг застучало быстрей. Дело, о котором было столько разговоров, вдруг начало воплощаться в самую что ни на есть жизнь. Очень скоро из лабаза семьи Друр, стоящего подле самых причалов, повалит столб густого дыма. Это будет сигнал всем отрядам: вперед! Лабаз выбрали не случайно. Отчаянные разведчики – в большинстве своем пронырливые мальчишки из числа бывших рабов – выведали, что именно там калсидийцы в основном складывали добычу. Следовало предположить, что, когда там полыхнет, тушить пожар побегут очень многие. Удачный готов был пожертвовать отнятым у него добром ради того, чтобы собрать изрядную часть захватчиков более-менее в одном месте. Тем более что поджигатели не собирались ограничиваться единственным складом. Очень скоро в калсидийские корабли полетят горящие стрелы. К тому времени под водой к вражьим судам подберется целая артель рыбаков, густо обмазавшихся жиром, чтобы не застыть. Они займутся парой-тройкой якорных цепей и, надо думать, сумеют с ними разделаться.

В общем, многое было придумано с целью учинить в калсидийском тылу как можно больше переполоха. Когда же это произойдет – тут-то с суши и ударят главные силы. Горожане вооружились кто чем мог. Кто-то вытащил из кладовок прадедовские мечи, кто-то приготовил дубины, мясницкие ножи, рыбацкие багры – и так далее, вплоть до серпов. Купцы, рыболовы, садовники, рабы из господских кухонь – все были готовы обратить орудия своего ремесла в воинское оружие. Подумав об этом, Рэйн на мгновение крепко зажмурился. «И так скверно, что придется погибнуть, – подумалось ему. – Но больно уж убогое воинство… Это против калсидийцев-то… Ведь передушат как кур…»

Рэйн налил себе еще чаю. И молча пожелал всяческой удачи чумазым поджигателям и водолазам, уже кравшимся где-то в темной и дождливой ночи.

Сельден, сидевший подле него, нашел и стиснул под столом его руку. Рэйн вопросительно посмотрел на него, и мальчик вдруг угрюмо улыбнулся:

– Я чувствую это… А ты?

– Бояться – самое обычное дело, – ответил Рэйн так же негромко. Сельден, однако, лишь покачал головой и выпустил его руку. У Рэйна так и упало сердце. Младший братишка Малты в свои юные годы успел насмотреться такого… Не повлияло ли это на его разум?

Роника Вестрит поставила на стол плетенку, полную свежих хлебцев. Седеющие волосы женщины были туго заплетены в косу и сколоты вокруг головы. Рэйн поблагодарил Ронику и увидел в дверях свою мать. Она была без вуали. Жители Дождевых чащоб перестали прятать свои лица с того самого времени, когда Рэйн первым сбросил вуаль на Совете сословий. Рэйн тогда рассудил справедливо: да, мол, у меня чешуя, бугрящиеся наросты и медные с подсветкой глаза… ну и что? Сильно это все отличается от татуировок, запятнавших лица рабов?

Его мать убрала волосы почти в такую же прическу, как у бабушки Вестрит, и сменила обычные свои пышные юбки на брюки. Рэйн удивленно покосился на нее, с какой, мол, стати, и Янни ответила:

– Ну не в них же мне путаться, когда будем драться.

Сын вытаращил глаза, ожидая, что мать вот сейчас улыбнется и обратит свои слова в шутку, но Янни так и не улыбнулась. Лишь негромко добавила:

– Не возражай. Мы так и знали, что вы, мужики, встанете на дыбы. Лучше вспомни: когда наши предки впервые прибыли в эти места, женщины и дети рисковали ничуть не меньше мужчин! Мы все идем сегодня в бой, Рэйн. А если придется погибнуть – уж лучше пасть в битве, чем жить рабынями на чужбине и вечно оплакивать своих мужчин, отдавших жизнь в попытке нас защитить!

– Весьма вдохновляюще… – Грэйг вымучил хилую улыбку и посмотрел на мать. – Ты… тоже?

– А ты как думал? Неужели полагал, что я гожусь только кашу тебе стряпать да в бой посылать? – возмутилась Нарья Тенира. И выставила на стол дымящуюся яблочную запеканку, добавив намного мягче: – Вот, сынок… Твоя любимая, я же помню. А еще у нас найдется мясо, пиво и сыр. Тем, кто ушел первым, нужна была добрая еда, ведь там холодно!

Все очень хорошо понимали, что, вполне возможно, сидят за общим столом в последний раз. Так зачем скупиться? Если сегодня калсидийцы все-таки победят – что ж, пусть им достанутся пустые погреба и кладовки. А будем живы – значит и пропитание себе какое-никакое найдем. Сегодня самые любимые люди готовились положить жизнь, так о каких припасах могла идти речь? Все на стол!

И даже несмотря на угрозу близкой смерти – а может, именно благодаря ей, – теплый запах печеных яблок, щедро сдобренных корицей и медом, казался Рэйну вкусным как никогда. Грэйг нарезал запеканку большими ломтями. Рэйн положил кусок Сельдену, другой взял сам. И тихо сказал:

– Спасибо.

Больше ничего в голову ему не пришло.

* * *

Тинталья кружилась над гаванью Удачного, и глухой гнев мало-помалу перерастал в кипящую ярость. Да как они смеют вот так обращаться с драконом? Пусть она и пережила весь свой род, но она по-прежнему была Владычицей Трех Стихий, и никто еще этого не отменил. Тем не менее в Трехоге ее выставили вон, как какую-нибудь нищенку, взявшуюся попрошайничать у дверей. Когда она облетела висячий город и проревела, давая знать о своем возвращении, они даже не подумали очистить причал, убрав с него людей и добро! Она все-таки села, сметая ударами крыльев ящики и бочонки. Люди с воплями разбежались и… попрятались от нее, чтобы более не показываться. Такой вот прием. И это вместо того, чтобы должным образом приветствовать ее и вынести угощение!

Она долго ждала на берегу, твердя себе, что они, верно, перепугались. Сейчас они придут в себя и тогда-то примут ее по достоинству. Ничего подобного!

В итоге они все же вышли к ней. Это была шеренга мужчин, несших сооруженные на скорую руку щиты, луки и длинные копья. Так не слуги идут к господину, а охотники на опасного зверя!

И все-таки Тинталья сдержала свой гнев. Она понимала: слишком много поколений успело смениться с тех пор, как пращуров этих людей в последний раз посещали драконы. Наверное, они забыли, как ее следовало встречать. Нельзя же их за это наказывать… Тинталья обратилась к ним так, как если бы они оказали ей должное уважение. И что? Некоторые разинули рты, словно не в состоянии понять самых простых слов, а остальные закричали: «Она говорит!.. Она говорит!..» – как будто это было какое великое чудо. И вновь она ждала, пока они наговорятся между собой и вспомнят о ней. И правда, они вытолкнули вперед какую-то женщину. Та ткнула в сторону Тинтальи трясущимся копьем и осведомилась:

«Ты что тут делаешь?»

Она могла бы придавить склочную бабу, что называется, одной лапой. Или опрыскать ядом из пасти. Тинталья не сделала ни того ни другого. Лишь спросила:

«Где Рэйн? Позовите его сюда».

Женщина крепче ухватила копье – вероятно, чтобы оно не тряслось так заметно. И пронзительно завопила:

«Нету его здесь, нету! Убирайся, пока мы на тебя не напали!»

Тинталья ударила хвостом, отчего в реку обрушилась целая пирамида бочонков.

«Тогда пришлите сюда Малту, – сказала она. – Или еще кого-нибудь, у кого хватит ума разговаривать без дурацких угроз!»

Женщина проворно отскочила за спины так называемых воинов и стала о чем-то советоваться с ними. Потом вылезла на шажок вперед и объявила:

«Малта погибла, а Рэйна здесь нет!»

«Малта жива, – начала раздражаться Тинталья. Их общность с Малтой ощущалась слабей прежнего, но совсем не исчезла. – Вот что, пустая болтовня мне надоела. Позовите Рэйна! Или скажите, где его найти!»

Женщина приосанилась и, кажется, собралась стоять насмерть.

«Его нет здесь! И больше я тебе ничего не скажу! Убирайся!»

Терпение драконицы начало лопаться. Она вздыбилась на задних лапах и затем всем весом рухнула на четвереньки, так что плавучий настил затрещал и бешено закачался. Половина воинов во главе с женщиной попадали на колени, остальные кинулись наутек. Новый удар могучего хвоста снес в воду остатки товаров, сложенных на причале. Быстрое движение гибкой шеи – и, выхватив из рук женщины жалкое копьецо, Тинталья одним ударом челюстей раскрошила его в щепы. Выплюнула ошметки и проревела:

«Где Рэйн, я спрашиваю?»

Она не то чтобы придавила лапой крикливую тетку – одним когтем пригвоздила ее одежду, но та не могла ни вырваться, ни убежать.

«Не говорите ей, не говорите…» – пискнул кто-то, но тут вперед протиснулся молодой воин.

«Не убивай ее! Пожалуйста, не убивай! – взмолился он, обращаясь к Тинталье. И ошпарил своих сотоварищей яростным взглядом. – Тоже выдумали! Жертвовать Валой ради Рэйна! Это он вызвал драконицу, сам пускай с ней и разбирается! Рэйн уехал отсюда, крылатая госпожа. Он сел на живой корабль „Кендри“ и отправился в Удачный. Если он тебе нужен, там его и ищи. А здесь его нет! И ты от нас ничего не добьешься, кроме драки!»

Кто-то закричал на парня, обзывая его предателем и трусом, но большинство взяло его сторону. И те и другие без конца повторяли, чтобы она убиралась. Подобру-поздорову. Тинталья и сама рада была с ними расстаться – ее уже тошнило от отвращения к этим беспамятным. Она выпустила пойманную дуру-бабу и наказала неучтивый народ тем, что легким движением когтистых передних лап вдребезги разнесла доски причала. Крепкое дерево крошилось, как сухая листва. Еще удар хвоста – и та же участь постигла две гребные лодки, стоявшие у пристани. Просто чтобы эти безмозглые двуногие начали понимать, с какой легкостью она могла бы уничтожить их всех.

«Я весь ваш город могла бы разметать, не притомившись! – рявкнула она, обращаясь к перепуганной толпе. – Запомните это, мелюзга! И еще помните: я непременно вернусь! А когда я вернусь, то обязательно научу вас вежливости и уважению. Вы еще узнаете, как следует чтить Повелителей Трех Стихий!»

Они решили быть героями и напали на нее. Вернее, попытались напасть. Несколько человек побежали к ней, наставляя копья. Она не стала их трогать. Она просто развернула крылья, легонько подпрыгнула – и снова всем весом обрушилась на причал. Этого оказалось достаточно, чтобы противоположный край настила взлетел кверху, запустив в воздух, как из катапульты, всех несостоявшихся драконоборцев. Падали они, прямо скажем, нехорошо. По крайней мере один угодил в воду. Тинталья не стала ждать новых, еще менее почтительных деяний с их стороны – и взлетела, оставив покореженный причал раскачиваться и плясать. Народ внизу вопил, размахивал кулаками, прятался под деревья.

Ну и пусть их. Тинталья стремительно уходила ввысь. Удачный!.. Должно быть, речь шла о том вонючем городишке на побережье, над которым она давеча пролетала. Что ж, поищем Рэйна еще и там. С ним у нее, помнится, разговор однажды получился. Значит, получится и вдругорядь. И уж он-то небось сумеет им объяснить, что за гнев падет на их головы, если они не поторопятся исполнить ее волю!

И вот она была тут. Парила в потоках стылого ветра, овевавшего город. В небе постепенно меркли далекие звезды. Внизу, в спящем городе, виднелось всего несколько желтых крохотных огоньков. Ничего, скоро рассвет. Скоро человеческое гнездо начнет шевелиться.

Тинталья начала уже загодя подыскивать себе место для приземления, когда ее обоняния коснулся отвратительный запах гари. Нет, не обычного дровяного дымка, сопутствовавшего жилищам людей. Так могло пахнуть только пожарище – свежий шрам от огня, пожравшего не просто дрова, но и все способное гореть, в том числе плоть. Она присмотрелась. Гавань была битком набита судами, а вдоль набережных горели сторожевые костры, разделенные неодинаковыми промежутками. У костров беспокойно расхаживали двуногие. Тинталья порылась в памяти. Ну конечно. Война! Там, внизу, происходила война, и она-то производила столь мерзостные звуки и запахи.

Прямо на глазах у драконицы одно из зданий у самой воды внезапно полыхнуло и окуталось ярко-рыжим пламенем. Сразу же начался ужасный шум и гам. Острое зрение Тинтальи мгновенно различило силуэты нескольких людей, скрытно удалявшихся от места пожара, в то время как со всех сторон сбегались другие – и в гораздо большем числе.

Драконица спустилась пониже, стараясь разобраться, что же происходило. И почти сразу шарахнулась, услышав явственно узнаваемый свист стрел. Однако целились не в нее. Горящие стрелы воткнулись в борт какого-то корабля и стали гаснуть одна за другой. За первым залпом последовал второй. На сей раз на одном корабле вспыхнул и занялся свернутый парус. Тинталья торопливо ушла вверх, и ветер, поднятый ее крыльями, раздул ревущий огонь. Люди, кинувшиеся по причалу к объятому пламенем кораблю, заметили Тинталью и разразились воплями изумления. Забыв про гибнущее судно, они указывали пальцами на драконицу, подсвеченную снизу бушующими языками пламени.

Вот пропела чья-то тетива, и мимо Тинтальи промелькнула стрела. Она легко уклонилась, но в нее стреляли еще и еще. Одна стрела даже угодила в нее, отскочив от плотной чешуи на брюхе. Тинталья была ошарашена и оскорблена. Они что, в самом деле вознамерились вред ей причинить? Люди собрались что-то противопоставить воле дракона?

Гнев, охвативший ее, невозможно передать никакими словами. Поистине, небеса оставались пустыми слишком уж долго! Да как посмели глупые двуногие возомнить себя хозяевами этого мира? Требовалось срочно преподать им всю глубину их заблуждений.

Тинталья выбрала самый большой корабль, сложила крылья по-соколиному – и ринулась вниз!

Ей никогда прежде не доводилось биться с кораблем. Драконья память великого множества жизней хранила считаные эпизоды схваток с людьми. Что ж, будем учиться прямо на ходу! Тинталья вцепилась когтями в оснастку, но это была плохая идея. Судно раскачивалось, уходя от ее напора, к тому же лапы норовили запутаться в канатах. Тинталье понадобилось бешеное усилие, чтобы наконец вырваться. Она заработала крыльями, заново набирая высоту. Там, высоко над гаванью, она стряхнула с когтей прицепившиеся веревки, клочья парусины, обломки рей. И не без удовольствия проследила, как все это добро валится вниз, чтобы с треском рухнуть на палубу какой-то галеры, – отчего та немедленно затонула.

Следующей своей жертвой Тинталья избрала двухмачтовое судно. Его команда, увидев несущуюся на них драконицу, открыла торопливую стрельбу. Стрелы стучали по ее броне, не причиняя ничего, кроме щекотки, и падали обратно на палубу. В самый последний миг Тинталья отвернула в сторону и уже в развороте что было силы хлестнула хвостом сразу по обеим мачтам. Они упали, перерубленные пополам. Вниз рухнула увесистая масса дерева, канатов и ткани, но драконица была уже далеко. На бреющем полете прошла она над палубой ближайшей галеры и увидела, как моряки прыгают через борт в море. Тинталья заревела в восторге. Быстро же они выучились страшиться ее!

Суденышки поменьше вставали на дыбы от одного биения ее крыл. Дикий хор воплей, визга, стонов сопровождал каждое мгновение ее ярости. Она опять свечой ушла вверх и совершила круг над гаванью. Ленивое зимнее солнце наконец-то выбралось из-за горизонта, и на поверхности темной воды заплясало крылатое отражение Тинтальи – синее, сверкающее, прекрасное. Зоркие глаза драконицы заново обежали город. Кое-где дымили пожары, но с огнем никто не боролся. Двуногие прекратили резаться между собой – все глаза были устремлены на нее, все замерли, парализованные зрелищем поистине высшей силы. Они благоговели, потрясенные мощью и величием ее гнева. Ее сердце так и забилось от этих взглядов, аромат их страха опьянил ее сознанием собственной власти. Она набрала полную грудь воздуха и испустила тонкий пронзительный крик, сопроводив его молочно-белым облачком распыленного яда. Ветерок подхватил его и понес в сторону кораблей… И очень скоро оттуда, к вящему удовольствию Тинтальи, раздались отчаянные возгласы боли. Там, на тесно скученных судах, мельчайшие капельки прожигали чью-то кожу и глубоко въедались в плоть, во внутренности, в кости – и прожигали их насквозь, чтобы выйти с другой стороны корчащихся тел. Это был боевой яд, происходивший из отравленных вод, давших ей жизнь, яд, способный расплавить крепчайшую броню матерого дракона. Что ему хилые, водянистые человеческие тела? Он пронизывал их, не растрачивая своей убийственной силы, и с той же легкостью вгрызался в деревянные палубы их жалких кораблей. Самомалейшая капелька причиняла рану, уже не способную затянуться. «Вот вам, ничтожные, вздумавшие обратить против меня свои стрелы!»

И словно в довершение ее торжества, сквозь треск обильного пламени и вечную песню ветра ее слуха достиг один-единственный голосок, ясный и чистый. Она завертела головой, определяя, откуда он доносился. Это был голос мальчика, по-детски высокий, но не пискливый.

– Тинталья, Тинталья! – выводил он мелодично. – О синяя королева неба и ветров! Славная Тинталья, способная быть ужасной в своей мощи и красоте, великолепная в своем царственном гневе! Тинталья, Тинталья!..

Она наконец рассмотрела маленького певца. Он стоял на высокой куче какого-то мусора, думать не думая, что является отличной мишенью для стрел. Он стоял прямо и тянулся к ней, ввысь, воздевая тонкие руки, и воспевал ее словами древнего гимна на языке Старших. Он даже умудрился вставить в песнь ее имя! А как он пел, как он замечательно пел!..

Мощные крылья поймали ветер, польщенная Тинталья развернулась и стала снижаться изящными, торжественными спиралями, паря над Удачным. Песня мальчика была ее короной и шлейфом… она казалась сродни заклинанию. Во всяком случае, Тинталья не могла не приблизиться к тому, кто так чудесно ее восхвалял. Она спускалась все ниже и ниже, зачарованная словами истинного обожания. Изуродованные корабли ставили последние клочки парусов, удирая из гавани, где их постигла столь жестокая участь. Тинталья их не преследовала. Пусть их! Они были ей более неинтересны.

Город был очень плохо приспособлен для того, чтобы оказывать почести наведавшемуся дракону. Тем не менее рядом с маленьким песнопевцем обнаружилась площадь, вполне пригодная для посадки. Тинталья забила крыльями, опускаясь на мостовую. Двуногие разбегались, думая (ха!..) укрыться за разрушенными домами. Ей не было до них особого дела. Встав на лапы, она отряхнула громадные крылья и сложила их на спине. Ее голова на гибкой шее раскачивалась в такт завораживающему гимну.

– Тинталья, Тинталья! – выводил мальчик. – О ты, просиявшая ярче солнца, звезд и луны! О ты, кому завидует синий луч радуги! О ты, в чьем присутствии меркнет блеск чистого серебра! Тинталья быстрокрылая, чьи когти остры, чье дыхание несет смерть недостойным! Тинталья, Тинталья!..

Ее глаза замерцали от удовольствия. Сколько лет минуло с тех пор, как драконам последний раз возносили хвалы? Она присмотрелась к мальчику и увидела, что он был искренне очарован. Его глаза светились восторгом: им выпало счастье отражать ее красоту… Тинталья вспомнила, что ей доводилось уже прикасаться к этому сыну двуногих. Ну как же! Он был с Рэйном, когда она спасла их из разрушенного чертога. Так вот, значит, в чем дело. Подобное бывало и раньше: некоторых мгновенно живущих прикосновение дракона попросту околдовывало. Особенно этому были подвержены их дети. Тинталья с любовью смотрела на малыша. «Подумать только, сущая бабочка-однодневка, да и то едва вылупившаяся. А вот стоит ведь передо мной – и поклоняется, не испытывая ни малейшего страха!»

Тинталья даже развернула крылья в знак одобрения. Это была величайшая похвала, которой дракон мог удостоить человека, пусть даже гимн юного певца заслуживал ее не вполне. Мальчик пел очень неплохо, но по малости лет просто не мог быть правильно обученным певцом. Крылья Тинтальи мелко вибрировали, отбрасывая синие и серебряные блики. Мальчик задохнулся от восторга и умолк, не в силах продолжать.

Драконица оглянулась на прочих людей, и ей стало смешно. Они держались поодаль, предпочитая созерцать ее из-за деревьев, из-за углов разрушенных зданий. Они сжимали оружия и тряслись от страха перед нею. Тинталья изогнула длинную шею и стала прихорашиваться, заодно показывая им железные бугры мышц… Потом не торопясь вытянула когти, так что из мостовой полетели камни. Склонила голову и внимательно посмотрела на своего маленького обожателя. Ее глаза замерцали, вбирая его душу: она почувствовала его всего целиком, вплоть до мучительно сладкого биения крохотного сердечка в груди. Тинталья выпустила его, и он долго не мог отдышаться, хотя некоторым чудом сумел устоять на ногах. Воистину, этот малыш был достоин воспевать славу драконам!

– Ну, певец? – промурлыкала она, забавляясь. – Небось, попросишь чего-нибудь за доставленное удовольствие?

Мальчик смело ответил:

– Я пел просто потому, что само твое существование уже есть восторг.

– Хороший ответ, – похвалила она.

Взрослые двуногие понемногу переставали прятаться и подходили к ним с Сельденом, впрочем держа оружие наготове. Ох, ну до чего глупые… Тинталья небрежно щелкнула кончиком хвоста, совсем легонько, но так, что из мостовой опять полетели камни, и их как ветром сдуло. Она расхохоталась.

Однако нашелся один, кто отнюдь не побежал, а, напротив, отважно вышел навстречу. Конечно, это был Рэйн. Он даже держал в руке меч – но острием вниз.

– Ты все же вернулась, – сказал он ей. – Зачем?

Она только фыркнула:

– А почему бы мне и не вернуться? Я летаю, где хочу, и ни у кого не спрашиваю позволения, человечек. Так что не тебе задавать вопросы Владычице Трех Стихий. Бери пример с маленького: он выбрал гораздо более благодарную роль. Не хочешь ему уподобиться?

Рэйн упер в землю конец окровавленного меча. От него самого пахло кровью, дымом и по́том: он только-только вышел из боя. У него хватило наглости недовольно нахмуриться.

– Ты изгнала из гавани несколько вражеских кораблей и полагаешь, что мы землю будем перед тобой целовать?

– Высоко ты заносишься, Рэйн Хупрус. Что мне ваши враги? Или чьи-то еще? Я обратилась против них, ибо они были нелюбезны со мной. Они пытались стрелять в меня – и сполна поплатились за это. И так будет со всяким, кто станет мне дерзить.

Темноволосый Рэйн Хупрус сделал еще шаг вперед. Теперь она видела, что он опирался на свой меч, как на палку. Он был совершенно вымотан боем, на его левой руке потеками запеклась кровь. Когда он задрал голову, чтобы посмотреть ей в глаза, солнце заиграло на чешуях, украсивших его лоб. Тинталья дернула ушами: ей опять стало смешно. Он носил ее отметину, но даже не догадывался об этом. Он принадлежал ей… и при этом – забавно-то до чего! – порывался противопоставлять ей свою волю. Вот мальчик в отличие от него вел себя подобающе. Стоял, вытянувшись во весь рост, как только мог. Он тоже во все глаза смотрел на Тинталью, но в его взгляде был не вызов, а благоговение. «Да, – подумалось ей, – у малыша определенно есть задатки…»

Увы, для того, чтобы должным образом развить эти задатки, требовалось время, а его-то у нее сейчас как раз и не было. Если она хотела спасти уцелевших морских змей, двуногих следовало приставить к делу и как можно быстрей. Тинталья сосредоточила внимание на Рэйне. Весь ее опыт знакомства с людьми говорил о том, что остальные скорее послушают его, чем какого-то мальчишку. Значит, его надо сделать посредником.

– Я хочу поручить тебе кое-что, Рэйн Хупрус, – сказала она. – А именно, дело безотлагательной важности. Ты и твои собратья должны немедленно отложить все прочие свои занятия и даже не думать ни о чем постороннем, пока это дело не будет завершено!

Он смотрел на нее снизу вверх, явно не понимая, о чем идет речь. И с какой стати. Другие люди понемногу вылезали из руин и отваживались приблизиться. Ровно настолько, чтобы иметь возможность слышать ее разговор с Рэйном, не привлекая к себе недолжного внимания. Они таращили на нее глаза и, кажется, были равно готовы и приветствовать ее, и удирать без оглядки. Они гадали, кто она: их защитница или врагиня? Она предоставила им возможность недоумевать и далее и устремила всю свою волю на Рэйна.

Рэйн, однако, не спешил покоряться.

– Теперь ты сама высоковато заносишься, – сообщил он ей ледяным тоном. – Что за радость мне трудиться ради тебя, драконица?

Такие слова не удивили ее. Скорее, она их ожидала. Тинталья приподнялась на задних лапах и развернула крылья, напоминая зарвавшемуся человечку, насколько она велика и ужасна.

– Значит, тебе не в радость жить, Рэйн Хупрус? – осведомилась она.

Ему полагалось бы в ужасе пасть ниц, но он и не подумал пугаться. Наоборот, он рассмеялся ей в глаза!

– Вот тут ты угадала… змея подколодная. Жизнь мне в самом деле не в радость, и благодарить за это надо тебя. Ты бросила Малту на верную смерть, Тинталья, и тем самым утратила всякое мое уважение. Потому что вместе с Малтой умер и я сам. Так что валяй, делай со мной что хочешь, драконица. Никакой покорности от меня ты все равно не добьешься. Знай: я сожалею о том, что боролся за тебя, пытался выпустить на свободу. Лучше бы ты сдохла там, в вечной тьме, зато моя любимая сейчас была бы жива!

Тинталья потрясенно выслушала его речь до конца. Вот это уже было нечто новенькое! Мгновенно живущий был не просто запредельно груб с нею. Он действительно утратил всякое чувство благоговения перед нею. Крохотный жалкий двуногий, этот мотылек-однодневка был в самом деле готов умереть прямо здесь и сейчас, потому что – Тинталья всмотрелась в его глаза, – потому что был свято уверен: она позволила умереть его подруге. Этой, как ее… Ну да, той самой. Малте.

– Да жива она, твоя Малта, – презрительно бросила драконица. – Сколько высоких чувств и прекрасных слов – и добро бы по делу, а то по воображаемому поводу! Хватит глупостей, Рэйн Хупрус! И потом, дело, о котором я говорю, неизмеримо важнее, чем совокупление одного-единственного человечка с приглянувшейся самкой. Я хочу оказать тебе величайшую честь – поручить дело, могущее спасти от гибели все мое племя!

* * *

Рэйн исполнился безграничного презрения. Ему ли было не знать, что драконица бесстыдно лгала. Он сам с помощью Кендри обшарил все закоулки низовий реки, но нигде не нашел никакого следа любимой. Малта погибла. Тинталья обманывала его, стараясь подчинить своей воле. Рэйн смотрел мимо нее и молчал. Пусть разотрет его по камням, пусть сожжет ядом. Ему было все равно. Больше она не дождется от него ни единого слова. Он повыше поднял голову, сжал зубы и стал ждать смерти.

Но вместо разинутой пасти драконицы он увидел нечто такое, отчего у него округлились глаза. Глядя мимо Тинтальи, он заметил некие тени, скользившие в развалинах у нее за спиной. Они двигались короткими перебежками, подбираясь все ближе к драконице. Кожаные доспехи, длинные хвосты волос… калсидийцы! Они потеряли множество кораблей и, наверное, сотни воинов, но охоты нападать это у них не отбило. Судя по всему, они собрались напасть непосредственно на Тинталью. Рэйн увидел у них в руках мечи, копья, боевые топоры и скривил губы в угрюмой улыбке. Такой оборот дела устраивал его как нельзя лучше. Пусть его враги бьются между собой. Когда они разберутся друг с дружкой, он разберется с победителем. Или победитель – с ним… Это не имело значения. Он смотрел на калсидийцев и молчал, мысленно желая им удачи.

В это время вперед выскочил Грэйг Тенира.

– Драконица, оглянись! – закричал он. – Люди Удачного, все за мной!

И первым бросился на врагов, сопровождаемый всего-то горсткой своих домашних, сплошь окровавленных, шатающихся от усталости. Маленькие, слабые люди кинулись защищать Тинталью, грозную и непобедимую.

Она мгновенно повернулась кругом, навстречу нападавшим, и с яростным ревом расправила громадные крылья, даже не заметив, что сшибла с ног нескольких своих защитников. Распахнув бездонную пасть, она прыгнула на калсидийцев…

И дохнула.

Последствия были ужасны.

Закаленные воины, увешанные ожерельями из человеческих пальцев, шарахнулись прочь, визжа, точно малые дети, опрокинувшие котелок с кипятком. Их лица мгновенно залились кровью. Еще мгновением позже кожаные брони и самая одежда обратилась в клочья и упала с окровавленных тел. Кто-то пытался бежать, но, сделав всего несколько шагов, шатался и падал. Иные тела разваливались на части, даже не долетев до земли. Те, кто оказался от драконицы дальше прочих, а значит, получил меньшую порцию яда, поспешно принялись отступать, но тоже далеко не ушли. Один за другим они падали и со звериным воем корчились на земле. Впрочем, кричали они недолго. Вопли скоро переходили в булькающий хрип и окончательно затихали. И вот воцарилась тишина… поистине оглушительная. Грэйг и его соратники молча стояли, не смея даже подойти к потерявшим всякую форму останкам.

Рэйн ощутил, как корчится все его нутро. Калсидийцы были врагами хуже бешеных собак, их следовало убивать без всякого снисхождения. Но предавать живое существо такой смерти… это было уж слишком. Бывшие человеческие тела и после смерти продолжали разрушаться, превращаясь в тошнотворную текучую жижу. Вот отвалился от позвоночника обнажившийся череп, голая кость сразу начала рассыпаться…

Тем временем Тинталья повернулась и вновь посмотрела на Рэйна. Ее глаза мерцали; быть может, ее забавлял его ужас? Дескать, ты только что утверждал, будто не ценишь жизни, маленький человечек. Так на́ вот тебе смерть: полюбуйся!.. Рэйн от своих слов отказываться не намеревался. Другое дело, более страшного конца да еще и постигшего сразу многих он никогда не видел. И даже вообразить не решался ничего худшего. Он напрягся всем телом, готовясь молча принять неизбежное.

И откуда сыскалось столько мужества у Грэйга Тениры? Загадка, да и только! Он бесстрашно подошел и встал между жителем Чащоб и драконицей. Он высоко поднял меч, и Тинталья даже отшатнулась, приняв это движение за жест непочтительности, но Грэйг низко поклонился ей и сложил клинок перед нею наземь.

– Я послужу тебе, чем смогу, – предложил он Тинталье. – Только сделай милость, освободи нашу гавань от этих паразитов – и я готов посвятить себя любому делу, которое тебе угодно будет назначить!

Он оглянулся, без слов призывая своих товарищей подойти и присоединиться к нему. Кое-кто вправду отважился приблизиться, но большинство держалось поодаль. И лишь Сельден уверенно и без страха встал рядом с Грэйгом. Он с таким восторгом и обожанием смотрел на чудовище, что Рэйна попросту замутило. Сельден был слишком мал… драконица с легкостью обманула его. Рэйн даже спросил себя: уж не так ли, как он сейчас на Сельдена, смотрели на него мама и брат, когда он их с такой страстью уговаривал помочь драконице освободиться?.. Самая мысль о тех памятных разговорах заставила его вздрогнуть от омерзения и стыда. Это он, Рэйн Хупрус, выпустил в мир подлую тварь. И платой за совершенную глупость стала жизнь Малты…

А Тинталья с неудовольствием смотрела на Грэйга.

– Я тебе что, – спросила она, – служанка, работающая за плату? Неужели без драконов мир успел одичать настолько, что даже и это забылось? Что ж, напоминаю: волеизъявление дракона – превыше ничтожных устремлений твоего племени. Вы должны просто прекратить эту свару и тотчас заняться исполнением моих нужд!

Грэйг не успел открыть рот для ответа – вместо него заговорил Сельден.

– По-другому и быть не может, могущественная, особенно после того, как ты позволила нам узреть чудеса твоего гнева. Знай же: это не мы смеем оспаривать твою волю, это все те, другие, жаждущие захватить наш город. Ты сама видела: они попытались напасть на тебя еще прежде, нежели была изречена твоя воля. В твоей власти поразить их мощными ударами и изгнать с наших побережий, о крылатая королева небес! Избавь нас от необходимости считаться с врагами, чтобы мы могли всецело отдаться более возвышенному служению!

Рэйн недоумевающе смотрел на мальчишку. Где только тот успел научиться столь высокому штилю? И с чего это он взял, что драконицу было так легко уболтать языком? Он глазам своим не поверил, когда Тинталья наклонила голову так низко, что широкие ноздри оказались на одном уровне с поясным ремешком Сельдена. Драконица играючи толкнула его носом в живот, но так, что мальчик еле устоял на ногах.

– Ах ты, медовое горлышко, – проговорила она доброжелательно и вместе с тем насмешливо. – Уж не думаешь ли ты, будто сумеешь меня обмануть? Что достаточно польстить мне и выразиться покрасивее и я стану служить вам, как какое-нибудь животное?

– Ни в коем случае, о повелительница ветров, – прозвенел в ответ детский голос. – Я и в мыслях не держал никакого обмана. И торговаться с тобой даже не пробовал! Я лишь нижайше прошу тебя о милости, о могущественная, дабы мы могли полнее сосредоточить все силы на том задании, которое ты дашь нам! – Сельден перевел дух и продолжал: – Перед ликом твоим мы ничтожны, мы – слабые создания из породы мгновенно живущих. Мы – слуги твои по самой природе вещей. И умы наши столь же ничтожны, как и мы сами, и заполнены кратковременными помыслами, надлежащими до нашего существования. Помоги же нам, о сияющая королева, избавиться от страхов, туманящих разум! Прогони подлых захватчиков, чтобы наше сознание ничем не было замутнено, чтобы мы могли послужить тебе с открытым и ясным сознанием!

Тинталья в восторге откинула голову.

– Вот теперь я вижу, что ты вправду принадлежишь мне, – весело проревела она. – Я предполагала, что это может случиться, ведь ты был так мал и находился так близко, когда я впервые расправила крылья. Владей же воспоминаниями сотен певцов из народа Старших, малыш, и да помогут они тебе достойно нести выпавшую тебе службу! Я сделаю, как ты просишь, но не потому, что вздумала уступить, но просто затем, чтобы вы все окончательно убедились в моей мощи!

Она вздыбилась на задних лапах, вскинув голову выше некоторых крыш, и крутанулась, словно гарцующий боевой конь. Рэйн увидел, как напряглись могучие мышцы ляжек и бросили ее в полет. Порыв ветра, поднятого сине-серебряными крыльями, сшиб его с ног, он сумел подняться не сразу, а когда у него все-таки получилось, то задрал голову и с изумлением увидел, что драконица успела превратиться в крохотный силуэт на фоне небес.

Уши Рэйна словно набили ватой, но все-таки он разобрал голос Грэйга, схватившего его за локоть.

– Каким местом ты думал, когда затеял ругаться с ней? – спросил молодой торговец. Он благоговейно смотрел вслед Тинталье. – Она же… она же великолепна! И потом, она – наш единственный шанс! – Грэйг оглянулся и подмигнул Сельдену. – Ты был прав, парень. Присутствие драконицы сразу все изменило!

– Вот и я однажды в это поверил, – хмуро ответствовал Рэйн. – До сих пор раскаиваюсь. И что вас всех так слепит ее сила и красота? Она вероломна настолько же, насколько великолепна, а заботиться способна исключительно о себе любимой. Что у калсидийцев в рабстве быть, что у нее – не вижу большой разницы.

– А вот и неправда. – Сельден, маленький и худенький, как-то умудрялся смотреть на него сверху вниз. – Драконы не порабощали Старших. И нас не собираются порабощать. Есть множество способов разным народам жить в согласии, Рэйн Хупрус!

Рэйн только покачал головой.

– Где ты успел нахвататься подобных идей, мальчик? Откуда взял слова, способные направить гнев драконицы в нужное нам русло?

– Я их себе намечтал, – последовал по-детски безыскусный ответ. – Когда я мечтаю о том, чтобы снова лететь вместе с нею, я начинаю понимать, как она о себе судит. Королева небес, наездница рассветного ветра, великолепная, ширококрылая… Я разговариваю с ней теми словами, которые она сама к себе применяет. И это единственный способ беседовать с драконом. – Сельден по-взрослому скрестил руки на цыплячьей груди. – Можно сказать, это я так за ней ухаживаю. Сам-то ты, что ли, не так с моей сестрой говорил?

Неожиданное упоминание о Малте и о том, как он плел вокруг нее любовные сети (в которые сам же и попался), подействовало наподобие воткнутого в спину ножа. Рэйн незряче шарахнулся прочь от мальчишки, прочь от его невыносимой улыбки. Сельден перехватил его, поймав за руку.

– И потом, Тинталья не врет, – добавил он тихо. Он поймал взгляд Рэйна и удержал его. – Уж мне-то можешь поверить. Мы для нее – слишком мелкие букашки, не стоящие того, чтобы нас обманывать. Если она говорит, что Малта жива, значит так оно и есть. Сестренка обязательно вернется. Но чтобы этого добиться, позволь мне вести тебя. Так же как я сам позволил вести меня моим снам и мечтам!

Тут со стороны гавани послышались отчаянные, безумные крики. Народ мигом полез на деревья, на кучи битого камня, чтобы лучше видеть происходившее. Рэйн остался внизу. Драконица убивала людей, и он не желал на это смотреть. Вот долетел треск толстых бревен, переламывавшихся пополам. Надобно думать, еще один корабль остался без мачт.

– Поздно удирать, ублюдки! – в яростном восторге завопил кто-то из воинов.

Стоявшие рядом дружно поддержали его:

– Ты только посмотри, как взвилась! Вот уж верно сказано – владычица неба!

– Держитесь теперь, поганые калсидийцы!

– Вот это да! Один удар хвоста – и весь борт вдребезги!

Грэйг неожиданно подхватил свой меч и взмахнул им над головой:

– За мной, за мной, люди Удачного! Пусть те из них, кто доберется до берега, не долго топчутся по нашей земле!

И он, прихрамывая, рысцой побежал в сторону набережной. Люди вылезали из руин и торопились следом за ним.

В конце концов на разрушенной площади остались только Сельден и Рэйн.

– Хорошо бы ты как можно скорее собрал представителей всех сословий, – вздохнул Сельден. – Когда будем договариваться с драконицей, надо, чтобы мы все были заодно. Иначе ничего не получится.

– Полагаю, ты прав… – рассеянно кивнул Рэйн.

Он припоминал странные мечты и еще более странные сны, одолевавшие в юности его самого. Ему без конца снился погребенный в земле город Старших, каким тот был когда-то. Город, полный света и музыки, населенный радующимися жизни людьми, то есть Старшими. Вот тогда с ним и заговорила драконица. Рэйн знал: подобные сны приходили к некоторым из тех, кто слишком много времени проводил там, внизу. Он привык считать, что это приключалось только с жителями Чащоб.

Рэйн протянул руку и коснулся пальцем щеки мальчишки, запыленной и грязной. Простая ласка вызвала самые удивительные последствия. Облетела засохшая грязь, и сделалась видна тонкая вязь серебристых чешуй, четко проступившая у Сельдена на щеке. Рэйн смотрел на нее, не находя слов.

Глава 17

Переговоры в Удачном

Зал Торговцев успел остаться без крыши; калсидийцам выпало закончить некогда начатое «новыми купчиками». Роника осторожно пробиралась между покрытыми сажей обломками, рухнувшими на каменный пол. Деревянные части крыши догорали уже после падения, так что все стены были сплошь загажены копотью, а от шпалер и знамен, висевших здесь когда-то, остались лишь обгорелые клочья. Наверху еще сохранялось несколько балок, обугленных до черноты. Послеполуденное небо хмурилось, грозя холодным дождем. Тем не менее торговцы из старинных семей Удачного со свойственным им упрямством настояли на общем сборе в здании, более не способном защитить их от непогоды. Это внушало Ронике невольную гордость. Вот оно, легендарное упорство потомков первопроходцев – во всей красе!

Свалившиеся бревна уже оттаскивали в сторонку, через оставшиеся попросту перешагивали. Под ногами похрустывали угли, в воздухе пахло отсыревшей золой. Огонь, уничтоживший крышу, не пощадил и столы со скамьями. Уцелело несколько стульев, но все они выглядели до того покореженными и колченогими, что Роника ни на один не отважилась сесть.

Как ни странно, необходимость стоять плечом к плечу со всеми прочими порождала в людях странное и непривычное чувство всеобщего равенства. Торговцы из старинных семейств, «новые купчики», рабы с татуированными лицами, широкоплечие рыбаки, бывшие слуги и бывшие господа… чьи-то друзья, чьи-то родственники…

Просторный зал, былая гордость Удачного, был набит битком. Те, кто не поместился внутри, устраивались на ступенях, располагались на лужайках, окружавших строение. Это были очень разные люди, но общая беда всех некоторым образом уравняла. Во всяком случае, на лицах лежала одинаковая печать горя и разорения. Сражение и пожар сделали зажиточных торговцев едва отличимыми от самых последних кухонных рабов. Все были с головы до ног в саже, в крови, в грязи, с волосами дыбом и с оружием на виду. Дети жались к родителям и соседям. Люди негромко переговаривались между собой, и, конечно, главной темой для разговоров служила драконица.

– Она на них как дохнет – они и растаяли, словно свечки в печи…

– Ударила хвостом – и корабль пополам!

– Нет, все-таки даже калсидийцы такой смерти не заслужили.

– Правда? А по-моему, надо их крошить, где ни увидим! Хоть в нужниках со спущенными штанами!

– Нет, все же драконица – это благословение Са, ниспосланное ради нашего спасения. Нужно отслужить благодарственные молебны, приготовить жертвоприношения.

Пришла и Серилла – представительница Джамелии. Хмурый и злой Роэд Керн сопровождал ее, не отходя ни на шаг. Когда он неведомо по какому праву забрался на возвышение, Роника стиснула зубы и заставила себя не смотреть на него. Она-то надеялась, что Серилла порвет с ним после того вероломного нападения на представителей «новых». Ну это же надо быть такой дурой!

Госпожа Подруга стояла, опустив глаза долу, словно бы в глубоком раздумье. Одета она была гораздо изысканнее любого из собравшихся. На ней было длинное белоснежное платье из мягкой дорогой ткани, украшенное перекрещенными золототкаными лентами. Край подола успел уже соприкоснуться с золой и сажей пожарища. Платье было снабжено длинными рукавами, на плечах госпожи Подруги лежал теплый плащ, и все равно она держала руки так, словно ей было холодно.

Малявка Келтер также поднялся на возвышение, и кровь на его кожаной куртке была отнюдь не кровью крупной рыбы, убитой багром. Рядом с Келтером стояла ширококостная женщина: не только лицо, но даже и шею у нее сплошь покрывали невольничьи татуировки. Бывшие рабы избрали эту женину по имени Дайжа своей предводительницей. На ней были обтрепанные штаны и штопаная рубашка, босые ноги – сплошь в грязи. На руке выше локтя красовалась наспех наложенная повязка. Похоже, во время сражения Дайжа не теряла времени даром.

Совет торговцев Удачного был представлен Дивушетом, Конри и Друром. Роника терялась в догадках: оказались ли они последними главами Совета, оставшимися в живых? Или просто единственными, у кого хватило смелости открыто противопоставить себя Керну и его прихлебателям? Они держались поодаль от Сериллы и Роэда, и это внушало надежду. Хоть одна нить паутины выглядела оборванной!

Мингслей, как и следовало ожидать, собрался выступать от лица «новых купчиков». Его богато расшитый жилет выглядел так, словно его несколько дней не снимали. Мингслей стоял на противоположном от бывшей рабыни конце помоста. Роника крепко подозревала, что Дайже не больно-то сладко жилось у него в доме, так что у Мингслея имелись все основания бояться ее теперь.

А на краю помоста, свесив ноги, восседал странно спокойный внук Роники, Сельден. И с самым озабоченным видом рассматривал обращенные к нему лица. Один лишь Мингслей осмелился подвергнуть сомнению его право здесь находиться.

«Я буду разговаривать с драконицей от имени всех, когда она возвратится, – нимало не смутившись, ответил мальчишка. – А если понадобится, то и с тобой – от ее лица. Поэтому нужно, чтобы она легко видела меня поверх всех голов».

«А с чего ты решил, будто она сюда явится?» – осведомился Мингслей.

Сельден расплылся в какой-то потусторонней улыбке.

«Ну, она обязательно явится, не бойся, – сообщил он Мингслею. И неторопливо моргнул. – Сейчас она спит. После сытного обеда…»

Роника видела: когда ее внук улыбнулся, чешуя у него на щеках шевельнулась, отсвечивая серебром. Мингслей вытаращил глаза, потом попятился. Ронике же показалось, будто на губах Сельдена (к ее некоторому ужасу) проступала явственная синева. Как случилось, что он изменился так сильно за столь короткое время? И этот непонятный восторг, который вселяли в него драконы…

Янни Хупрус, представительница народа Чащоб, стояла за спиной Сельдена, словно собираясь его защищать. Роника была ей благодарна за это, хотя истинные намерения женщины оставались ей непонятны. Уж не потребует ли она, чтобы последний продолжатель рода Вестритов переселился к ней в Трехог? Но, с другой стороны, если Янни этого не пожелает – найдется ли ему место в Удачном?

Кефрия стояла у самого возвышения, на расстоянии вытянутой руки от своего сына, но не пытаясь к нему прикоснуться. С тех пор как Рэйн привел к ним Сельдена, она все больше молчала. Она даже не притронулась к полоске серебряной чешуи, украсившей скулы сынишки. Сельден радостно сообщил им о том, что Малта была жива: так ему сказала драконица. Кефрия никак не отозвалась на радостную весть, и он подергал ее за руку, словно желая разбудить:

«Мам, не горюй! Тинталья может запросто доставить к нам Малту! Я знаю!»

«Я подожду», – еле слышно ответила Кефрия. Теперь она смотрела на своего сына, как на привидение. Так, будто легкая поросль чешуи навсегда вычеркнула его из ее мира.

Чуть позади Кефрии стоял Рэйн Хупрус. Как и Янни, он всюду ходил без вуали. Время от времени на обоих начинали пялиться самым беззастенчивым образом, но мать и сын были слишком заняты, чтобы обращать внимание и обижаться на чье-то любопытство. Сейчас Рэйн беседовал о чем-то жизненно важном с Грэйгом Тенирой. Похоже, их мнения не совпадали; спор шел очень острый, хотя и безусловно вежливый. Роника очень надеялась, что он не приведет к разрыву между друзьями… и подавно не привнесет рознь в ряды горожан. Единение следовало собирать по крупицам. Удачный не мог позволить себе потерять ни единой.

Глаза Роники скользили по лицам – таким разным, таким непохожим. Она даже улыбнулась про себя, хотя и невесело. Оттого что Сельден начал обрастать чешуями, он не перестал быть ее внуком, не перестал зваться Вестритом. Почему бы не предположить, что чешуя на его щеках была всего лишь знаком наподобие неистребимых татуировок, которые другие люди без всякого стыда носили в нынешнем – новом – Удачном? Между прочим, корабль, который Тинталья оставила без мачт, оказался под завязку набит пленниками, взятыми в городе. Большей частью спасенные были уже насильно татуированы: пленив врага, калсидийский воин первым делом снабжал его своей личной меткой, дабы потом, по возвращении, с выгодой продать на торгу. Захватчики бросили парусник и пленных, когда удирали прочь на уцелевших галерах. Роника крепко подозревала, что далеко, впрочем, они не ушли. Когда драконица полетела их догонять, жители Удачного на скорую руку сколотили плот и двинулись выручать обращенных в рабство сограждан. Сильные руки живо распотрошили крышки трюмных лазов, расправились с кандалами. Вот так и получилось, что отныне рабские клейма красовались на лицах у некоторых из тех, кому совсем недавно и в страшном сне не могло присниться дойти до жизни такой. Отдельным «новым купчикам», например. Быть может, хоть это вставит им ума относительно допустимости рабства?

Столпившиеся люди беспокойно переминались. Улетая в погоню за калсидийцами, драконица ко времени своего возвращения велела собраться, как она выразилась, старейшинам: «Будет разговор». Это произошло незадолго до полудня. Теперь понемногу смеркалось, а ее по-прежнему не было видно. Роника вновь посмотрела на возвышение. Интересно, кто первым попытается призвать толпу к тишине? И кого горожане будут слушать охотней?

Роника почти не сомневалась, что Серилла захочет взять слово всех раньше, чтобы показать свою власть. Она ошиблась. Вперед выступил торговец Дивушет. Он высоко воздел руки, и народ сразу притих.

– Мы все собрались в Зале Торговцев Удачного, и я беру на себя смелость выступить в качестве главы нашего Совета, поскольку почтенный Двиккер был подло убит. Надеюсь, мне позволят говорить первым! – Он оглядел переполненный зал, ожидая каких-то возражений, но все было тихо. И Дивушет облек в слова очевидное: – Итак, мы, все народы и все сословия Удачного, пришли сюда решить, что же нам делать теперь, когда к нам прилетела драконица!

«Настоящее вдохновение», – подумала Роника. Дивушет даже ни словом не упомянул о противоречиях, раздиравших город: собственно, из-за чего калсидийцы и устроили жителям кровавую баню.

– Она прогнала от нашего берега неприятельский флот, – продолжал Дивушет, – и оставила мокрое место от нескольких крупных отрядов грабителей, высадившихся на берег. Она улетела в погоню за их кораблями, но предупредила, что скоро вернется. Следует нам решить, как мы с нею поступим! Напомню, она очистила наш порт от вражеского присутствия. Как мы намерены отблагодарить ее?

Он сделал паузу, чтобы перевести дух, и это была большая ошибка. Не меньше сотни голосов сразу заорало в ответ, и каждый, как водится, гнул свое.

– Ничего она от нас не получит! – проревел кто-то сердито.

– Сын торговца Тениры уже заключил с ней сделку, – заявил другой. – Грэйг пообещал ей, что, если она выгонит калсидийцев, мы поможем ей в каком-то важном деле. По-моему, все справедливо! Грех честному торговцу отступать от своего слова, даже если он дал его дракону!

– Нужно приготовить для нее приношения. Она ведь спасла нас! Освободила! Нужно всем миром помолиться Са, ведь это он нам прислал такую защитницу.

– А я не торговец! И мой брат тоже не торговец! Кто-то дал какое-то слово, а мы расхлебывай?

– Убить эту тварь, и дело с концом! Вспомните легенды: драконы жестоки и вероломны! Нужно не языками молоть, а найти на нее управу!

– Ну-ка, все тихо! – проревел Мингслей. И, шагнув вперед, встал плечом к плечу с Дивушетом. Предводитель «новых купчиков» был здоровяк, каких мало, но Роника все равно удивилась, до чего зычный у него оказался голос. Он поводил глазами туда и сюда, при этом белки сверкали неестественно ярко, и Роника вдруг поняла, что это от страха. Мингслей между тем продолжал: – Некогда нам ссориться и отношения выяснять! Нужно прийти к согласию, и как можно быстрей, потому что драконица вот-вот вернется, и к тому времени у нас должно быть готово единое мнение. И вот еще что. Я считаю, что сопротивляться ей – опасная глупость! Все вы видели, что́ она сотворила с кораблями в гавани и с калсидийцами, кто ей попался! Нужно ее всячески ублажать, чтобы с нами не случилось того же!

– Сдается мне, кое-кто в этом зале вполне заслуживает судьбы калсидийцев, – по обыкновению недобро заметил Роэд Керн. Он протолкался вперед и угрожающе навис над Мингслеем. Тот невольно подался прочь, а Роэд обратился к собравшимся: – Не о чем спорить, вам было ясно сказано: с драконицей уже заключил сделку торговец. Торговец из старинной семьи! А посему она принадлежат нам! И уважить сделку надлежит нам, торговцам, и мы сделаем это, не особо оглядываясь на… разных пришлых, вздумавших объявить себя полноправными горожанами! Понаехали тут! Теперь, когда у нас есть драконица, мы не только от калсидийцев избавимся! Мы и «новых купчиков» очень скоро ко всем шутам выгоним, а с ними и их нечистых на руку рабов! Вы все, полагаю, уже слышали последние новости! Сатрап Касго мертв, так что помощи от Джамелии ждать не приходится. Посмотрите же наконец кругом, торговцы Удачного! Мы стоим в разоренном Зале, а за его стенами – город, обращенный в руины! Спросите себя, как до этого дошло? Мы слишком долго терпели жадных «новых купчиков», приехавших сюда в нарушение наших изначальных хартий! Они обобрали нас и ограбили, пустили нас по миру! – Роэд смотрел на Мингслея, и неприкрытая ярость кривила его губы. Сузив глаза, он продолжал: – Как, спрашиваете, отблагодарить драконицу? Я скажу вам как. Надо накормить ее мясом! Она позавтракала калсидийцами – пусть поужинает остальными чужаками, которых у нас в Удачном многовато развелось последнее время.

То, что произошло дальше, явилось потрясением не только для Роники, но и, пожалуй, для всех. Ропот негодования, поднявшийся в разных концах Зала, только начал переходить в глухой рев, когда госпожа Подруга Серилла неожиданно шагнула вперед. Роэд удивленно повернулся к ней, и тогда женщина уперлась маленькой ладошкой прямо ему в грудь. И толкнула что было сил, даже зубы оскалив от предельного напряжения!

Помост был совсем невысокий, при других обстоятельствах Роэд легко спрыгнул бы вниз, но так уж получилось, что Серилла застала его совершенно врасплох. Роэд взмахнул руками, вскрикнул и рухнул прямо навзничь. Роника услышала резкий стук, с которым его голова ударилась об пол, и молодой Керн взвыл от боли. Но тем дело не кончилось: к нему бросились со всех сторон, последовала короткая схватка.

– Ну-ка, все прочь! – с неожиданной силой выкрикнула госпожа Подруга, и на какой-то миг Роника решила было, что Серилла хотела за него заступиться. Но как сразу же выяснилось, она обращалась к тем, кто поспешил Роэду на помощь. – Все прочь, не то вас постигнет та же судьба!

Сторонники Керна сочли за благо послушаться и быстренько растворились в толпе. Роэд остался один. Мужчины крепко держали его, не давая пошевелиться, кто-то заломил ему за спину руку. Скрипя зубами от боли, он все же что-то прошипел, глядя на Сериллу, – наверное, выругался. Что интересно, держали его двое торговцев: один – из старинной семьи, другой – из «новых». Серилла кивнула им, и они потащили упирающегося Роэда прочь из Зала. Роника проводила своего гонителя взглядом, гадая про себя, что же с ним теперь будет.

А Подруга Серилла, вскинув голову, оглядывала собравшихся, и Роника, пожалуй, впервые видела в глазах молодой женщины истинное горение духа. В отличие от многих она даже не смотрела вслед низвергнутому ею человеку. Сейчас она по-настоящему властвовала, пусть даже и временно.

– Мы не потерпим в наших рядах ни Роэда Керна, ни тех, кто разделяет сходные убеждения, – громко объявила она. – Такие, как он, сеют рознь, когда нам как воздух необходимо единство! Он отрекается от сатрапии, как будто она пала вместе с гибелью государя. Кому, как не вам, знать, что это не так! Слушайте же меня, люди Удачного! Сейчас не так важно, жив или погиб наш сатрап. Важно то, что тяжкие полномочия власти, возложенные им на меня, по-прежнему действуют, и я не намерена подвести ни государя, ни вас, его подданных. Ибо все вы, вне зависимости от сословия и происхождения, суть подданные сатрапа и его державы. По крайней мере, в этом смысле между вами нет никакой разницы! – Серилла оглянулась на тех, кто вышел вместе с ней на помост, и обратилась уже к ним: – Ступайте, вам нет необходимости быть здесь. Я вполне способна говорить с драконицей от имени всех горожан. И более того: сделка, которую я с ней заключу, обяжет всех вас до единого. Всех в равной степени и без исключений. Это ли не справедливо? Тем более что у меня нет в Удачном ни личных привязанностей, ни своего интереса!

Она почти добилась желаемого. Во всяком случае, после того, что минуту назад нес Роэд, ее речи казались более чем здравыми и убедительными. Роника Вестрит видела: люди начали переглядываться. Но в это время с другого конца возвышения подала голос Дайжа.

– У нас, татуированных, во уже где сидит равенство, которого мы нахлебались по милости сатрапии и сатрапа, – сказала она. – Так что давайте лучше будем под равенством понимать что-то свое, присущее этому городу, жителями которого все считаемся. По джамелийским уложениям мы уже пробовали пожить. Они не для нас! Слишком долго чужие люди распоряжались нашим трудом и даже нашими жизнями. От лица своих братьев и сестер говорю вам: мы будем наравне со всеми участвовать в переговорах с драконицей. И дальнейшего бесправия не потерпим!

– Вот этого-то я и боялся… – перебил Мингслей. Его трясущийся палец указывал на Дайжу. – Вечно вы, рабы, все испортите! Только и способны думать о мести, больше вам ни до чего дела нет! Нимало не сомневаюсь, что вы готовы начать гневить и дразнить драконицу, только чтобы ее ярость пала на головы ваших бывших хозяев. А ты думала о том, что будет с вами, когда все кончится и последние из ваших хозяев, которых здесь называют «новыми купчиками», будут истреблены? Сами-то вы от этого не изменитесь! С нами или без нас, вы так и останетесь стадом, не способным ни к какому самоуправлению и порядку! Вы же давным-давно позабыли, что такое ответственность! Доказательства? Да сколько угодно! Достаточно вспомнить все ваше поведение с тех пор, как вы предали своих законных хозяев и сбросили их власть! Вы очень быстро вновь стали теми, кем были прежде, до того, как другие люди взяли вас под опеку! Ты на себя посмотри, Дайжа. Ты была продана в неволю за воровство, а значит, вполне по заслугам. То есть ты сама выбрала свой жизненный путь и свою долю. Но ты не пожелала принять ее со смирением. Твои хозяева один за другим убеждались, что ты воровка и неисправимая лгунья. Так ты стала «расписной» – твои татуировки даже на лице не помещаются, пришлось их делать на шее. Каким образом ты оказалась здесь, кто дал тебе право говорить от имени многих? Люди Удачного! Нам не следует считать рабов особым народом. Этих людей объединяет лишь то, что все они отмечены за свои преступления. С таким же успехом мы можем назвать полноправным сословием портовых шлюх или карманных воришек! Давайте прислушаемся лучше к Серилле. Она права: мы все джамелийцы, будь то члены старинных семей или мы, «новые». Давайте на этом и остановимся! От имени новых торговцев я заявляю: пускай Серилла за всех нас ведет переговоры с драконицей!

Серилла стояла очень прямо, вроде бы даже сделавшись выше ростом. Она улыбнулась, и Ронике ее улыбка показалась искренней. Она смотрела чуть мимо Мингслея, улыбаясь не только ему, но и Дайже.

– Конечно, я сделаю это, я же полномочная представительница сатрапа, – сказала она. – Я буду говорить от вашего имени. От имени всех! Впрочем, мне показалось, что новый торговец Мингслей в запальчивости не вполне продуманно выбрал некоторые выражения. Не забудем о тех из нас, кто украсился рабскими татуировками вовсе не за злые деяния, а просто в калсидийском плену. Я думаю, что сегодня, чтобы выжить, Удачный должен обратиться к своим древнейшим, самым несокрушимым корням. Ведь что гласит ваша знаменитая изначальная хартия? Она же объявляет ваше побережье местом, где честолюбивые изгои всех мастей могли выковать себе новые судьбы, выстроить новые жизни, возвести новые дома! – И Серилла негромко, обезоруживающе рассмеялась. – Помилуйте, даже я, оставленная здесь хранить и употреблять власть сатрапа, оказываюсь своего рода изгнанницей! Мне ведь до конца дней уже не придется вернуться в Джамелию. Как и вы, я должна стать удачнинской горожанкой и начать новую жизнь. Посмотрите на меня! Представьте, что я воплощаю все, что вы называете «удачнинским»! Ну же! – И она оглядела толпу. – Примите меня, позвольте выразить вашу волю перед драконицей и тем самым скрепить наше новое единение!

Янни Хупрус с сожалением покачала головой и выступила вперед, требуя слова.

– Среди нас немало таких, – сказала она, – кто не захочет быть повязан ни словом сатрапа, ни вообще чьим-то словом, кроме своего собственного. Я здесь для того, чтобы говорить от имени народа Дождевых чащоб. Позволю себе спросить, а что сама Джамелия хоть однажды для нас сделала? Столичные власти только ограничили нашу торговлю и исправно взимают половину доходов… крадут, вернее сказать. Нет, госпожа Подруга Серилла. Мне ты, прости за каламбур, не подруга. Пусть Джамелия объединяется с кем угодно, только Чащобы больше в это ярмо не полезут. А что касается драконов, то мы в них разбираемся куда как получше вас. И мы не допустим, чтобы вы прозакладывали свои головы, чтобы ей потрафить. Мой народ дал мне право говорить от своего лица, и я скажу. Я не позволю его голосу здесь затеряться.

Янни покосилась вниз, туда, где стоял ее сын, и Роника почувствовала: они с Рэйном заранее подготовились к такому повороту дел. Она не ошиблась. Рэйн заговорил прямо из толпы.

– Послушайте ее и поймите: доверяться дракону – смерти подобно. Необходимо ограждать свое восприятие от ее внешнего великолепия, а свою душу – от ее хитрых речей. Я знаю, о чем говорю: я сам стал жертвой такого обмана и слишком дорого заплатил за прозрение. Я понес утрату, которую ничем не восполнить. Я понимаю, как заманчиво узреть в драконице предивное и премудрое создание, явившееся нам на помощь прямиком из легенды. Люди, не дайте ей обмануть себя! Она желает внушить нам, будто она – высшее существо, предназначенное повелевать нами просто по праву рождения. Она ни в коем случае не лучше нас и не выше. Я же лично считаю ее всего лишь животным, по некоей прихоти творения обладающим речью. – И Рэйн возвысил голос, чтобы быть услышанным всеми: – Нам тут сказали, что сейчас она спит! После сытного обеда! А вы задумывались, после КАКОГО обеда? Чьим мясом она набила себе брюхо? – Народ как-то сразу притих, и Рэйн докончил: – Здесь многие считают, что лучше уж смерть, чем новое рабство. А я так скажу: лучше погибнуть, чем стать ее рабом! Или ее кормом!

Он едва договорил, когда лишенный кровли Зал накрыла колоссальная тень. В следующий миг в лица людям ударил холодный вихрь, напитанный змеиным зловонием. Раздались возгласы испуга, а потом и гнева. Тень пронесшейся драконицы многих заставила искать убежища: кто-то прижался к стенам, кто-то, напротив, пытался укрыться в середине толпы. Потом пол под ногами слегка содрогнулся: Тинталья приземлилась на лужайку близ Зала. Ронике невольно подумалось: двери слишком узки для нее, не вздумала бы стену проломить!.. Как ни прочна была старинная кладка, перед напором драконицы и она вряд ли бы устояла. Тинталья поступила иначе. Она поднялась на дыбы, положив когтистые передние лапы на самый верх стены. Голова размером с карету склонилась на длинной шее, заглядывая вниз.

Тинталья фыркнула, и порыв воздуха из ее ноздрей едва не свалил Рэйна Хупруса с ног.

– Итак, – сказала она, – я всего лишь животное, по некоей прихоти творения обладающее речью. Я не ослышалась? Хотелось бы послушать, каким титулом величаешь себя ты, маленький человечек? Ты, мгновенно живущий, ты, обладатель куцей памяти, – уж не собрался ли ты равняться со мной?

Люди вжимались друг в друга: каждый старался оказаться по возможности дальше от вызвавшего неудовольствие драконицы. Даже предводители на возвышении невольно прикрыли руками лица, словно боясь, что вместе с Рэйном накажут и их. Все понимали, что сейчас им предстояло увидеть его смерть.

Роника ахнула и схватилась за сердце: малыш Сельден быстро соскочил с края помоста, чтобы уже во второй раз безбоязненно встать между своим другом и разгневанной драконицей.

Все глаза были устремлены на него. Он отвесил Тинталье поклон, словно заправский придворный:

– Добро пожаловать, сияющая госпожа! Мы собрались здесь все вместе, как ты нам приказала. Мы ждали твоего возвращения, правительница небес, чтобы доподлинно узнать, какое именно дело тебе угодно нам поручить.

– Ага… понятно. – Тинталья вскинула голову, чтобы пристальнее обозреть сошедшийся люд. По Залу пронесся трепет, многие, сами того не желая, рухнули на колени. – Так, значит, вы собрались здесь не затем, чтобы злоумышлять против меня?

– Никто ни о чем подобном даже не заикался, грозная королева! – бесстрастным тоном солгал Сельден. – Мы – всего лишь люди, но мы отнюдь не глупцы. Кому могло взбрести в голову бросить вызов твоей мощи и несокрушимой броне? Наоборот, мы из уст в уста передавали рассказы о дивных подвигах, совершенных тобою сегодня. Нет никого, кто не слышал бы о твоем смертоносном дыхании, о сокрушительном ветре твоих крыл и разящих ударах хвоста! Каждый здесь вполне понимает, что, не будь явлена твоя победная мощь, наши враги ныне одолели бы нас. И это было бы поистине величайшим несчастьем, ведь тем самым они отняли бы у нас право тебе послужить!

Роника очнулась от первоначального страха и трезво спросила себя, к кому, собственно, обращался ее внук? Просто ли льстил драконице? Или напоминал собравшимся в Зале, что ей мог предложить свои услуги и кто-нибудь другой вместо них? Удачный – не единственный город на свете. А вот единственным способом выжить, похоже, было уверить ее, что они собрались служить ей добровольно!

От почтительных речей Сельдена огромные серебряные глаза драконицы заметно потеплели. Роника всмотрелась в их мерцающую глубину и почувствовала, как ее тянет к этому существу. Тинталья в самом деле была великолепна. Перекрывавшие одна другую чешуи напоминали узорные звенья драгоценной цепи, сработанной мастером-ювелиром. Тинталья разглядывала столпившихся людей, слегка покачивая туда-сюда шеей. Это движение завораживало, Роника положительно не могла отвести взгляда. Драконица состояла из кобальта и серебра, каждый вздох заставлял сверкающие броневые пластины переливаться звездами и синевой, а выгнутая шея была изящнее лебединой… Ронике мучительно захотелось прикоснуться к Тинталье и самолично узнать, какова на ощупь ее искрящаяся шкура, теплая она или холодная. Кажется, люди кругом нее чувствовали примерно то же. Они потихоньку придвигались ближе к Тинталье, зачарованные ее красотой. Роника ощутила, как отпускает душу застарелое напряжение. Да, она очень устала, но это была добротная, радующая усталость, какая бывает по завершении хорошо сделанного дела.

– В том, чего я от вас хочу, нет ничего сложного, – тихо проговорила драконица. – Люди – прирожденные строители. Вы умеете рыть землю и возводить стены. Вам не привыкать изменять природу, приспосабливая ее к своим нуждам. Сейчас вы измените мир еще немного – ради меня. На Дождевой реке есть одно очень мелкое место. Я хочу, чтобы вы отправились туда и углубили русло для прохода морской змеи. Вот и все. Вы поняли, о чем речь?

Люди вышли из молчаливого транса, стали переговариваться. Негромко, но с искренним удивлением. Углубить русло реки? И всего-то? И это все, о чем она просит?

– А зачем тебе это? – наконец спросил из глубины Зала какой-то мужчина. – Зачем ты хочешь, чтобы морские змеи поднимались вверх по реке?

– Морские змеи – это молодь драконов, – спокойно пояснила Тинталья. – Им необходимо достичь верховий реки и найти там особое место, где они построят себе коконы, чтобы, перезимовав в них, по весне превратиться во взрослых драконов. Когда-то, очень давно, подходящее место было рядом с вашим городом Трехогом, но теплый песчаный берег с тех пор поглотило болото. Выше по течению есть еще отмель, которая может послужить для закукливания… если змеи смогут добраться туда. – Она помолчала, ее глаза раздумчиво мерцали. – Когда они будут лежать в коконах, им потребуется охрана. Вы станете защищать их от хищных зверей до весны, пока будет длиться преображение. В давно минувшие времена этот дозор вместе несли драконы и Старшие. Старшие строили свои города как можно ближе к нашим прибрежным полям, чтобы охранять коконы до самой весны, когда яркое солнце помогало нам вылупляться. Если бы не Старшие, сумевшие затащить мой кокон к себе в город, я бы не спаслась… Вы можете выстроить поселение там, где они жили когда-то.

– В Дождевых чащобах?.. – с ужасом спросил кто-то. – Так там же вся вода ядовитая, только дождевая и годна для питья! А землю постоянно трясет! Тот, кто долго живет в Чащобах, в конце концов сходит с ума, а дети умирают или родятся уродами, чтобы с возрастом превратиться в чудовищ!

Драконица издала странный горловой звук. Роника невольно напряглась всем телом, но потом до нее дошло: это был смех. Тинталья смеялась.

– Ничего подобного, – сказала она. – Люди прекрасно выживают в Чащобах. Тому порукой ваш город Трехог… Но надо вам знать, что за много веков до его появления вдоль реки стояли чудесные города. И они могут снова там появиться. Что касается воды, я покажу вам, как приспособить ее для питья. Только земля, увы, опустилась, придется строиться на деревьях, как в Трехоге, но с этим уже ничего не поделаешь.

Тут Роника ощутила нечто вроде щекотки, только не телесной, а как бы происходившей в сознании. Как это?.. Она моргнула. К ней возвращалась былая настороженность. Оказывается, Тинталья перевела взгляд и смотрела в другой угол Зала. «Вот оно что, – решила пожилая женщина. – Надо поосторожнее с этим ее мерцающим взглядом…»

Янни Хупрус, стоявшая на возвышении, заговорила. Она обращалась к драконице, и ее голос дрожал, но решимости нисколько не убыло.

– Да, люди могут жить в Дождевых чащобах, – сказала она. – И в том числе на деревьях. Но это требует навыка… и платы. Мы тому – живые свидетельства. Дождевые чащобы – вотчина наших торговцев, и мы не позволим отнять ее у нас. – Янни перевела дух и продолжала: – Тем более что другим людям просто неоткуда знать, как беречься от реки, как выстроить дом на древесных ветвях, как продержаться, когда приходит время безумий… Засыпанный город, в котором мы много лет добывали сокровища на продажу, больше не существует. Придется искать иные способы прокормиться. И тем не менее Дождевые чащобы – это наш дом, и мы не намерены его отдавать!

– Значит, вы и станете стражами на время зимы, – доброжелательно согласилась драконица. Склонила голову набок и добавила: – Вы сами не осознаете, до чего здорово вы подходите для этой задачи.

Было видно, как Янни собирает в кулак все свое мужество.

– Вероятно, мы в самом деле могли бы этим заняться, – сказала она. – Если будут выполнены некоторые условия. – Она посмотрела в толпу и, заново обретая уверенность, распорядилась: – Пусть зажгут факелы! Уточнение всех деталей может занять определенное время.

– Надеюсь, не особенно долгое, – тоном предупреждения проговорила драконица.

Но Янни не так-то просто было запугать.

– То, о чем ты говоришь, – не просто задание для артели землекопов с лопатами, – продолжала она. – Для углубления русла потребуется помощь ученых и ремесленников Удачного. Нужно будет все продумать и собрать в одно место очень много рабочих. Боюсь, одного населения Трехога может и не хватить! – Голос Янни зазвучал гораздо увереннее, в нем отчетливо – для тех, кто понимал, – послышались интонации купца, договаривающегося о сделке. А в этом деле с Янни могли равняться не многие. – Возникнут неизбежные трудности, но мы, торговцы из Чащоб, к своим Чащобам привыкли… Рабочих потребуется где-то поселить и обеспечить едой. Еду необходимо привозить, значит не обойтись без наших живых кораблей… в том числе «Кендри», похищенного врагами. Ты, конечно, ради пользы дела поможешь нам его отбить и вернуть? И не пускать врагов к устью реки, чтобы все необходимое могло беспрепятственно доставляться?

Глаза драконицы едва заметно сузились.

– Конечно, – проговорила она чуточку высокомерно. – Не сомневайся.

По всему Залу между тем зажигались факелы. Их яркий свет словно бы разом сделал темнее ночь, заглядывавшую сквозь проломленную крышу. Темнее – и холоднее. Во всяком случае, холод как-то вдруг стал заметнее. Люди начинали жаться друг к дружке в поисках тепла, от дыхания поднимался пар. Однако никто не торопился покинуть собрание. Переговоры, выработка сделок, умение торговаться – в этом была живая кровь Удачного. А нынешняя сделка обещала поистине войти в анналы истории. Кто же откажется лично поприсутствовать при ее заключении?

Было слышно, как кто-то, стоявший снаружи поблизости от дверей, громким голосом пересказывал происходившее тем, кто не вместился в стены.

Чешуйчатый лоб Янни прорезала складка.

– Ко всему прочему, – сказала она, – нам придется выстроить еще один город, выше по реке, возле «полей закукливания», как тебе их угодно было назвать. Это потребует времени.

– Времени у нас в обрез, – нетерпеливо объявила драконица. – Работы должны начаться как можно быстрее, не то змеи погибнут.

Янни развела руками:

– Если так, значит нужно еще больше рабочих. Возможно, понадобится даже возить их из Джамелии. За это придется платить. Где мы соберем столько денег?

– Деньги? Платить? – начиная уже как следует раздражаться, осведомилась Тинталья.

Дайжа неожиданно потребовала слова. Она шагнула на край помоста, чтобы встать подле Янни.

– Возить рабочих из Джамелии не придется, – заявила она. – Они уже здесь. Это мой народ – татуированные. Нас привезли сюда для тяжелой работы. Нам никогда ничего не платили. Я уверена, многие из нас с радостью отправятся в верховья реки и будут усердно трудиться – не за деньги, а ради новой жизненной возможности. Возможности выстроить себе дома и обрести будущее… Нам бы только пропитание и крышу над головой для начала. А дальше мы и сами справимся!

Янни всем телом повернулась к ней, в глазах жительницы Чащоб горела отчаянная надежда. Она заговорила медленно и очень раздельно – так, как обычно произносятся условия сделки.

– Чтобы поселиться в Чащобах, вы должны влиться в народ Чащоб. Вы не станете обособляться от нас. – Она смотрела Дайже в глаза, но та не отводила взгляда ни от чешуй на ее лице, ни от слегка светящихся зрачков. Янни улыбнулась ей. И, оглядев Зал, как бы по-новому посмотрела на бывших рабов. – Ваши дети, – продолжала она, – будут брать себе жен и мужей из нашей среды. Ваши внуки станут зваться жителями Чащоб. Повторяю, вы не сможете ни переехать, ни жить сами по себе, отдельно от нас. А жизнь у нас нелегка. Многих ждет смерть. Понимаешь ли ты, ЧТО ты нам предлагаешь?

Дайжа громко откашлялась. И когда Янни вновь повернулась к ней – даже не подумала отводить глаза. Она лишь спросила:

– Насчет того, чтобы влиться… Я все время слышу, как вы себя называете торговцами из Чащоб. Значит, и мы тоже станем… торговцами? И получим все права вашего сословия?

– Те, кто вступает в браки с торговцами из Чащоб, получают это звание и все соответствующие права. Так будет и с вашими юношами и девушками, кто войдет в наши семьи.

– А дома, которые мы себе выстроим? Они будут принадлежать нам?

– Да.

И теперь уже Дайжа устремила взор в Зал, выискивая группки татуированных.

– Не этого ли вы хотели, когда вручали мне свою волю? – громко спросила она. – Дома и собственность, которую вы сможете передать своим детям! Равенство в правах со всеми соседями! Так вот, жители Чащоб именно это нам и предлагают. И честно предупреждают о трудностях, которые нас ждут. Я говорила от вашего имени, но решать каждому за себя!

Кто-то из бывших рабов спросил:

– А если кто не захочет ехать в Чащобы? Что будет с ним?

Вперед шагнула Серилла:

– Заявляю от имени сатрапа, что отныне и навеки никакого рабства в Удачном не будет. Татуированные останутся татуированными – не более, но и не менее. Дать им равное положение с торговцами я не могу, ибо это противоречило бы изначальной хартии Удачного. Но издать указ, согласно которому, во исполнение первородных законов Удачного, Джамелийская сатрапия не будет признавать ни рабства, ни претензий от владельцев рабов, оказавшихся в Удачном, – я вполне полномочна. – И Серилла довершила несколько театрально, почти прошептав: – Татуированные! Отныне вы свободны.

– А мы и были! Причем всегда! – испортил торжественность момента чей-то выкрик с места.

Мингслей сделал последний заход, стараясь отстоять некие выгоды для своих «новых»:

– Но те, кого мы называем подневольными слугами, они, конечно, сюда не относятся?

Его поползновение пресекли сперва возмущенные крики толпы, а потом и рык драконицы.

– Хватит! – громогласно заявила Тинталья. – Мелкие дрязги будете утрясать в другой раз. Мне дела нет до того, какого цвета ваша кожа или как вы себя называете, – доколе это не влияет на исполнение работы. – Она посмотрела на Янни Хупрус. – Используй тех знатоков горного дела из Удачного, которые могут понадобиться тебе. Чернорабочих, как я понимаю, и так хватит. Я же завтра полечу в море – вызволять «Кендри». Я также разыщу остальные ваши живые корабли и отправлю их к вам. И я обещаю, что до самого окончания работ ни один неприятельский корабль не вторгнется в воды между Трехогом и Удачным. Теперь, надеюсь, все решено?

Небо успело совершенно погрузиться во тьму, драконица в факельном свете переливалась глубокой синевой и серебром. Ее голова раскачивалась где-то там, высоко: она ждала людского согласия. Отблески пламени мерцали и переливались на ее чешуе. Ронике казалось, будто она угодила в волшебную сказку, сподобилась присутствовать при удивительном чуде… Уймища нерешенных проблем Удачного, одна другой насущнее, тех самых проблем, которые совсем недавно виделись Ронике судьбоносными, вдруг предстали воистину мелкими дрязгами, даже не стоившими обсуждения. Тинталья изрекла величайшую правду, назвав людей мгновенно живущими. Так есть ли разница, что́ произойдет за столь краткое время? И совсем другое дело – сослужить службу Тинталье, помочь возродить племя драконов. Вот тогда можно будет уйти в небытие с мыслью, что даже твоя ничтожная жизнь смогла как-то прозвучать в кругах и судьбах этого мира.

Люди в Зале переговаривались, отовсюду многоголосо наплывало слово «да». Роника ощутила, что и сама кивает головой – медленно, торжественно.

– Малта, – тихо проговорила рядом с ней Кефрия. Это слово отвлекло Ронику от почти праздничных размышлений о великом и прекрасном. И не только ее. В их сторону сразу повернулось несколько голов, это движение начало распространяться, как круги на воде спокойного пруда, в который бросили камешек. А дочь Роники набрала побольше воздуха в грудь и повторила уже громче: – Малта!

Драконица тоже обернулась к ним, взгляд у нее был недовольный.

– Что там еще? – осведомилась она.

Кефрия шагнула ей навстречу, шагнула упрямо, враждебно.

– Малта! – выкрикнула она. – Так звали мою дочь, и мне сказали, что ты заманила ее на погибель! А теперь волею каких-то злых чар мой сын, мое единственное оставшееся дитя, стоит перед тобой и поет тебе славу! И весь мой народ кивает и улыбается тебе, словно стайка детей, привлеченных яркой игрушкой!

Слушая эти слова, Роника ощутила странное движение души. Да как смеет Кефрия подобным тоном обращаться к прекрасному и доброжелательному существу, к той, что сегодня спасла весь их город…

К той, что была повинна в гибели Малты.

Роника даже затрясла головой, чувствуя, что не вполне понимает, на каком свете находится. Так бывает, когда пробуждаешься от очень крепкого сна.

* * *

– Но мам… – начал было Сельден, ловя мать за руку.

Кефрия решительно отставила сынишку в сторонку, так чтобы в случае чего ему грозило поменьше опасности, и продолжала говорить. Зрелище людской толпы, столь легко и покорно пошедшей на поводу у драконицы, словно бы разбило лед, сковавший ее сердце. Боль и гнев огненной лавой хлынули наружу.

– Я не купилась на твое мнимое величие! – кричала она. – Я лишь обдумываю, как бы по заслугам отомстить тебе, чудище! Я не намерена поклоняться тебе, потому что ты бросила мою дочь умирать, и если в твоих глазах это преступление, так лучше убей меня прямо сейчас. Ну, давай, дохни на меня, так чтобы у меня мясо слезло с костей! Я готова, и пусть это откроет глаза моему сыну и всем, кто приготовился ползать перед тобой на брюхе! – Эти последние слова вылетели подобно плевку. Кефрия оглянулась на горожан. – Рэйна Хупруса вы слушать не захотели. Смотрите же! И убедитесь сами, что на самом деле представляет собой предмет вашего поклонения.

Драконица отдернула голову, погрузившись в темноту, и стало видно бледное свечение ее серебряных глаз. Громадные челюсти угрожающе распахнулись для смертоносного выдоха. Но Кефрию было уже не сломить. Она даже не опустила взгляда.

Сельден, пораженный ужасом, не знал, на кого и смотреть: на драконицу или на мать. Кефрия видела это, и ее больно ранило то, что сын никак не мог сделать свой выбор. Она стояла как вкопанная, готовая принять свою судьбу.

Люди подались в стороны, теснясь к стенам – подальше от обреченной.

Драконица сделала вдох и…

Оттолкнув кого-то с дороги, к Кефрии подошла и встала подле нее ее мать. Женщины взялись за руки, бесстрашно глядя вверх, на чудовище, забравшее жизнь Малты и душу Сельдена.

– Верни мне моих детей! – крикнула Кефрия. – Или забери мою жизнь!

Выбравшись из плотной толпы, к ним бросился Рэйн Хупрус. Он хотел оттолкнул бунтовщиц прочь, и Кефрия, отлетев в сторону, упала на колени и потянула за собой Ронику. С помоста донесся вскрик Янни Хупрус, полный ужаса и отчаяния, ибо Рэйн в одиночестве стоял в опустевшем центре Зала, там, где только что находились Кефрия с Роникой.

– Бегите, – сказал им Рэйн тоном приказа. Потом вскинул голову, и его обросшее чешуей лицо исказила ярость. – Тинталья! – взревел он. – Остановись!

В его руке блеснул обнаженный меч.

Как ни странно, драконица замерла. Так и застыла с разинутой пастью. На кончике одного из бесчисленных зубов появилась одинокая капелька жидкости. Она сорвалась и упала на каменный пол. Камень задымился и зашипел, в нем начало возникать крохотное отверстие.

Конечно же, остановил Тинталью не Рэйн с его пустыми угрозами. Просто впереди него тихо возник Сельден. И, задрав голову, обратился к Тинталье.

И то, что он сказал, пролилось на душевные раны Кефрии сущим бальзамом.

– Не трогай их! Пожалуйста! – взмолился мальчишка. Куда только подевались его повадки маленького царедворца! – Пожалуйста, драконица, пощади их! Это моя семья, и они мне дороги не меньше, чем тебе – твои родичи! Мы всего-то хотим, чтобы моя сестра к нам вернулась! Ты так сильна и могущественна, неужели тебе трудно сделать нам такое благодеяние? Ты можешь вернуть ее к нам?

Рэйн сгреб Сельдена за плечи и бросил его в руки матери. Кефрия молча прижала сына к себе. Это вправду был ее сын, чешуя там, не чешуя. Она крепко обняла его и ощутила, как ладонь Роники плотнее обхватила ее руку.

Вестриты держались вместе – и будь что будет!

– Никто не в силах вернуть мертвую, Сельден, – в гробовой тишине проговорил Рэйн. – Просить бесполезно, потому что Малта мертва. – Он смотрел вверх, на Тинталью, и случайная игра факельного света вдруг придала его лицу удивительно драконьи черты. – Кефрия права! – сказал он. – Меня ты не обманешь, как и ее. Что бы ты ни сделала для Удачного или пообещала сделать в дальнейшем, я хочу, чтобы все увидели тебя такой, какова ты есть, без прикрас! Может, тогда другие не поддадутся твоим чарам! – Он оглянулся на горожан и широко развел руки. – Услышьте меня, люди Удачного! Она околдовала вас, ослепила своим великолепием! А на самом деле ей нельзя ни верить, ни тем более доверять! Она и не подумает выполнять данные вам обещания! Она дождется удобного момента – и попросту отбросит все договоренности, заявив, что столь величественное создание, как она сама, не может быть связано словом, данным ничтожным козявкам вроде нас! Если вы поможете ей, вы возродите себе на голову целую расу бессердечных тиранов! Лучше дайте ей отпор прямо сейчас, пока она еще одинока!

Тинталья взревела так, что сами звезды небесные, не иначе, покачнулись от ее крика. Кефрия невольно отшатнулась, но даже и теперь никто из Вестритов не побежал. Драконица оторвала передние лапы от верха обломанных стен и с такой силой обрушила их обратно, что сверху вниз зазмеилась длинная извилистая трещина.

– Как же ты мне надоел! – прошипела Тинталья, обращаясь к Рэйну. – Ты говоришь, я лгу! Ты произносишь ядовитые слова, чтобы отравить умы своих ближних и направить их против меня! Я, значит, лгу? Я нарушаю данное слово? Сам ты ничтожный лгунишка, вот что! Посмотри мне в глаза, человечек! И узри правду!

Ее голова метнулась вниз и вперед, прямо к нему. Рэйн, вооруженный мужеством отчаяния, не двинулся с места. Роника ухватила дочь и попыталась оттащить ее подальше, но Кефрия не сделала ни шагу. Она крепко держала Сельдена, тянувшегося к драконице. Все вместе они походили на скульптурную группу, олицетворявшую страх, любовь, несбыточную надежду. Потом Кефрия услышала, как Рэйн с шумом выдохнул… и не вдыхал больше. Серебряные глаза драконицы мерцали совсем рядом – быстро-быстро, завораживающе. Тинталья не прикасалась к Рэйну, но он сам, напротив, вдруг потянулся к ней, причем все его мышцы страшно напряглись, как если бы он боролся с некоей неодолимой силой. Кефрия тронула его за руку и с испугом ощутила, что его тело затвердело как каменное. Лишь губы двигались, но и они не издавали ни звука.

А потом глаза Тинтальи внезапно перестали мерцать, и Рэйн тут же рухнул на стылый каменный пол, словно кукла-марионетка с перерезанными нитками. И распростерся не шевелясь.

* * *

Откуда ему было знать, что она способна вот так, без малейшего усилия, коснуться его разума и завладеть им? Глядя ей в глаза, он ощутил ее вмешательство в свои мысли, услышал ее голос. «Глупый, маловерный двуногий! – Тинталья вложила в эти слова всю бездну презрения. – Не смей судить меня по себе! Я не предавала тебя. Ты винишь меня только потому, что не сумел разыскать свою самку, и какое тебе дело, что к тому времени я УЖЕ сдержала свое обещание! Я не могла забрать Малту из лодки. Все остальное, что было в моих силах, я сделала. И оставила тебя довершать спасение Малты, но ты не справился. Ты, а не я! Так за что же ты меня попрекаешь? Это твоя неудача, только твоя, несчастный маленький самец. А что касается лжи, в которой ты меня обвиняешь… Ну-ка, раскрой свою душу. Соприкоснись со мной и пойми наконец, что я говорю правду. Твоя Малта жива!»

Прежде Рэйну два раза доводилось соприкасаться душами с Малтой. Им подарила единение таинственная сила сновидческой шкатулки, наполненной тончайшим порошком диводрева. Она совокупила их мысли, так что им приснился один и тот же сон. Это был хороший сон. Во всяком случае, память о нем до сих пор заставляла его кровь быстрее бежать по жилам. В тот раз ему довелось узнать Малту совсем особенным образом. Помимо запаха, осязания и даже вкуса ее губ было что-то еще… что-то такое, что запечатлело в его памяти самую суть любимой.

И вот теперь его разумом завладела драконица. Завладела, не очень-то спрашивая, хотел он того или нет. Он боролся, как только мог, пока не почувствовал, что при посредстве Тинтальи соприкасается с кем-то третьим. Ощущение было далеким и слабым, словно тонкий аромат, принесенный дуновением ветерка. И все-таки он не мог ошибиться. Он узнал Малту. Благодаря Тинталье он чувствовал ее присутствие, но прикоснуться не мог. Примерно то же, что увидеть знакомый силуэт сквозь занавеску окна, или, войдя в комнату, обонять ее запах, или уловить ладонью остатки тепла на опустевшей подушке. Рэйн отчаянно устремился навстречу, но коснуться плоти так и не смог. Лишь почувствовал усилия Тинтальи, ни дать ни взять выпутывавшей след Малты из целого клубка чьих-то мыслей и чувств. Присутствие девушки то ощущалось явно и сильно, то уплывало куда-то в глубину воспоминаний о ветре, дожде и соленой воде.

«Где она? – мысленно закричал Рэйн, обращаясь к драконице. – Как она там?»

«Этот орган чувств не может дать мне сразу столько ответов! – презрительно отозвалась Тинталья. – Ты бы сам попытался уловить запах звука. Или попробовать на вкус солнечный свет! Это чувство связи, отнюдь не предназначенное, чтобы ты знал, для связи человека и дракона. Ко всему прочему, ты лишен способности отвечать, поэтому она не догадывается о твоем стремлении к ней. Я же могу лишь сообщить тебе, что она жива, а где она и что с нею – уволь. Ну что? Убедился? Или по-прежнему будешь обвинять меня во лжи?»

* * *

– Я верю… верю! Малта жива! Жива… – хрипло прошептал Рэйн. По этому шепоту, напоминавшему предсмертный, трудно было сразу сказать, что снедало его: жуткая мука или такой же жуткий восторг.

Янни Хупрус уже соскочила с помоста и теперь, безжалостно работая локтями, пропихивалась сквозь толпу, чтобы припасть на колени подле сына.

– Что она с ним сделала? – крикнула Янни, обращаясь к Сельдену.

Кефрия молча смотрела на них. Ее сверлила довольно праздная мысль: догадывалась ли Янни о своем сходстве с драконицей? Тонкая чешуя на ее лбу и губах, неярко светящиеся глаза (это было очень заметно в факельном свете) лишь подчеркивали эффект. Стоя на коленях над Рэйном, Янни еще и смотрела на сына в точности так же, как Тинталья со своей высоты – на них обоих. «Да она сама наполовину драконица, – подумалось Кефрии. – И еще спрашивает!»

Сельден тоже стоял на коленях, но смотрел не на Рэйна, а – зачарованно и восторженно – на Тинталью. Его губы шевелились, словно творя молитву.

– Не знаю, – ответила Кефрия вместо сына. Между тем жених ее дочери наконец зашевелился. Он тоже здорово смахивал на дракона и тем не менее только что рисковал жизнью, чтобы спасти их с Роникой. Значит, сердце у него было по-прежнему человеческое. Кефрия посмотрела на своего сынишку, все так же не отводившего глаз от драконицы. Свет играл на чешуе, украсившей его скулы. И при этом он был готов заслонять собой семью от гнева Тинтальи. Он был по-прежнему сыном Кефрии… и некоторым образом ей хотелось сказать то же о Рэйне.

Она бережно положила руку ему на грудь.

– Ты полежи, – сказала она. – Все будет хорошо. Просто полежи пока смирно.

Драконица задрала голову к небесам и торжествующе протрубила:

– Он поверил мне! Самый неверящий – поверил! Теперь вы убедились, люди Удачного: мне не свойственна ложь! Идемте же. Скрепим сделку, о которой договорились, и завтра для каждого из нас начнется новая жизнь!

Но Янни неожиданно вскочила на ноги.

– Я не могу согласиться, – сказала она. – Никаких сделок, пока я доподлинно не выясню, что ты сотворила над моим сыном!

Тинталья мельком покосилась на Рэйна:

– Я всего лишь просветила его, торговец Хупрус, вот и все. Думаю, более он не усомнится во мне.

Тут чешуйчатая рука Рэйна впилась в запястье Кефрии.

– Она жива! – сообщил он ей. Глаза у него были дикие. – Малта в самом деле жива! Я соприкоснулся с ней душами через драконицу.

Кефрия услышала, как рядом с ней тихо, судорожно всхлипнула Роника, но сама никак не могла обрести твердой надежды. В самом деле, как отличить правду от наваждения, созданного Тинтальей?

Медные глаза Рэйна блеснули белками: он собрался с силами и сел на полу.

– Заключай с Удачным любую сделку, какая только тебе по душе, Тинталья, – выговорил он негромко. – Но прежде давай договоримся с тобой кое о чем. – Его голос сделался еще тише. – Ибо ты вручила мне последний кусочек разбитой мозаики. – Он вскинул глаза и сказал: – Я начинаю думать, что могли уцелеть и другие драконы, такие же как ты.

Тинталья так и замерла при этих словах. Потом уставилась на Рэйна, раздумчиво склонив голову набок. И наконец коротко спросила:

– Где?

Но прежде, нежели Рэйн успел раскрыть рот для ответа, с помоста спустился Мингслей. И встал между ним и драконицей, чтобы возмутиться:

– Это нечестно! Эй, послушайте меня, горожане! С каких это пор жители Чащоб начали выступать от имени всех и решать тоже за всех? Нет, так не пойдет! Да еще и этот парень вздумал ставить под сомнение нашу сделку из-за своих, видите ли, сердечных дел! Не потерпим!

– Сердечные дела? – подскочил к нему Сельден. – Речь идет о жизни моей сестры! – И оглянулся на драконицу. – Сестра дорога мне не меньше, чем любая из змей – тебе, Тинталья. Прошу тебя, покажи им всем, что в твоих глазах желание моей семьи обрести Малту столь же велико, как и твоя собственная нужда спасти свой род!

– Тихо, вы все! – рявкнула Тинталья, наклоняя голову поверх стены. Точно рассчитанный толчок носом распластал Мингслея на полу. Драконица же смотрела только на Рэйна. – Другие драконы? Ты видел их?

– Еще нет, но я мог бы найти их для тебя, – был ответ. Рэйн вроде бы чуть улыбался, но глаза оставались очень серьезными. – В случае, если ты сделаешь то, о чем тебя просит Сельден. Покажи, что понимаешь: наша родственная тяга друг к другу важна не менее, чем твоя – для тебя самой!

Драконица отдернула голову, ее глаза полоумно вспыхивали, ноздри широко раздувались. Она заговорила сама с собой:

– Другие драконы. Где? Где?

Рэйн улыбнулся уже в открытую:

– Могу без опаски рассказать тебе. Все равно для того, чтобы их откопать, понадобится людской труд. Дело вот в чем: если Старшие сумели затащить драконьи коконы в один свой город, значит очень возможно, что и в других городах они поступили сходным образом! Ну что, по рукам? По-моему, это честный торг! Ты вернешь мне любимую, а я положу какие угодно труды, чтобы найти и спасти твоих соплеменников, если кто-нибудь вправду уцелел!

Ноздри Тинтальи заходили ходуном, глаза вспыхнули ярче, а хвост от возбуждения заметался из стороны в сторону с такой силой, что снаружи послышались испуганные крики людей: они боялись, что драконица ненароком их зацепит да и вышибет дух.

Рэйн стоял неподвижно, предвкушая близкую победу, толпа кругом него напряженно замерла, вслушиваясь.

– Идет! – проревела Тинталья. Ее крылья трепетали и подергивались, словно от нетерпения немедленно броситься в полет. Они поднимали ветер, шумевший в углах стен, над головами людей. – Пусть прочие люди останутся здесь и прикидывают, как углубить русло реки. Мы же с тобой двинемся в путь на рассвете, мы будем искать развалины древних городов.

– Нет, – тихо сказал Рэйн.

Рев драконицы снова потряс небеса, люди шарахнулись, прикрывая головы руками. Но только не Рэйн. Он стоял твердо и без страха глядел на беснующуюся Тинталью.

– Сперва Малта, – сказал он, когда она на миг перестала реветь.

– Разыскивать твою самку, пока моя родня лежит в темной и сырой западне? Ни за что! – Ярость драконицы была такова, что у Кефрии поколебались камни под ногами, а в ушах зазвенело.

– Лучше послушай спокойно, драконица, – невозмутимо продолжал Рэйн. – Сейчас наступает зима, все реки разбухли, а под землей царит такой холод, что трудно вести речь об исследованиях, о работах я уже не говорю. Поверь мне, я-то знаю! В древние подземелья нужно спускаться в разгар лета, когда вода в реках спадает. А сейчас надо искать Малту! – Драконица угрожающе разинула пасть, и Рэйн крикнул: – Чтобы хоть чего-то вместе достичь, мы должны вести переговоры как равные! Без запугиваний! Может, успокоишься наконец? Или ты предпочитаешь, чтобы мы оба, ты и я, потеряли самое дорогое?

Тинталья опустила напряженную шею. Ее глаза все еще полыхали, но голос стал почти вежливым.

– Говори дальше, – велела она.

Рэйн перевел дух.

– Давай сделаем так. Ты поможешь мне вызволить Малту. После чего я отдам все силы раскопкам города Старших, но не в поисках сокровищ, как раньше. Я буду искать погребенных драконов. Вот и все соглашение. Твоя сделка с Удачным гораздо сложнее. Люди приводят в порядок реку, чтобы по ней могли подняться змеи, а ты охраняешь побережье, ну и всякие привходящие мелочи. Согласна ли ты, чтобы этим условиям придали письменную форму и обе договаривающиеся стороны признали эту форму обязывающей? – Рэйн перевел взгляд на Дивушета. – Что до меня, я дал слово, и мне этого довольно. А Совету Удачного?

Дивушет, по-прежнему стоявший на возвышении, нерешительно огляделся. Кефрия про себя предположила, что он был попросту потрясен той легкостью, с которой Рэйн передал ему управление собранием. Потом почтенный торговец слегка встряхнулся и заговорил.

К немалому удивлению молодой женщины, он медленно покачал головой.

– Нет, – сказал он. – То, о чем здесь говорилось сегодня, изменит жизнь всех без исключения горожан. – Он не торопясь, внимательно и серьезно обозревал столпившийся народ. – Я полагаю, что столь величественное соглашение непременно должно быть записано и снабжено подобающими подписями, а также печатью. Что же до подписей, мне кажется, что в отличие от обычной процедуры, когда расписываются лишь главы Совета, к нынешнему документу, в силу его сугубой важности, должна быть применена старейшая традиция нашего города. Согласно этой традиции, важные хартии подписывали все торговцы из старинных семейств, а также члены этих самых семейств. Однако времена изменились. Пусть же сегодня поставят свои подписи либо иные знаки все те люди, от детей до стариков, которые намерены остаться в Удачном. Таким образом все подписавшиеся свяжут себя письменным обязательством, причем не только перед уважаемой драконицей, но и друг перед другом.

Люди в Зале начали переговариваться, обсуждая услышанное, а Дивушет продолжал:

– Всякий, кто поставит свою мету, тем самым признает свое согласие следовать старинным законам и обычаям нашего города. Вместе с тем каждый глава семьи получит право голоса в Совете Удачного – так, как делалось встарь. – Дивушет оглянулся, как бы подчеркивая, что в соглашение на равных правах включаются и стоящие на возвышении предводители. – Все должны согласиться с тем, что решения Совета по поводу какого бы то ни было спора являются окончательными. Думается, нам также следует провести голосования, избирая членов нового городского Совета. Это необходимо, дабы каждая группа горожан получила свой голос. – Он набрал полную грудь воздуха и обратился к драконице: – Тебе, почтенная, также необходимо некоторым образом засвидетельствовать свое согласие с заключаемым договором. После чего мы будем ожидать скорейшего возвращения Кендри и других наших живых кораблей, поскольку без них нет никакой возможности доставить вверх по реке землекопов и необходимые грузы. Затем мы вместе рассмотрим наши карты, чтобы ты помогла нам нанести на них те участки реки, о которых у нас не имеется сведений, и сообщила, где именно следует углубить русло!

Люди дружно кивали, но драконица лишь возмущенно фыркнула:

– Нет у меня времени на всю эту бумажную пачкотню! Считай, что это уже сделано, и давайте начнем прямо сегодня!

Рэйн опередил всех.

– Чем быстрее, тем лучше, – сказал он. – В этом я вполне с тобой согласен. Оставим их наносить чернилами слова на бумагу. Что касается нас двоих, то я готов дать тебе свое слово – и принять твое взамен! – Он мгновение помолчал, чтобы проговорить официальным тоном торговца: – Итак, драконица по имени Тинталья, мы заключили сделку?

– Заключили, – мрачно отозвалась она. Посмотрела на Дивушета и остальных на помосте и добавила: – Пишите же свои бумаги, но только быстрее! Меня же связывает мое имя, а не какие-то чернильные закорючки. Завтра Тинталья начнет исполнять обещанное. И вы не вздумайте медлить с исполнением того, в чем поклялись!

Глава 18

Долг и верность

Кеннит разглядывал свиток, который держал в руке. Восковая печать валялась на столе разломанными кусочками, запечатлевшими части личного знака синкура Фалдена. Этот достойный делипайский купец успел сжиться с потерей жены и одной из двух дочек. Такому благому исходу немало способствовало то обстоятельство, что сам он, его сыновья и корабль с товарами нисколько не пострадали в день памятного налета на пиратскую столицу: они тогда находились далеко от дома, в торговой поездке. Что касается второй дочери, Алиссум, то она вышла замуж за Соркора, и папаша волей-неволей дал на эту свадьбу согласие – как, собственно, и предсказывал Соркору Кеннит. Оборотистый купец родом из Дарии знал жизнь. Он умел вовремя сообразить, за кем сила. И стоит ли против этой силы переть.

В свою очередь, и пиратский капитан отлично понимал, что срочное послание, направленное ему почтенным синкуром, было еще одним средством выразить верноподданнические чувства. И оттого, еще не читавши письма, Кеннит исполнился подозрительности.

Текст был явно очень тщательно продуман. И выдержан в самом что ни на есть напыщенном стиле. Добрая треть страницы была занята витиеватым приветствием с пожеланием Кенниту доброго здоровья и всяческих благ. Вполне в духе велеречивого дарийца, вечно одевавшегося как капуста и никогда не жалевшего ни времени, ни чернил на бессчетные предисловия. Ну нет бы сразу-то перейти к новостям.

Между прочим, весьма и весьма безрадостным.

Сердце у Кеннита тотчас заколотилось как молот, но он заставил себя перечитать свиток еще раз, храня при этом самый невозмутимый вид. Если отсеять словесные кружева и оставить голую суть, получалось примерно следующее. В Делипай явились какие-то чужаки, сразу внушившие Фалдену смутное недоверие. Поэтому он оказался одним из первых, кто заподозрил, что судно у них было не простое, и впоследствии выяснилось-таки, что плавали они на живом корабле. Не теряя времени даром, Фалден дал указания сыну, и тот завлек капитана со спутницей в свою лавочку, где и принялся вешать им на уши всякую всячину из области местных легенд, в надежде, что они и о себе кое-что поведают. С этим, к сожалению, ничего не вышло, а ближе к полуночи незнакомцы смылись из города столь же внезапно, как и появились. Зато при отплытии с их корабля сбежали несколько человек, и рассказанные ими истории вполне убедили Фалдена, что в своих подозрениях он был полностью прав. На борту корабля присутствовала некая Альтия Вестрит, именовавшая себя хозяйкой «Проказницы». Команда на живом корабле была довольно странная, ибо включала как мужчин, так и женщин, а вот капитанствовал там некий Брэшен, тот самый, что не так давно ходил на «Кануне весны», а рожден и воспитан был, если слухи не врали, в городе Удачном. И опять-таки, если верить беглым матросам, главной целью плавания живого корабля была попытка вернуть «Проказницу» прежним владельцам. А посему, безмерно преклоняясь перед пиратом Кеннитом и бесконечно чтя его как своего короля (далее следовала безумно длинная вереница комплиментов), синкур Фалден счел своим долгом направить ему сие предупреждение с капитаном быстрейшего судна, сыскавшегося в гавани Делипая. Да, и еще нужно заметить, что носовое изваяние живого корабля было зверски изрублено, а назывался он…

«Совершенный».

Имя, начертанное черным по белому, нестерпимо обжигало зрачки. Так что нипочем не удавалось сосредоточиться на остатке письма, содержавшем делипайские сплетни, а также полученные с почтовыми птицами слухи о том, что в Джамелии якобы снаряжали боевой флот для плавания на север: столица собиралась наказать Удачный за похищение сатрапа и разрушение таможенных причалов, где взимались пошлины для сатрапской казны. Фалден отваживался высказать мнение, что джамелийская знать давно искала предлог захватить и разграбить Удачный, так вот, заветный час, похоже, настал.

Эта весть все-таки обратила на себя внимание Кеннита, занятого совершенно иными мыслями, и даже заставила его недоверчиво поднять бровь. Ну и дела творятся на свете! Чтобы сатрап покинул столицу, приехал в Удачный и там умудрился оказаться похищенным? Это, впрочем, Кеннита не касалось. Зато сведения о «флоте отмщения», который собирала Джамелия, могли оказаться насущными. Во-первых, следовало держать ухо востро насчет боевых кораблей, рыщущих в водах Внутреннего прохода. А во-вторых и в-главных, спустя некоторое время они будут возвращаться обратно. Отягощенные добычей, которая их самих сделает прямой добычей пиратов. А уж теперь, когда в распоряжении Кеннита были морские змеи… Чем не дармовщинка?

Письмо заканчивалось полновесной порцией словесных расшаркиваний вперемешку с довольно откровенными намеками, что Кенниту не грех бы и отблагодарить синкура Фалдена за столь своевременно пересланные вести. Завершала же все это великолепие замысловатая роспись, исполненная аж в два цвета. За подписью, впрочем, следовал вполне безвкусный постскриптум, в котором Фалден неумеренно восторгался своим будущим внуком, росшим во чреве Алиссум от семени Соркора.

Дочитав, Кеннит положил свиток на стол, где проклятый пергамент немедленно и свернулся. Соркор и все остальные, приглашенные в капитанскую каюту, молча ожидали оглашения новостей. Капитан быстроходного судна, доставивший свиток, в точности исполнил указания отправителя: передал письмо лично Соркору, чтобы уже тот быстрейшим образом вручил его Кенниту. Наверное, Фалден поступил так затем, чтобы Соркор лишний раз восхитился умом и верностью своего тестя.

Или тут все-таки крылось нечто большее? Могли ли Соркор или синкур Фалден подозревать, ЧТО значили для Кеннита нынешние вести? И не лежал ли у того капитана рядом с этим свитком другой, предназначенный лишь Соркору, с наказом проследить за реакцией капитана, когда тот будет читать? Кеннит испытал миг сомнения и самых черных подозрений. Но лишь миг. Он вспомнил, что Соркор так и не выучился читать. Так что, если Фалден вправду возжелал вовлечь зятя в заговор против Кеннита, средство было выбрано самое неудачное!

«Совершенный»… Когда имя живого корабля первый раз попалось Кенниту на глаза на странице письма, сердце у него так и перевернулось в груди. Потребовалось немалое усилие, чтобы сохранить спокойное выражение лица, чтобы даже дыхание не ускорилось. Он затем перечитал письмо уже медленнее, давая себе время поразмыслить. Возникало множество вопросов, и на каждый следовало ответить. Заподозрил ли Фалден, что они с кораблем были не чужими друг другу? Если да, то каким образом? Синкур на сей счет не обмолвился ни словом, если только упоминание о матросах, сбежавших с «Совершенного» в Делипае, не содержало некоего намека. Что именно было известно этим матросам? О чем они болтали в тавернах? А эта, как ее, Альтия Вестрит – знала ли она что-нибудь, и если знала, то не намеревалась ли так или иначе использовать корабль как оружие против него, Кеннита? В общем, если что-то выплыло, то насколько широко успело распространиться? Может, будет достаточно убить несколько человек и заново утопить корабль?

Добьется ли он когда-нибудь, чтобы его прошлое упокоилось с миром в морской глубине?

Среди прочих безумных мыслей, заметавшихся в голове Кеннита в эти мгновения, была даже мысль о побеге. В самом деле, ему совершенно необязательно было возвращаться в Делипай! У него имелся живой корабль. И орава морских змей, только ждущих приказа. Что, если попросту бросить все и податься на другой край света? Морских побережий на свете не перечесть, и среди них нет такого, где ему грозила бы бедность. Да, конечно, в иных краях ему придется все начинать сначала, с чистого листа, но с помощью морских змей он, уж верно, в самом недолгом времени сумеет снискать себе столь же громкую и грозную славу, как здесь.

Кеннит ненадолго поднял глаза и оглядел собравшихся. К сожалению, при подобном раскладе им всем придется умереть. «Даже Уинтроу», – подумалось ему, и сердце кольнуло. Да. От всей команды тоже придется как-то избавиться. И найти каждому замену. Но даже и тогда останется корабль, который будет помнить и знать, кто он такой.

– Капитан? – тихонько подал голос Соркор.

Воздушный замок, выстроенный было Кеннитом, лопнул, словно мыльный пузырь. Нет, такая игра не стоила свеч. Он поступит гораздо более здраво. Вернется в Делипай, разберется с теми, кто что-нибудь заподозрил. Подчистит за собой, так сказать. И все пойдет по-прежнему. Корабль? Ну и что, что корабль. Один раз он от Совершенного уже отделался. Придется повторить, вот и все… Эту мысль, впрочем, Кеннит решительно отодвинул. Он был к ней еще не готов.

– Плохие новости, кэп? – отважился спросить Соркор.

Кеннит натянул на лицо язвительную улыбку. Он будет выдавать им полученные известия порциями, одну за другой, и смотреть, кто как их воспримет.

– Новости не бывают ни плохими, ни хорошими, капитан Соркор, – сказал он. – Все зависит от получателя и от того, как он их использует. Нынешние вести лично я, скорее, назвал бы занятными. Без сомнения, все мы рады будем узнать, что твоя Алиссум круглеет в талии прямо на глазах. Синкур Фалден также рассказывает о посещении Делипая каким-то странным кораблем. Его капитан хлестался, будто хочет присоединиться к нашей святой войне за избавление Внутреннего прохода от невольничьих кораблей, но наш добрый друг синкур Фалден не очень-то поверил в его искренность. Тем более что корабль появился в гавани довольно таинственным образом, как-то сумев пробраться среди ночи по узкой реке, а потом таким же способом убрался вон. – Кеннит небрежно покосился на свиток. – А еще в Делипае прослышали, будто Джамелия готовит флот, чтобы стереть в порошок и разграбить Удачный в отместку за какое-то преступление против сатрапа!

И Кеннит ненавязчиво откинулся в кресле, чтобы иметь в поле зрения побольше лиц. Среди прочих в каюте находилась и Этта, а при ней Уинтроу. Кеннит отметил про себя, что последнее время парень был с ней неразлучен. Соркор стоял рядом с Йолой, нынешним старпомом Кеннита. Его широкая, покрытая шрамами рожа излучала беспредельную верность своему капитану, смешанную с блаженным восторгом по поводу явной беременности жены. И естественно, все были разодеты в пух и прах, насколько это позволяли результаты последних боевых вылазок. Даже Уинтроу поддался на уговоры и позволил Этте облачить себя в нарядную рубашку с широкими рукавами из темно-синего шелка: Этта самолично вышила на ней воронов. Могучий Соркор теперь носил в ушах изумруды, а на великолепном, отделанном серебром кожаном поясе красовались парные сабли. Что касается Этты, то роскошь избранных ею тканей лишь подчеркивалась искусным кроем, и тут ее воображение поистине не знало границ. В самом деле, кто и когда шил из золотой парчи одежду, в которой собирался лазить на мачту?

Она вполне могла теперь себе это позволить. Весь трюм «Проказницы» был ныне сущей сокровищницей. Там хранились драгоценные лекарства и душистые масла, золотые и серебряные монеты, украшенные ликами множества разных сатрапов, самоцветы всех видов, как необработанные, так и прошедшие огранку, дивные меха, бесподобные ковры… всего даже не перечесть! Достаточно сказать, что нынешний груз корабля стоил, пожалуй, побольше, чем весь «урожай» предыдущего года!

Последнее время «охота», которой предавался Кеннит, была необыкновенно удачной. Еще никогда столь малые усилия не приносили таких богатых плодов. Когда повелеваешь сворой морских змей, достаточно лишь заметить впереди парус, могущий тебя заинтересовать. Змеи тотчас брали облюбованный корабль в оборот – и через час-другой ополоумевшая от страха жертва сдавалась без боя. Поначалу Кеннит подходил к таким кораблям и требовал все ценное, и запуганные команды были рады повиноваться. Даже не вытаскивая из ножен меча, Кеннит обдирал их как липку и отпускал со строгим наказом: помните, мол, отныне здешние воды – владения Кеннита, короля Пиратских островов! Так что если правители соответствующих стран и городов были заинтересованы в не слишком обременительной пошлине за пересечение его вод, пусть подумают о переговорах. Он подождет.

К двум последним кораблям он не стал даже и подходить. «Проказница» вообще стояла на якоре, в то время как змеи, повинуясь приказу, подвели к ней пойманные суда. Последний капитан заявил о сдаче, стоя перед Кеннитом на коленях, причем тот сидел, как на троне, в удобном кресле на баке, а Молния прямо-таки цвела, видя неприкрытый страх, который испытывал перед нею чужой капитан. Кеннит просмотрел список груза, отмечая самое ценное, и пленная команда сама перенесла выбранное на пиратский корабль.

То есть забота у Кеннита теперь была только одна: как бы его собственная команда не начала беситься со скуки да с жиру. Поэтому он собирался время от времени отлавливать работорговца, чтобы ребята не забывали, как вынимать из ножен абордажные сабли. Да и змеям, надо думать, не повредит полакомиться – небось, охотнее будут служить.

Письмо Фалдена прибыло с шустрым маленьким кораблем, называвшимся «Фея». Йола издали узнал знакомое судно, к тому же несшее флаг Ворона, но ни Кеннит, ни Молния не смогли отказать себе в удовольствии лишний раз похвастаться силой. Змей выслали вперед, чтобы они окружили кораблик и проводили его к Кенниту. Когда это было проделано, капитан «Феи» все же нашел в себе мужество должным образом приветствовать Кеннита, но никакая бравада не смогла полностью изгнать из его голоса дрожь. Ну а непосредственный посланник с письмом поднялся на борт «Проказницы» белый и безгласный от страха. Бедняге пришлось добираться с корабля на корабль к крохотной шлюпке, едва не чиркавшей веслами по сверкающим спинам морских чудовищ.

Приняв свиток, Кеннит на прощание вознаградил посланника честно заработанной, как он выразился, порцией бренди. Он хорошо знал, что «Фея» устами всей своей команды распространит в Делипае слух о новых и могучих союзниках Кеннита, и это было хорошо. Никогда не лишне показать свою силу врагам. Да и друзьям не вредно время от времени о ней напоминать.

Вот таким образом размышлял Кеннит, неторопливо обозревая лица собравшихся.

На лбу Соркора возникли морщины, порожденные умственным усилием. Он спросил:

– А Фалден пишет, как звали шкипера того корабля? Он должен бы знать! Он знаком почитай со всем Делипаем. А уж провести корабль той болотистой протокой и днем-то замаешься, про ночь я вовсе молчу.

– Фалден знает его, – легко подтвердил Кеннит. – Это некий Брэшен Трелл из Удачного. Насколько я понял, в прошлом году он бывал в Делипае на «Кануне весны» и обделывал делишки вместе со стариком Финни. – Кеннит вновь покосился на письмо, но больше притворно. – Можно предположить, что этот Трелл – выдающийся судоводитель с исключительной памятью, но Фалден подозревает, что их ночной проход по протоке – заслуга больше корабля, чем капитана. Корабль-то оказался живой и к тому же приметный. У носового изваяния лицо изрублено. А называется «Совершенным».

Уинтроу выдало выражение лица, вернее, щёки, вспыхнувшие при упоминании имени Трелла. Теперь юноша стоял весь в поту и, конечно, молчал. Неужели его что-то связывает с синкуром Фалденом? Нет, невозможно. В Делипае у него просто не было столько свободного времени, чтобы с ним стакнуться. Значит, тут что-то другое! Кеннит как бы ненароком встретился с Уинтроу взглядами. Мягко улыбнулся ему. И стал ждать.

Уинтроу выглядел потрясенным. Он дважды открывал и снова закрывал рот, не решаясь говорить. Потом едва слышно прокашлялся и выдавил шепотом:

– Кэп?

– Да, Уинтроу, – отозвался Кеннит самым теплым и заботливым тоном.

Уинтроу скрестил руки на груди, и Кеннит задумался о том, какой секрет парень силился в себе удержать. Уинтроу же проговорил очень тихо:

– Ты бы внял предостережению Фалдена, господин капитан… Брэшен Трелл был старпомом у моего деда, капитана Ефрона Вестрита. Быть может, он в самом деле хочет присоединиться к тебе, но что-то я сомневаюсь. Он много лет служил на «Проказнице» и, скорее всего, по-прежнему сохраняет верность Вестритам. Моей то есть семье.

При этих последних словах Уинтроу с силой сжал пальцами свои локти. Вот оно, стало быть, что! Уинтроу решил остаться верным Кенниту. Но при этом чувствовал себя предателем по отношению к своей семье. Как интересно. Почти трогательно. Кеннит сплел пальцы, лежавшие на столешнице.

– Понятно, – сказал он. И почувствовал смутную дрожь, пробежавшую по телу корабля при упоминании имени прежнего капитана. Это показалось Кенниту даже более интересным, нежели духовные борения и выбор Уинтроу. Молния со всей твердостью заявляла, что от прежней Проказницы не осталось даже и следа. Ну и на кого же тогда такой трепет напал при упоминании имени Ефрона Вестрита?

Было тихо. Уинтроу смотрел вниз, на край стола. Его лицо было непроницаемым, зубы плотно сжаты. Кеннит решил выдать последнюю толику сведений.

– Вот как, – проговорил он со вздохом. – Тогда делается понятным присутствие на борту Альтии Вестрит. То-то матросы, сбежавшие с «Совершенного», говорили, будто она намерена отобрать у меня мой корабль.

«Проказница» опять содрогнулась. Уинтроу так и замер, его лицо залила бледность.

– Альтия Вестрит доводится мне родной теткой, – прошептал он. – Она была очень тесно связана с кораблем – еще прежде, чем Проказница пробудилась. Тетя Альтия была уверена, что унаследует ее. – Уинтроу сглотнул. – Я знаю ее, Кеннит. Не то чтобы очень хорошо, скажем так – далеко не во всем. Но что касается корабля, тут ее ничем с панталыку не сбить. Она будет пытаться вернуть «Проказницу» и попыток своих не оставит. Это верней верного.

Кеннит ответил едва заметной улыбкой.

– В любом случае, – сказал он, – ей придется пробиваться сквозь моих змей. И даже если у нее это получится, вместо прежней Проказницы она увидит перед собой нечто совершенно иное. Так что, полагаю, бояться мне нечего.

– Вместо прежней – нечто совершенно иное, – все так же шепотом повторил Уинтроу. Взгляд у него стал какой-то далекий. – А кто из нас остался таким, каким был? – спросил он в пространство. И, опустив голову, закрыл руками лицо.

* * *

Малте до смерти обрыдли корабли и все с ними связанное. Ее тошнило от всех этих запахов, она видеть не могла еду, казавшуюся ей отвратительной, ее воротило от одного вида грубых, невоспитанных мужиков, называвшихся здесь матросами.

Но больше всего она ненавидела сатрапа.

Нет, даже не так! Хуже всего было то, что она не могла показать ему, до какой степени ненавидит и презирает его!

Прошло уже несколько дней с тех пор, как их подобрал калсидийский корабль-матка – большой трехмачтовый парусник, возглавлявший отряд гребных галер. Пересаживались в спешке, поскольку их первоначальное судно было уже в очень скверном состоянии, вернее сказать – попросту шло ко дну. Из-за этой спешки, а может, в силу общего равнодушия никто не позаботился о скончавшейся Кикки: мертвую так и бросили на гибнувшем корабле. Малта видела, как их спасители указывали пальцами на погружавшуюся галеру, хохоча и отпуская шуточки. Она даже заподозрила, что потеря судна стоила их прежнему капитану изрядной утраты авторитета; во всяком случае, своих бывших подопечных он просто покинул на милость новых хозяев, более не показываясь на глаза. Зато теперь Малта делила с сатрапом настоящую каюту, более просторную, чем та недоброй памяти кожаная палатка. Здесь, по крайней мере, и стены и потолок были из настоящего твердого дерева. И – что немаловажно – прочная дверь с надежной щеколдой. В каюте было гораздо теплее и суше, чем в палатке, вот только обстановка осталась такая же скудная. Даже иллюминатора не было. В общем и целом гостям предоставили лишь самое необходимое для жизни. Им приносили еду и затем забирали опустевшие блюда, а раз в два дня появлялся юнга и выносил из каюты парашу. Поэтому воздух внутри постоянно был спертый и довольно-таки вонючий. Ко всему прочему, на бимсе[11] под потолком висел нещадно коптивший фонарь, что опять-таки свежести не добавляло. На стенке имелся откидной столик и при нем койка с весьма жестким тюфяком и двумя одеялами. Сатрап обычно ел, сидя на койке, Малта – стоя. Под койкой же находилась параша; небольшое ограждение удерживало ее от скольжения по полу во время качки. Убранство помещения дополняла опять-таки висевшая возле двери огражденная полочка с кувшином для воды и единственной кружкой. Вот и все.

Спал сатрап, естественно, тоже на койке, причем под обоими одеялами. Поскольку Малта делить с ним постель по-прежнему не желала, ее ложем был пол. Иногда ей везло, и, когда сатрап засыпал, ей удавалось вытянуть из-под его вялой руки одно одеяло.

Когда они с Касго впервые оказались здесь наедине и плотно закрыли за собой дверь, сатрап огляделся, и его плотно сжатые губы побелели от ярости.

«И это, – обратился он к Малте, – наилучшее, чем ты сумела нас обеспечить?»

У нее в тот момент еще гудело в голове: с нею произошло столько всего сразу – сперва ее чуть не изнасиловали, потом умерла Кикки, потом пришлось спешно перебираться с корабля на корабль.

«Я? Для нас?» – тупо переспросила она.

«Немедленно поди и скажи им, что я подобного обращения не потерплю! Немедленно!»

Вот тут он хватил уже через край. Малта ничего не смогла поделать с собой: слезы покатились у нее по щекам, как ни силилась она их удержать.

«Как, по-твоему, я должна это сделать? – спросила она. – Я же не говорю по-калсидийски! Да если бы и говорила, почем мне знать, к кому следует обратиться? И эти животные в любом случае меня не послушают! Если ты до сих пор не заметил, так знай, что калсидийцы женщин не то чтобы особенно уважают».

Он презрительно хмыкнул.

«Женщин вроде тебя они, конечно, не уважают. Будь здесь Кикки, она уж сумела бы им объяснить, что к чему! Это тебе следовало умереть, а не ей. Кикки, по крайней мере, знала, как делаются дела!»

С этими словами Касго самолично подошел к двери, распахнул ее и принялся орать, привлекая внимание, пока не появился какой-то матрос. Сатрап закричал на него по-калсидийски. Матрос долго смотрел то на Касго, то на Малту, явно не понимая, в честь чего столько шума. Затем он отдал весьма небрежный поклон – и только его и видели.

«Если он так и не вернется – виновата будешь ты!» – рявкнул на Малту сатрап, бросаясь на койку. Он завернулся в одеяла и сделал вид, будто ее здесь и не было. Малта устроилась в уголке на полу. Матрос же, как и следовало ожидать, не вернулся.

Тот угол до сих пор был ее частью каюты. Она и теперь там сидела, прижавшись спиной к доскам стены и разглядывая грязь у себя на ногах. Ей смертельно хотелось выйти на палубу, вволю надышаться свежим, холодным морским воздухом и более всего – выяснить, куда же они держат курс.

Галера, помнится, стремилась на север, в сторону Калсиды. Парусник же, что их подобрал, шел, наоборот, к югу. Но вот куда он направлялся теперь? Продолжил свое плавание или тоже повернул в Калсиду? Сидеть взаперти, понятия не имея о цели путешествия, было форменной пыткой. Принудительное безделье и соответствующая скука – вот из чего теперь состояли все ее дни!

Не удавалось ей добиться ничего вразумительного и от сатрапа. Пузатый корабль немилосердно качало, отчего у джамелийского самодержца постоянно была морская болезнь. Касго то и дело блевал, а в перерывах жаловался на голод и жажду. Когда приносили еду, он тотчас наедался до отвала – но лишь затем, чтобы, по народному выражению, «метнуть харчи» несколькими часами позже. С каждой порцией пищи калсидийцы присылали ему некоторое количество зелья для курения. Тогда в маленькой каюте становилось уже вовсе нечем дышать, у Малты начинала кружиться голова, а сатрап знай жаловался на скверное качество травки: и горло-то от нее горело, и на душе лучше не делалось. Тщетно девушка уговаривала его выйти на палубу и хоть немного проветриться. Он предпочитал валяться на койке и стонать. Либо требовал, чтобы она растерла ему то ноги, то шею.

Если для Касго подобное затворничество было добровольным, то для Малты – сугубо принудительным. Она нипочем не отважилась бы высунуться наружу одна. Ей вполне хватило опыта общения с калсидийскими матросами, приобретенного на галере, никаких повторений она не желала.

Сидя в углу, Малта время от времени терла глаза, красные и раздраженные из-за копоти от фонаря. Не так давно им принесли полуденную еду, и посуда была уже убрана. Предстояли бесконечные, ничем не заполненные часы до самого ужина. Сатрап в очередной раз пренебрег ее почтительными советами и как следует набил желудок едой. Теперь он попыхивал короткой черной трубкой. Вот извлек ее изо рта, сердито посмотрел на нее, опять затянулся. Выражение лица у него было недовольное, и это предвещало Малте очередную порцию неприятностей. Вот Касго беспокойно заерзал на койке. Потом громко рыгнул.

Малта негромко подала голос:

– Прогулка по палубе благотворно сказалась бы на твоем пищеварении, государь.

– Помолчи лучше, – был ответ. – Какая прогулка, когда от самой мысли об усилии, потребном для ходьбы, у меня в желудке судороги начинаются!

И, выхватив изо рта трубку, сатрап запустил ею в Малту. А потом, даже не взглянув, удалось ли попасть, перекатился лицом к стене, тем самым прекращая разговор.

Малта прислонилась к переборке затылком. Трубка пролетела мимо, но не хотелось даже думать о том, что будет, если сатрап в полной мере надумает сорвать на ней зло. Малта почувствовала, как на глаза наворачиваются слезы, и постаралась заставить себя поразмыслить, что же ей делать дальше. Нет, плакать она не будет ни под каким видом! Она сжала зубы, стиснула кулаки и придавила ими веки. Никакой сырости! Она, Малта, – упрямая наследница поколений решительных предков. Она – дочь торговца из старинной семьи. Интересно, а как на ее месте поступила бы бабушка? Или тетка Альтия? Они же сильные. И умные. Они точно придумали бы какой-нибудь выход из этого положения. Вот только какой?

Малта поймала себя на том, что рассеянно ощупывает шрам на лбу, и поспешно отдернула руку. Там больше не было гноя, рана снова закрылась, но зажившая плоть была неприятной на ощупь, какой-то бугристой. Выпуклый рубец тянулся со лба в волосы на целую длину пальца. Не иначе, он разрастался. Малта попробовала представить, на что все это было похоже, и судорожно сглотнула.

Она подтянула колени к самой груди и обхватила их руками. Потом закрыла глаза, но не затем, чтобы уснуть. Уснуть значило увидеть кошмарный сон обо всем, о чем наяву она не позволяла себе думать. О Сельдене, сгинувшем под руинами. О матери и бабушке, которые, понятное дело, винят ее в его смерти. Еще ей снилась подружка Дейла и как она шарахается при виде ее изуродованного лица. И даже отец, глядя в сторону, отворачивался от обезображенной дочери.

Но хуже всего было, когда во сне она видела Рэйна. Почему-то они с ним обязательно танцевали: звучала дивная музыка, ярко горели факелы. Сначала с Малты слетали бальные туфельки, открывая взгляду неухоженные, грязные ноги. Потом вечернее платье повисало мерзкими тряпками. И наконец разваливалась тщательно уложенная прическа, а шрам принимался сочиться гноем и всякой гадостью, и эта гадость текла у нее по лицу. Тогда Рэйн отталкивал ее прочь, так что она растягивалась на полу, а все танцующие собирались кругом, в ужасе показывая на нее пальцами. «Мгновение красоты, разрушенное навеки!» – издевались они хором.

Казалось, хуже ничего уже не придумаешь, но несколько дней назад ей приснилось кое-что новенькое. Причем жизненное и яркое до невозможности, почти как тогда, когда они разделили сон, навеянный сновидческой шкатулкой. Рэйн простирал к ней руки и никак не мог дотянуться. «Малта, Малта, где ты? – звал он. – Потянись навстречу! Помоги мне добраться к тебе!» Но она даже и во сне понимала, до какой степени это бесполезно. Поэтому она убрала руки за спину и отвернулась, чтобы скрыть от него свой срам. Лучше уж никогда не прикоснуться к нему, чем увидеть на его лице жалость, если не отвращение. Она в тот раз проснулась в слезах, все еще слыша его родной голос.

Этот сон был самым жутким среди всех прочих.

Когда Малта принималась думать о Рэйне, у нее болело сердце. Она трогала пальцами губы, украдкой вспоминая их поцелуи и шелковистое препятствие вуали, не дававшее губам непосредственно соприкоснуться. Увы, каждое из этих сладких воспоминаний влекло за собой сотню ранящих сожалений. «Слишком поздно, – говорила она себе. – Слишком поздно. Теперь уже никогда…»

Малта вздохнула и подняла голову, открывая глаза. Итак, что мы имеем? Она пребывала на корабле, шедшем Са знает куда, она сидела, одетая в жуткое тряпье, с отвратительным шрамом на лбу, лишенная не то что привилегий наследницы старинной торговой семьи, но и вообще каких-либо прав. И притом в обществе невыносимого, омерзительного мальчишки, мало того – еще и абсолютно никчемного. Малта вполне убедилась, что, если она вправду хотела как-либо улучшить их жизненные обстоятельства, на сатрапа никоим образом рассчитывать не приходилось. Он только и мог лежать на койке пластом да без конца хныкать, жалуясь на неподобающее обращение с сатрапом всея Джамелии, и прочая, и прочая.

До него еще не дошло даже, что они были не гостями калсидийцев, а их пленниками.

Глядя на Касго, Малта постаралась рассудить о нем беспристрастно. Он стал совсем бледным. И очень костлявым. Малта припомнила, что в последние день-два он даже ныл не так громко, как прежде. И совсем за собой не ухаживал. А ведь в самый первый день он пытался соблюсти внешнюю благопристойность. У них не было ни гребешков, ни щеток для ухода за волосами, так он дал Малте подробнейшие указания, как разобрать и уложить его волосы, используя только пальцы. Она все сделала, едва сумев скрыть свое недовольство. Ему, как бы это сказать, слишком уж понравилось ее прикосновение. Помнится, она сидела на краю койки, так он все прижимался спиной. И даже в кои веки раз расщедрился на доброе слово. Понятно, относительно доброе. Он ей предрек – больше в насмешку, – что еще придет день, когда она будет хвастаться подружкам, рассказывая, как однажды помогала самому сатрапу выносить тяготы путешествия. Ну а сам он собирался поведать всему белому свету, какой негодной служанкой она себя показала, насколько была бесполезна как женщина. Да, именно так он и поступит, если только она не…

И с этими словами Касго ухватил ее запястье и попытался заставить ее положить руку туда, куда она нипочем не хотела ее класть. Малта выдернула у него руку и отскочила. Это было еще прежде, чем его окончательно свалила морская (или не только морская?) болезнь. С тех пор он день ото дня становился все более тихим и вялым. Подумав так, Малта ощутила внезапное беспокойство. Вот возьмет еще да помрет, и что тогда с нею будет? Она смутно припомнила что-то, о чем говорила ей Кикки. Там, на галере! Малта напряженно свела брови и точно наяву услышала слабый, задыхающийся голос Подруги. «Нас может защитить лишь его титул», – сказала ей Кикки. И добавила, что следовало вести себя соответственно высокому положению Касго.

Малта испытала чувство, похожее на озарение. Многоопытная Кикки была права. Чтобы остаться в живых здесь, на этом корабле, ей, Малте, следовало засунуть куда подальше свой гонор дочери старинной семьи из Удачного и взамен научиться думать так, как думали женщины Калсиды.

Что ж, попробуем.

Поднявшись, Малта подошла к койке и внимательно присмотрелась к сатрапу. Веки его закрытых глаз показались ей темными. Тощие руки беспомощно стискивали край одеяла. Малта прислушалась к себе и ощутила слабое шевеление жалости. В самом деле, и как могла она даже думать, будто этот человек способен что-то сделать для себя и для нее? Если здесь кто-то и мог в самом деле что-нибудь предпринять, так только она. Сатрап слишком привык к тому, что Подруги неусыпно заботились об удовлетворении всех его нужд. И, что важнее, того же ждали и калсидийцы. А она? Она боязливо сидела в углу, тогда как ей следовало бы гневно требовать для своего мужчины лучшего обращения и ухода. С какой стати калсидийцам уважать человека, которому даже собственная служанка не выказывала никакого почтения? Да, Кикки была права. И сатрап был прав. Это ее, а не его следовало винить в их незавидном нынешнем положении.

Оставалось надеяться, что было еще не слишком поздно все исправить.

Для начала Малта, не слушая слабых протестов, стащила с него одеяло. Потом ощупала его лоб и помяла подмышки, проверяя, нет ли жара и опухолей, – так поступала ее мать, когда заболевал маленький Сельден. Не обнаружив признаков лихорадки, Малта стала очень бережно похлопывать сатрапа по щеке, пока он не приоткрыл глаза. Белки оказались нечистого, желтоватого цвета.

– Отвяжись, – простонал он, силясь нашарить одеяло.

Дыхание у него было зловонным.

– Если я отвяжусь, как бы тебе не помереть, о властительный, – ответила Малта, стараясь подражать тону, каким, помнится, разговаривала с сатрапом покойная Кикки. – То, что они с тобой так обращаются, внушает мне скорбь, не выражаемую никакими словами. Я решила рискнуть своей ничтожной жизнью и отправиться к капитану, дабы выразить ему возмущение! – Мысль о том, чтобы в одиночестве разыскивать капитанскую каюту, внушала тошнотворный ужас, но Малта отлично понимала, что это была единственная возможность. И она повторила сатрапу то, что собиралась (если смелости хватит) высказать в глаза капитану: – Глупец тот, кто отваживается столь постыдным образом поступать с владыкой Джамелии. Да сотрется он с лица земли, и с ним – его честь и самое имя!

Сатрап раскрыл глаза чуточку шире и уставился на нее в тупом изумлении. Потом он моргнул, и в его взгляде стали разгораться искорки праведного возмущения. Вот это было уже хорошо. Если она, Малта, хорошо сыграет свою роль перед капитаном, Касго ведь придется ей подыгрывать, являя царственный гнев, и он должен не оплошать.

– Даже на таком корыте, как это, они должны были бы подобрать для тебя более подходящее помещение! – продолжала она. – Неужели их капитан тоже довольствуется каютой с голыми стенами, где нет ни красоты, ни удобства? Весьма сомневаюсь! Ест ли он помои, курит ли прелую солому из хлева? Навряд ли! Каким бы способом душевного утешения он ни пользовался, это утешение должно было быть предоставлено тебе сразу, как только ты почтил своим присутствием его корабль! Но нет! День за днем ты терпел неслыханные утеснения, терпеливо дожидаясь, чтобы тебе наконец-то оказали надлежащий прием. А посему, если ныне на них падет вся мощь гнева Джамелии, пусть винят лишь себя, и никого более! Ты явил поистине божественное долготерпение, достойное самого Са. Довольно! Я сейчас же иду требовать, чтобы они исправили свое страшное прегрешение! – И Малта непреклонно скрестила руки на груди. – Как по-калсидийски будет «капитан»?

Сатрап мгновение подумал и ответил:

– Лью-фей.

– Лью-фей, – запоминая, повторила она. Она пристально смотрела на сатрапа и видела, как его глаза наполнились слезами. Это были слезы жалости к собственной персоне. И бесконечного удивления. Малта прикрыла его одеялом, заботливо подоткнув его со всех сторон, как если бы это вправду был ее меньшой братишка, Сельден. В ней проснулась какая-то странная решимость, породившая смелость.

– Теперь отдыхай, несравненный государь, – сказала она. – Я приготовлюсь; и тогда они либо обеспечат тебе обращение, достойное джамелийского самодержца, либо я погибну, пытаясь этого добиться.

Ей самой казалось, что эта последняя возможность была куда вероятнее.

Когда его веки вновь опустились, Малта принялась за работу. На ней до сих пор было то самое платье, в котором она некогда отправилась из Трехога в руины подземного города; на борту галеры ей один-единственный раз удалось его наскоро ополоснуть. Край подола свисал клочьями, все платье было в пятнах, благо она и спала в нем, и ела, и чего только не делала. Малта стащила его с себя и частью оборвала махры руками, частью отгрызла. Потом как следует вытряхнула, по возможности соскребла грязь и наконец снова надела. «Обновленная» таким образом юбка едва прикрывала колени, но с этим уж ничего нельзя было поделать. Зато оторванных клочков хватило, чтобы сплести из них пухлый матерчатый шнур. Малта старательно уложила волосы, насколько это было вообще возможно без помощи гребня, и соорудила из шнура некое подобие головного убора. Замысел состоял в том, чтобы убор придал ей более зрелый вид, равно как и скрыл, хотя бы частично, ее обезображенный лоб. В кувшине сыскалось немного воды. Малта намочила в ней оставшийся ненужным клочок и протерла им лицо, потом руки и, наконец, ступни и голени до колен.

Неизбежные воспоминания о том, как она прихорашивалась к своему первому балу, породили горькую усмешку. Это же надо было так переживать из-за платья, перешитого из старья, и бальных туфелек в том же духе! «Главное – не наряд, главное – поведение и осанка! – наставляла ее Рэйч. – Надо, чтобы ты сама верила в свою красоту. Тогда в нее поверят и все остальные!» Ох, как трудно ей было тогда взять на веру слова бывшей рабыни. Могла ли она предугадать, что однажды эти слова составят ее единственную надежду?

Приведя по возможности в порядок свою внешность, Малта занялась должным сосредоточением. Итак. Стоять прямо, голову держать поднятой. Силой воображения обуть ноги в расшитые бальные туфельки, унизать пальцы перстнями, а волосы увенчать свежими, благоухающими цветами. Малта устремила негодующий взгляд на дверь и, понизив голос, властно потребовала:

– Лью-фей!

Глубоко вдохнула раз, потом другой. А на третьем вдохе – шагнула к двери, подняла щеколду и вышла наружу.

Она увидела перед собой длинный коридор, освещавшийся единственным фонарем, качавшимся в дальнем конце. От этого раскачивания по сторонам метались тени, что весьма мешало сохранять царственную осанку. Малта шла между кипами всякого груза, уложенного по сторонам. Груз был очень разнообразный, что само по себе внушало немалые подозрения. Такой мешанины не бывает на честном купеческом корабле. И там уж подавно не складывают все подряд как придется. «Пиратствуют небось, – сказала она себе. – Или грабят прибрежные поселения. Хотя, скорее всего, сами себя ни пиратами, ни грабителями не считают…» Для этих людей и сатрап, наверное, был чем-то вроде добычи, которую они собирались продать тому, кто больше заплатит.

Подумав так, Малта чуть не бросилась со всех ног обратно в каюту. Но все-таки удержалась, решив попытаться сначала добиться для него уважительного обращения. И пускай калсидийцами при этом движет если не честь и не жалость, то хотя бы корысть. Известно же: чем лучше состояние добытого груза, тем большую цену можно за него заломить!

Малта поднялась по короткому трапу. И угодила прямо в кубрик, полный матросов. Здесь густо воняло дымом и человеческим потом. Всюду раскачивались гамаки, в некоторых храпели свободные от вахты матросы. Один сидел в углу, зашивая парусиновые штаны. Еще несколько человек сидели кругом деревянного ящика, разложив на нем игральные фишки. При виде вошедшей Малты все обернулись. Один из них, белобрысый парень примерно ее возраста, немедленно расплылся в улыбке. На нем была засаленная полосатая рубаха, распахнутая на груди. Малта решительно выставила подбородок, заново напомнив себе о драгоценных перстнях и душистой короне из цветов. Она не стала ни улыбаться в ответ, ни прятать глаза. Она наградила парня точно таким взглядом, каким, бывало, ее мать одаривала бьющих баклуши слуг, и грозно осведомилась:

– Льюфей?

– Льюфей? – как бы не поверив собственным ушам, переспросил седеющий старый матрос.

У него даже брови от изумления полезли куда-то за пределы залысого лба. Остальные игроки принялись хихикать.

Малта не позволила своему лицу дрогнуть. Лишь глаза сделались холодней, повелительней.

– Лью-фей! – со всей твердостью повторила она.

Белобрысый вздохнул, пожал плечами и поднялся. Он пошел к ней, и ей захотелось удрать, испариться, исчезнуть, но она не двинулась с места. Он был выше ее, так что пришлось задрать голову, чтобы видеть его глаза. Как трудно оказалось хранить ледяную невозмутимость. Он попытался было взять ее за плечо, но Малта презрительным движением отбросила его руку. Сверкнула глазами, ткнула себя пальцем в грудь и холодно сообщила:

– Принадлежу сатрапу! А теперь льюфей! Живо!

Она говорила отрывистым тоном, очень мало заботясь, понимает ее кто-нибудь или нет. Парень обернулся на своих товарищей и снова передернул плечами, но трогать ее более не пытался. Вместо этого он указал пальцем куда-то за ее плечо. Малта небрежным жестом показала ему: веди, мол.

На самом деле она боялась, что просто сломается, окажись он у нее за спиной.

Белобрысый быстрым шагом повел ее сквозь корабельные недра. Одолев трап, они выбрались на палубу, умытую морским ветром. У Малты голова пошла кругом от чистого холодного воздуха, напоенного запахом соленой воды, от вида солнца, садившегося в огненно-розовые облака. Когда же она слегка проморгалась, ей захотелось запеть. Корабль шел на юг! В Джамелию, а не в Калсиду! Значит, существовала надежда, что их заметит какой-нибудь корабль из Удачного. Заметит и попытается остановить. Малта даже замедлила шаг, силясь рассмотреть землю, но море на горизонте переходило непосредственно в облака, так что угадать даже приблизительно, где они находились, она не смогла.

Значит, оставалось следовать за провожатым. Малта снова ускорила шаг.

Светловолосый подвел ее к рослому, крепкому на вид моряку: тот присматривал за несколькими матросами, сплеснивавшими[12] канаты. Молодой калсидиец коротко поклонился ему, указал на Малту и застрекотал что-то на своем языке. Малта разобрала лишь заветное слово «льюфей». Старший обежал девушку с головы до ног взглядом, который она уже слишком хорошо знала (ох! век бы не видеть…). Она в ответ напустила на себя ледяное высокомерие. Он спросил:

– Что твоя надо?

Малта собрала в кулак все свое мужество.

– Я должна говорить с капитаном, – сказала она.

Она догадалась, что матрос привел ее к старпому.

– Скажи мне, что твоя надо?

Он говорил с ужасным акцентом, но вполне понятно.

Малта скрестила руки на груди:

– Я буду говорить только с капитаном.

Она произносила каждое слово медленно, раздельно. Так беседуют с дурачками.

Он продолжал настаивать:

– Скажи мне!

Настал ее черед смерить его взглядом.

– Ни в коем случае! – отрезала она.

Оскорбленно вскинула голову, повернулась тем особым движением, в котором они с Дейлой упражнялись лет этак с девяти (будь на ней бальное платье, юбки взметнулись бы сногсшибательным вихрем…) – и двинулась прочь, держа голову по-прежнему высоко и всерьез опасаясь, как бы вместе с дыханием наружу не выскочило сердце, бешено колотившееся в груди. Она как раз пыталась припомнить, из которого трюмного люка они выбрались с белобрысым, когда старпом окликнул ее:

– Эй, погоди!

Малта остановилась. Неторопливо повернула голову, глянула на него через плечо. И вопросительно подняла одну бровь.

– Иди сюда! Я отводить твоя до капитана Дейяри!

Говоря так, старпом манил ее к себе рукой, чтобы она наверняка его поняла.

Малта еще чуть-чуть выждала и вернулась, храня молчаливую гордость.

* * *

Как и следовало ожидать, капитанская каюта, расположенная на самой корме, являла собой разительную противоположность голому закутку, где ютились Малта с сатрапом. Здесь имелся большой и выпуклый, «фонарем», иллюминатор, даже скорее окно; на полу лежал толстый ковер и стояло несколько удобных кресел, да и пахло не парашей, а душистым табаком и иными травами для курения. В углу виднелась постель капитана: не какая-нибудь жесткая и узкая койка, а самая настоящая кровать с пышной периной, внушительными одеялами и даже покрывалом из какого-то густого белого меха. В другом углу на полке виднелись корешки книг. Присутствовало и несколько графинов с разноцветными напитками.

Сам капитан восседал в одном из кресел, вытянув ноги и держа в руках книгу. На нем были толстые теплые штаны и мягкая серая шерстяная рубаха. Капитан сидел в хороших носках, защищавших от сквозняков; ботфорты, спасение от палубной сырости, стояли возле двери.

При виде такой обстановки Малта испытала мучительное желание немедленно переодеться во что-нибудь столь же чистое, теплое и сухое. Что до капитана, то он раздраженно оторвал глаза от книги. Увидев Малту, он рявкнул на старпома, должно быть спрашивая, что это за явление. Старпом не успел раскрыть рта в ответ – Малта вклинилась в разговор до того ловко, словно всю жизнь этим занималась.

– Льюфей Дейяри, – сказала она. – Я здесь по милостивому соизволению своего господина и государя сатрапа Касго. Я пришла, дабы предложить тебе исправить совершенные тобою ошибки, пока они не сделались неискупимыми.

Говоря так, она с прежним холодным достоинством смотрела капитану прямо в глаза.

Очередь была за льюфеем, но тот не торопился отвечать. Ожидание затягивалась, и с каждым мгновением в душе Малты росла зловещая убежденность. Она проиграла. Она просчиталась – и проиграла. Сейчас он велит свернуть ей шею и выкинуть за борт. Она не позволила страху отразиться на своем лице. Нет! Лишь надменная холодность. Переливчатые камни на пальцах, цветочная корона на голове… Нет, не цветочная, а самая настоящая, из чистого золота! И ох, до чего же тяжелая. Она ощутимо пригибала голову книзу. Малта выше подняла подбородок, чтобы выдерживать золотой вес, и продолжала смотреть прямо в бледные зенки Дейяри.

– По милостивому соизволению… – наконец отозвался капитан.

Голос у него был совершенно бесцветный. Зато акцента – ни малейшего.

Малта едва заметно кивнула.

– Мой государь наделен терпением, превосходящим понятия обычных людей, – продолжала она. – Когда мы только попали к вам на борт, он был готов извинить тот нелюбезный прием, который нам здесь оказали. Он говорил мне: «Капитан наверняка слишком занят, управляясь с множеством людей, снятых вместе с нами с галеры. Ему нужно выслушать массу сообщений, обдумать и принять десятки решений…» Ему ли, сатрапу, не знать, что такое ответственность начальствующих! Он убеждал меня не принимать близко к сердцу оскорбительное невнимание, встретившее его на этом корабле. «Капитану необходимо время, чтобы приготовить мне достойный прием, – сказал государь. – Скоро на пороге этой конуры, где нас временно поселили, появится посланник льюфея…» День шел за днем, но милосердный монарх усматривал все новые оправдания для тебя, капитан. Сперва он предположил, что ты нездоров; потом – что боишься потревожить его, ведь он сам только-только поправлялся после перенесенных опасностей и трудов. А может, говорил он, ты просто не подозреваешь, какого рода почести должны быть оказаны джамелийскому самодержцу? Видишь ли, наш милостивый государь в определенной степени равнодушен к личным удобствам. Подумаешь, голый пол и помои вместо еды! При его мужестве это все равно что отдых после тех лишений, коих он натерпелся в Дождевых чащобах, а врожденное великодушие заставляет его полагать, что, возможно, на этом судне просто не имеется лучшей каюты. – Малта обвела капитанские хоромы красноречивым взглядом. – Но я, как верная раба своего великого господина, просто не могу позволить себе такого смирения! А уж что станут говорить про все это в Джамелии…

Последнюю фразу она произнесла вполголоса, как бы размышляя вслух.

Капитан поднялся. В явном смятении почесал кончик носа. И перво-наперво махнул рукой старпому, еще торчавшему у входа: убирайся, мол! Тот мгновенно исчез с глаз и плотно притворил за собой дверь. Капитан продолжал хранить внешнюю невозмутимость, хотя от всего услышанного его внезапно прошиб пот: Малта чувствовала запах.

– Мне говорили что-то такое, но я не очень поверил, – сказал капитан. – Принял за досужие байки. Так этот человек – вправду джамелийский сатрап?

Малта решила поставить на кон все. Она стерла с лица последние остатки учтивости и ответила тихо, но тоном обвинения:

– Ты знаешь, что это действительно так. Утверждать, будто не распознал царственную особу – скверная отговорка, господин мой!

– А ты небось – придворная дама? – съязвил калсидиец.

Малта не дрогнула.

– Конечно же нет, – сказала она. – Думаю, ты уже догадался по моему выговору, что я из Удачного. Я лишь ничтожнейшая из его служанок, удостоенная счастливой судьбы оказаться при нем и служить ему в час нужды. Это честь, коей я ни в малейшей степени не достойна, в чем и отдаю себе полный отчет! – И Малта пустила в ход очередной козырь: – Утрата Сердечной Подруги, госпожи Кикки, постигшая государя на борту калсидийской галеры, тяжким камнем легла на его сердце. Не то чтобы он винил капитана, но… Ты же понимаешь, льюфей: если Подруга, а затем и сам сатрап скончается от невыясненных причин среди калсидийцев, ваше гостеприимство будет подвергнуто немалому сомнению! – И очень тихо добавила: – Как бы не узрели в том политической подоплеки в определенных кругах.

– Если только эта весть до кого-нибудь доберется, – хмуро заметил капитан, и Малта задумалась, уж не перегнула ли она палку. Но последующие слова льюфея вновь воодушевили ее, ибо он осведомился: – А что вы делали-то там, на реке?

Малта загадочно улыбнулась. (О, она умела загадочно улыбаться! Сколько долгих часов перед зеркалом она посвятила этому искусству. Могла ли она тогда предполагать, где и как оно ей пригодится!)

– Тайны Дождевых чащоб были мне доверены не для того, чтобы я их раскрывала, – сказала она. – Если хочешь знать больше, быть может, сатрап пожелает просветить тебя. – Тут нечего было опасаться: Касго в любом случае не знал про Чащобы ничего существенного, а значит, и выболтать не мог. Тем не менее Малта делано спохватилась: – Хотя о чем я! Станет ли он делиться сокровенным с человеком, столь постыдно с ним обращавшимся? Ибо ты, господин мой, повел себя не так, как полагалось бы именующему себя союзником государя. Или, может быть, случай, отдавший нас в твои руки, в самом деле превратил нас в твоих пленников? Уж не собрался ли ты потребовать за нас выкуп, уподобляясь какому-нибудь пирату?

Вопрос, заданный вот так, в лоб, вконец ошарашил калсидийского капитана.

– Я… да нет, конечно вы не пленники, – вырвалось у него. Впрочем, он тут же вздернул подбородок. – Да будь он в самом деле пленником, разве вез бы я его со всей поспешностью в Джамелию?

– Чтобы там продать нас тому, кто больше заплатит? – сухо осведомилась Малта. Капитан собрался резко и сердито ответить, но Малта снова успела раньше: – Во всяком случае, возможность подобного искушения наверняка существует. Лишь глупец проглядел бы такую возможность, особенно в условиях нынешней смуты. Умудренные люди, однако, осведомлены о легендарном великодушии сатрапа по отношению к друзьям и соратникам. А также о том, что кровавые деньги, полученные бесчестным путем, навлекают его беспредельный гнев. – И она чуть склонила голову набок. – Желаешь ли ты, господин мой, стать орудием судьбы, скрепив дружбу Джамелии и Калсиды? Или предпочтешь навсегда запятнать доброе имя своего народа, явив калсидийцев двурушниками, готовыми продавать союзников и друзей?

Воцарилось длительное молчание.

– Ты говоришь прямо как торговец из старинной удачнинской семьи, – наконец сказал капитан. – Вот только ваши торговцы никогда особо не жаловали Калсиду. Твой-то какой во всем этом интерес?

«Моя жизнь, недоумок!» Малта изобразила величайшее изумление:

– Ты спрашиваешь женщину, каков ее интерес? Что ж, я отвечу. Дело в том, господин мой, что мой отец родом из Калсиды, вот почему мне небезразлично, как станут отзываться о тебе и о твоих земляках. Что же до меня самой – я не преследую никаких личных целей. Благополучие государя – в этом вся моя жизнь.

И она благоговейно потупилась, хотя славословить сатрапа ей было все равно что дерьмо ложкой хлебать. Капитан снова надолго умолк, и Малта, казалось, явственно слышала движение его мыслей. В самом деле, он ничего не потеряет, если жизнь сатрапа переменится к лучшему. Живой и здоровый заложник всяко ценней, чем валяющийся при смерти. А благодарность сатрапа может вправду оказаться весомее куша, который отвалят за его возвращение вельможи Джамелии.

– Ступай, – внезапно отпустил ее капитан.

– С твоего позволения, господин мой, – чопорно откланялась Малта. Не годилось женщине сатрапа пресмыкаться по-рабски, и этому Малту тоже научила Кикки, да приснятся ей на том свете добрые сны! Малта не стала пятиться к двери – просто повернулась к капитану спиной и пошла.

И пусть он что хочет, то и думает.

На палубе ее обдало холодным вечерним ветром, и на миг у нее закружилась голова. Да так, что она еле устояла на ногах. Но все-таки устояла. Ее силы были вычерпаны до дна. Тем не менее она в очередной раз высоко подняла голову, неся воображаемую корону. Она не позволила себе спешить и суетиться. Отыскала нужный люк и опять погрузилась в зловонные недра корабля. Дорога вела через кубрик; Малта прошла мимо матросов так, словно их там и не было. Они, в свою очередь, сразу прекратили все разговоры, глядя ей вслед.

Добравшись наконец до своей каюты, Малта захлопнула дверь, пересекла крохотное помещение, остановившись у койки, и наконец-то позволила подломиться коленям, чтобы преклонить их перед сатрапом, а вернее, попросту рухнуть. Если бы того не требовала роль, избранная ею для себя, она рухнула бы все равно.

– Мой величественный господин, я вернулась, – тихо проговорила она. – Как ты?

– Я? Я пребываю на грани голодной смерти, – был ответ. – И еще ты с разными глупостями пристаешь.

– Не грусти, венценосный, – сказала она. – Предпринятые мною шаги дают некоторую надежду на улучшение твоего положения!

– Твои? Что-то сомнительно.

Малта низко склонила голову и сидела так некоторое время. Ее трясло. Потом она начала думать, что, по-видимому, все-таки оплошала, что-то сделала или сказала не так и если что-то изменится, то разве что к худшему. В это время раздался стук в дверь. Наверное, это пришел юнга с ужином.

Малта могла бы просто разрешить ему войти. Она сделала над собой очередное усилие, поднялась на ноги и открыла дверь.

Там стоял собственной персоной старпом. И при нем – трое матросов, один другого здоровей. Старпом чопорно поклонился.

– Сегодня, – сказал он, – вы ужинать с льюфей. Ты… твоя… тебе… тьфу! Мыться. Одеваться!

Его небогатый словарный запас был явно исчерпан, так что он просто указал на матросов, державших полные ведерки горячей – аж пар шел – воды и целые охапки разнообразной одежды. Малта сразу отметила среди одежды явно женские принадлежности. Итак, ей удалось убедить их не только насчет сатрапа, но и в отношении себя самой.

Ох, как трудно было удержаться и не выдать охвативший ее победный восторг!

– Если государь того пожелает, – с прохладцей ответствовала она. И жестом, достойным потомственной аристократки, велела им заносить все доставленное в каюту.

* * *

– Что ты намерена делать? – набравшись смелости, обратился Уинтроу к кораблю.

Ночной ветер явственно холодил, и, стоя на баке, Уинтроу обхватил себя руками, чтобы согреться. «Проказница» на всех парусах неслась назад в Делипай. Если бы Уинтроу мог повелевать стихиями, он первым делом приказал бы ветру утихнуть, чтобы корабль шел как можно медленнее и у него было время как следует поразмыслить.

Несмотря на поздний час, в море было отнюдь не темно. Лунный свет ярко играл на гребешках волн, и спины морских змей, плотным строем окруживших корабль, вспыхивали звездами. А какими цветами переливались их глаза! Медью, серебром, теплым золотом, жутковато-розовым и голубым. В море словно бы распустились светящиеся ночные цветы. Всякий раз, выходя на палубу, Уинтроу не мог отделаться от ощущения, что змеи пристально за ним наблюдали. Быть может, он ошибался. А может, и нет.

Словно в ответ на эту мысль, из воды высунулась гривастая голова. В потемках Уинтроу не взялся бы утверждать наверняка, но, похоже, это была зелено-золотая змея с острова Иных. Несколько мгновений она держалась вровень с судном, внимательно глядя на Уинтроу. Двуногий, я знаю тебя! – прозвучал в его мозгу бестелесный шепот извне. Говорила ли она с ним? Или он просто припоминал ее голос, услышанный на том берегу? Уинтроу не мог с уверенностью сказать.

– Намерена по поводу чего? – издевательски осведомилось изваяние.

Он знал: Молния могла прихлопнуть его как муху. В любой миг, по выбору. А значит, бояться было просто бесполезно, и Уинтроу отодвинул все страхи подальше.

– Ты прекрасно знаешь, о чем я. Альтия и Брэшен нас ищут. Нельзя исключать, что они поджидают нас где-нибудь вблизи Делипая. А могут подойти к нам прямо в гавани. Ну и что ты будешь делать тогда? Ты и твои змеи?

– А-а, так вот ты про что. Ну… – Носовая фигура откинулась назад, глядя на него через плечо. Ее черные локоны вились, точно гнездо живых гадюк. Она поднесла палец к губам, словно намереваясь поделиться с ним величайшим секретом. Однако ответила громким, «театральным» шепотом, предназначенным, скорее, для Кеннита, который, стуча деревянной ногой, как раз вышел на палубу: – А вот что захочу, то с ними и сделаю. – И улыбнулась пирату, уже откровенно глядя мимо Уинтроу. – Доброй ночи, милый!

– Доброй ночи и попутных ветров тебе, моя красавица, – отозвался Кеннит. Перегнувшись через фальшборт, он коснулся громадной ручищи, которую приветственно протянула ему Молния. Когда капитан улыбнулся Уинтроу, его зубы блеснули той же белизной, что и у морских змей. – Доброй ночи, Уинтроу. Надеюсь, у тебя все в порядке? А то тогда, у меня в каюте, ты какой-то был весь изможденный.

– Не все у меня в порядке, – откровенно ответил Уинтроу. Он смотрел на Кеннита, и сердце гулко стучало в его груди. – Я на части рвусь. Даже спать не могу из-за страхов, которые на меня наседают. – И он оглянулся на Молнию. – Не надо так легкомысленно отмахиваться от меня, я ведь о нашей с тобой семье говорю! Альтия – моя родная тетка и твоя многолетняя подруга и спутница. Подумай об этом, корабль! Она вставила заветный нагель[13] и первой приветствовала тебя, когда ты пробудилась! Неужели ты об этом не помнишь?

– Помню, и очень хорошо. А еще лучше – о том, как она почти сразу ушла и бросила меня одну. И тем самым допустила, чтобы Кайл сделал из меня работорговый корабль! – И Молния выгнула бровь, косясь на Уинтроу. – Тебе бы такие воспоминания о последнем свидании с ней… Посмотрела бы я тогда, что за чувства вызвало бы у тебя ее имя!

Уинтроу сжал кулаки, не позволяя отвлечь себя от первоначально заданного вопроса.

– И тем не менее, – сказал он, – она по-прежнему член нашей семьи. Что делать-то будем?

– «Мы»? «Нашей»?.. Я смотрю, ты меня опять со своей Проказницей перепутал. Мальчик мой, между мной и тобой нет и быть не может никаких «наших» и «нас». Ты – отдельно, и я – отдельно. Если же я иногда говорю «наше» и «мы», знаешь, я вовсе не тебя имею в виду.

И она одарила Кеннита ласкающим взглядом.

– А я не верю, что в тебе вправду ничего от Проказницы не осталось! – упорствовал Уинтроу. – Иначе ты бы с такой горечью все это не вспоминала!

– Опять начинается! – Молния со вздохом закатила глаза.

– Боюсь, нам действительно придется кое-что обсудить, – тоном утешения обратился к ней Кеннит. – Не дуйся, Уинтроу. Лучше скажи откровенно: ты-то чего хочешь, чтобы мы сделали? Чтобы отдали Молнию твой тетке и тем оградили твои родственные чувства? Ну и где же, позволь спросить, твое чувство долга передо мной?

Уинтроу медленно подошел и встал рядом с Кеннитом у фальшборта.

– Моя верность принадлежит тебе, Кеннит, – заговорил он некоторое время спустя. – Ты сам это знаешь. Думаю, ты знал это даже раньше, чем я сам позволил себе так думать. И потом, если бы дело обстояло иначе, разве было бы мне сейчас так больно!

Пирата, похоже, тронуло его искреннее признание. Он положил руку Уинтроу на плечо, и довольно долго оба молчали.

– Ты еще так юн, дорогой мой, – еле слышно прошептал Кеннит. – Скажи вслух, чего бы тебе хотелось?

Уинтроу изумленно повернулся к нему. Кеннит смотрел вперед, в ночь, так, словно и не он только что обращался к Уинтроу. Юноша спешно привел в порядок одолевавшие его сумбурные мысли.

– Я бы вот о чем попросил вас обоих, – сказал он затем. – Пусть Альтии не будет причинено никакого вреда… Она ведь сестра моей матери, в нас течет та же кровь, она – член семьи корабля. Пусть Молния отпирается сколько угодно, но я ни за что не поверю, что она смогла бы увидеть смерть Альтии и остаться совсем равнодушной. – Тут он вспомнил их перепалку и очень тихо добавил: – Я, по крайней мере, точно не смог бы.

– Та же кровь… член семьи корабля… – словно бы про себя повторил Кеннит. Его ладонь стиснула плечо Уинтроу. – Что до меня – обещаю: по моей вине у нее ни волоса с головы не упадет. А ты что скажешь, кораблик?

Носовое изваяние передернуло роскошными плечами:

– Пусть будет так, как сказал Кеннит. Мне-то что до нее? Убить ее или оставить в живых – мне разницы нет.

Уинтроу испустил вздох величайшего облегчения. На самом деле он не верил, что Молния говорила правду. Все его существо трепетало от величайшего напряжения, причем большей частью заемного.

– А команду? – вырвалось у него.

Кеннит рассмеялся и дружески тряхнул его за плечо:

– Ну, Уинтроу, ты уж больно много от нас хочешь. Если кто-то из них пожелает героически погибнуть в бою, разве я смогу ему помешать? С другой стороны, ты и сам мог убедиться, что последнее время мы проливаем кровь лишь тогда, когда нас к этому вынуждают. Подумай обо всех тех кораблях, которые мы отпускали и они с миром продолжали свой путь! Невольничьи суда, конечно, дело другое. Тут я делаю то, чего ждут от меня все люди моего королевства. С работорговцами у нас разговор короткий: на дно! Невозможно спасти всех, Уинтроу, как бы нам порой того ни хотелось. Некоторые люди своими делами обрекают себя на смерть от моей руки еще задолго до того, как мы с ними встречаемся. Так вот. Когда мы встретим корабль «Совершенный» и капитана Трелла, мы поступим так, как того потребуют обстоятельства. Большего мы не в силах пообещать.

– Ну… наверное, – отозвался Уинтроу. Он понимал, что большего сегодня добиться ему не удастся. А еще он гадал: будь он наедине с кораблем, сумел бы он выдавить из Молнии признание насчет еще сохранявшейся у нее связи с Альтией? «Альтия! – послал он яростную мысль кораблю. – Я знаю, что ты помнишь ее! Это она пробудила тебя от долгого сна, это она приветствовала твое возвращение к жизни! Она любила тебя! Сможешь ли ты повернуться спиной к подобной любви?!»

По корпусу судна пробежала дрожь волнения. А под бортом раздался громкий всплеск, ознаменовавший новое появление зелено-золотой змеи. Что до носового изваяния, оно обернулось и зло посмотрело на Уинтроу – глаза сужены, ноздри свирепо раздувались. Уинтроу стал ждать, что вот сейчас она шарахнет его новым приступом казнящей боли. Но вместо этого Кеннит снова встряхнул его, на сей раз крепче.

– Хватит! – сурово попенял он Уинтроу. – По-твоему, я не понимаю, что ты с ней делаешь? Она сказала тебе, что ей нет до Альтии ни малейшего дела, – и успокойся на этом! – Его рука смягчилась, пожатие снова стало дружеским и даже сочувственным. – Довольно нюни распускать, парень. Молния совсем не та, кем была для тебя та, другая. Вот что, иди-ка ты поищи Этту! Небось она тебе быстренько настроение поправит.

* * *

Когда Уинтроу спустился с бака на носовую палубу и достаточно отдалился, талисман заговорил снова. На сей раз он не шептал. И подавно не таился от корабля.

– «Нюни распускать… Молния совсем не та, кем была…» – передразнил он, издеваясь. – Ну да, конечно. Ты самого себя в этом убеди, может, получится. Тогда, глядишь, и с Совершенным сумеешь снова разделаться. – И крохотное деревянное личико продолжало, понизив голос, словно бы делясь сокровенным: – Потому что ты всегда знал: тебе снова придется иметь с ним дело, ведь так? Еще когда твоих ушей только-только достиг самый первый слух об ослепленном живом корабле, вернувшемся в Удачный, ты понял, что однажды ваши дорожки пересекутся!

– Заткнись! – прошипел Кеннит, но к его гневу примешался страх. Такой страх, что волосы сзади на шее поднялись дыбом, царапая кружевной воротник.

– Я знаю Совершенного, – вдруг подал голос корабль. – В смысле, знаю то, что помнила о нем Альтия. А прежде нее – ее отец. Ефрону Вестриту не нравился этот корабль. Он не хотел, чтобы его дочь играла вблизи него. Совершенный, знаете ли, безумен. Так сказать, совершенно не в себе!

– Именно, – любезно согласился талисман. – Да и как ему было не спятить, бедняге, под грузом всех тех воспоминаний, что насквозь пропитали его доски? Удивительно, что он вообще способен говорить… не так ли, а, Кеннит? Помнишь, сколько одному маленькому мальчику хватило, чтобы на целых три года утратить дар речи? Даже язык не понадобилось выреза́ть. О, Игрот был вполне уверен, что его секретам ничто не грозило. Но вот ведь жалость какая: у секретов есть обидное свойство утекать даже в самомалейшую щелку.

– Заткнись! – окончательно свирепея и покрываясь потом от ужаса, хриплым шепотом приказал Кеннит.

– Молчу, молчу, – отозвался с его запястья пристегнутый ремешком талисман. – Я нем, как слепой корабль, плавающий кверху дном в океане. Я нем, словно крик под водой.

Глава 19

Далеко идущие планы

И по-прежнему некуда было деться от мороси и непрестанных туманов. Даже в те дни, когда путешественников не изводил дождь, отовсюду капала сырость, сгущавшаяся из воздуха. Моряки развешивали одежду в камбузе на просушку, но в итоге камбуз быстро превратился во влажную баню, где штаны и рубашки отменно пропаривались, а сохнуть даже не думали. Вещи в мешке у Альтии отсырели ничуть не меньше, чем шерстяное одеяло, покрывавшее койку. Все пахло плесенью и кислятиной, и Альтия сильно подозревала, что однажды, причесываясь поутру, обнаружит у себя в волосах поросль мха. Светлая сторона нынешнего положения дел состояла в том, что после бегства изменников на корабле до некоторой степени прибавилось места. Альтия уже повыбросила вещи Лавоя из каюты старпома и как раз собралась сама переселиться туда, ибо эта должность отныне принадлежала ей и согласно традиции, да и просто по праву. Брэшен уже повысил Хаффа, наделив его правами и обязанностями второго помощника. Тот был в нескрываемом восторге от повышения. Еще лучшим знаком было то, что команда в целом, похоже, одобряла его выдвижение.

– Неужели дожди и туманы так непрестанно и властвуют в этих гиблых местах? – входя в крохотную каютку, осведомилась Янтарь. На ее волосах и ресницах бисеринами переливались капельки влаги, с рукавов чуть ли не текло.

– Повремени до лета, – утешила ее Альтия. – Зимой здесь другая погода редко бывает. Ну разве что пройдет совсем уже сильный ливень, знаешь, такой, что на некоторое время воздух очищает!

– Уж лучше ливень, чем такой вот дождик без конца и начала, – отозвалась Янтарь. – Я тут на мачту взбиралась посмотреть, не видно ли где чего. Могла бы с тем же успехом засунуть голову в собственную кису.[14] И как только пираты в таких условиях с места на место плавать умудряются? Ни тебе солнца, ни звезд… как править-то?

– Вот и давай надеяться, что все тихо дома сидят и никуда не высовываются. Еще не хватало, чтобы на нас кто-нибудь наскочил в этаком-то тумане! Скажем так, вся эта мгла нас надежно скрывает от недружественных глаз.

– Да, но и других от нас тоже, – возразила Янтарь. – Каким образом мы узнаем, что Кеннит проник в Делипай, если мы даже острова отсюда видеть не можем?

Минувшие сутки корабль простоял на якоре в маленькой защищенной бухте. Альтия знала кое-что, не ведомое другим. Они оставались здесь не столько в ожидании Кеннита, сколько ради попытки изобрести хоть какой-нибудь план. Не далее как прошлой ночью они с Брэшеном уединились у него в каюте и принялись взвешивать разные возможности, и молодой капитан был весьма далек от восторга.

«Если честно, мы в жопе, – мрачно изрек он, рассматривая потолок над кроватью. – Надо было мне предвидеть, что Лавой выкинет какой-нибудь фортель. После того, что случилось, мы можем благополучно забыть о какой-либо внезапности. Теперь Кенниту уж кто-нибудь да сообщит, а это значит, что он нападет на нас, как только увидит. Ну Лавой, ну сволочь! Да и я хорош, дурак. Я бы должен был при первом же подозрении в подстрекательстве к бунту приказать его под килем протащить…»[15]

«Это, конечно, существенно добавило бы порядка на борту», – пробормотала Альтия, уютно устроившаяся у него на руке. Надо ли пояснять, что она лежала в постели подле него и их нагие тела обменивались благодатным теплом. По стенам бродили тени, отбрасываемые мягким светом масляной лампы, и Альтии больше всего хотелось прильнуть к Брэшену потеснее и сладко заснуть с ним рядом. Ее пальцы машинально прошлись по длинному шраму через ребра, оставленному саблей пирата.

«Не надо, – буркнул он раздраженно и даже чуть подался прочь. – Я тут думать пытаюсь, между прочим! Нет бы помочь, так еще отвлекаешь…»

«Так бы сразу и сказал, – с долгим вздохом отозвалась Альтия. – А то сам в постель уложил, а теперь еще недоволен. Нет, правда, я знаю, что надо изо всех сил придумывать, как бы выцарапать Проказницу у Кеннита. Но когда я лежу тут с тобой…»

Она провела ладонью по его груди к животу. И мысленно устремилась далее.

«Значит, – сказал Брэшен и повернулся на бок, лицом к ней, – ты не отказалась бы просто махнуть на все рукой и оставить как есть? И вернуться в Удачный, а здесь будь что будет?»

«Грешным делом, подумывала, – созналась она. – Но не могу. Ты понимаешь… Я-то ведь рассчитывала, что Проказница станет нам первой помощницей против Кеннита. Что, случись бой, она сразу обратится против него и тем поможет нам выиграть. А теперь мы узнали, что Уинтроу находится на борту, что он жив-здоров и что оба они вроде как сердечно привязаны к этому Кенниту. Что тут прикажете думать? Как они оба себя поведут? Но просто повернуться и оставить их я не могу. Это ведь моя семья. Проказница – мой корабль. Того, что связывает с ней меня, ни у кого другого быть больше не может. А значит, добровольно уступить ее Кенниту – все равно что собственного ребенка отдать. Я даже вот что скажу. Сейчас ее, может, Кеннит и вправду устраивает. Но со временем она все равно захочет возвратиться в Удачный. И Уинтроу – он тоже захочет. Но кем они к тому времени будут? Изгоями. Морскими разбойниками. Еще две разрушенные жизни…»

«А ты-то почем знаешь? – возразил Брэшен. Насмешливо поднял бровь и, кривясь в улыбке, спросил: – Возьмем хоть твою сестрицу Кефрию. Видела бы она тебя сейчас! Интересно, что бы она сказала? Согласилась бы, что именно тут твое место? Ой, я тебя умоляю. Небось стала бы твердить, что со временем тебе захочется вернуться домой. Да еще и добавила бы, что я твою жизнь вот-вот загублю. Ну и как ты отнеслась бы к ее поползновениям спасти тебя от меня?»

Альтия чмокнула его в уголок рта.

«Уж если кто тут кого губит, так скорее я тебя, а не наоборот, – сказала она. – Видишь ли, я отнюдь не намерена выпускать тебя из лапок, даже если мы вправду вернемся домой. Другое дело, мы с тобой взрослые люди и хорошо понимаем, чего нам может стоить то или иное решение. – Помолчала и добавила совсем тихо: – И мы готовы платить по счетам, ибо уверены, что сделка все равно того стоит. Но Уинтроу еще почти мальчик. И корабль успел пробудиться перед самым своим уходом из Удачного. Как же мне предоставить их самим себе? Надо хотя бы разыскать их, переговорить с ними, доподлинно вызнать, как они там…»

«Ничуть не сомневаюсь, что капитан Кеннит предоставит нам время для посещения, – сухо отозвался Брэшен. – Может, заглянем еще раз в Делипай да визитные карточки оставим? С припиской: дескать, хотели бы знать, когда он намерен быть дома».

«Я, наверное, глупости несу. Я понимаю…»

«Кстати, а почему бы нам в самом деле не вернуться в Удачный? – спросил Брэшен неожиданно серьезно. – У нас есть Совершенный. Отличный, между прочим, корабль. Так что у Вестритов опять будет живой корабль – кстати, полностью выкупленный. А мы с тобой встанем плечом к плечу и просто откажемся разлучаться. Мы поженимся, да не как-нибудь, а устроим самую настоящую свадьбу – в Зале Торговцев! А если старинные семейства будут противиться, что ж, пошлем их всех далеко и надолго, отправимся в Шесть Герцогств да и произнесем наши обеты перед одной из их священных черных скал…»

Деваться было некуда – Альтии пришлось улыбнуться. Брэшен поцеловал ее и продолжал:

«Мы будем вместе плавать на Совершенном. Всюду, куда захотим. И вверх по Дождевой реке, и на юг дальше Джамелии – к островам, которые так хорошо знал твой отец, и будем торговать там, как торговал он. Дела у нас пойдут хорошо, мы заработаем кучу денег и возместим все, что твоя семья задолжала Чащобам. Так что Малте не придется выходить замуж за нежеланного. Кайл, как я понимаю, погиб, стало быть, спасать некого. А Уинтроу с Проказницей сами не очень-то хотят, чтобы их спасали. Видишь, Альтия? У нас с тобой есть отличная возможность перестать радеть за других и зажить наконец собственной жизнью. Тем более что лишнего нам не надо, а то, что действительно необходимо, у нас уже есть. Отличный корабль и добрая команда при нем. И ты рядом со мной. Большего я у судьбы и просить не хочу! Она и так уже отвалила мне царский подарок, и я намерен его удержать! – Он неожиданно заключил Альтию в объятия. – Просто скажи мне „да“, – шепнул он, щекоча теплым дыханием ее ухо и шею. Просто скажи „да“, и я никогда больше не отпущу тебя прочь…»

У нее так закололо сердце, словно в груди сжимались осколки стекла.

«Нет, – ответила она еле слышно. – Брэшен, я должна попытаться. Я должна».

«Ну вот, – простонал он. – Так я и знал! – Брэшен выпустил ее из объятий и перекатился на спину. – Ну и что же ты предлагаешь, любовь моя? – продолжал он с кривой улыбкой. – Приблизиться к Кенниту, подняв флаг перемирия? Подкрасться к нему во тьме ночной? Встретить его в открытом море и честно бросить вызов? Или правда, что ли, вернуться в Делипай да там его и подождать?»

«Понятия не имею, – созналась она. – И то, и другое, и третье отдает откровенным самоубийством. – Она помолчала и все же сделала выбор: – Кажется, кроме флага перемирия! И не надо смотреть на меня, как на сумасшедшую. Послушай лучше, Брэшен. Вспомни, чего мы наслушались в Делипае! Разве так люди говорят о жестоких правителях, которых боятся? Нет, Кеннит их возлюбленный властелин, рьяно пекущийся об интересах народа! Он дает свободу рабам, которых мог бы выгодно продать. Он щедрой рукой распределяет взятую в море добычу. Куда ни кинь – умный и взвешенный человек. Если мы действительно подойдем к нему с мирным флагом, он должен сообразить, что самое разумное – это нас выслушать. Что он приобретет, напав на нас без разговоров? Мы ведь можем предложить ему деньги в качестве выкупа. И даже кое-что более ценное – доброе расположение по крайней мере одной старинной торговой семьи из Удачного! Если он в самом деле носится с мыслью основать на Пиратских островах свое королевство, ему рано или поздно придется задуматься о законопослушной торговле! Так почему не с Удачным? Почему не с Вестритами?»

Брэшен не перебивая слушал ее, опершись локтем на подушку.

«Убедительности ради следовало бы изложить все это в письменной форме, – сказал он наконец. – Чтобы была не просто голословная договоренность, а обязывающий контракт! И надо подчеркнуть, что наш хилый выкуп – это просто так, для затравки. А настоящие выгоды произойдут от торговых соглашений. – Тут Брэшен прямо посмотрел ей в глаза. – Между прочим, не забывай, что в Удачном тебя кое-кто назовет предательницей. Ты в самом деле хочешь связать свою семью соглашением с людьми, стоящими вне закона?»

Альтия помолчала.

«Я пытаюсь сообразить, как поступил бы мой отец, – тихо сказала она затем. – А он всегда говорил: признак доброго торговца – это способность заглядывать далеко вперед. Это способность сегодня заключать такие сделки, которые закладывают основы завтрашних отношений. Он говорил: выжимать последние крохи дохода из нынешнего предприятия – сущая близорукость. Разумный негоциант нипочем не допустит, чтобы партнер почувствовал себя обойденным. Так вот, я полагаю, что этот самый Кеннит – человек весьма даже успешный. И у него получится основать королевство. И когда это произойдет, новая держава либо перекроет Удачному всю торговлю с южными странами, либо станет еще одним источником прибыли. И еще я думаю, что Удачному с Джамелией делается все более не по пути. Так что Кеннит мог бы стать могущественным союзником нашего города. И ценным торговым партнером. – Альтия снова вздохнула не то чтобы с горечью, но с явственным осознанием судьбоносности принятого решения. – Короче, я непременно хочу попытаться. Я сделаю ему предложение, но не буду прикидываться, будто полномочна говорить от имени всего города. Я только намекну, что туда, куда проник один торговец из наших, непременно последуют и остальные. Так что Вестриты, от имени которых я буду с ним говорить, не долго будут в одиночестве. Надо только подумать, что я могу честно предложить ему. Да, пожалуй, я справлюсь с этим, Брэшен. Честно! – И она рассмеялась, коротко и невесело. – Ох и будет же мне от Кефрии с мамой, когда я им расскажу. Пока-то до них дойдет! Но сейчас мне следует сделать то, что я считаю правильным».

Брэшен лениво обвел пальцем окружность ее груди, его обветренная кисть казалась такой темной на фоне ее бледной кожи. Наклонившись, он поцеловал Альтию. А потом спросил очень серьезным тоном:

«Не возражаешь, если я тут займусь кое-чем, пока ты все обдумываешь?»

«Брэш, но я же кроме шуток…» – засопротивлялась было она.

«Так и я кроме шуток, – заверил он ее. Его руки уже блуждали по ее телу – очень целеустремленно. – Прям серьезнее некуда…»

– Это чему ты так улыбаешься? – прервала Янтарь воспоминания Альтии. Впрочем, она и сама заговорщицки улыбалась.

Альтия даже вздрогнула.

– Ну… ничему, собственно, – пробормотала она виновато.

– Ага, оно и видно, что ничему, – мрачно буркнула со своей койки Йек. Она лежала, прикрыв лицо согнутой рукой, так что Альтия посчитала ее за спящую. Теперь она больше не притворялась. – Тебе ничего, а кое у кого и того нет.

Янтарь строго нахмурилась. Альтия прикусила язык, чтобы удержаться от резкого ответа. Пусть лучше эта ссора так и умрет, не родившись. Она просто посмотрела на Йек и промолчала, но воительницу такой поворот дел отнюдь не устроил.

– Во всяком случае, ты не отнекиваешься, – не без горечи проговорила она, усаживаясь. – Да и как тут что-либо отрицать, когда ты приходишь ни свет ни заря да еще и мурлычешь, точно котенок, тайком нализавшийся сливок. Или сидишь и улыбаешься «ничему», а у самой щеки розовые-розовые, словно у невесты какой. – Она глядела на Альтию, склонив голову набок. – Ты бы побриться его, что ли, заставила. А то всю шею усами тебе расцарапал.

Альтия непроизвольно подняла руку к шее. Запоздало спохватилась и опустила ее. Йек смотрела на нее и не отводила глаз. Альтия поняла, что отмолчаться не получится, и негромко спросила:

– А тебе-то что до этого?

– Да ничего, просто несправедливо все это, – ответила Йек. – И ко всему прочему, ты как-то одновременно оказываешься на должности старпома – и у капитана в постели. – Йек поднялась на ноги и смерила Альтию взглядом, сугубо сверху вниз. – Кабы кое-кто не решил, будто ты не заслуживаешь ни того ни другого.

Ее губы были сжаты в одну прямую черту. Альтия набрала побольше воздуха в грудь и приготовилась к стычке. Йек вела свой род из Шести Герцогств. На тамошних кораблях очередность повышения в должности зачастую решалась кулачной схваткой посреди палубы. Может, Йек рассчитывала, что и здесь так же произойдет? Собиралась при всех поколотить Альтию и тем обеспечить себе место старпома?

Но тут физиономия Йек расплылась в обычной ухмылке. Она дружески ткнула Альтию в плечо кулаком.

– Я, впрочем, думаю, что ты вполне достойна и того и другого, – заявила она. Выгнула бровь, заулыбалась еще шире и осведомилась: – Ну… а он-то как? Годится для дела?

Альтии понадобилось время, чтобы заново собраться с мыслями. Пережить подобное облегчение оказалось непросто. Ее утешило лишь выражение лица Янтарь, внятно говорившее, что Йек провела не только Альтию.

– Годится, – смущенно пробормотала она.

– Ну и слава всем богам. Честно, я только радуюсь за тебя. Только смотри не вздумай ему каждый раз говорить, какой он молодец и все такое прочее. Пускай лучше мужик думает, что ему надо еще чуточку постараться, чтобы как следует тебя ублажить. А то у них, знаешь, иначе воображение пропадает! Ну так я теперь на верхней койке спать буду. – И Йек повернулась к Янтарь с таким видом, как будто та собиралась это оспорить.

– Да на здоровье, – отозвалась корабельная плотничиха. – Сейчас возьму инструменты и разберу лишнюю койку. Как думаешь, Йек, что устроить вместо нее? Может, столик складной? Или пускай просто побольше свободного места будет?

– А разве на этой койке не Хафф теперь спать будет? – самым невинным тоном осведомилась Йек. – Он ведь становится вторым помощником вместо Альтии. То есть как бы и койка ему по наследству положена.

– Жаль тебя разочаровывать, – заулыбалась Альтия, – но он остается в кубрике вместе с прочей командой. Он, видишь ли, полагает, что им там надо между собой кое в чем разобраться. Очень уж Лавой и его перебежчики все вверх дном перевернули. Хафф говорит, что сбежавшие последовали за Лавоем больше из страха. Он их, оказывается, убедил, что они должны встать на его сторону против Брэшена. Потому что идти против Кеннита – это лучше сразу повеситься.

Йек расхохоталась во все горло.

– Ой, не могу! Вот уж удивила так удивила! – Выражение лица Альтии заставило ее чуть-чуть посерьезнеть. – То есть извини, но… В общем, если они с самого начала не въехали, что шансы-то у нас призрачные, значит, они все придурки, и очень хорошо, что мы от них избавились. – Она ухватилась за край койки и без усилия подтянулась, устраиваясь наверху. Альтия как раз сняла оттуда все свои вещи. – А уютно тут, – похвалила Йек. – И хорошо, что верхняя. Люблю, знаете ли, спать сверху. – И она довольно вздохнула. Потом сказала: – Так что это за секрет, который Брэшен так ревностно охраняет?

– Какой секрет? – удивилась Альтия.

– Насчет Кеннита и как мы намерены с ним поступать. Не сомневаюсь, наш капитан приготовил что-то этакое!

– А-а… Ну да. Конечно. Вот именно, – заверила ее Альтия и вскинула на плечо свою моряцкую кису.

О том, что за участь была предначертана Са для тех, кто вел за собой других на верную смерть, лучше было даже не думать.

* * *

Мингслей пожевал губами и поставил щербатую чашку обратно на блюдце. Вместо чая они заваривали зимнюю мяту, взятую с огорода. Добрый черный джамелийский чай вознесся к небесам облаками дыма – как и прочая добыча, награбленная калсидийцами и сложенная в том самом лабазе. Мингслей прокашлялся и спросил:

– Итак. Чего ты для нас добилась?

Серилла не опустила перед ним взгляда. Она успела выработать для себя некое правило и теперь собиралась неукоснительно следовать ему. Правило же гласило: теперь, когда она избавилась от Роэда Керна, ни один мужчина более не заставит ее оробеть. И в особенности тот, кто готов был вообразить, будто прижал ее к ногтю. Неужели вчерашний день так ничему его и не научил?

Тинталья между тем сдержала свое обещание и отправилась разыскивать «Кендри» и прочие живые корабли. В ее отсутствие люди засели составлять всеобъемлющий договор. И Мингслей, не посоветовавшись с Сериллой, с самого начала предложил, чтобы при обсуждении статей и положений решающее слово принадлежало именно ей.

«Она представляет Джамелию, – твердил он во всеуслышание. – А мы все пока еще подданные сатрапии. Надо, чтобы она вела от нашего имени переговоры с драконицей. И чтобы она же правильно распределила наши роли в жизни обновленного города!»

Тогда взял слово тот рыбак, Малявка Келтер.

«Со всем почтением к уважаемой госпоже, хочу все же заметить, что не желаю признавать за ней какие-то особые полномочия. Пусть на здоровье сидит с нами и высказывается как представительница Джамелии, но дело-то касается Удачного, а значит, Удачному его и решать!»

«Ну, коли ты не хочешь уступить надлежащее ей право, так я не вижу, зачем бы вообще нам, новым торговцам, здесь присутствовать, – расшумелся Мингслей. – Тем более что нам отлично известно, что и старинные торговцы не очень-то рвутся признавать законность наших прав на наши земли и…»

«Счастливый путь, – вздохнула предводительница татуированных. – Или сиди здесь в качестве свидетеля, но только, во имя всего святого, заткнись! Дело и так к вечеру: нам может не хватить времени на обсуждение действительно важных дел, а тут еще ты со своим представлением…»

Остальные члены собрания уставились на Мингслея, выражая молчаливое согласие со словами бывшей рабыни. Мингслей поднялся и с угрозой в голосе проговорил:

«Мне известно кое-что важное! Кое-что такое, что впоследствии заставит вас пожалеть, что я не остался и не поделился этим знанием с вами. Кое-что такое, что сведет на нет все, о чем вы тут договоритесь. Кое-что такое, что…»

Но довершить свою речь ему не удалось: двое крепких парней из числа народа Трех Кораблей подошли к новому торговцу, подхватили так, что ноги Мингслея отделились от пола, и тихо выставили его за дверь покоя для заседаний Совета. Он только и успел с этаким возмущенным недоумением оглянуться на Сериллу. Он ни мгновения не сомневался, что она примет его сторону. А она не приняла. И даже не попыталась взять в свои руки ведение нынешнего совещания, предпочтя предложенную ей роль наблюдательницы от Джамелии. И – совсем уже нечаянным образом – выступила в качестве главной блюстительницы изначальных хартий Удачного. Между прочим, тут-то сказалась ее книжная ученость Сердечной Подруги, работавшей еще с прежним сатрапом. По некоторым положениям хартий ее познания оказались глубже и шире, чем у самых просвещенных торговцев из старинных семей, что и снискало ей вполне заслуженное уважение, граничившее с восторгом. Кажется, до них начинало доходить, что ее тонкое понимание договоренностей между Джамелией и Удачным могло-таки сослужить им всем добрую службу. Новые торговцы выказали гораздо меньшее удовлетворение.

И вот теперь она сидела лицом к лицу с главнейшим их представителем и, по сути, подначивала его окончательно выяснить отношения.

Мингслей же для себя объяснил ее затянувшееся молчание смущением.

– Вот что я тебе скажу, – начал он. – Ты уже дважды нас подвела, и очень здорово подвела. А следовало бы тебе помнить, с кем надо дружить! Что вообще это за чепуха с восстановлением изначальных хартий? Мы-то что от нее будем иметь? Ничего! Могла бы ты и получше о нас позаботиться! – Мингслей передвинул чашечку на блюдце и коварно добавил: – Особенно после всего, что мы для тебя сделали.

Серилла не спеша отпила чаю. Они сидели в гостиной бывшего дома Давада. Калсидийские налетчики успели сжечь восточное крыло особняка, но эта часть дома оставалась вполне годной для проживания. Серилла едва заметно улыбнулась про себя. Ее чашечка в отличие от чашки Мингслея не была треснута. Пустячок, а приятно. Она наконец избавилась от страха обидеть его. Она прямо посмотрела на Мингслея, понимая, что настало время подвести черту.

– Я действительно собираюсь в полной мере восстановить изначальный договор, – сказала она. – И даже более: я намерена предложить его в качестве краеугольного камня в основание обновленного Удачного. – И она лучезарно улыбнулась Мингслею, как если бы ей только-только явилась некая блистательная идея. – Полагаю, если бы вы захотели отправиться вверх по реке, торговцы из Чащоб предложили бы вам то же, что и татуированным. Конечно, и требования были бы предъявлены те же самые. Вам пришлось бы везти туда с собой своих законных дочек и сыновей. Постепенно они переженились бы с местными и получили звание торговцев!

Мингслей так и отшатнулся прочь от стола. Торопливо вытащил носовой платок и промокнул губы.

– Ты что, издеваешься, госпожа Подруга? – выговорил он. – Такое мне предложить!

– А что такого-то? – удивилась Серилла. – Я всего-то хочу, чтобы ты и твои так называемые новые торговцы уселись за стол переговоров на тех же основаниях, что и все остальные. И, как всем прочим, им следует уяснить: чтобы оказаться в самом деле принятыми здесь, им придется выполнить кое-какие условия!

Его глаза так и сверкнули.

– Быть принятыми! Да мы и так имеем полное право жить здесь! У нас есть грамоты, подписанные самим сатрапом Касго, о жаловании нам земельных наделов и…

– Грамоты, купленные ценой немыслимых взяток и подношений. Уж кому-кому, а вам было отлично известно, что взятки – единственный способ получить такие пожалования. Так было куплено то, чего он не мог вам дать по закону. Ты говоришь мне о грамотах, основанных на обмане и нарушенных обещаниях! – И она отпила еще глоток чаю. – Если бы дело обстояло иначе, разве вы согласились бы вывалить за них такую уйму деньжищ? Ты купил себе письменно зафиксированную ложь, «новый торговец». А теперь весь Удачный узнал наконец правду. И состоит она в том, что если у кого и есть полное право здесь жить, так это у рыбаков с Трех Кораблей. Они установили это право в переговорах с жителями Удачного сразу же по прибытии сюда. А прошлым вечером те давние переговоры были продолжены. Теперь у них будут земельные наделы и право голосовать в Совете, и это станет наградой за мужество, проявленное в битве против захватчиков. Конечно, никто не торопится причислять их к сословию торговцев. Это будет достигнуто разве что путем смешанных браков. Я, впрочем, склонна думать, что звание старинного торговца очень скоро превратится в некий парадный титул, не дающий особенных привилегий; реально правящим сообществом, как раньше, им уже не бывать. Еще мне представляется, что народ Трех Кораблей весьма дорожит своим именем и своей самостью. Что же касается татуированных, то те из них, кто решит остаться в Удачном, примутся усердно трудиться на восстановлении города, зарабатывая себе таким путем право землевладения. И те, кому это удастся, вместе с землей получат право голосовать, так что и они окажутся на равных со всеми прочими полноправными жителями.

– Понятно, понятно. – Мингслей откинулся в кресле и с удовлетворением сложил руки на животе. – Ну нет бы сразу прямо с этого и начать! Если право голоса и участие в управлении городом зависят от обладания земельными наделами, стало быть, нам, новым торговцам, вовсе нечего опасаться.

– Естественно. Как только вы законным образом приобретете участки земли – милости просим в Совет.

Мингслей побагровел так, что она даже испугалась, как бы его не хватил удар. Когда же он заговорил, то живо напомнил ей кипящий чайник, плюющийся перегретым паром:

– Ты нас предала!

– А чего ты хотел? – отозвалась Серилла невозмутимо. – Вы сами совершили преступление против сатрапии, соблазнив Касго подписать жалованные грамоты, противозаконность которых тогда уже была очевидна. Потом вы явились сюда – и воистину провинились перед Удачным, испоганив его берега работорговлей, к тому же подорвавшей вековой уклад здешней жизни. Но вам и того показалось мало. Ты и твои приспешники надумали захватить уже все. Не только земли Удачного, но и его тайную торговлю! – Она в очередной раз отпила чаю и спокойно улыбнулась Мингслею, после чего продолжила: – А чтобы вернее достичь этого, вы вознамерились вовсе уничтожить сатрапа. И собрались использовать его убийство в качестве предлога, чтобы дать калсидийцам перерезать торговцев из старинных семей, – вам было все равно, лишь бы их имущество отошло к вам. Ну что ж, калсидийцы вам отплатили таким же предательством. То-то вы, помнится, изумлялись! Если бы при этом вы еще и чему-нибудь научились! Так нет же. Решили подмять еще и меня, как подмяли сатрапа, только не взятками, а угрозами. Ну так и получите по заслугам. Я тоже вас предала… Если только можно назвать предательством то, что я открыто возвысила голос за ценности, в которые верила всегда! – И она продолжала самым деловым тоном: – Землю получат те из вашего сословия, кто прославит себя отменным трудом в городе наряду с татуированными и людьми Трех Кораблей. Так решили сами жители Удачного, я их к этому не подталкивала. И лучшего вам никто не предложит. Вот только думаю, что твои люди на это не пойдут, потому что их сердечные привязанности – не здесь. И никогда здесь не были. Ведь здесь нет ни ваших жен, ни ваших наследников и наследниц. Вы всегда рассматривали Удачный в качестве места, где можно погреть руки, и только. Для вас этот город – не дом. И подавно не шанс начать жизнь заново.

– А нагрянет джамелийский флот, что тогда? – осведомился Мингслей. – Наши послания, отправленные в Джамелию с почтовыми птицами, уведомили столицу о том, что от старинных торговцев следует ждать государственной измены. Теперь они смогут убедиться, что мы были тысячу раз правы в своих предостережениях! Это ты и твои друзья, старинные торговцы, отправили сатрапа на смерть!

Ее голос сделался холоден.

– Вот как? Значит, ты отважно признаешь свое участие в заговоре против сатрапа Касго – и тут же принимаешься угрожать мне последствиями? – Серилла с царственным презрением покачала головой. – Если бы Джамелия вправду собиралась выставить против нас флот, это уже было бы сделано. Похоже, те, кто лелеял надежду отправиться на север и как следует пограбить Удачный, ныне заняты сохранением того, что сами имеют, – либо я ничего уже не понимаю! Но даже если предположить, что этот столичный флот, которым нас последнее время так часто стращают, все-таки явится, – ох не думаю, чтобы он оказался очень силен и велик! Видишь ли, я слишком хорошо знакома с состоянием джамелийской сокровищницы. И я знаю, что весть о гибели сатрапа и угроза междоусобной войны не очень-то поспособствуют тому, чтобы вельможи раскошеливались. Я догадываюсь, на что надеялись заговорщики. Вы полагали, что ваши столичные подельники явятся сюда с боевыми кораблями и выложат вам Удачный на блюдечке. Ну и от калсидийцев вас оградят, если те начнут уж очень наглеть. Как оно, собственно, и произошло, только гораздо раньше, чем вы полагали!

Серилла слегка перевела дух и налила себе еще чаю. С вежливой улыбкой она указала чайничком на чашку Мингслея – дескать, не хочет ли он? – и решила истолковать его яростное молчание как отказ.

– Так вот, – продолжала она свой политический обзор, – если этот флот однажды все-таки покажется в здешних водах, его встретит дипломатически выверенная сердечность… и хорошо укрепленная гавань. Они увидят город, восстанавливающийся после ничем не оправданного калсидийского нападения. Я все это к тому, что неплохо бы тебе, Мингслей, взглянуть на положение своих собратьев, новых торговцев, под совершенно непривычным тебе углом. Вот скажи мне, к примеру, что вы намерены делать, если сатрап окажется жив? Ибо, если предположить, что драконица не солгала нам, утверждая, что Малта Вестрит не погибла, из этого следует, что и сатрап, вероятно, выжил с нею вместе. Какие неприятности это обстоятельство может вам принести? Особенно если учесть, что у меня есть собственноручно тобою написанное свидетельство о том, что против него существовал заговор новых торговцев. Нет, конечно, не то чтобы ты был лично замешан… – Она положила в мятный взвар ложечку меда и стала задумчиво размешивать. – В любом случае, допустим, появляется этот флот. И его встречает не демонстрация силы и подавно не зрелище бунта и беспорядков, а сугубо вежливое приветствие. Что ж, поживем – увидим. – Она наклонила голову и одарила Мингслея чарующей улыбкой. – Я, кажется, совсем забыла напомнить тебе, что, прежде чем добраться сюда, джамелийским кораблям придется миновать сперва Пиратские острова, а потом еще и так называемые калсидийские сторожевики. Я думаю, это будет все равно что прорываться сквозь рой разъяренных пчел. Так что, когда столичные суда все-таки окажутся здесь, они будут рады-радешеньки оказаться в мирной гавани, к тому же под защитой драконицы. – Она еще помешала ложечкой в чашке и невинно осведомилась: – Или ты уже забыл про Тинталью?

– Ты еще пожалеешь об этом, – уведомил ее Мингслей. И так резко вскочил, что со столика полетели и посуда, и столовые приборы. – Помогая нам, ты могла бы добраться до самых вершин власти! Ты вернулась бы в Джамелию богатой, обеспеченной женщиной и прожила остаток дней своих, наслаждаясь лоском столицы! А ты вместо этого предпочитаешь связать свою судьбу со здешним захолустьем, населенным грубой деревенщиной. Здесь же нисколько не уважают сатрапию! Ты здесь так и будешь никем! Просто независимой женщиной, живущей как все, и только!

И он вылетел из комнаты, с грохотом захлопнув за собой дверь. «Будешь просто независимой женщиной, живущей как все, и только…» Знать бы Мингслею, какое благословение он призвал на ее голову, вместо того чтобы проклясть!

* * *

Кендри вернулся в гавань Удачного самостоятельно. С его парусами управлялась довольно-таки поредевшая команда, но корабль летел как на крыльях. Рэйн Хупрус наблюдал за его приближением, сидя на дырявой крыше обгорелого лабаза в порту. Тинталья описала над ними круг в небесах, блеснув серебром. Ее разум коротко соприкоснулся с сознанием Рэйна.

«Та, которую вы зовете Офелией… Она тоже идет домой».

Рэйн смотрел, как Кендри швартовался возле одного из уцелевших причалов. Сразу было видно, что живой корабль сильно переменился. Носовое изваяние – симпатичный мальчишка – больше не размахивало руками и не горланило, радуясь счастливому возвращению. Кендри крепко жмурил глаза, скрестив на груди руки. Рэйн догадывался, что с ним произошло. Должно быть, Тинталья поведала Кендри о том, кем он, бедняга, на самом деле являлся. И так уже, путешествуя на борту живого корабля, Рэйн смутно чувствовал присутствие дракона, таившегося в недрах личности Кендри, и ощущение было, прямо скажем, не из приятных. А теперь, когда его воспоминания, надо думать, полностью пробудились…

Рэйн почувствовал, как душу заливает медленная и неотвратимая жуть. Похоже, подобная перемена должна была произойти с каждым из живых кораблей и ему предстояло это увидеть. Он представил себе их потрясенные лица, их взгляды, обращенные в себя… Каждый станет живым обвинением ему, Рэйну, в том, что некогда совершили его предки. Пусть даже по незнанию совершили, но кому теперь от этого легче? В любом случае, они отняли у нерожденных драконов их настоящие жизни, а души обрекли на бескрылую и бесполую вечность в облике парусных кораблей.

Рэйн понимал, что должен радоваться хотя бы тому, что Офелия, по всей видимости, вышла победительницей из схваток с калсидийскими кораблями. Однако радости не было. Он лишь представлял себе, как Грэйг Тенира примчится на пристань приветствовать Офелию, которую любил всю жизнь, – и увидит перед собой глаза драконицы, злобно горящие на деревянном лице. Рэйну отчаянно не хотелось при этом присутствовать. Ибо тогда станет совсем очевидно, что его пращуры нанесли непоправимый ущерб не только драконьему роду. Ему достаточно будет взглянуть на друга, чтобы понять, какой удар обрушился на все старинные семьи Удачного, привыкшие гордиться своими семейными кораблями.

«Сколько перемен! Сколько перемен!» – билось у него в голове. Слишком многое переменилось за такое краткое время, так что ему стало совсем трудно разобраться в собственных чувствах. Вроде бы ему следовало прыгать на одной ножке от счастья, что Малта оказалась жива. И Удачный сумел объединиться на прочных вроде бы основаниях, и был написан договор, ожидавший только значка драконьего когтя. И калсидийцев прогнали, наголову разгромив, – по крайней мере на ближайшее время. И даже у него, Рэйна, прорезалось какое-никакое будущее. Если судьба окажется хоть сколько-нибудь справедлива, ему предстояло открыть и исследовать еще один город Старших, причем на сей раз не будет никакого поспешного разграбления лежащих на поверхности сокровищ – он будет сам всем заправлять и подобного не допустит. И Малта будет с ним рядом. И все будет хорошо. И время залечит все раны.

Только ему почему-то упорно не верилось, что все так и произойдет. Наверное, оттого, что короткое соприкосновение с Малтой при посредстве Тинтальи было для него словно запах вкусной пищи для полумертвого от голода человека. Его сердце рвалось к ней. И зыбкими возможностями удовлетворяться никак не желало.

Из выгоревшего лабаза, на котором он сидел, послышался какой-то шум, и Рэйн поглядел вниз, ожидая увидеть бродячую кошку или собаку. Но нет: между кучами мусора пробирался Сельден.

– Эй, ты что там делаешь? – окликнул Рэйн с беспокойством. – Смотри, крыша на голову упадет!

– То-то ты сам на ней и сидишь, – отозвался Сельден невозмутимо.

– Мне просто нужно было забраться повыше, чтобы увидеть, как подходят корабли, и не проморгать Тинталью. Сейчас спущусь.

– Вот и хорошо. Она отправилась почистить чешуйки, но скоро вернется, чтобы поставить свой знак на свитке, подготовленном Советом. Она хочет, чтобы Кендри немедля нагрузили всякими припасами и отправили на нем мастеровых вверх по реке. Ей не терпится, чтобы работы начались как можно скорее.

– И где, интересно, мы должны раздобыть эти припасы? – насмешливо поинтересовался Рэйн.

– А это ее не слишком волнует. Я уже предложил, чтобы для начала Кендри принял на борт мастеровых, ушел наверх и сделал остановку в Трехоге. Взял там кого-нибудь, кто хорошо знает реку, и потом двинулся к месту, где застревали змеи… то есть драконьи личинки. Пусть люди сначала посмотрят, как обстоит дело и какие необходимы работы, а потом уж прикидывают, с чего начинать!

Рэйн не стал его спрашивать, откуда вдруг такие познания и такая взрослость суждений. Он просто поднялся и осторожно двинулся вдоль края кровли. Зимнее солнце вновь заиграло на чешуе, пробивавшейся у Сельдена на лице.

– Вообще-то, она прислала тебя за мной, верно? – спросил Рэйн, спрыгивая наконец вниз. – Хочет удостовериться, что и я тоже там буду?

– Если бы она хотела твоего присутствия, она сама бы тебе так и сказала, – был ответ. – Нет. Я пришел именно за этим, но по своей воле. Я думаю, ты нужен, чтобы окончательно связать ее обещанием. Если предоставить ее самой себе, она только и будет беспокоиться о своих змеях да о закукленных драконах, которые, может быть, еще лежат где-нибудь в подземельях. Так что, прежде чем она соберется за Малтой лететь, месяцы успеют пройти.

– Месяцы? – Рэйн уже готов был рвать и метать. – Да нам прямо сегодня отправиться надо бы! – Он не успел еще выговорить эти слова, а в душе уже возникла тошнотворная определенность. Какое «сегодня»! Дело явно затянется на много дней. Даже на то, чтобы все стороны скрепили подписями договор, следовало положить добрые сутки. А потом еще будут отбирать людей для путешествия в верховья реки, потом собирать припасы для Кендри, потом грузить несчастный корабль. Рэйн все же сказал: – Малта для нее столько сделала! Кажется, не грех бы и кое-какую благодарность испытывать.

Сельден прислушался к чему-то в себе и нахмурился.

– Ей не то чтобы не нравится Малта, – сказал он затем. – Или ты сам. Она совсем не думает о вас дурно. Просто драконы и змеи для нее настолько важнее всех человеческих дел, что заставить ее выбирать между ими и спасением Малты – это все равно что тебя заставили бы выбирать между Малтой и, скажем, голубем. – Сельден помолчал, потом заговорил снова: – С точки зрения Тинтальи, все люди более-менее на одно лицо, а все наши заботы – ничтожней мышиной возни. Так что от нас самих зависит, будет ли она придавать им хоть какое-нибудь значение. Тем более что если у нее получится спасти свой народ, нам придется делить наш мир с драконами. Вернее, они будут считать, что это они делят с нами свой мир. В общем, как когда-то говорил мой дедушка: «Когда начинаешь с кем-то иметь дело, сразу веди себя с ним так, как собираешься вести и в дальнейшем». И вот, сдается мне, это может быть справедливо и в отношении драконов. Я думаю, надо нам не откладывая дать понять, какого рода отношения мы хотели бы видеть между собой и ее племенем.

– Но ждать еще несколько дней…

– Повременить несколько дней всяко лучше, чем тщетно ждать до могилы, – снова очень по-взрослому заметил Сельден. – Мы хоть знаем, что Малта жива. Как тебе показалось, угрожает ли ее жизни опасность?

– Трудно сказать, – вздохнул Сельден. – Я чувствовал присутствие Малты. – И сознался: – Но она как будто отказывалась на меня внимание обращать!

Оба замолчали. Зимний день дышал холодом, но ветра не было, и небо от горизонта до горизонта сияло голубизной. Отовсюду слышались голоса и перестук молотков: Удачный понемногу восставал из руин. Идя с Сельденом по городским улицам, Рэйн всей кожей чувствовал перемену в настроении жителей. Народ трудился весело и азартно, с явной верой в доброе завтра. Татуированные, рыбаки с Трех Кораблей, старинные и новые торговцы – все вкалывали сообща. О серьезной деловой жизни еще рано было говорить, но на перекрестках мальчишки уже вовсю продавали съедобных моллюсков и дикую зелень. В городе как будто даже прибавилось населения. Те, кто прятался, повылезали из укрытий, в Удачный вернулись пытавшиеся отсидеться в пригородах, и даже беженцы, недавно запрудившие все дороги, кажется, понемногу поворачивали назад. Черный прилив злосчастья отхлынул. Удачный на глазах возрождался из пепла.

– Похоже, ты очень много знаешь о драконах, – заметил Рэйн, обращаясь к Сельдену. – Откуда бы?

Сельден ответил вопросом на вопрос:

– А я, похоже, превращаюсь в жителя Чащоб, так ведь?

Рэйн предпочел не обмениваться с ним пристальными взглядами. Вряд ли Сельдену понравилось бы то, что происходило с лицом его старшего друга. Рэйн сам замечал, что последнее время его внешность начала меняться быстрей прежнего. Даже ногти сделались толстыми и твердыми, словно рог. Обычно это случалось с торговцами из Чащоб не раньше лет этак пятидесяти.

– Похоже на то, – сказал он. – Тебя это печалит?

– Меня – нет. А вот маме, по-моему, не нравится. – И прежде, чем Рэйн успел что-нибудь сказать, Сельден продолжал: – Мне теперь и сны снятся, какие положены жителю Чащоб. С той самой ночи, когда я заснул в подземном городе. Помнишь, ты разбудил меня, когда нашел? В тот раз я не услышал музыки, как Малта, но, наверное, если бы сейчас вернуться туда – услышал бы. Знание растет во мне словно бы само по себе, а откуда оно приходит – не знаю. – И мальчик свел брови, одетые чешуей. – По-моему, это знание раньше принадлежало кому-то другому, но я его вроде как унаследовал. Слушай, это не то, что у вас называют «потонуть в воспоминаниях», а, Рэйн? Сквозь меня словно бы течет река чьей-то памяти. Мне что, с ума сойти предстоит?

Рэйн положил руку ему на плечо и крепко стиснул. Такие узкие, хрупкие, худенькие плечи – и такой груз.

– Совсем не обязательно, – заверил он Сельдена. – С ума сходят не все. Некоторым везет, и они научаются не тонуть в этой реке, а плыть вместе с ней.

Глава 20

Пленники

– Так ты уверен, что не замерзнешь? – в тысячу первый раз спросила Янни Хупрус.

Сельден покосился на Рэйна и тайком закатил глаза, выражая ему полное сочувствие, и молодой житель Чащоб помимо воли ощутил, что улыбается.

– Не знаю, – честно ответил он матери. – Но вот то, что если я еще что-нибудь на себя натяну, то вывалюсь из всех этих слоев прямо в когтях у драконицы – это уж точно! – Такой довод заставил Янни умолкнуть, и Рэйн заверил ее: – Да все у меня будет в порядке, мама. Всяко не хуже, чем в шторм по морю плавать.

Все они стояли на площадке, наспех расчищенной позади Зала Торговцев. Тинталья потребовала, чтобы отныне и в будущем в любом городе, подвластном торговцам, имелись такие площадки, достаточные, чтобы опуститься наземь дракону. А буде крылатый гость действительно припожалует – жителям вменялось в обязанность оказать ему всяческое гостеприимство и выставить надлежащее угощение. Нелишне упомянуть, что выработка определения этому самому надлежащему угощению заняла добрых несколько часов. В конце концов высокие договаривающиеся стороны сошлись на том, что угощение должно быть живым, а по совокупному весу не уступать хорошо откормленному бычку-первогодку. Правда, Удачный нынче жил совсем небогато, да и пастбищ со скотом в округе было не густо, а посему Тинталью предупредили, что, по крайней мере, в ближайшем будущем угощать будут в основном курами и гусями. Драконица надулась, но у кого-то хватило ума предложить ей подогретое масло и – в любой час дня и ночи – услуги по чистке и умащиванию шкурки, и она сменила гнев на милость.

Такая игра в мелкие придирки и уступки продолжалась несколько дней, и Рэйн начал всерьез опасаться, что вот-вот спятит. Тем временем между Удачным и Трехогом вовсю сновал десяток с небольшим уцелевших почтовых голубей; бедные птицы чуть не падали на лету от изнеможения, и все-таки кратенькие послания, доставляемые ими, были бессильны охватить весь объем событий, происходивших в двух городах. Рэйну доставила величайшее облегчение одна-единственная строчка, известившая, что его отчим и сводная сестра вернулись в город живыми и здоровыми, а Бендир уже отбыл из Трехога вверх по реке, чтобы изучить место, отмеченное Тинтальей на миниатюрной карте долины, присланной опять-таки с голубем. Ему, хорошо знакомому с земляными и строительными работами, было поручено прикинуть объем работ по углублению дна, а заодно не пропустить знаки возможного присутствия еще одного города Старших, погребенного в земле где-нибудь неподалеку. Таким образом были сделаны первые шаги от слов к делу во исполнение планов Тинтальи, и довольная драконица наконец согласилась отправиться с Рэйном на поиски Малты.

Рэйн даже удивился, сколько народу явилось их проводить. Он сказал себе, что людьми двигало не участие, а скорее любопытство, ведь жизнь или смерть Малты навряд ли могли для них что-нибудь значить.

«Ну, готов наконец?» – раздраженно поинтересовалась Тинталья. Установившаяся между ними связь позволяла ей разговаривать с ним мысленно, так что Рэйн очень хорошо чувствовал ее нетерпение.

Он решительно постарался разделить навеваемые ею ощущения от собственных и обнаружил, что хвастаться было особенно нечем. Он жутко нервничал и боялся. Тем не менее он шагнул навстречу драконице:

– Я готов.

– Что ж, – отозвалась она. И на прощание обвела взглядом всех собравшихся. – Когда вернусь, буду ждать результатов. Достойных результатов!

Сельден, стоявший рядом со своей матерью, Кефрией, вдруг подбежал к Рэйну и сунул ему в руки небольшой полотняный мешочек. В мешочке что-то постукивало.

– Вот, – сказал он, – возьми! Это Малтины. Вдруг помогут?

Рэйн распутал завязки и растянул горловину мешочка, полагая, что внутри окажутся какие-нибудь украшения. К его удивлению, там лежала горстка цветных медовых леденцов. Рэйн озадаченно глянул на Сельдена. Тот передернул плечами.

– Просто я вчера сходил в наш старый дом, – пояснил он. – Мало ли, думаю, вдруг что-то осталось. Ну, там все либо украдено, либо уничтожено, так что я пошарил по разным закоулкам, куда не вдруг сообразишь заглянуть. – Сельден расплылся в проказливой ухмылке меньшого братца. – Я же знал, где Малта прятала свои леденцы. Она любит вот такие, медовые. Я и подумал, может, немножко погреешься, если холодно будет. Она бы, наверное, не возражала!

Рэйн с тоской подумал о том, как это было похоже на Малту. Сладости, припрятанные в укромном уголке: а то мало ли что может случиться назавтра! Рэйн засунул мешочек в свой поясной кошель, и так уже набитый до отказа.

– Спасибо, – проговорил он очень серьезно. Натянул на лицо шерстяную вуаль и туго подоткнул ее под воротник куртки. Сквозь такую мало что разглядишь, но зато лицо не замерзнет.

– Это ты правильно, – похвалил Сельден. – Знаешь, а ты за последнее время здорово переменился. Когда я первый раз увидел тебя, я, помню, подумал, что ты почти совсем как обычный человек, так что Малта вряд ли будет сильно переживать. А ты вон какой стал бугристый! – Мальчик провел рукой по своим щекам, по украшенному чешуей лбу и весело предрек: – А уж меня когда увидит, небось рухнет на месте!

Драконица оторвала от земли передние лапы.

– Поторопись! – велела она Рэйну. И добавила тоном помягче, обращаясь к Сельдену: – Отойди в сторонку, мой маленький певец, и лучше отвернись. Когда я ударю крыльями, полетит такая пыль, что ты можешь ослепнуть, а мне бы этого совсем не хотелось!

– Благодарю тебя, о величайшая, – прочувствованно ответил он. – Хотя что такое утрата зрения, если последним, что увидят мои глаза, станет твой взлет в неистовом сверкании лазури и серебра! Мне бы этого воспоминания до конца дней моих было достаточно.

– Ах ты маленький льстец, – восхитилась драконица.

Она, впрочем, и не пыталась скрыть своего удовольствия. Дождавшись, пока Сельден удалится на безопасное расстояние, она подхватила Рэйна с земли, словно тряпичную куклу, и он повис, притиснутый к ее груди, чувствуя, как дурацки болтаются в воздухе ноги. Расправив крылья, она тщательно отряхнула их и чуть присела, напружинивая могучие задние лапы. Взмахнула крыльями раз и другой, примериваясь для броска в небеса. Рэйн хотел было крикнуть своим что-нибудь на прощание, но не смог толком набрать воздуха в грудь. Тинталья рванулась вверх до того внезапно, что у него голова чуть не отвалилась. Люди кругом площадки что-то кричали, но ветер, гремевший в крыльях драконицы, все заглушал. В лицо Рэйну бил такой поток холодного воздуха, что он плотно зажмурился. Когда же он сумел снова разлепить веки, то увидел под собой переливчатый серо-голубой ковер, затканный тончайшим муаровым рисунком. «Море, – сообразил он, – далеко, далеко внизу…»

Да, теперь под ним не было совсем ничего, кроме воздуха и глубокой холодной воды. Рэйн сглотнул, давя подступающий страх.

– Ну? Куда отправимся? – поинтересовалась Тинталья.

– Туда, где Малта! – Вот и все, что он был способен ответить.

– Я уже объясняла тебе: я всего лишь чувствую, что она жива. А где именно она находится, никакого понятия не имею.

Видимо, Рэйн излучил такую волну острого отчаяния, что Тинталья сжалилась над ним.

– Давай посмотрим, может, у тебя что получится, – предложила она.

И Рэйна сразу же коснулось ее ощущение бытия Малты. Он закрыл глаза и полностью отдался этому чувству, нимало не родственному обычным человеческим представлениям о слухе, зрении и обонянии, но тем не менее очень реальному. Рэйн даже поймал себя на том, что принялся глубоко дышать через рот, словно пытаясь ощутить вкус ее запаха в порывах стылого ветра и даже посылая что-то от себя самого ей навстречу.

Они соприкоснулись в состоянии какой-то усталой и размягченно-теплой сонливости, почти как тогда, когда им подарила единение сновидческая шкатулка и Рэйн уловил ее восприятие окружающего. Ей было тепло, и все кругом медленно, плавно покачивалось. Он дышал с нею вместе, вбирая отчетливо узнаваемые запахи корабля. Осмелев, Рэйн до некоторой степени отрешился от собственного тела и потянулся к ней всем существом. Малта лежала в теплой постели. Он уловил ритм ее дыхания и присоединился к нему. Она спала, сунув под щеку ладонь. Рэйн стал этой ладонью и притронулся к ее теплой щеке, бережно погладил ее. Малта улыбнулась во сне.

«Рэйн…» – пробормотала она, вряд ли понимая, что на самом деле происходило.

«Малта, любовь моя, – отозвался он тихо и ласково, боясь испугать и потревожить ее. – Где ты?»

«В постели», – вздохнула она и опять улыбнулась. Улыбка содержала призыв. Кажется, она решила, что ее посетило любовное сновидение.

«Но где все-таки?» – настаивал он, мужественно не поддавшись влечению.

«На корабле… калсидийском…»

«А куда идет ваш корабль?» – спросил он, уже понимая: ничего не получится. Его назойливые вопросы беспокоили ее, нарушая сон, и он почувствовал, как ослабевает установившаяся было связь. Рэйн прилагал все усилия, но ее разум начал пробуждаться, и его настойчивость была тому виной.

– Куда идет корабль? – прокричал он в пустоту. – КУДА?

* * *

– Да в Джамелию, в Джамелию он идет! – пробормотала Малта. Что-то заставило ее резко сесть в постели, и она проснулась от собственного движения. – В Джамелию, – повторила она, понятия не имея, что это за вопрос, на который она отвечает.

У нее было смутное чувство, будто ее выдернули из какого-то очень интересного сна, но, вот жалость-то, ни единой детали вспомнить не удавалось. Впрочем, так оно было даже легче. Днем ей удавалось держать свое воображение в узде. Ночи были чреваты мучительными сновидениями о Рэйне, полными чувства невосполнимой потери. Да. Лучше уж проснуться и ничего не помнить, чем пробудиться с лицом, мокрым от слез. Малта непроизвольно поднесла ладони к щекам и обнаружила, что одну щеку как-то странно покалывало. Она потянулась и поняла, что заново уснуть не удастся. Малта отбросила покрывало и, зевая, поднялась на ноги.

Теперь она уже почти привыкла к роскошной обстановке каюты. Впрочем, привычка совсем не мешала упиваться и наслаждаться. Все началось с того, что калсидийский капитан отрядил ей в помощь двоих матросов и дал позволение забирать из трюмных запасов решительно все, что может обеспечить благоденствие и удобство сатрапа. Немного подумав, Малта приняла решение не стесняться. Очень скоро на полу оказался толстый ковер, а на стенах – яркие шпалеры приятных теплых тонов. Дымную лампу сменил хороший канделябр. Ложе сатрапа покрыли пушистые медвежьи меха и густые овчины, да и она сама теперь спала среди мехов и многочисленных одеял. Кроме того, матросы притащили для Касго роскошный кальян и повесили парчовую занавесь, защищавшую монарха от сквозняков.

Сейчас из-за этой занавеси раздавалось неровное всхрапывание. Ну и очень хорошо. Можно спокойно одеться, пока он еще спит. Тихо ступая, Малта пересекла каюту, раскрыла объемистый сундук и принялась со вкусом рыться в ворохе разнообразных нарядов. Ее руки ласкали ткани всех возможных цветов, видов и выделки. Ей приглянулось нечто мягкое, синее, теплое на ощупь. Она вытащила это нечто наружу и приложила к себе. Платье оказалось великовато, но Малта не сомневалась, что сумеет приспособить его по фигуре. Она еще раз оглянулась на сатрапскую занавеску, затем накинула одеяние через голову. Когда платье упало на плечи, Малта выскользнула из своей ночной рубашки и лишь потом продела руки в длинные мягкие рукава. Платье едва заметно пахло духами: наверное, ими пользовалась его прежняя обладательница. Несложно было догадаться, какими путями угодили к калсидийцам и одеяния, и сам сундук, но вряд ли стоило особо об этом задумываться. Помимо прочего Малта понимала: если бы она вздумала из принципа донашивать свои лохмотья, законную хозяйку нарядов это вряд ли оживило бы. А вот ей самой, скорее всего, пришлось бы весьма даже плохо.

Во внутреннюю сторону крышки сундука было встроено зеркало, но Малта как могла обходила его взглядом. В самый первый раз, когда она в тихом восторге запустила руки в сундук, ей тут же пришлось столкнуться с собственным отражением. И оно оказалось таково, что лучше было вообще на него не смотреть, ибо шрам на лбу поистине превзошел самые худшие ее ожидания. Он выдавался двойным и довольно толстым валиком бледной плоти, нижним концом почти достигая переносицы, а верхним – теряясь в волосах. Помнится, она не поверила собственным глазам и в ужасе принялась ощупывать жуткий рубец, потом на четвереньках поползла от зеркала прочь.

А сатрап расхохотался.

«Вот видишь? – сказал он насмешливо. – Именно об этом я тебе и говорил. Миг красоты миновал для тебя, Малта. Надеюсь, у тебя хватит ума научиться быть услужливой и полезной, ибо это единственное, что теперь тебе остается. Так что, если у тебя и осталась какая-то гордость, это всего лишь самообман…»

Она бы и хотела по достоинству ответить на эти поганые слова, но язык прилип к нёбу, а мысли в голове на некоторое время просто исчезли. Так что она просто смотрела на этот кошмар, называвшийся ныне ее лицом, не в силах ни двинуться с места, ни оторвать взгляд.

Сатрап вывел ее из ступора, легонько пихнув ногой.

«Давай-ка вставай да делом займись, – сказал он. – Вечером мне предстоит ужинать с капитаном, а ты даже мою одежду еще не разложила! И, во имя Са, прикрой наконец эту мерзкую дыру у себя на лбу! И так уже вся команда осведомлена о твоем безобразии, что для меня поистине унизительно. Не думаешь же ты еще и хвастаться этим уродством?»

Она повиновалась с тупостью марионетки. И когда дошло до ужина, сидела подле сатрапского кресла, словно комнатная собачонка. Она вспоминала Кикки и старалась вести себя так же. Изображать раболепие и быть все время настороже. Вот только разговор за столом шел по-калсидийски, и она понимала даже не с пятого на десятое, а еще хуже, лишь разрозненные слова. Время от времени Касго угощал ее подачками. Постепенно до нее дошла закономерность: сатрап начинал ее кормить, если, отведав блюдо, он обнаруживал, что оно ему не по вкусу. Малта, естественно, помалкивала, храня на лице спокойную полуулыбку, и умудрилась не дрогнуть даже тогда, когда Касго по рассеянности вытер руки о ее платье. В какой-то момент разговор зашел о ней. Сатрап что-то сказал, капитан ответил, и все за столом рассмеялись. После чего Касго пренебрежительно ткнул ее ногой, словно она действительно была блохастой собачонкой, посмевшей слишком близко подобраться к сиятельной хозяйской особе.

Малта даже удивилась обиде, которая при этом охватила ее. Она крепче приклеила улыбку к лицу и стала глядеть в никуда. Они пировали, попивая драгоценные вина и закусывая деликатесами, без сомнения разбойно взятыми на других кораблях. А после ужина воскурили изысканные «травы наслаждения», почерпнутые из личного запаса капитана Дейяри, хранимого в лакированной шкатулке. Позже сатрап с негодованием пояснил ей, что калсидийский корабль отнюдь не пиратствовал, но был одним из его, сатрапа, вполне законных сторожевиков, а добыча в трюме была опять-таки законно отобрана у контрабандистов и «настоящих» пиратов. «Следует тебе знать, – сообщил он Малте, что один из моих вернейших вельмож вложил немалые деньги в найм именно этого корабля, а потому имеет долю во всем, что тот добудет».

В общем, вечер выдался, мягко говоря, нескончаемый, но Малта умудрилась отыграть свою роль, так ни разу и не сфальшивив. Выдержка не изменила ей и тогда, когда она препроводила сатрапа обратно в «их» каюту, переодела его на ночь и как могла уклонилась от его приставаний – правду сказать, достаточно вялых. И только уверившись, что Касго крепко заснул, она позволила себе разреветься. «Научиться быть услужливой и полезной…» Неужели это и вправду все, что ей в жизни осталось? Малта вдруг с ужасом осознала, что примерно такой, кажется, была жизненная позиция ее собственной матери. Вот уж была образцовая жена для Малтиного отца-калсидийца. Услужливая и полезная, ни убавить ни прибавить. Интересно, что сказал бы папа, если бы мог сейчас ее видеть? В ужас пришел бы? Или сказал бы, что его дочь наконец поняла, что такое настоящая женственность? Малту больно ранили собственные сомнения в человеке, которого она так любила. Она ведь всегда верила, что и он любил ее, причем даже больше, чем сыновей. Но, спрашивается, что именно в ней ему нравилось? То, что она была независимой девушкой, дочерью торговцев из старинной семьи? Или ему больше по вкусу пришлась бы ее нынешняя роль? По-калсидийски приниженная?

Вот такие малоприятные мысли одолевали Малту, пока она подгоняла шнуровку на лифе синего платья и подпоясывала его таким образом, чтобы не запутаться в юбках и не наступить на подол. Потом она расчесала волосы и заколола их в низкий узел на затылке, а рассеченный лоб прикрыла шелковым шарфом. И только тогда принялась рассматривать себя в зеркале. Жизнь на корабле пошла явно не на пользу ее коже. Она выглядела гораздо бледнее, чем следовало, а вот веки и губы совсем загрубели от ветра. «Какой-то заскорузлой я стала, – сказала она себе. – Ну прямо служанка, которую в хвост и в гриву гоняют…»

И она решительно опустила крышку сундука. В конце концов, не внешность, а поведение снискало ей уважение команды и капитана. Если сейчас позволить себе растерять завоеванное, с ними опять станет невозможно дело иметь. Ей весьма мало верилось, что Касго без нее сумеет с ними хоть какую-то кашу сварить. Кто вообще посчитал бы его за сатрапа, если бы она перед ним ежечасно не пресмыкалась? Малту тошнило от мысли о том, сколько сил она тратила, всячески поддерживая его убеждение в собственном превосходстве. И, что еще хуже, чем более она в этом преуспевала, тем более привлекательной казалась этому говнюку. Только то и спасало, что она была физически сильнее его. Когда он принимался совсем уже распускать руки, она их ему очень быстро укорачивала, не забывая почтительно приговаривать, что, мол, ни в коем случае не достойна высокого монаршего внимания.

Малта всунула босые ступни в мягкие кожаные туфельки. Вот теперь она была совершенно готова. Она подошла к ложу сатрапа, нарочито громко прокашлялась и отодвинула занавеску. Все это она проделывала затем, чтобы – Са спаси и сохрани – случайно не застать его величество за каким-нибудь непотребством.

– Великий господин мой, прости милосердно, что нарушаю твой отдых, но я прошу позволения принести тебе завтрак.

Он приоткрыл один глаз:

– Дозволяю. Только смотри, пусть все будет горячим, а не едва тепленьким, как вчера!

– Всенепременно, мой повелитель, – смиренно поклонилась она.

Не напоминать же ему действительно, что вчера, когда она принесла ему завтрак, он еще долго валялся в постели и курил, а потом начал жаловаться, что все остыло. Ну конечно: он никогда не бывал ни в чем виноват. Малта накинула на плечи плащ и тихо вышла за дверь.

Эти несколько минут, пока ее не видел сатрап, пока она шла сама по себе, ни у кого не спрашивая дозволения, были самым лучшим временем; ей даже казалось – тайно похищенным для личного пользования. Когда она наталкивалась на матросов, они, понятное дело, глазели на ее головную повязку и обменивались замечаниями, но – только у нее за спиной. И прежде уступив ей дорогу.

Камбуз располагался в надстройке на срединной палубе корабля. Дверь вовнутрь не открывалась, а отодвигалась в сторону. Как раз сейчас она была настежь открыта. Кок – бледнокожий человек, выглядевший погруженным в непреходящее горе, – кивнул, приветствуя Малту. Он поставил перед нею поднос с двумя мисками и столовыми принадлежностями, потом стал размешивать густую кашу, которую по утрам здесь подавали всем поголовно, без каких-либо различий в чинах. Это было установление столь незыблемое, что даже нытье Касго не могло его изменить.

Неожиданный вопль впередсмотрящего заставил кока бросить все дела и поспешить к двери. А в следующее мгновение на палубе поднялся ужасающий гам. Более-менее спокойная обстановка размеренно шедшего корабля сменилась торопливым грохотом множества ног и выкриками команд. И даже Малтиных убогих познаний в калсидийском языке было более чем достаточно, чтобы понять, каким количеством матюгов сопровождались эти команды. Даже кок разразился какими-то словесными изысками, потом отшвырнул поварешку и сурово потребовал, чтобы Малта немедленно что-то сделала. И убежал, захлопнув за собой дверь. Малта немедленно приоткрыла ее, чтобы выглянуть в щелку.

На палубе кишели лихорадочно суетившиеся матросы. Может быть, приближался неожиданный шторм? Нет, тут происходило что-то другое: у нее на глазах матросы ставили всё новые паруса. Вот палуба слегка накренилась – корабль явно наддавал ходу!

Дозорные на мачтах то и дело сообщали вниз о том, что творилось вдали. Малта отважилась отойти от камбуза на несколько шагов и как могла вытянула шею, глядя туда, куда указывала чья-то рука.

Паруса! К ним приближался другой корабль – и быстро. Услышав сверху новые вопли, Малта нырнула обратно в камбуз, чтобы посмотреть в иллюминатор по противоположному борту. Там тоже обнаружилось судно, летевшее на всех парусах. Калсидийцев явно брали в клещи. Оба корабля шли под какими-то странными флагами с изображением распростертого ворона. Мысли Малты понеслись галопом. Калсидийский парусник определенно удирал от тех двух. С какой стати? Означало ли это, что они из Удачного? Малта поистине не знала, чего пожелать: чтобы калсидийцам удалось уйти от погони – или чтобы их как можно скорее настигли. А если случится это последнее да притом корабли окажутся пиратскими, что тогда будет с ней и с сатрапом?

В минуту опасности людям бывает свойственна удивительная сообразительность, и у Малты мгновенно созрел план.

Дождавшись подходящего момента, она выскочила из камбуза и нырнула в знакомый люк, как мышь в норку. Крышка хлопнула и закрылась, отрезав солнечный свет. Достигнув кубрика, Малта убедилась, что там не было никого из команды. Она торопливо похватала кое-что из матросской одежды и влетела в каюту сатрапа.

Он снова открыл один глаз и раздраженно уставился на нее.

– Что за поведение! – возмутился он сонно. – И где мой завтрак?

Даже в нынешних обстоятельствах она не могла позволить себе отступить от принятой роли.

– Молю тебя о прощении, государь мой, но дело в том, что наш корабль пытается уйти от двух других, которые нас настигают. Если погоня будет успешной, нам не миновать битвы. А если начнется бой, боюсь, нашей команде не выстоять. И самое страшное, господин мой, что гонятся за нами, скорее всего, пираты с тех самых островов, дерзающие не любить и не уважать сатрапа Джамелии. Потому-то я и принесла одежду, долженствующую помочь тебе укрыть твой высокий сан. Притворившись простым матросом, ты, возможно, сумеешь избегнуть нежелательного внимания. И я вместе с тобой.

Говоря так, она торопливо разбирала принесенные вещи. Себе она отложила грубые штаны и рубаху. И шапку, конечно, – спрятать шрам. Еще ей пригодится толстый свитер: он будет ей безнадежно велик, но, будем надеяться, она в нем сойдет за мальчишку. Сатрапу она собралась предложить одежду почище. Она взяла ее и поднесла к постели. Касго хмуро уставился на нее и плотнее натянул одеяло.

– Вставай, светоч Джамелии, и я помогу тебе облачиться, – предложила она. Хотелось бы ей рявкнуть на него, как на непослушного младенца, да только он заупрямился бы еще хуже, и она хорошо это знала.

– Нет! – сказал он. – Убери с глаз эти гнусные тряпки и давай мне подобающие наряды. Если уж приходится вставать, не позавтракав, то могу я хотя бы одеться, как пожелаю? Хватит уже того, что ты бесстыдно клевещешь на добрых калсидийских моряков, уверяя, будто они так запросто позволят настичь себя и победить в битве. Не вижу никаких причин прятаться да к тому же поганить себя какими-то мужицкими обносками!

Малта вздохнула и вынуждена была сдаться. Нежелание скрываться даст понять всем, кому это интересно, что за него можно будет выручить очень неплохой выкуп. Что ж… Чего доброго, пираты вправду будут добрей с такими ценными пленниками.

И она склонилась в низком поклоне:

– Ты конечно же прав, сиятельный повелитель. Молю тебя, прости мою глупость и простоту.

И она выбросила отвергнутую одежду в коридор. Потом выбрала самые что ни на есть роскошные одеяния и поднесла их сатрапу.

И тут на корпус корабля обрушился удар такой силы, что Малта не удержалась на ногах. Она затаила дыхание, вслушиваясь. Звуки, доносившиеся с палубы, резко переменились. Топот ног, сердитые крики, вопли ужаса. Их что, протаранили? Может, судно уже на абордаж берут? Малта кое-как перевела дух и сказала:

– Прости, государь, но, мне кажется, разумно было бы поторопиться.

– Так и быть, – отозвался Касго. И со вздохом великомученика сбросил одеяла, после чего поднял над собой руки. – Дозволяем нас облачить.

* * *

Рэйн очнулся оттого, что Тинталья встряхнула его. Он открыл глаза и сразу увидел далеко под собой морщинистую поверхность темной воды. Вскрикнув от ужаса, Рэйн судорожно ухватился за когти, державшие его на весу.

– Так-то лучше, – невозмутимо проворчала драконица. – Я и то думаю, не помер ли, часом? Совсем позабыла, что вы, двуногие, не так крепко держитесь в своих телах, как мы, драконы. Стоит вам удалиться прочь чуть больше обычного – и можете не найти дорогу назад.

Рэйн все держался за ее когти и никак не мог отдышаться. У него кружилась голова, он совершенно замерз и чувствовал себя совсем маленьким и беспомощным, но при этом сомневался, что виной всему было непривычное чувство полета. Он понимал, что на время потерял сознание, и пытался припомнить хоть что-нибудь из увиденного «по ту сторону». Получалось плохо. Он снова посмотрел вниз и на сей раз заметил, что морское пространство под ним было не вполне пустым.

– Галеры! – воскликнул он. – Не калсидийские ли? Куда они направляются? И что они делают здесь?

Кораблей было семь. И они шли к югу, выстроившись клином, как перелетные гуси.

– Я-то почем знаю? – отозвалась Тинталья. – И с какой стати меня должно это занимать? – Она лениво покосилась вниз. – Я тьму-тьмущую таких кораблей видела в здешних водах, пока, во исполнение своего слова, отгоняла их от Удачного. Но все равно их слишком много, чтобы даже я могла совладать с ними в одиночку! – Судя по недовольному тону, подобное признание оскорбляло ее драконье достоинство. Поэтому Тинталья сменила тему: – А тебе какое до них дело? Ты разве не об одной Малте все время думаешь?

– Так оно и есть, – тихо отозвался Рэйн. – Но эти корабли… они…

Рэйн умолк, не договорив. Он вдруг осознал то, что ему поистине давно следовало бы уразуметь. Военные усилия Калсиды были направлены не только против Удачного и его родных Дождевых чащоб. Калсида с самого начала стакнулась с «новыми купчиками» против сатрапа. И то, что в Удачном они грабили и резали всех без разбора, говорило лишь о том, что калсидийцы поступили с союзниками по своему извечному обыкновению. А теперь – уже всей мощью – двигались против Джамелии. Удачный для них являл собой далеко не главную цель, а так просто, остановку в пути, рядовое укрепление, которое следовало взять, разграбить и очистить от населения – просто затем, чтобы в тылу не было неприятеля, когда они займутся настоящей войной. Рэйн смотрел вниз, на корабли, и вспоминал слова Тинтальи про тьму-тьмущую таких же, бороздивших здешние воды. И это при том, что морская мощь Джамелии шла неуклонно на убыль уже лет десять, не меньше. Рэйну оставалось только гадать, выдержит ли сатрапия подобный удар, не говоря уже о победе в войне. А Удачный? Каково-то ему придется в условиях полного упадка торговли, который неизбежно породит такая война?

Голова у молодого человека окончательно пошла кругом. Все было так сложно…

– Ну? – поинтересовалась Тинталья нетерпеливо. – Удалось тебе найти свою самку? Понял ты, где она?

Рэйн сглотнул.

– Да вроде бы. – Он тотчас ощутил растущее раздражение Тинтальи и взмолился: – Погоди минуточку! – И принялся жадно глотать холодный воздух, надеясь, что это прочистит его память и позволит извлечь побольше смысла из разрозненных сновидческих впечатлений. – Она была на корабле, – наконец сообщил он драконице. – Не на галере, а на большом паруснике. Я это понял по характеру качки. Она сказала, что судно было калсидийское. – И Рэйн напряженно сдвинул брови. – Ты тоже это почувствовала?

– Я особо-то не старалась, – ответствовала она беззаботно. – Ладно. Что мы имеем? Калсидийский корабль. Большой притом. Таких тут тоже полно. Ну и где он?

– Идет в Джамелию.

– Очень ценное наблюдение.

– В смысле на юг. Надо и нам лететь над Внутренним проходом на юг.

– И когда мы настигнем «ее» корабль, ты его немедля узнаешь, – хмыкнула драконица. – А дальше что?

Рэйн уставился на воду далеко внизу.

– А дальше ты как-нибудь мне поможешь ее выручить. И забрать домой.

– Дурацкое задание, – буркнула Тинталья. – И к тому же невыполнимое. Мы зря тратим время, Рэйн. Лучше повернуть прямо сейчас.

– Нет. Без Малты – ни за что, – уперся Рэйн. Почувствовал молчаливый гнев Тинтальи и добавил: – Ты сама хочешь приставить меня к дурацкому и невыполнимому делу. Хочешь, чтобы я посреди зимы таскался по болотам Чащоб, выискивая древний город, ушедший под землю Са знает когда, а потом некоторым образом выпустил драконов, лежащих в своих коконах в глубоких подвалах.

– Что? – возмутилась Тинталья. – Уж не пытаешься ли ты сказать, что не сможешь этого сделать?!

Рэйн даже фыркнул: ему стало смешно.

– Ладно, – сказал он, – отчего бы и не поручить друг дружке невыполнимое, но только по очереди. И сейчас дело за тобой.

– Я сдержу слово, – мрачно отозвалась она.

Рэйн подумал о том, что, наверное, зря обидел ее. Верной службы таким способом не добьешься.

– Я не сомневаюсь, что сдержишь, – заверил он могучую летунью. – Мы же соприкоснулись с тобой душами, Тинталья. И я знаю: твой дух слишком высок, чтобы нарушать данное слово.

Она промолчала, но он почувствовал: драконица явно смягчилась. Рэйн понятия не имел, почему она была настолько падка на лесть, но, раз уж дело обстояло именно так, грех этим не воспользоваться. Небось мозоль на языке не вскочит!

Тинталья несла его вперед и вперед, широченные крылья работали размеренно и неутомимо. От ее тела шло уверенное тепло, и, плотно прижатый, Рэйн ощущал биение громадного сердца. Его вдруг охватила несокрушимая уверенность. У них все получится. Они сумеют разыскать Малту. И доставить ее назад. Живую и невредимую.

Рэйн положил руки на ее когти. Бездельно свисавшие ноги начинали ощутимо болеть. Он решил не обращать на них внимания.

* * *

Малта трясущимися руками одернула на сатрапе камзол. С палубы долетел и эхом отдался внутри корабля жуткий крик боли. Низкий мужской голос звучал и звучал, срываясь в последней муке. Малта стиснула зубы, пробуя поверить, что калсидийцы одерживали верх. Знакомые опасности были все же как-то роднее новых и неизведанных. Она сделала это открытие, поправляя Касго воротник камзола. Теперь великому самодержцу, украшению Жемчужного Трона, властителю Джамелии, и прочая, и прочая, не стыдно было показаться на люди. Она поднесла ему зеркало, чтобы он мог поглядеться. Касго поправил жидкие усики, явно не смущаясь звуками сражения, происходившего непосредственно над головой.

Вот что-то тяжело рухнуло на палубу где-то вблизи.

– Я выйду наверх, – заявил Касго.

– Не будет ли это опрометчиво, господин мой? – отозвалась Малта. – Там идет бой, о чем ты наверняка уже догадался.

Зря она это сказала. Поторопилась. Сатрап лишь упрямо выпятил челюсть и сообщил ей:

– Я не трус!

«Ни в коем случае не трус. Просто недоумок…» Вслух Малта сказала:

– Молю тебя, не рискуй собой, государь! Я знаю, что тебе неведом страх за себя, но подумай о Джамелии! Что станется с твоей державой, если она вдруг лишится правителя? Не уподобится ли она кораблю без руля, блуждающему в тумане?

– Дура ты, – снисходительно пояснил сатрап. – Кто в своем уме отважится нанести вред сатрапу Джамелии? Эти собаки, именуемые пиратами, может, и оспаривают мое право властвовать, но лишь с безопасного расстояния. Представ же передо мной, они без сомнения отступят, убоявшись и устыдившись!

Ужас состоял в том, что он действительно в это верил. Малте осталось лишь смотреть раскрыв рот, как он величественно движется к двери. Подойдя, он остановился и стал ждать, чтобы Малта открыла ее для него. Ей подумалось, что это может оказаться решением. Если она не подбежит открывать дверь, может, он останется в каюте?

Но, выждав несколько очень долгих мгновений, сатрап лишь сказал:

– Видно, так и придется мне делать все самому!

И сам распахнул дверь. Малта – делать-то нечего – потащилась за ним. Ей упорно казалось, будто все происходило во сне. В очень дурном сне.

Когда они оказались у подножия трапа, выводившего на верхнюю палубу, Малта вспомнила о крышке люка там, наверху. Может, она окажется закрыта, по счастью? Обычно ей стоило немалых трудов приподнимать и сдвигать тяжелую крышку. Сатрап мог просто не справиться. Но не успели они одолеть и половины трапа, как люк впереди распахнулся, явив прямоугольник яркого солнечного света. И на них сверху вниз уставился голый по пояс мужик с распростертым вороном, вытатуированным на груди. Наколка была сплошь забрызгана свежей кровью, по всей видимости чужой. Рабские татуировки теснились у него на лице, захватывая и часть шеи. Он держал в руке окровавленный нож. Он вгляделся в трюмную полутьму, и ярость в глазах пирата неожиданно сменилась восторгом.

– Эй, кэп! – заорал он во все горло. – Смотри-ка, что за птички тут, оказывается, в клетке сидят! – Потом вновь повернулся к сатрапу и Малте и рявкнул: – Вы там! Вылезайте-ка да поживей!

Сатрап одолел еще несколько ступенек, и пират, ухватив за руку, выволок его величество наверх. Самодержец выругался и ударил обидчика. Тот не то чтобы дал сдачи – скорее просто оттолкнул его, и сатрап покатился по палубе. Настала очередь Малты. Когда мужчина сгреб ее руку, она стиснула зубы и запретила себе кричать. Лишь смерила его яростным взглядом, когда он поднял ее и поставил на палубу. Так случилось, что она оказалась как раз рядом с сатрапом. Не сводя глаз с веселившегося пирата, Малта первым делом нагнулась к своему господину и, подав руку, помогла встать.

На палубе кругом них царил страшнейший кавардак. Обезоруженные калсидийцы – кто уцелел – жались в одном углу палубы под присмотром троих зубоскалящих победителей. Из-за основания мачты торчали чьи-то ноги, безжизненно раскинутые и неподвижные. Другие пираты уже спускались в трюм, желая осмотреть доставшуюся добычу. Малта обернулась, услышав всплеск за спиной, и успела увидеть, как в воду сбрасывают тело убитого. Уж не старшего ли помощника?

– За это вас казнят! Казнят! – клокотал разъяренный сатрап. На его бледных щеках горели красные пятна, волосы растрепались. Он обводил пиратов горящими гневом глазами. – Где капитан? Немедленно требую сюда капитана!

– Тише, государь, тише… – умоляла Малта вполголоса.

Но он не желал ее слушать. Он отпихнул ее так, словно она не встать ему только что помогла, а, наоборот, свалила на палубу.

– Помолчи! – заорал он на нее. – Помолчи, дура! Не смей мне указывать! – Его взгляд метал молнии, но голос подводил, звуча слишком пронзительно. – Сейчас же капитана мне сюда!

– Ну и что ты там нашел, Раск? – К ним, широко улыбаясь, подошел невысокий кряжистый пират. Из-под головного платка, опять-таки украшенного изображением ворона, торчали густые рыжие кудри. В левой руке он держал абордажную саблю. Кончиком лезвия он бесцеремонно приподнял расшитый край сатрапского камзола. – Да, – сказал он, – перышки у этой птички что надо. Небось богатый купчина, да, скорее всего, еще и знатного происхождения!

Касго оскорбленно надулся:

– Я сатрап Джамелии и многих сопредельных земель, самодержец и владетель Жемчужного Трона! И я требую, чтобы передо мной предстал капитан!

Малта окончательно поняла, что надежды не было никакой.

Вновь подошедший еще шире расплылся в улыбке.

– Уже предстал. Я и есть капитан. Капитан Рыжик. – И, отвесив низкий поклон, прямо-таки промурлыкал: – К твоим услугам, великий сатрап.

Пират по имени Раск так и согнулся от смеха. Касго же побагровел, точно свекла.

– Я имею в виду настоящего капитана! Капитана Дейяри!

Капитан Рыжик нахально подмигнул Малте:

– Весьма сожалею, господин самодержец. Капитан Дейяри как раз сейчас очень занят: кормит рыб. – И обратился к Малте, театральным шепотом добавив: – Вот что бывает с некоторыми людьми, у которых не хватает ума вовремя сложить оружие. А также и с теми, кто врет мне.

Он ждал ответа. Между тем у него за спиной двое пиратов подхватили убитого, валявшегося под мачтой, и потащили к борту. Малта, охваченная ледяным ужасом, не могла отвести взгляда от кровавого следа, протянувшегося через всю палубу. Когда мертвеца переваливали через фальшборт, его остановившиеся глаза устремились прямо на Малту, а обмякшая челюсть отпала, словно в улыбке. Малта словно бы разучилась дышать.

– Говорю тебе: я – сатрап Касго, властитель Джамелии!

Веснушчатый капитан широко развел руки (причем в левой у него по-прежнему была сабля) и опять улыбнулся.

– В таком случае, – сказал он, – мы все тут – твои верные подданные и великие вельможи, решившие сопровождать тебя в столь знаменательном путешествии… куда и откуда? Сатрап едет в Джамелию из Калсиды?

Ноздри Касго побелели и задергались.

– Не должен я держать ответ перед всяким убийцей, вором и головорезом, но так и быть, отвечу: я возвращаюсь из Удачного. Я ездил туда, чтобы разрешить спор между старинными торговцами и «новыми купчиками», но меня похитили и отправили в дебри Дождевых чащоб, вверх по реке. Там живет народ столь безобразно-уродливый, что у них принято постоянно носить на лицах вуали. Они держали меня запертым в подземном городе. Мне удалось бежать оттуда во время землетрясения, после чего я путешествовал вниз по реке и был спасен, когда…

Пока он говорил, капитан Рыжик хитро поглядывал то на одного, то на другого своего матроса и вовсю гримасничал, преувеличенно изображая изумление и восторг. Те покатывались со смеху. А капитан вдруг без всякого предупреждения подался вперед, и кончик его сабли уткнулся Касго прямо в горло. Тот замолк на полуслове, глаза полезли из орбит, а от лица отхлынула вся кровь.

– Довольно, довольно! – потешался капитан. – У нас с ребятами еще работы край непочатый. Посему – хорош прикалываться, давай правду рассказывай! Чем быстрее ты нам скажешь свое имя и из какой ты семьи, тем быстрее родственники смогут тебя выкупить. Ты ведь, небось, хочешь домой? Или воображаешь, будто станешь ценным дополнением для моей команды?

Касго дико озирался. Когда он мельком посмотрел на Малту, она увидела у него в глазах слезы.

– Прекратите, – негромко, но твердо потребовала она. – Это в самом деле государь и самодержец Джамелийский, его величество сатрап Касго. И вам гораздо выгоднее сохранить его как заложника, чем горло ему перерезать!

И кончик сабли был отведен от шеи сатрапа, но, как оказалось, только затем, чтобы тут же уткнуться как раз ей между грудей. Она невольно посмотрела на клинок, забрызганный чьей-то кровью. Капитан Рыжик держал лезвие прямо под шнуровкой, удерживавшей лиф ее платья.

– А ты, конечно, его Сердечная Подруга, столь же высокоученая, сколь и прекрасная. И конечно, тоже едешь в Джамелию.

Говоря так, он медленно обводил ее взглядом. Весьма-таки плотоядным. Однако насмешка вытеснила страх, и Малта сказала, вернее, с тихой свирепостью выговорила слово за словом, как припечатала:

– Не. Будь. Дураком! – И вздернула подбородок. – Я – Малта Вестрит, дочь торговца из старинной семьи, из Удачного. И какой бы дикой тебе ни казалась эта история, повторяю: перед тобой в самом деле его величество сатрап, государь всея Джамелии. Можешь убить его – и вовеки прославиться как самый тупой пиратский капитан, отказавшийся от сатрапского выкупа!

Капитан так и взревел от восторга, и команда дружно подхватила его хохот. Малта ощутила, как предательски покраснели щеки, но лезвие оставалось у ее груди, и она не отваживалась пошевелиться. Сатрап же прошептал у нее за спиной:

– Не серди его, девка!

– Кэп Рыжик! Весь корабль наш! – выкрикнул юный матрос, почти совсем мальчик, одетый в расшитую жилетку явно с чужого плеча. Малта даже припомнила, на ком ее видела. На капитане Дейяри. Значит, юнге досталось снятое с мертвеца.

– Отлично, Оти, – отозвался Рыжик. – Много пленных?

– Кроме этих? Еще пятеро.

– Состояние корабля?

– Готов к плаванию, кэп. И с полными трюмами! А в трюмах – отборный груз.

– Правда? Ну и чудненько. Такую добычу, право, стоит сразу отвезти в порт. То-то повеселимся в Делипае, ребята!

– Замечательно, кэп, – отозвался юнга, а команда одобрительно зашумела.

– Тех пятерых запереть на нижней палубе, – распорядился капитан. – Имена переписать. Выяснить, могут ли семьи выкупить их. Они неплохо сражались. Так что, если кому из них ляжет на душу заделаться пиратом, ведите его сразу ко мне. Кэрн! Соберешь призовую команду. Поведете это судно домой.

Кэрн – оказывается, так звали того, кто самым первым заприметил двоих знатных пленников, – радостно заулыбался:

– Будет сделано, кэп. Так, вы двое! Отправляйтесь откуда пришли!

Капитан, однако, вмешался:

– Нет, этих я возьму к себе на «Пеструшку». Может, парень и не сатрап Джамелийский, но хороший выкуп за него уж точно кто-нибудь даст. – Последовало короткое движение сабли – и шнуровка на платье Малты распалась. Ахнув от неожиданности, она подхватила лиф и прижала к себе, не дав свалиться. – А что касается дамы, – заявил Рыжик, – то она, уж верно, не откажется поужинать с капитаном Дураком и рассказать что-нибудь интересное.

Глава 21

Совершенный из рода Ладлаков

Альтия сидела на самом верху мачты и смотрела на горизонт, когда вдалеке показались паруса Проказницы, ослепительно-белые на фоне угрюмо нависших туч. Совершенный таился в разливе речушки, откуда удобно было осматривать протоку, подводившую к Делипаю, и Проказница еще не успела миновать устья этой речушки. Брэшен долго размышлял над своими давними картографическими набросками – и в итоге решил, что, скорее всего, Проказница объявится именно с этой стороны, ведь Кеннит вроде как будет возвращаться с острова Иных. И его догадка оказалась верна. Альтия еще не успела разглядеть корпус судна, но родные мачты и паруса узнала сразу. И на несколько мгновений молча замерла в совершеннейшем потрясении. Ожидание длилось уже дней семь, и не раз ей казалось, будто она заметила-таки Проказницу. Дважды Брэшен поднимался к ней наверх, чтобы посоветоваться об увиденном.

Но в те прежние разы она ошибалась. А теперь ошибке больше не было места. Вот он, вот он подходил, вот он придвигался все ближе, ее корабль, и не узнать его было так же невозможно, как не признать лицо собственной матери. Альтия даже не стала кричать, объявляя об увиденном. Она с ловкостью паучка скатилась вниз по снастям и продолжила свой бег уже по палубе, чтобы без стука ворваться к Брэшену в каюту. Она застала капитана в постели – сегодня он стоял ночную вахту и теперь отдыхал.

– Она! – выдохнула Альтия. – Идет с зюйд-оста, как ты и предсказывал! Это точно она, Брэшен! Проказница!

Брэшен мгновенно вскочил на ноги, сбрасывая остатки дремоты.

– Стало быть, пора, – сказал он. – Будем надеяться, Кеннит соответствует портрету умного и здравомыслящего человека, который нарисовали тебе россказни делипайцев. Иначе мы просто под нож глотки подставим! – Альтия онемело смотрела на него, и он понял, что сморозил не то. – Прости, зря я это ляпнул, – извинился он. – Это был наш с тобой общий план, и мы вместе убедили команду, что он обязан сработать. Так что не думай, будто я пытаюсь взвалить всю ответственность на тебя. Ни в коем случае.

Альтия покачала головой:

– Ты просто высказал вслух то, о чем я и сама давно уже думаю. Как ни крути, а все равно вся ответственность на мне, Брэшен. Этот корабль и команда оказались здесь только из-за меня, и нынешний сумасшедший план – всего только лишнее тому подтверждение.

Брэшен сгреб ее в охапку и обнял, грубовато встряхнув. Альтия вдохнула запах его нагой кожи, его волосы прошлись по ее щеке. Она потерлась щекой о его широкую грудь и спросила себя, с какой стати она вздумала рисковать жизнью этого человека – да и своей – ради абсолютно безумного предприятия? Но тут Брэшен выпустил ее и подхватил висевшую на кресле рубашку. Надел – и снова превратился в неприступного капитана.

– Иди поднимай наш мирный флаг, – велел он. – Скажи людям, чтобы держали оружие наготове, но не на виду. Пусть помнят, что мы собираемся начать с переговоров и вовсе не намерены давать повод Кенниту сразу броситься на абордаж! Но если он вздумает предпринять нечто враждебное, надо быть готовыми немедленно ответить тем же!

Альтия чуть не сказала ему, что команда отнюдь не нуждалась в каких-либо напоминаниях. Все было многократно отрепетировано до мелочей. В отсутствие Лавоя с его тлетворным влиянием люди разительно переменились к лучшему, Альтия чувствовала, что может им теперь доверять. Во всяком случае, она не сомневалась, что они будут слушать приказы. И – при самомалейшем везении – не далее чем через несколько часов она снова будет стоять на палубе Проказницы.

Альтия бегом кинулась исполнять распоряжение капитана.

* * *

– Вон он, кэп. Видишь? – Ганкис тянул руку и щурился, словно это могло добавить зоркости его капитану. – Стоит на якоре прямо за мысом. Там, верно, думают, что береговая линия и деревья хорошо их скрывают, но я-то заприметил.

– Вижу, Ганкис, – перебил Кеннит. – Ступай, делом займись.

Ганкис тихо удалился, решив по тону капитана, что чем-то проштрафился. Кеннит остался на месте, всматриваясь в очертания мачт и снастей, и странная уверенность наполняла его душу. Холодный ветер овевал его лицо, послушный корабль резал волны, но для Кеннита все окружающее вдруг перестало существовать. Совершенный… Вторая половина его души, стоявшая на якоре во-он там, в бухточке.

– С ума сойти, – едва слышно проговорил он вслух. – Неужели я в самом деле узнал его? С такого-то расстояния? Но как? Что-то в воздухе? Запах?

– Это зов крови, – так же тихо отозвался пристегнутый к запястью талисман. – Ты просто знаешь, что это он. Спустя столько лет – он все же вернулся!

Кенниту стало трудно дышать, в легкие как будто натолкали сырого песка. Ужас боролся в нем с предвкушением. Снова заговорить с кораблем, пройтись по его палубам… Вот круг и замкнется. Это будет торжество, способное стереть все прошлые поражения, всю боль. Корабль обрадуется, узнав, чего он достиг, каким великим стал человеком. НЕТ. Все будет не так. Начнутся неизбежные обвинения, унижения, срам. Все минувшие беды воскреснут и явятся из прошлого, чтобы отравить блистательное настоящее. Это будет все равно что заглянуть в глаза предательски брошенной возлюбленной. Это будет все равно что признание в том, ЧТО он некогда сотворил из чистого себялюбия.

Да, признание, и, вот в чем ужас-то, публичное. Вся команда немедля поймет, кем он когда-то был и что с ним некогда сделали. И команда Совершенного это узнает. И Этта с Уинтроу. И Молния. И никто из них никогда больше не будет его уважать. И все, чего он достиг такими трудами, все, ради чего он столько лет себя не жалел, – все это будет в одночасье у него отнято. Рухнет – и не поправишь.

Допустить подобного Кеннит не мог. Некая часть его разума отчаянно противилась, но он не мог все равно. Избитого, вымаливающего пощады мальчишку заставят замолчать еще раз. Один последний раз. Тогда уже то униженное, лишенное достоинства существо будет окончательно стерто из памяти мира.

Йола подбежал к нему, громко топая по палубе:

– Кэп, я насчет того корабля, что Ганкис заметил! Они там мирный флаг подняли. А сами снялись с якоря и идут к нам! – Кеннит так посмотрел на него, что Йола сразу перестал кричать и отважился лишь тихо спросить: – Что будем делать, господин мой?

– Похоже, у них предательство на уме, – был ответ. – Письмо Фалдена об этом и предупреждало, так что бдительности я терять не намерен. А если потребуется – примерно накажу всех, кто там на борту. Если они в самом деле замышляют удар в спину, корабль и вся команда отправятся на дно. – И он пристально посмотрел Йоле в глаза. – Готовься к тому, что сегодня нам будут без конца лгать, парень. Тем более что их капитан, насколько мне известно, далеко не дурак. Додумался же использовать один живой корабль для захвата другого. Надо нам ни в коем случае этого не допустить!

На самом деле он едва смог договорить – горло перехватил болезненный спазм. Он вдруг страшно перепугался, что не сумеет удержать слез и что Йола эти слезы заметит. «Не сметь раскисать! – свирепо приказал он себе самому. – Эта судорога и эти слезы принадлежат давным-давно сгинувшему мальчишке. А я – я настоящий – отнюдь не таков!»

И он гулко закашлялся, пряча от посторонних глаз мгновение непростительной слабости.

– Вели всем приготовиться, – распорядился он. – Разверни корабль и брось якорь. Ответь им мирным флагом, чтобы подошли ближе. Пусть думают, что мы попались на удочку. А мы с кораблем покамест вышлем вперед наших змей. – И Кеннит оскалился, надеясь, что оскал сойдет за улыбку. – Вот тогда – добро пожаловать на переговоры, капитан Трелл.

– Будет сделано, кэп, – кивнул Йола. И мигом исчез.

Кеннит же отправился на бак. Стук деревянной ноги казался ему неестественно громким. Туда и сюда сновали матросы – каждый торопился занять свое место для предстоявшего дела. Никто даже не оглядывался на капитана. Никто по-настоящему не видел его… его. Они видели перед собой лишь Кеннита, короля Пиратских островов. А не этого ли он всегда хотел? Чтобы в нем видели только то, во что он сам себя превратил? Так почему же он с наслаждением воображал, как мог бы яростно взреветь Совершенный при виде его недостающей ноги, как он вслух восхитился бы искусным кроем его парчового камзола. Оказывается, торжество не так полно, когда его с тобой разделяют лишь те, кто с самого начала привык видеть в тебе победителя. Между тем на все моря и океаны была только одна душа, доподлинно знавшая, через что пришлось пройти Кенниту, чтобы достичь нынешних заоблачных высот, лишь одна душа, вполне понимавшая, какие бездны он преодолел на пути к своим звездам, лишь одна душа, способная предать его, что называется, с потрохами.

И это значило, что Совершенному предстояло умереть.

Другого пути не было.

И на этот раз Кенниту надо было все сделать наверняка.

Взобравшись по короткому трапу на бак, Кеннит с неудовольствием убедился, что Этта и Уинтроу находились уже там. Уинтроу стоял возле поручней, о чем-то беседуя с носовым изваянием. Этта же смотрела вдаль, на подходившего Совершенного, и выражение ее лица трудно было назвать иначе как странным. Ветер ерошил ее темные волосы. Кеннит прикрыл глаза ладонью от солнца и тоже стал смотреть вдаль. Совершенный неотвратимо шел прямо к ним. Кеннит вновь различил его жестоко изрубленное лицо, и сердце перевернулось в груди. Жгучий стыд вспыхнул в его душе и был тотчас смыт волной ярости, не менее жгучей. Существовало все-таки что-то, в чем его никто не мог обвинить! Никто, и даже сам Совершенный! Это сделал Игрот. И вообще все сделал Игрот.

Мертвящая жуть наплывала на Кеннита и жгла его. Он почувствовал, как закружилась голова, и поднес трясущуюся руку к лицу.

– Ты дал ему забрать всю твою боль, – выдохнул возле уха талисман. – Он сказал, что сможет это сделать, и ты позволил ему. – И деревянная рожица улыбнулась. – Она вся там, при нем. Ждет тебя с нетерпением.

– Заткнись, – проскрежетал Кеннит и попытался отстегнуть треклятую вещицу, чтобы выкинуть ее за борт, – и пусть потонет, навсегда унеся с собой свои сокровенные знания. Однако пальцы у капитана не просто слишком сильно дрожали – они были странно неловки, словно он отсидел себе руку. Кеннит никак не мог распутать залубеневшие узлы кожаных ремешков. Он даже попробовал разорвать их, сдирая талисман с руки, но завязки не поддавались.

– Кеннит! Кеннит! Тебе плохо?

Глупая шлюха. Вечно она задает ненужные вопросы. И притом в самый неподходящий момент. Кеннит отчаянным усилием совладал со своими чувствами. Вытянул из кармана носовой платок и промокнул со лба ледяной пот. Оказывается, он был еще способен говорить.

– Отнюдь, – сказал он, – мне вполне хорошо. А тебе?

– Ты просто так побледнел… Я даже испугалась, подумала, что ты сейчас упадешь! – Этта обшаривала взглядом его лицо, словно хотела что-то на нем прочесть. А потом попыталась взять его руки в свои.

Ну, этого потерпеть он уже никак не мог. Он улыбнулся ей своей обычной язвительной полуулыбкой. Ее надо было срочно отвлечь, и он сказал:

– Наш мальчик… Уинтроу. Боюсь, ему нелегко будет все это вытерпеть. Как он?

– На части рвется, – с готовностью поделилась с ним Этта. Да. Менее великий человек, чем он сам, пожалуй, обиделся бы на то, с какой готовностью она обратила свою заботу на Уинтроу вместо него самого. Но что с нее взять? Шлюха, она шлюха и есть. – Он все пытается добиться от корабля какого-то ответного чувства, – продолжала она. – Просит и требует, чтобы она вела себя с ним как Проказница. А она, понятное дело, не хочет. Как раз сейчас он пытается усмотреть в ней какие-то перемены от того, что рядом появилась Альтия. Ну а ей, похоже, без разницы. Даже когда он ей напомнил о твоем обещании не причинять Альтии вреда, она рассмеялась и заявила, что это было твое обещание, к которому она никакого отношения не имеет. Бедного паренька поразило в самое сердце, когда она сказала, что соглашение с тобой еще не означало обещания… – И Этта добавила вполголоса: – Не мог бы ты заверить его, что сдержишь данное слово?

Кеннит слегка пожал плечами.

– Попробую, – сказал он. – Как я уже говорил, я сделаю все, что от меня будет зависеть. Бывает, однако, и так, что некоторые люди предпочитают драться до смерти, и уж тут я бессилен. Надеюсь, он не ждет, что я позволю ей меня убить, только чтобы исполнить обещанное?

Этта как-то долго смотрела на него. Дважды она почти открывала рот, чтобы что-то сказать, но оба раза удерживалась. И наконец тихо спросила:

– Я подозреваю, что их мирный флаг может оказаться обманом. Но ты… ты все же постараешься сдержать слово?

– Странный вопрос, – сказал Кеннит, – естественно, постараюсь. – Он добавил своей улыбке тепла, подал Этте руку, и они вместе подошли к поручням. – Если дело пойдет к драке, – на ходу проговорил Кеннит, – полагаюсь на твое суждение на сей счет, но, в общем, если тебе покажется, что все может обернуться не так, как хотелось бы Уинтроу, уведи его вниз, – сказал он негромко. – Найди предлог, отвлеки его, придумай что угодно. Все что угодно.

Этта искоса глянула на него.

– Уинтроу больше не дитя, – сказала она, – чтобы забывать одну игрушку, как только ему покажут другую.

– Не притворяйся, будто не поняла. Я просто предложил тебе сделать то, на что очень даже способна, как нам обоим отлично известно. Ты – женщина, очень даже способная отвлечь любого мужчину. Короче, что бы ты ни сделала, я не поставлю это тебе в вину. Повторяю: все что угодно! Отнюдь не рассчитываю, чтобы ты заставила его напрочь забыть об участи его семьи в нынешних событиях, но смотреть он, по крайней мере, не должен.

Вот так. Прозрачнее намекнуть он был не в состоянии – разве что напрямую приказать ей соблазнить парня. Са свидетель: плотских запросов Этты вполне хватило бы и на двоих мужчин. То-то последнее время она стала попросту ненасытной. Вполне могла бы занять Уинтроу на все то время, пока он, Кеннит, будет преодолевать нынешнее затруднение. Кажется, она как раз размышляла об этом, когда они подошли к Уинтроу.

Тот в это время говорил – негромко, но с нажимом:

– Альтия на самом деле выросла на твоей палубе. Если бы ей предоставили хоть какое-то право выбора, она нипочем не покинула бы тебя. Стоит ей вновь оказаться у тебя на палубе – и ты непременно все вспомнишь, твои чувства к ней оживут, потому что иначе просто не может быть. Она вернет тебе твою истинную личность, Проказница. Я знаю, что ты обрадуешься ей. Хватит уже гневаться на нее за проступок, который она когда-то совершила совсем не по своей воле!

Молния слушала его, упрямо сложив руки под грудью, а вода кругом нее так и кишела морскими змеями.

– А я и не думаю гневаться, Уинтроу. Сказать честно, я чуть не заснула от скуки, слушая твою проповедь. Я, знаешь ли, слыхивала о жрецах вроде тебя, таких же неутомимых спорщиках. С ними в конце концов соглашались, просто чтобы рот им заткнуть. Короче, я тебя вот о чем попрошу. Если я притворюсь, будто кое-что чувствую к ней, могу я рассчитывать, что ты замолчишь и уйдешь?

Уинтроу опустил голову, и Кеннит готов был решить, что юноша признал себя побежденным. Однако тот вскинул глаза и посмотрел на подходившего Совершенного.

– Нет, – ответил он тихо. – Никуда я не уйду. Я останусь и буду стоять здесь, рядом с тобой. Когда она поднимется на борт, должен же кто-то будет объяснить ей, что с тобой произошло!

«Ну нет, – подумал Кеннит, – так не пойдет!» Он быстро принял решение.

– Уинтроу, – окликнул он, – я тут хочу тебе кое-что поручить. Даже не тебе одному, а вам с Эттой. Как только мы встанем на якорь, садитесь в шлюпку и отправляйтесь на «Мариетту». У Соркора там такие горячие головы, что как бы не дошло до беды. Надеюсь, вы сумеете никого не обидеть и в то же время твердо втолкуете им, что с этим кораблем буду иметь дело только я – и никто кроме меня. Скажите Соркору – я хочу, чтобы он на «Мариетте» держался поодаль, да притом чтобы команда не висела на фальшборте, а занималась своими делами. Так мне будет удобнее. Этот корабль идет под флагом перемирия, и я совсем не хочу, чтобы там увидели нашу превосходящую численность и сочли ее за угрозу. Если они испугаются и наделают глупостей, дело может кончиться насилием, которого, право, все мы хотели бы избежать!

– Кэп, но не мог бы ты послать… – с мольбой в голосе начал Уинтроу.

Кеннит со значением сжал руку Этты, и она тотчас уловила намек.

– Не ной, Уинтроу, – попрекнула она. – Чего ради тебе здесь торчать? Чтобы Молния тебя всласть помучила? Она же играет с тобой, точно кошка с глупым мышонком, а у тебя ума не хватает просто взять и уйти. Вот Кеннит за тебя это и делает. Пошли! У тебя талант красиво говорить: сумеешь небось передать Соркору приказание нашего капитана, да так, чтобы он не обиделся!

Кеннит слушал ее прямо-таки с восхищением. Вот уж у кого был талант, так это у нее. Уинтроу лишь попытался ему возразить, а она тотчас выставила его дурачком и притом законченным себялюбцем. Наверное, это был особый дар, присущий только женщинам. Так с самим Кеннитом в детстве часто разговаривала мать. Тоже умела внушить ему, насколько он всегда был во всем виноват. Капитан решительно отмел ненужное воспоминание. С Совершенным скоро будет покончено. И чем скорее, тем лучше. А то что-то слишком дружно стали его одолевать воспоминания, которые он уже много лет считал надежно погребенными в прошлом.

Уинтроу продолжал неуверенно поглядывать то на него, то на Этту:

– Но я надеялся быть здесь, когда Кеннит встретится с…

– А для них это выглядело бы так, как будто мы держим тебя в заложниках. Я же хочу, чтобы они сразу поняли: ты с нами по доброй воле. Хотя, впрочем… – Кеннит помедлил и странно посмотрел на Уинтроу. – Быть может, ты хотел бы покинуть корабль? Если ты желаешь уехать с ними, только скажи. Пусть отвезут тебя обратно в Удачный или вовсе назад в твой монастырь.

– Нет! – ответил Уинтроу до того быстро, что даже Этта удивилась. – Мое место здесь. Теперь я окончательно это понял. И никуда я не хочу уезжать. Кэп, я хочу быть с тобой, хочу вместе с тобой увидеть, как Пиратские острова признают настоящим законным королевством. Я… я чувствую, что Са предначертал мне быть именно здесь. – Он помолчал, глядя себе под ноги, на палубу. Потом снова поглядел Кенниту в глаза. – Я поеду к Соркору, кэп. Мне отправляться прямо сейчас?

– Да, пожалуй, – сказал Кеннит. – Пусть ляжет в дрейф прямо там, где сейчас находится. И пусть ничто, что он может здесь увидеть, его не смутит. Я справлюсь.

Этта и Уинтроу поспешили прочь, а Кеннит встал к поручням, туда, где только что стоял юноша.

– И что тебе так нравится его изводить? – с усмешкой поинтересовался он, обращаясь к кораблю.

– А что он все время ко мне пристает с этой своей Проказницей? – пробурчало носовое изваяние. – Талдычит и талдычит, просто сил никаких нет. Хоть бы кто мне объяснил, ну что в ней такого было особенного? Такого расчудесного? Почему он не может просто взять и принять меня вместо нее?

«Да никак мы ревнуем?..» Будь у Кеннита хоть сколько-то времени, он, пожалуй, отдал бы дань любопытству. Но теперь следовало сосредоточиться на более важных вещах.

– Мальчишки вечно пытаются сохранить неизменным то, к чему привязаны, – отмел он все ее вопросы. – Повремени, и с ним все образуется. – И сам спросил о таком, о чем прежде попросту не решался: – Скажи, а могут змеи совсем потопить судно? Я имею в виду, не просто пробоин наделать, чтобы ход потеряло, а отправить прямо на дно? – Перевел дух и докончил: – Желательно в виде мелких щепочек.

– Не знаю, – отозвалась она. Искоса глянула на него через плечо и осведомилась: – А ты хочешь, чтобы мы попытались?

Несколько мгновений Кеннит тщетно пытался обрести голос, потом все-таки выговорил:

– Да. – И неуклюже добавил: – Ну… если не будет другого выхода.

Ее голос сделался гортанным и низким.

– Подумай хорошенько, о чем просишь, – проговорила она. – Совершенный – живой корабль, такой же, как и я сама. – Она смотрела вдаль, туда, откуда он приближался. – В его деревянных костях спит дракон, родня мне по крови. И ты просишь, чтобы ради тебя я расправилась с родичем? По-твоему, я на это пойду?

У Кеннита чуть палуба не ушла из-под ног. Его планы грозили начисто рухнуть, причем самым неожиданным образом. А Совершенный тем временем уже сбрасывал паруса и становился на якорь, держась на расстоянии чуть-чуть больше полета стрелы. Все же там командовали далеко не глупцы. У Кеннита оставался единственный выход – склонить Молнию на свою сторону. Причем быстро.

– Для меня ты – первейшая и главнейшая на всем свете, – сказал он. И пообещал, причем от чистого сердца: – Если бы ты потребовала подобной жертвы от меня, я согласился бы не задумываясь.

– Правда? – бессердечно поинтересовалась она. – И даже Этту?

– Без малейших сомнений, – ответил он, начисто запретив себе думать.

– Или Уинтроу?

Теперь ее голос стал мягким и вкрадчивым, как будто она кое-что знала.

Кенниту показалось, что ему в сердце воткнули нож да еще повернули. Сколь многое она на самом деле сумела прочесть в его душе? О чем догадывалась? Он глубоко вздохнул и ответил:

– Если бы ты потребовала. – «А что, если она действительно… Если возьмет да потребует, чтобы я с ней таким образом расплатился за смерть Совершенного?» Кеннит отбросил эту мысль и сказал: – Поэтому я и надеюсь, что ты дорожишь мной так же сильно, как я тобой. – Он судорожно задумался, что бы такое еще ей сказать, как подольститься, но в голову ничего путного не приходило, и он спросил напрямик: – Так ты сделаешь это?

– Я просто подумала, – отозвалась она, – что пора тебе узнать, что почем. Я говорю о желании, о котором однажды обещала тебе рассказать.

Маленькую шлюпку с Уинтроу уже поднимали на «Мариетту», и корабль Соркора отваливал прочь. Скоро они отойдут на подобающее расстояние и встанут на якорь. Кеннит следил за действиями команды Соркора – и ждал.

– Когда мы все здесь сделаем, – сказала ему Молния, – ты соберешь все свои корабли. Все, которые ходят под флагом Ворона. Ты встанешь во главе их, и вы нас проводите. Мои змеи должны совершить путешествие на север, к реке, которую они едва могут вспомнить, но я-то очень хорошо ее знаю. Я много раз входила в нее и поднималась по ней, еще будучи Проказницей. И пока мы будем двигаться туда, мы будем собирать к себе всех морских змей, которых встретим, а ты защитишь их от людей. Когда мы достигнем реки, я поведу змей в верховья, а другие корабли будут охранять нас сзади. Дело в том, что обычному деревянному кораблю не под силу сопровождать нас в тех водах. Так что, Кеннит Ладлак, придется тебе посвятить мне остаток зимы, всю весну и вообще все время примерно до середины лета, когда солнце войдет в полную силу. Мы поможем змеям исполнить то, что они должны сделать, и станем охранять их, пока они будут беспомощны. Вот цена, которую я намерена потребовать от тебя. Ну что? Согласен платить?

Она назвала его по имени.

И тем повязала его.

Откуда ей стало известно? Может быть, догадалась? Кеннит невольно покосился на свое запястье, на пристегнутый талисман. Деревянное личико ухмылялось. Изваянные черты были до того похожи на его собственные, что Кеннит мигом догадался, кто выдал его.

Талисман ему подмигнул. И тихо заметил:

– Я тоже был когда-то драконом.

Времени на раздумья не оставалось уже совсем никакого. Если он исчезнет вместе со змеями на столько долгих месяцев – это, пожалуй, разрушит все созданное им за годы. Но как отказать ей? Кеннит просто не смел. Он даже мрачно сказал себе, что таким образом, похоже, будет вписана еще одна глава в легенду о Кенните, великом пирате. С Совершенного уже спускали на воду шлюпку. Наверняка в ней прибудет Альтия Вестрит.

– Если я выполню твое пожелание, ты потопишь Совершенного?

Теперь, после того как она назвала его по имени, говорить об этом стало еще трудней, ибо он знал: ей были известны доподлинные причины, по которым он так хотел уничтожить этот корабль.

– Скажи мне, почему ты желаешь ему смерти? Скажи вслух.

Кеннит набрал побольше воздуха в грудь и посмотрел ей в глаза.

– Мною движет то же, что и тобой, – проговорил он холодно. – Ты не желаешь присутствия Альтии здесь на борту, потому что, как выразился Уинтроу, она может «вернуть тебе твою настоящую личность». – Он перевел взгляд на Совершенного и добавил: – А там стоит на якоре некая часть моей личности, возвращения которой я совсем не хочу.

– Значит, это наилучший выход для нас обоих, – согласилась она. – К тому же он сумасшедший. Не думаю, что он стал бы нам надежным помощником. Даже хуже: будучи живым кораблем, он мог бы отправиться за нами по реке и натворить немало вреда. И ему никогда не летать как дракону. Так что, верно, ты прав: пора уже положить конец его мучениям. Ну и твоим заодно. А когда это случится, ты будешь связан со мной. И только со мной!

Да, это точно была ревность. На сей раз – безошибочно узнаваемая. Иных претендентов на его внимание она не потерпит. И в особенности таких могущественных, как Совершенный. Что ж, и в этом тоже они были похожи с нею.

Она прижала подбородок к груди и стала звать змей. Звук, который она при этом издавала, Кеннит скорее чувствовал, нежели слышал. Что же до чешуйчатых спутников корабля – они держались поблизости, но не рядом, занимались своими делами, охотились и кормились. Однако по зову Молнии змеи собрались с удивительной быстротой, и очень скоро кругом судна поднялся из воды целый лес голов, готовых внимательно слушать. Была там и зелено-золотая змея с острова Иных. Она пробралась вперед остальных собратьев, и, когда Молния умолкла, зелено-золотая что-то проревела в ответ. Тогда Молния откинула голову и запела. Ее голос боролся с ветром, в дыхании которого уже чувствовался надвигавшийся шторм. Молния и змея обменялись целым рядом низких стонов, взревываний и тонких воплей, едва слышимых человеческим ухом. Потом вмешались и стали подавать голоса две другие змеи. Кеннит испытывал растущее нетерпение: он понимал, что змеи спорили и живо обсуждали приказ, отданный Молнией. Такого никогда прежде не бывало. Ему до смерти хотелось встрять с вопросом, но он не смел. Команда за его спиной с любопытством внимала. Кеннит посмотрел на свои руки, лежавшие на поручнях, и встретил устремленный на него взгляд талисмана. Он поднял запястье поближе к лицу и спросил:

– Они что, противятся?

– Им кажется сомнительной необходимость такого деяния. Та, Кто Помнит, полагает, что Совершенный будет полезнее живым. Молния ей возражает, утверждая, что он, во-первых, безумен, а во-вторых – что он слепое орудие в руках двуногих, населивших его палубы. Моолкин спрашивает, можно ли будет съесть его, чтобы вобрать его воспоминания. Молния говорит, что нельзя. Та, Кто Помнит, осведомилась о причине запрета, а Моолкин добавляет, уж не несет ли Совершенный в себе какие-то знания, которые Молния хотела бы от них утаить.

Теперь было воочию видно, что Молния гневалась, а Кеннит всей кожей чувствовал присутствие глазеющей команды.

– Все по местам, – приказал он Йоле, даже не поворачивая головы. Старпом повиновался немедля, зеваки вспомнили о своих обязанностях и сразу же разбежались.

– А теперь о чем говорят? – снова обратился Кеннит к талисману.

– А сам не видишь? – прошептал тот в ответ. – Они повинуются.

* * *

Брэшен остался на борту Совершенного. Покидать корабль сразу вдвоем было вряд ли разумно, ну а Альтия такого случая определенно не пережила бы – оказаться совсем рядом с Проказницей и не переговорить с нею. Поэтому к Кенниту отправлялась именно она. Хафф и Йек работали веслами, а Лоп сидел на носу и хмуро смотрел вперед, держа в руке фалинь.[16] Альтия устроилась на корме. Она держалась очень прямо. Она успела ополоснуться, навести красоту и одеться в парадное платье, то самое, в котором покидала Удачный. Ей было тошно и неудобно в тяжелой юбке с разрезом, но делать нечего – нынешний случай требовал соответствующих одеяний, а это платье было лучшим, что у нее нашлось. Все остальное было, попросту говоря, непрезентабельно. Поднимавшийся ветер трогал и шевелил ее тщательно уложенные и заколотые волосы, стараясь их растрепать. Альтия только надеялась, что Кеннит не расценит ее стремление к официальности как попытку «спрятаться» за женским обликом и одеждой. Надо, чтобы он воспринял ее всерьез!

Сжимая в руках загодя приготовленный свиток, содержавший их предложения, Альтия смотрела навстречу своему предназначению, своей судьбе. Покамест она видела, что на баке ее возлюбленной Проказницы находится одна-единственная мужская фигура. Темно-синий плащ вился по ветру, мужчина стоял несколько скособочившись, опираясь всем весом в основном на одну ногу. Наверное, это и был Кеннит. Когда Альтия оставляла палубу Совершенного, возле Кеннита можно было заметить еще людей, в том числе юношу, который вполне мог оказаться Уинтроу. Альтия отнюдь не была уверена, что узнала племянника, но темные волосы, характерная поза… В общем, ей некоторым образом пришла мысль об отце. Мог ли то быть в самом деле Уинтроу? И если да, то куда он вдруг подевался? Почему Кеннит поджидал ее в одиночестве?

Волей-неволей она оглянулась на Совершенного. Брэшен стоял на самом носу и, конечно, переживал. Рядом торчал Клеф и точно так же держал руки на бедрах, неосознанно перенимая повадку капитана. Волосы Янтарь золотым шелком летели по ветру, а лицо оставалось так неподвижно и напряжено, что ее можно было посчитать за второе носовое изваяние. Совершенный замер, скрестив руки на груди, стиснув зубы и обратив незрячее лицо навстречу Проказнице. Во всей его позе, в судорожных буграх мышц было что-то жуткое. С того самого мига, как они заприметили Проказницу, он ни с кем больше не обменялся ни словом. Альтия еще набралась храбрости и, дотянувшись, тронула его за плечо. Оно было одеревеневшим во всех смыслах этого слова, и ей показалось, будто она попыталась гладить собаку, готовую зарычать.

«Не бойся», – тихо сказала она ему. Он не ответил. И даже не счел нужным как-либо показать, что слышал ее. А Янтарь, отрешенно сидевшая рядом на поручнях, покачала головой и негромко заметила:

«Ничего он не боится. Он полон такого гнева, что в нем без остатка плавятся все прочие чувства. – Дыхание близкой бури трогало волосы Янтарь, и, вероятно, поэтому ее голос звучал словно издалека. – Опасность накрыла нас, словно горстью, и мы ничего не можем поделать – разве только стоять и смотреть, наблюдая за водоворотом судеб. Вот мы с тобой разговариваем, а ведь как раз сейчас на весах лежат две разные будущности этого мира, и какая из них воплотится – не ведомо никому. Человечество привычно полагает, что определять это дано именно ему, но само никогда не может понять, когда он действительно настает, этот поворотный и судьбоносный миг. А между тем участь многих тысяч прямо сейчас дрожит и мерцает, точно след змея, проплывшего под водой, и судьба одного-единственного корабля может решительно повернуть историю мира. – Она обернулась и посмотрела на Альтию глазами цвета старого вина, играющего в свете огня. – Чувствуешь ли ты это? – шепотом спросила она. – Точка равновесия лежит на наших плечах. Мы – монетка, подброшенная этим миром: как ему быть? Она сверкает, и кружится, и не знает, на какую сторону падать. Мы – гадальная палочка, плывущая по воде. Сегодня такой день, когда ложится на весы каждое мгновение, каждый вздох. Все имеет значение. Так или иначе, монетка со звоном упадет наземь, карта, брошенная на стол, будет открыта, а гадальная палочка всплывет и явит свой символ. И выпавшее определит наши дальнейшие дни, и дети, сегодня еще не рожденные, скажут однажды: „А разве могло быть по-другому?..“»

Ее голос звучал все тише и наконец вовсе умолк, но Альтия не могла отделаться от ощущения, что ветер подхватил сказанное и понес по всему миру. От этого у нее волосы шевельнулись на затылке, и она сказала:

«Пугаешь ты меня, Янтарь…»

Янтарь обернулась, и медленная, блаженная улыбка появилась у нее на лице.

«В самом деле? Значит, ты становишься мудрой».

Тут Альтии показалось, что еще миг-другой – и она не вынесет потустороннего взора этих лучащихся глаз. Но вот Янтарь моргнула и как будто заново увидела ее. И соскочила с поручней на палубу, а потом отряхнула руки о штаны и натянула перчатки.

«Пора тебе собираться, – проговорила она. – Пошли, помогу прическу соорудить».

«Лучше бы ты за Совершенным присмотрела, – сказала Альтия. – Не оставляй его одного, а? Ради меня…»

«И хотела бы, да не могу. – Длинные пальцы Янтарь погладили поручни. – Сегодняшние события он должен встретить один на один».

…И вот, сидя в шлюпке, Альтия оглядывалась назад, и ей страстно хотелось, чтобы Янтарь была здесь, подле нее. Но, увы… она крепче стиснула свиток и вознесла к Небесам молитву, чтобы Кеннит внял тщательно сформулированному деловому предложению. А впрочем, могло ли получиться иначе? Все, что она слышала про этого человека, свидетельствовало о решительности и уме, помноженном на выдающуюся прозорливость. И потом, ведь он ответил на их флаг перемирия, вывесив свой такой же, стало быть, он был открыт для переговоров. Значит, он, по крайней мере, выслушает ее. И несмотря на то что он любит Проказницу – нет, не так, именно потому, что он любит ее! – он не сможет не понять, что вернуть ее Вестритам в обмен на торговые договоренности – значит наилучшим образом соблюсти выгоду обеих сторон.

Так думала Альтия, глядя назад, и вдруг увидела, как Янтарь вскинула руку и указала на что-то, находившееся впереди шлюпки. И одновременно у Лопа вырвался дикий вопль. Хафф подхватил этот крик, он выронил весла и приподнялся на банке. Альтия мгновенно обернулась посмотреть, что там произошло. И застыла на месте.

Море кругом Проказницы на глазах ощетинивалось головами морских змей. Одна за другой они вырастали из морской глубины, сверкая на солнце мокрой чешуей, и частоколом выстраивались между Альтией и ее кораблем. Хафф прикрывал голову руками, бормоча что-то невнятное, Йек же спросила:

– Ну что, возвращаемся?

А Лоп переполз в середину шлюпки и взял весло Хаффа. Кажется, он думал с его помощью обороняться.

Альтия могла лишь потрясенно смотреть на то, как стая чудовищ угрожающе окружает ее корабль. Но то, что случилось потом, оказалось еще хуже.

Проказница откинула голову и запела, явно обращаясь к змеям. Ее горло раздувалось и опадало, рот раскрывался неестественно широко, издавая совершенно нечеловеческие стоны, тонкие вопли и утробный рев. Змеи принялись согласно раскачиваться, словно завороженные ее пением. А потом запели в ответ, как бы отвечая на заклинание. Альтия спохватилась и обнаружила, что стоит в шлюпке, пригнувшись, и смотрит на носовую фигуру. Что-то тут было не так. Да, Проказница определенно разговаривала со змеями, и они ей отвечали. Но лицо изваяния показалось Альтии странно чужим. Наверное, из-за того, что ради нечеловеческих звуков этой беседы Проказнице приходилось отчаянно гримасничать, так что черты ее лица неузнаваемо искажались. И даже волосы развевались и шевелились так, как им, в общем-то, не полагалось. То есть полагалось… Но не волосам Проказницы, изваянным по человеческому образу и подобию, – скорее уж так расправляется грива морской змеи как раз перед тем, как выплеснуть яд. Быть может, Проказница пыталась подражать повадкам чудовищ, чтобы убедить их не трогать ее?

Это был слабенький, неубедительный довод. Альтия смотрела во все глаза, в глубине души уже зная, что в действительности происходит. Она еще пыталась отделаться от этого жуткого знания, еще силилась отогнать его на задворки сознания, словно не ко времени шевельнувшуюся тень ночного кошмара. «Она моя! – упрямо твердила Альтия про себя. – Проказница моя. Моя семья, моя кровь…» Тем не менее вслух она вполголоса приказала:

– Лоп, Йек. Давайте-ка выбираться отсюда. А ты, Хафф, если не можешь быть полезен, так хоть заткнись!

Повторять не потребовалось – Лоп и воительница со всем усердием навалились на весла.

В это время Проказница воздела руку и повелительно указала змеям на Совершенного, а из ее горла вырвался пронзительный крик: «Ки-и-и-и!» Так кричит сокол, пикирующий на добычу. Все гривастые головы обратились в сторону слепого корабля. Так внезапно – «все вдруг» – поворачивает птичья стая. А в следующий миг стая хлынула к Совершенному – только закипела вода да вспыхнуло солнце на радужных чешуйчатых боках. Они летели вперед, словно рой оперенных стрел. Альтия никогда в жизни не видела ничего более прекрасного и более жуткого. Их пасти широко разевались, так что были видны ярко-алые глотки и мириады белых зубов. Гривы раскрывались подобно цветам, вот только каждый такой цветок был поистине смертоносен.

Брэшен на палубе Совершенного надрывал горло, приказывая Альтии и ее спутникам немедленно возвращаться. Как будто его приказы могли добавить скорости маленькой шлюпке. Альтия оглядывалась на несущихся змей и понимала, что они не успеют. Лоп и Йек гребли не жалея сил – мощные удары весел так и бросали суденышко вперед, но могла ли шлюпка о двух гребцах состязаться с морскими страшилищами? Бедняга Хафф, сокрушенный жуткой памятью о встрече с одной из таких тварей, скорчился на дне, и Альтия не осуждала его. Она просто смотрела, как их настигают, и ничего не могла сделать.

А потом над шлюпкой вознесся громадный темно-синий змей, и его грива раскрылась подобно гигантскому зонтику, истекавшему ядом.

Все четверо хором закричали от ужаса, полагая, что настал их смертный час. Однако могучее животное лишь оттолкнуло лодку с дороги, оставив ее бешено раскачиваться на волнах, и тут же ее пихнула в сторону другая змея. От этого столкновения у Йек вырвалось из рук весло и улетело за борт вместе с уключиной. Альтия вцепилась в свою банку побелевшими пальцами, только молясь, чтобы их не опрокинуло. По счастью, этого не произошло, постепенно все успокоилось, и Альтия увидела, как змеи окружили Совершенного. Она ничем не могла помочь ни кораблю, ни людям у него на борту. Но что же следовало предпринять?

Старпом с «Совершенного» приняла решение быстро. В шлюпке оставалось всего одно весло, и Альтия велела галанить:[17]

– Надо двигаться к Проказнице, другой дороги у нас нет. К Совершенному нам все равно мимо змей не прорваться!

* * *

Брэшен беспомощно наблюдал, как шлюпка Альтии скачет и крутится на поднятых змеями волнах. При этом он успевал взвешивать самые разные возможности – и отбрасывал их одну за другой. Спустить еще одну шлюпку? Толку не будет, только подвергнется опасности еще часть команды. Он заставил себя отвести взгляд от Альтии и с усилием перевел дух. Потом снова нашел лодку глазами и посмотрел на нее как капитан корабля. Если он вправду верил в своего старпома, он должен был предоставить ей самой позаботиться о шлюпке и вверенных ей матросах. Брэшен знал, что и она ждала бы от него того же. А это означало, что в первую голову он должен был думать о своем корабле.

Собственно, он мог сделать не многое. Тем не менее он принялся отдавать приказы.

– Поднять якорь! Нам может понадобиться маневр!

При этом он внутренне задавался вопросом, не пытается ли он просто чем-то занять своих людей, чтобы они не стояли вдоль борта, таращась на неотвратимую волну змей. Он покосился на Янтарь. Она держалась за поручни, наклонившись вперед, и тихо объясняла Совершенному, что творилось кругом.

Брэшен лихорадочно попытался вызвать в памяти прежние свои столкновения с морскими змеями. Припомнил схватку с чудовищем, чуть не прикончившим Хаффа, и велел приготовиться лучшим стрелкам.

– Только не стрелять без приказа! – предупредил он сурово. – А дойдет до дела – цельтесь не куда попало: только в яркое пятнышко в углу челюсти, чуть позади. Туда и только туда, говорю! Иначе лучше вообще тетиву не спускать. Стрелы у нас считаные… – Повернулся к Янтарь и предложил: – Вооружим корабль?

– Он не хочет, – ответила она тихо.

– И стрелки твои мне ни к чему, – хрипло проговорил Совершенный. – Послушай-ка меня, Брэшен Трелл. Скажи своим людям, чтобы опустили луки и вообще убрали оружие. Никто не должен размахивать им и угрожать змеям. Я не хочу, чтобы эти существа убивали. Я полагаю, что для меня они неопасны. Так что, если ты хоть сколько-нибудь меня уважаешь… – Совершенный не договорил. Он вдруг широко распахнул руки и проревел: – Я знаю вас! Я ВАС ЗНАЮ! – Низкий мощный голос заставил завибрировать весь корпус. Совершенный медленно опустил руки и добавил: – И вы меня знаете!

Брэшен непонимающе смотрел на него, но потом жестом велел стрелкам повиноваться. Что имел в виду корабль? Но вот Совершенный запрокинул голову и набрал в грудь воздуха, и Брэшен вдруг понял: его последние слова были обращены не к людям, а к змеям.

Совершенный невероятно широко раскрыл рот. Звук, исторгнутый им, заставил задрожать палубные доски у Брэшена под ногами. Начавшись с низкого рева, этот звук делался все выше, пока не перешел в тонкое завывание. Новый глубокий вдох – и корабль закричал снова. И снова это была не человеческая речь, а нечто вроде шума ветра и волн. Потом воцарилась тишина, и в этой тишине прозвучал задыхающийся шепот Янтарь:

– Они услышали тебя. Они останавливаются, начинают переглядываться. Вот снова двинулись вперед, но осторожно. И все они на тебя смотрят. Вот они рассыпались веером… широким кругом… Один из них выплывает вперед. Он зеленый, но на солнце чешуя отливает золотом.

– Не он, а она, – так же тихо поправил Совершенный. – Это Та, Кто Помнит. Я чую ее запах, все мои доски ощущают ее присутствие… Она смотрит на меня?

– Да. И не только она – все они.

– Хорошо.

Носовое изваяние набрало побольше воздуха в грудь. И снова заговорило с обитателями моря на их родном языке.

* * *

Шривер следовала за Моолкином, испытывая тяжелое чувство. Нет, ее верность вожаку ничуть не была поколеблена; вздумай он нырнуть под лед, она и туда последовала бы за ним. И когда он решил передать главенство Той, Кто Помнит, она поняла его решение и приняла его с уважением. Она и сама безоглядно верила Той, Кто Помнит, и эта вера не имела ничего общего с разумом. Присутствие змеи-калеки некоторым образом наполняло ее уверенностью. Уверенностью в том, что вместе с Моолкином они сумеют спасти свое племя.

Однако последнее время Шривер стало казаться, будто двое предводителей стали слишком уж доверяться серебряному кораблю по имени Молния. Что до самой Шривер, она этой Молнии не верила ни на йоту. Пусть даже от нее и пахло в точности как от Той, Кто Помнит, – все равно она выглядела слишком уж странно, да и повадки у нее были совсем не змеиные. Приказы, которые она отдавала Клубку, казались бессмысленными, а все обещания препроводить змей к безопасным полям закукливания подозрительно неизменно начинались со слова «скоро». Все эти «скоро» и «завтра» были понятиями, которых змеи нынче не могли себе позволить. По зимнему времени воды становились все холодней, а проходящие косяки рыбы – все реже. Змеи уже начинали опасно тощать. Если в самом скором времени коконы не будут построены, у многих не хватит тела даже на то, чтобы пережить зиму. Не говоря уже о долгом и трудном преображении.

Но Та, Кто Помнит, сочла возможным довериться Молнии. А ей самой вверил свою судьбу Моолкин. И Шривер следовала за ними – как и Сессурия, и прочие из Клубка. Хоть этот последний приказ серебряного корабля был совсем уже странным. Молния приказала уничтожить другой серебристый корабль, такой же, как она сама. Шривер не отказалась бы узнать, чего ради? Этот другой им никоим образом не угрожал. И пахло от него, как от змеи. Ну не совсем, а скорее так, как от самой Молнии. Дразняще похоже, но не совсем. Так с какой стати его убивать? И в особенности – убивать, чтобы после не полакомиться его остовом? Почему не утащить его под воду и не разделить его плоть? Тем более что, судя по запаху, воспоминания у него были ого-го какие – сущее лакомство. И потом, тот другой серебристый, с которым они разделались прежде, сам с охотой предложил им пожрать свое тело и вобрать воспоминания. Ну и чем, спрашивается, отличался от него сегодняшний корабль?

Тем не менее Молния даже указала им, как именно следовало с ним поступить. Они должны были густо обрызгать его ядом, чтобы он ослабел. Потом самцы из числа самых крупных начнут бросаться и толкать его, пока он не завалится на бок. Как только его крылья окажутся в воде, к делу приступят меньшие змеи и общими усилиями потопят его. Далее им следует растерзать его на ошметки, и пусть эти ошметки потонут. Пожирать разрешалось только двуногих. В общем, глупейшая трата времени и сил, какую только можно придумать. Да ко всему прочему, еще и разбазаривание еды. Неужели корабль содержал в себе что-то такое, чего Молния имела основания опасаться? Неужели он таил какие-то воспоминания, от которых она пыталась их оградить?

А когда они уже готовы были напасть, серебряный заговорил с ними. Его голос был низким и исполненным мощи, он гулко разносился в воде. Он прошел по чувствительным чешуям Шривер, неся в себе непреложный приказ, и она прекратила свой бег, а ее грива обмякла от изумления.

– Почему вы нападаете на меня? – вопрошал этот голос. И сурово добавил: – Это ОН приказал вам так со мной поступить? Значит, он боится встретиться со мной лицом к лицу и посылает других сделать то, что должен был бы совершить сам! Помнится, раньше он не был предателем. А я думал, что знаю вас! Я-то собирался назвать вас наследниками Повелителей Трех Стихий! Но то был народ, никогда не унижавшийся до службы другим. Они не мчались сломя голову исполнять приказы двуногих.

И столько презрения прозвучало в его голосе, что даже яда не требовалось. Это смутило стаю, змеи бестолково засуетились, не понимая, что же им делать. Они вовсе не ждали, чтобы их жертва к ним обратилась. И уж подавно – окатила их подобным негодованием. Та, Кто Помнит, высказалась за всех, спросив его:

– Кто ты? Что ты такое?

– Кто я и что я? Да у этих вопросов столько ответов, что бессмысленно даже задавать их. И с какой бы стати мне тебе отвечать, когда ты сама первая мне не ответила, почему вы на меня нападаете. Вы что, служите Кенниту?

Ему и теперь никто не ответил. Но и не поспешил нападать. Шривер бросила мимолетный взгляд на молчаливых двуногих, что стояли – как бы это выразиться? – на боках корабля, держась за кончики его крыльев. Они даже не двигались, безмолвно наблюдая за происходившим. Они хорошо знали, что их мнение никакого значения не имело: все равно все будут решать Повелители Трех Стихий. Но что могли означать обвинения корабля? В сознании Шривер зародились смутные подозрения. Кто в самом деле отдал приказ убить серебристый корабль? Молния? Или… Что за мысль! – все-таки люди у нее на борту?.. Шривер жадно поглядывала то на Моолкина, то на зелено-золотую.

И видела, что вожаки тоже ждали ответа.

Но первым заговорил белый змей, тот, что велел называть себя Падаль. Он так и оставался посторонним в Клубке, вечно держался в сторонке, слушал чужие разговоры и нахально насмешничал.

– Они тебя убьют, – заявил Падаль. – Нет, не то чтобы по команде человека, просто тот другой корабль пообещал за это отвести их домой. Ну и как полагается благородным и высоконравственным существам, они мигом согласились на убийство, посчитав его невеликой ценой за спасение собственных шкурок. Подумаешь, прикончить сородича! – да им это тьфу.

Тогда создание, составлявшее часть корабля, широко распахнуло свои то ли лапы, то ли руки.

– Сородича? Так вы признаете меня за своего? Очень странно. Хоть я и узнал вас с первого же прикосновения, я до сих пор не ведаю себя самого. Я, если можно так выразиться, сам себя за своего не считаю. А вам-то это как удается?

– Спятил, похоже, – пробормотал ярко-красный, покрытый шрамами змей. – Давайте, что ли, сделаем, как собирались. Убьем его, и дело с концом. Тогда она отведет нас на север. И без того сколько уже дожидаемся!

– Верно, верно! – захлебнулся восторгом белый Падаль. – Убить, убить его поскорее. Пока он не начал спрашивать, а кто такая, собственно, Молния! И почему мы предались ей до кончика последней чешуйки! – Он крутился и извивался, сплетаясь самыми что ни на есть оскорбительными узлами, ни дать ни взять совращая собственный хвост. – Наверное, – продолжал он, – этому она научилась с тех пор, как в ней завелись люди. Мы все помним, что эти существа часто убивают друг дружку, причем с удовольствием. И мы поучаствовали в этом их взаимном убийстве, потому что Молния нас попросила. Так ведь? Если, конечно, считать, что это сама Молния нам приказала. А может, она у людей кое-чего набраться успела? Так покажем ей, на что способны прилежные ученики! Прикончим его!

– Никакого убийства не будет, – медленно проговорила Та, Кто Помнит. – Так не должно быть, и все мы это понимаем. Убить это существо – причем не ради пищи для поддержания наших тел, а просто потому, что нам так приказали, – деяние недостойное. Мы же в самом деле наследники Повелителей Трех Стихий. Когда мы отнимаем жизнь, мы делаем это ради своего блага. Совсем не так, как сегодня!

Шривер при этих словах испытала величайшее облегчение. Но потом вдруг заговорил Теллар, стройный зеленый певец. Он спросил:

– А как же наш договор с Молнией? За нынешнее деяние она вправду собиралась отвести нас домой. Неужели мы, как прежде, останемся без водительства?

– Лучше жить так, как до встречи с ней, чем превратиться в то, чем она едва нас не сделала, – хмуро ответил Моолкин.

– Я не знаю, что за родственные узы связывают нас с этим кораблем, – снова заговорила Та, Кто Помнит. – Если принять во внимание все, о чем мы наслышаны… Получается, что, разговаривая с этими существами, мы общаемся с мертвыми. Но когда-то они в самом деле принадлежали к нашему роду и уже поэтому заслуживают некоторого уважения. И я говорю вам: этого мы не убьем. Сейчас я вернусь к Молнии и послушаю, что она скажет. Если приказ действительно исходит от людей у нее на борту… Тогда пускай сами разбираются в своих мелких сварах. Мы им не прислужники. Если она откажется вести нас домой – я покину ее. И пусть за мной следуют те, кто пожелает, а кто не пожелает, могут остаться. Быть может, моих воспоминаний хватит на то, чтобы избрать верный путь. Быть может, и нет. Но в любом случае мы пребудем достойными наследниками Повелителей Трех Стихий. Сегодня мы начнем наше последнее путешествие. Оно приведет нас либо к возрождению, либо к смерти. Всяко лучше, чем уподобиться людям, готовым глотку друг другу перегрызть, чтобы только самому выжить.

– Легко говорить! – сердито протрубила какая-то желто-рыжая змея. – Жить гораздо трудней! Уже зима, слышишь, пророчица? Может, последняя зима, которую нам суждено встретить! Ты не можешь вести нас, потому что мир слишком сильно переменился. Но без надежного провожатого мы отправимся на север только затем, чтобы там умереть. И в любом случае выбор у нас небогатый – разве что отправиться в теплые воды, изобильные пищей. Но многие ли из нас вернутся сюда в следующий раз? И что мы будем помнить тогда? – Рыжая покачивала головой туда и сюда, холодно разглядывая корабль. – Давайте убьем его. Невелика, в сущности, плата за наше спасение.

– Верно сказано, – согласился с рыжей длинный алый змей. – Корабль, который не желает нам отвечать и даже имени своего не называет, – вот она, жертва во имя спасения нашего рода. Та, Кто Помнит, сама примерно так выразилась! Она сказала: когда мы убиваем, мы делаем это по своему выбору. Ради себя самих. Вот мы и сделаем это ради себя. Ради всех нас. Чтобы выжить.

– Значит, мы выкупим у людей свои жизни, расплатившись кровью подобного себе? – У пестро-желтого змея, произнесшего эти слова, грива воинственно стояла торчком. – Как бы не так! А дальше что, спрашивается? Может, люди скоро велят нам биться друг против друга?

И, выражая высшую степень презрения, пестро-желтый обдал алого облаком ядов, предназначенных для глушения рыбы.

Тот немедля ответил, распушив гриву и без особого разбора опрыскав ядом соседей. В следующий миг желтый и алый вцепились один в другого и переплелись, источая отраву. Остальные бросились то ли разнимать их, то ли поучаствовать в драке. Мимолетными токами ядов задело одного из синих гигантов, и тот непроизвольно опорожнил железы, ошпарив зеленого, так что тот, рассвирепев от неожиданной боли, сгреб нечаянного обидчика. Вода кругом них превратилась в белую пену, меньших змей, оказавшихся по соседству, отбросило в стороны, они наталкивались на других, и те в ответ огрызались либо выбрасывали яд. Беспорядок быстро распространялся.

– Остановитесь! – прорезал хаос голос серебряного корабля. – Так вы друг дружку перекалечите! Лучше уж разделайтесь со мной, если это вам хоть чем-то поможет, а своих без толку не троньте!

И не случилось ли так, что кто-то из змей решил поймать его на слове? Случаен ли был заряд ядов, заставивший его хрипло завопить от боли? Бесполезно гадать. Серебряный корабль выражал свою муку очень по-человечески, пытаясь отмахиваться от жгучего облака. Его голосу вторил целый хор людей. Они верещали так тонко, так жалобно. Потом с палубы корабля прилетела стрела и, прожужжав над головой Шривер, отскочила от чешуи Моолкина. Несостоявшееся нападение на вожака привело в ярость и без того возбужденный Клубок. Добрая дюжина змей устремилась к несчастному кораблю. Один темно-синий исполин с разбегу протаранил его, словно тот был косаткой, а остальные, меньшие по размеру, ударили ядом. Впрочем, они привыкли биться с врагами в Доброловище, а не в Пустоплесе, где властвовали совсем другие законы. Дуновение ветров верхнего мира отнесло большую часть яда в глаза им самим. Что, впрочем, только обозлило их еще больше.

– Остановитесь! – во всю мощь голоса ревел Моолкин.

– Прекратите это безумие! – вторила ему Та, Кто Помнит. – Мы бьемся между собой! До чего мы дошли!

Но громче всех звучали крики Падали.

– Если Молния так хочет смерти этого корабля, пусть сама и убивает его! Пусть докажет, что достойна вести нас! Скажите ей, пусть сама с ним сражается!

И кажется, именно эти слова, а не призывы вожаков наконец-то утихомирили разошедшихся змеев. Шривер видела, как Сессурия ухватил сразу двоих и потащил их куда-то вниз, подальше от корабля. Она последовала примеру собрата, хватая и оттаскивая слишком воинственных. Пусть отдохнут в прохладной глубине – глядишь, успокоятся.

* * *

Атака прекратилась так же внезапно, как и началась.

– Ничего не понимаю… – Брэшен, пошатываясь, подобрался к фальшборту и, не вполне веря собственным глазам, посмотрел на змей, отхлынувших от корабля. – Что все это значит?

Клеф глядел на него снизу вверх. Лицо у парнишки было белое, но на нем читалось явственное облегчение. Он держался за обожженное предплечье, однако все-таки улыбался.

– Это значит, что помирать нам пока не время, да?

От носа до кормы люди стонали, ругались, пытались подняться на ноги. Заряд яда напрямую угодил лишь в двоих стрелков, но и брызги, отнесенные ветром, многих поранили. Те, кому досталось хуже других, корчились на палубе, пытаясь соскрести с себя едкую слизь.

– Не трите раны! – заорал Брэшен. – Только хуже будет! Надо смывать! Смывать забортной водой! Ну-ка, живо к палубным помпам! Остальные – за ведра! Ополосните носовую фигуру, друг друга и палубу! Эту штуку только водой можно смыть! Живо, живо!

А сам окинул быстрым взглядом воду между двумя кораблями, надеясь разглядеть лодочку Альтии. Он ведь успел увидеть еще до нападения змей, что она оценила положение дел и, когда морские чудовища окружили Совершенного, повернула шлюпку к Проказнице. Но где же она? Блики на волнах слепили ему глаза, там и сям всплывали и погружались сверкающие, многоцветные змеиные спины. Где Альтия? Сумела ли укрыться на борту Проказницы? Брэшену потребовалось страшное усилие, чтобы все-таки повернуться к морю спиной. Тем не менее он знал, что все равно ничем не способен сейчас помочь ей. Все его внимание требовалось людям и кораблю.

Палуба и фальшборт кое-где дымились, обожженные холодным огнем змеиного яда. Брэшен схватил ведерко с водой из рук у какого-то матроса и помчался с ним к носовому изваянию. Янтарь, оказавшаяся там прежде него, уже поливала шипящее от яда плечо Совершенного. Морская вода живо смыла и унесла липкую отраву, и корабль содрогнулся до кончиков мачт – облегчение наконец-то пришло. Болезненные крики Совершенного сменились сиплыми стонами. Янтарь повернулась к Брэшену и хотела забрать у него ведро, но тот взглянул на нее – и обмер.

– Стой смирно! – приказал он. И окатил ее с головы до ног.

Вместе с потоком воды у нее с головы свалилась чуть не половина волос. По всей левой стороне тела одежда свисала дымящимися клочьями. Левую часть лба и щеку сплошь покрывали волдыри.

– Снимай-ка лохмотья да вымойся как следует! – посоветовал, а вернее, велел Брэшен.

Ее качало, но она не двигалась с места.

– Я… нужна… Совершенному… – произнесла она чуть слышно. – Все прочие от него отвернулись. Его семья… его родня, его кровь… все, кого он когда-либо считал за своих… У него остались только мы, Брэшен. Только мы…

Совершенный вдруг повернулся и обратил к ним вконец обезображенное ядом лицо.

– Ты мне в самом деле нужна, – заявил он хрипло. – Правда! А потому ступай скорей вниз да разденься, пока отрава насквозь тебя не проела!

И вот тут раздался полный ужаса вопль Клефа. Он указывал вдаль, и его рука зримо дрожала.

– Шлюпка, кэп, наша шлюпка! Ее змея хвостом ударила, и все полетели, как куклы! И прямо в змеиную гущу! Ох, кэп, их никого больше не видно.

Брэшен вмиг очутился подле него.

– Где? – спросил он, тряся юнгу за плечо, но Клеф только и мог, что указывать в никуда. Там, где совсем недавно виднелась маленькая шлюпка, теперь только блики играли на волнах да переливались спины страшилищ. Брэшен даже не знал, умела ли Альтия плавать. Не многие моряки умели держаться на воде, бытовало даже мнение – если, мол, угодишь за борт, то что толку зря растягивать мучения. Брэшен подумал о толстых юбках, которые наверняка сразу утянули ее под воду, и застонал вслух. Дать ей вот так погибнуть было превыше его сил. Но отправить вторую шлюпку на поиски – в море, буквально кишащее раздраженными змеями, – значило бы послать спасательную команду на верную смерть.

Брэшен застонал вслух. Потом заорал:

– Поднять якорь!

Он хотел подвести Совершенного поближе к Проказнице, чтобы осмотреть то место, где Клеф в последний раз видел шлюпку. Все же оставался пусть небольшой, но все-таки шанс, что они были еще живы, что они, может быть, цеплялись за опрокинутую шлюпку и ожидали спасения. Пираты не пираты, змеи не змеи – он ее найдет.

А иначе и жить незачем.

* * *

Кеннит следил за приближающейся лавиной голов и разинутых пастей и прилагал все усилия, чтобы сохранить самоуверенный вид. Отдаленные крики корабля – его корабля – болезненным узлом скручивали его душу, пробуждая воспоминания о темной и дымной ночи много лет назад. Кеннит загнал некстати явившиеся мысли обратно туда, откуда они выползли, и осведомился:

– Почему они возвращаются? Они его еще не прикончили! – И тяжело перевел дух. – Я думал, они быстро управятся. Я хотел бы дать ему скорый конец.

– Не знаю, что там произошло, – сердито ответила Молния. Откинула голову и протрубила, обращаясь к подплывающим змеям. Ей ответило сразу несколько, голоса слились в невнятный хор.

– Думаю, придется тебе разделываться со своими кошмарами самолично, – негромко подал голос талисман. – Смотри! За тобой идет Совершенный.

И Кеннит с невероятной ясностью увидел, как его корабль тяжеловесно разворачивается по ветру – и в самом деле устремляется к нему. Вот как, значит. Все-таки битвы не миновать. Что ж, может, оно и к лучшему. Когда резня завершится, он еще раз пройдется палубами Совершенного. В некотором роде скажет ему последнее «прости».

– Йола! – окликнул он и с удовлетворением услышал собственный голос, звучавший сильно и четко: и не догадаешься о сердечном трепете, который он на самом деле испытывал. – Змеи исполнили порученное, – продолжал он. – Они ослабили и перепугали наших врагов. Готовь парней к битве! Я сам поведу команду на абордаж!

* * *

А следовало бы Брэшену заметить, что змеи только ревели и колотили хвостами, а нападать на Проказницу не нападали. Надо было бы ему сообразить, что по мере приближения Совершенного пираты все гуще скапливались у фальшборта. Он должен был следить за кораблем Кеннита, а не воду глазами обшаривать, выискивая Альтию. Мог бы и додуматься, что в глазах пиратского короля мирный флаг был простой белой тряпкой – не более.

Первые абордажные крючья вцепились в палубу, когда он, дурак, полагал, что расстояние еще велико и они до них не достанут. И как раз когда он рассерженно приказывал сбросить их в воду, у Кеннита из-за фальшборта вырос целый ряд стрелков. Брэшен крикнул, что они просто ищут своих людей, бывших на шлюпке. И тут полетели стрелы. Его матросы начали падать. Люди, пережившие нападение змей, гибли, не успев осознать, что произошло, а Брэшен с ужасом понял, что оказался-таки очень плохим капитаном. Абордажные крючья впивались в палубу один за другим, корабли стягивались борт к борту, и вот уже с одних снастей на другие начала перепрыгивать абордажная команда. Пиратам, казалось, числа не было. Защитников Совершенного почти сразу отбросили, их строй очень быстро распался. Теперь это были просто кучки людей, отчаянно пытавшихся выжить.

Совершенный запоздало взревел и принялся размахивать шестом, но тот лишь впустую рассекал воздух. С самого первого мгновения было ясно, что бой проигран, что о победе нечего и мечтать. Кровь павших впитывалась в диводрево, корабль ревел, испытывая одно потрясение за другим. Но куда хуже был другой звук, поначалу показавшийся Брэшену свистом и завыванием ветра в снастях. Это кричала Проказница. Она подзадоривала пиратов, выкрикивая какие-то слова, вроде бы и человеческие, но не вполне. И Брэшен почти порадовался тому, что Альтия умерла, не успев увидеть, как на них нападает ее любимый корабль.

Его команда сражалась доблестно, но от этой стойкости толку не было никакого. Они были неопытны, их давили числом, да к тому же многие были покалечены ядом. Юнга Клеф от начала и до конца оставался подле него, не выпуская короткого клинка из здоровой руки. Брэшен расправился с налетевшим пиратом, потом еще с одним, Клеф свалил третьего, располосовав ему под коленом поджилки. За храбрость юнге достался весьма нехороший удар вскользь по ребрам, а через тела павших перешагивали все новые пираты, и в руках у них блестели бесчисленные абордажные сабли. Брэшен схватил юнгу за шиворот и отбросил его себе за спину. Вместе они начали отступать, отбиваясь лишь затем, чтобы остаться в живых, и так в конце концов оказались на баке. Брэшен увидел перед собой палубу, заваленную ранеными и погибшими. Пираты прочно одерживали верх; матросов Брэшена с хохотом гоняли, как крыс, по снастям и убивали одного за другим. Брэшен хотел было крикнуть уцелевшим, чтобы перестроились, собрались вместе. Но тотчас понял, что никакое, даже очень изощренное искусство ведения боя их уже не спасет. На палубе происходила не битва, а форменная резня.

– Жаль, что так вышло, – сказал он окровавленному мальчишке. – Прости меня. Я не должен был брать тебя с собой в этот поход. – И возвысил голос: – И ты прости меня, Совершенный. Я завел тебя в такую даль, мы оба на что-то надеялись. И все ради вот такого конца. Я вас обоих подвел. Я подвел всех. – Брэшен набрал побольше воздуха в грудь и с ненавистью выкрикнул: – Я сдаюсь! Сдаюсь и прошу для моей команды пощады! Капитан Трелл, шкипер живого корабля «Совершенный», сдается и просит пощады матросам!

Гвалт стоял неимоверный – потребовалось время, чтобы его слова были услышаны. Но наконец стих звон сабель, и стал слышен только стон раненых, и Брэшен увидел шедшего к нему человека. Одноногого мужчину с изящно завитыми усами, в нарядном камзоле, отнюдь не запятнанном ни кровью, ни по́том. Это мог быть только капитан Кеннит.

– Уже сдаешься? – осведомился он сухо. И жестом указал на собственное оружие, так и не покинувшее ножен. – Но, господин хороший, я едва успел подняться на борт. Ты уверен, что хочешь сдаться? – Кеннит обвел глазами палубу, на которой стояли группки уцелевших моряков. Их оружие лежало на палубе, при том что на каждого смотрел добрый десяток сабель. Пиратский капитан белозубо улыбнулся и произнес самым очаровательным тоном: – Я полагаю, мои ребятки только обрадуются, если они подхватят оружие и сделают еще попытку отбиться. Как-то жалко, знаешь ли, сдаваться почти без драки. Вам прежде не доводилось сражаться, ведь так?

Каждую фразу капитана сопровождал дружный хохот, и этот смех обжигал Брэшена, точно языки пламени. Он опустил глаза, чтобы не видеть взглядов отчаявшейся команды. И натолкнулся на лицо Клефа. Глаза юнги были полны слез. Мальчишка даже дерзнул оспорить решение капитана:

– А я нипочем не сдался бы, кэп. Я б за тебя умер!

Брэшен выпустил рукоятку сабли и накрыл ладонью льняную голову юнги.

– Я знаю, – проговорил он. – Этого-то я и не хотел.

* * *

…Вот так. Все же ему было даровано опрятное завершение всех дел. Куда более опрятное, нежели он смел надеяться, особенно если учесть все подводные камни, на которые напоролся его первоначальный план. Кеннит даже не озаботился подойти и принять оружие побежденного капитана. Этот дурень, деревенщина, и так бросил его на палубу, видимо не имея ни малейшего понятия о том, как делаются дела. Так что Кенниту не было никакой нужды подниматься на бак. Ну, не то чтобы он боялся это сделать, но все же.

Его команда успела соскучиться без настоящего сражения. Нынешний бой, право, не заслуживал такого названия, ибо кончился прежде, чем команда как следует вошла во вкус. Пожалуй, надо будет отловить пару-тройку работорговых судов, чтобы дать ребятам развлечься. Покамест Кеннит ограничился тем, что приказал запереть сдавшихся в трюмах. Те пошли без особого сопротивления, видимо полагая, что в самом обозримом будущем Кеннит переговорит с их капитаном, обсуждая условия выкупа. Как только они скрылись из виду, Кеннит велел побросать за борт мертвецов. И с презрением отметил, что змеи быстренько похватали дармовое мясо – то самое, которое они отказались добыть по его слову. Ладно, пускай думают, что это им подачка от Молнии. Нет, точно надо будет погоняться за невольничьими судами. Глядишь, змеи снова подкормятся и станут послушней.

Хорошо было и то, что Кенниту – и Проказнице – так и не пришлось иметь дела с Альтией Вестрит. Все разрешилось само собой. На борту не обнаружилось женщин – ни живых, ни мертвых. Капитан Трелл явно мучился, без конца выспрашивая, не подобрали ли кого-нибудь с опрокинутой шлюпки. Кеннит в ответ лишь передернул плечами. Если эта самая Альтия вправду находилась в той шлюпке, она всяко не вернулась на борт. Кеннит позволил себе даже слегка вздохнуть. Возможно, от облегчения. Он терпеть не мог лгать Уинтроу – а ведь иной раз приходилось. Так вот теперь он с легким сердцем сможет ему заявить: что бы ни произошло с твоей теткой, я тут ни при чем!

Глаза Трелла нехорошо сузились, когда Кеннит приказал ему убираться вниз с остальными, но делать нечего – он пошел. Когда тебя сразу три сабли подталкивают в спину, выбор остается небогатый. Хлопнула крышка трюмного люка и оборвала голос пленного капитана.

Кеннит отослал всех своих людей назад на Проказницу. Он отозвал в сторонку только троих и очень негромко велел им вернуться с бочонками масла для фонарей. Они явно удивились, но воздержались от каких-либо вопросов. Когда же удалились и они, Кеннит в одиночку, никем не тревожимый, прошелся по палубам. С его корабля доносился гул голосов, возбужденных недавней и легкой победой, здесь же из-под палубы долетал ропот взволнованный и тревожный. Кеннит припомнил, что среди прочих в трюмы загнали и несколько тяжелораненых. Что ж, долго мучиться им не придется.

Палуба была испятнана кровавыми силуэтами павших. Багровые потеки марали чисто выскобленные доски. Стыд-то какой. У капитана Трелла явно был пунктик насчет порядка и чистоты на корабле. Таким чистым Кеннит Совершенного ни разу еще не видел. Игрот поддерживал на борту железный порядок и дисциплину, но в такие мелочи, как навощенное дерево и хорошо надраенная медяшка,[18] отнюдь не вдавался. Ну а когда кораблем командовал отец Кеннита, здесь царил такой же бардак, как и в его доме. От этой мысли сердце Кеннита странным образом затрепетало, причем талисман – вот уж акт милосердия – в кои веки промолчал, не стал насмехаться. Капитан еще раз обошел знакомые палубы. Пленники в трюмах понемногу стихали. Очень хорошо…

Один за другим прибыли трое матросов, каждый принес по бочонку горючего масла.

– Расплескайте его повсюду, парни, – распорядился Кеннит. – По палубам, надстройкам, снастям. Сделаете – и возвращайтесь на наш корабль. – Он хмуро смотрел на своих пиратов, желая убедиться, что они как следует прониклись серьезностью происходившего. – Я буду последним, кто покинет это судно. Сделаете дело – и убирайтесь немедля. Обрубите все концы, кроме кормового. И передайте всем: я хочу, чтобы мои люди тоже ушли с палубы. Поняли? Все поголовно! Я тут должен завершить одно последнее дело.

Они послушно покивали – и оставили его одного, так что Кеннит стоял в сторонке и просто смотрел, как они поливают все кругом маслом. Когда же по палубе покатился последний опустевший бочонок, он жестом приказал парням удалиться. Наконец-то ему никто не мешал! Борясь с усилившимся ветром, Кеннит поднялся на бак. И сверху вниз посмотрел на склоненную голову Совершенного.

Если бы корабль был способен на него посмотреть, если бы Кенниту пришлось встретиться с его взглядом – гневным, вызывающим, печальным или даже радостным, – он не нашел бы в себе силы заговорить. Но что за глупые мысли, право! Совершенный при всем желании не мог поднять на него глаза, потому что глаз у него не было, и об этом много лет назад позаботился не кто иной, как Игрот. Правда, топориком орудовал Кеннит, а корабль при этом еще и бережно держал его на руках, чтобы мальчишка мог достать до лица. Им вместе пришлось через это пройти, потому что Игрот сказал: если не будет исполнено – Кеннит умрет. Он, Игрот, стоял на палубе, как раз там, где теперь стоял Кеннит, и, смеясь, наблюдал, как Кеннит делал это грязное дело. Поскольку к тому времени Совершенный успел убить двоих добрых матросов, посланных Игротом его ослепить. Может, он и мальчишку прикончит? Нет, ни в коем случае! Он без звука вытерпит боль, он даже сам подержит Кеннита у своего лица – лишь бы того пообещали не убивать. А Кеннит последний раз заглянул в его темные глаза, а потом искрошил их топориком; и все это время он знал, что любви, равной той, что связывала его и корабль, в целом свете не было и не будет. Такой любви просто не могло больше быть. Ни в ком больше не могло найтись такого верного сердца. Кеннит знал: никогда, никогда, никогда он не сможет никого и ничто полюбить так, как его любил Совершенный. Он мысленно поклялся, что будет вечно любить свой корабль, а потом занес сияющий топорик – и изрубил глаза, до последнего светившиеся любовью к нему. Когда глаз не стало, под ними не обнаружилось ничего – ни оголенной плоти, ни крови. Лишь серебристо-серое диводрево, легко крошившееся под лезвием. Он даже удивился: ему-то внушали, будто диводрево было необыкновенно твердой породой, самой прочной из всех. А он его рубил, словно рыхлую древесину тополя, – только щепки летели в темную глубину под босыми ногами. Маленькими, замерзшими, намозоленными ногами, опиравшимися на теплую ладонь Совершенного.

Двойная мощь воспоминаний, всколыхнувшихся разом у Кеннита и у корабля, оказалась просто невыносимой. Кеннит вспомнил и ощутил, как постепенно, кусками, уходит зрение, – совсем не так, как это происходит у людей. Все выглядело так, как если бы кто-то по кускам уничтожал яркую цветную картинку, оставляя его в кромешной темноте. Он содрогнулся всем телом, голова у него закружилась. Очнувшись мгновение спустя, Кеннит обнаружил, что стоит судорожно вцепившись в носовые поручни. И это, без сомнения, была его большая ошибка. Он ведь совсем не собирался прикасаться голыми руками к каким-либо частям корабля. И вот вам пожалуйста. Связь мгновенно восстановилась. Связь по праву крови и общности воспоминаний.

– Совершенный, – произнес он тихо.

Он говорил на своем родном языке, так что имя прозвучало как Парагон.

Носовое изваяние вздрогнуло, но головы не подняло. Воцарилась долгая, очень долгая тишина.

– Кеннит… Кеннит, мальчик мой… – задыхаясь, совершенно с прежней любовью выговорил корабль. Он узнал его, он едва мог себе поверить, но он узнал его, и это узнавание похоронило все прочие чувства. – А я на тебя сердился, – тихо и виновато, словно сам себе удивляясь, сознался корабль. – Да как же вышло-то, что я на тебя рассердился?

Кеннит мучительно прокашлялся. Заговорить он сумел не сразу.

– Не думал я, что когда-нибудь снова буду стоять здесь и разговаривать с тобой, – сказал он. От корабля исходили такие токи любви, что он испугался, как бы не потонуть в них совсем. Кенниту пришлось сделать над собой усилие, чтобы произнести с упреком: – Не так все вышло, как мы с тобой хотели, корабль. Мы с тобой, помнится, совсем о другом договаривались.

– Я знаю. – Голос Совершенного звучал глухо из-за того, что он закрывал лицо ладонями. Теперь он излучал волны стыда, и Кеннит их ощущал. – Я знаю. Я пытался. Я в самом деле пытался.

– Что же случилось? – спросил Кеннит, и резкого тона у него не получилось, как он ни старался. А кроме того, он действительно хотел знать. Глубокий, низкий голос Совершенного напомнил ему об утренних оладьях, густо политых патокой, о теплых летних днях, когда он босоногим мальчишкой носился туда-сюда по его палубам, а мать умоляла отца призвать сыночка к осторожности. И еще тысяча воспоминаний, что впитались в плоть корабля и теперь истекали наружу, как кровь, и душа Кеннита заново их осязала.

– Я опустился на дно и оставался там, – сказал Совершенный. – То есть я пробовал. Я очень старался. Я впускал и впускал воду, пока она не заполнила весь корпус, но достигнуть дна не мог все равно. Правда, я был на глубине, где меня невозможно было увидеть. Приплыли рыбы, появились крабы. Они дочиста обглодали все кости. Я воспринял это как очищение. Кругом меня была только холодная вода, темнота и тишина. Но потом… потом появились морские змеи. Они стали говорить со мной. Я знал, что неспособен понять их, но они утверждали обратное. Они изводили меня, задавая вопросы, чего-то требуя. Они хотели воспоминаний, они умоляли отдать их, но я держал данное тебе слово. Я хранил наши с тобой секреты. Это их рассердило, они угрожали мне, насмехались. И наконец я не выдержал. Понимаешь, мне просто пришлось… Я знал, что должен умереть и сделать так, чтобы обо мне все позабыли, но они никак не хотели оставить меня мертвым и позабытым. Они без конца заставляли меня вспоминать. Мне надо было от них как-то отделаться. И… и… я сам не особенно понял, как оказался в Удачном. Меня поставили на ровный киль, и я уже испугался, что придется опять отправиться в море, но меня вытащили на берег и приковали к скалам цепями. Вот так и получилось, что я не смог умереть. Но я сделал все от меня зависевшее, чтобы забыть. И чтобы меня тоже забыли.

Совершенный умолк, судорожно вздохнув.

– И тем не менее ты оказался здесь, – заметил Кеннит. – И не просто прибыл сюда, но еще и привез людей, вознамерившихся убить меня. За что, корабль? Почему ты решил вот так предать меня? – Капитан едва мог говорить, такая боль стиснула сердце. – Зачем ты вынуждаешь нас обоих опять через это проходить?

Совершенный сгреб себя за волосы, словно в попытке выдрать их.

– Прости! Прости меня! – вырвалось у него. Странное впечатление производил бородатый гигант, вдруг заговоривший голосом виноватого подростка. – Я не хотел! И потом, они вовсе не убивать тебя собирались. Они просто хотели вернуть Альтии ее корабль, вот и все. Они собирались предложить тебе за Проказницу выкуп. Я-то знал, что денег у них недостаточно. Но я понадеялся. Я подумал, что, может, когда ты увидишь меня, такого опрятного, хорошо оснащенного и на ходу… может, ты захочешь вернуть меня себе. Может, ты выменяешь меня на нее. – Униженная мольба звучала почти гневно; видимо, потрясение, которое в присутствии Кеннита испытал Совершенный, постепенно проходило. – Я подумал, что капитан из рода Ладлаков наверняка пожелает ходить на собственном корабле, а не на украденном. Я своими ушами слышал от одного пирата, что ты-де всегда хотел обзавестись живым кораблем вроде Проказницы. Но у тебя уже был такой корабль. У тебя был я. Помнишь ту ночь? Ночь, когда ты сказал, что намерен покончить с собой, потому что не мог жить дальше с тем грузом воспоминаний, который выпал на твою долю? Это ведь именно я тогда придумал выход из положения и предложил тебе, что заберу твою память обо всем жестоком, болезненном, скверном… и даже о добрых временах, которым не суждено возвратиться. Я пообещал забрать все это и умереть, чтобы ты остался жить, чтобы ты был свободен от минувшего ужаса. И как нам избавиться от них, я тоже придумал. Я всех их забрал с собой. Всех, кто не забыл, что с тобой сделали. Помнишь? Я очистил твою память и твою жизнь, чтобы ты мог ее продолжать. А ты мне сказал, что никогда не полюбишь другой корабль так, как меня. Так, как мы с тобой друг друга любили. Помнишь ты это?

И память, которую он считал давным-давно умершей, огненной волной поднялась сквозь ладони Кеннита, стиснутые на поручнях, окутала его трясущуюся душу и влилась в нее. Вплоть до малейшего ощущения, до мельчайшей детали. Оказывается, он успел совсем позабыть, какой мучительной способна быть настолько достоверная память.

– Ты обещал, – дрожащим голосом продолжал Совершенный. – Ты дал слово и нарушил его. Точно так же как я нарушил мое. Мы с тобой квиты!

Квиты… Какое ребячество. Но что делать, если душа Совершенного всегда была душой мальчишки, покинутого и несчастного? Пожалуй, лишь другой мальчишка мог снискать его любовь, как некогда Кеннит. И пожалуй, лишь натерпевшийся, униженный и оскорбленный мальчишка Совершенный мог так сблизиться с Кеннитом в нескончаемые дни владычества Игрота. Но корабль так и остался юнцом, со всеми соответствующими выводами и понятиями, а Кеннит повзрослел, стал мужчиной. Мужчиной, способным глядеть в лицо жестокой реальности и сознающим, что жизнь очень редко бывает доброй и справедливой.

И одна из этих жестоких истин, между прочим, гласила, что кратчайший путь к достижению цели порой лежит через ложь.

– Думаешь, я люблю ее? – хмыкнул Кеннит. – Да ты что? Как, по-твоему, я мог ее полюбить? Совершенный, она же не из моей семьи. Мы с ней чужие. Что нас может связать? Воспоминания? Лично мне тут и поделиться-то нечем, потому что я давным-давно доверил хранить их тебе. Мое сердце с тобой, кораблик. И всегда было с тобой. Я люблю тебя, Совершенный. Тебя и только тебя. Кораблик, ведь я же и есть ты. А ты есть я. Вся моя суть заключена в тебе. Заключена и заперта, чтобы остаться навсегда в тайне. Или ты уже кому-то что-нибудь разболтал?

Он очень осторожно задал этот вопрос.

– Ни единого слова! – благоговейно поклялся корабль.

– Хорошо. Очень хорошо. Но мы оба с тобой знаем, что есть лишь один способ похоронить все навеки. Лишь один способ сделать так, чтобы наши тайны никогда не были раскрыты.

Эти слова сопроводило молчание, и Кеннит не стал его нарушать. В его душе постепенно воцарялась спокойная уверенность. Не нужно было ему сомневаться в Совершенном. Его корабль оставался верен ему, и так было всегда. Кеннит задержался на этой мысли, гревшей сердце, и постарался разделить чувство уверенности с Совершенным. В эти мгновения он любил свой корабль совсем как когда-то. Любил, всем существом своим веря: Совершенный непременно поступит так, как будет лучше для него, Кеннита.

Наконец Совершенный устало спросил:

– А как быть с моей командой?

– Возьми их с собой, – негромко предложил Кеннит. – Они служили тебе, как умели, так пусть останутся с тобой навсегда и не узнают разлуки.

Совершенный вздохнул:

– Но им не понравится смерть. Им совсем не хочется умирать.

– Мы с тобой хорошо знаем, что у людей жизнь коротка, а умирание – еще короче. Оно продлится недолго.

На сей раз Совершенный еще дольше что-то обдумывал и сомневался.

– Я… я не знаю, способен ли я по-настоящему умереть, – сказал он наконец. – Прошлый раз я не сумел даже остаться под водой. Дерево, оно же плавает. – Он вновь помолчал. – А еще там, у меня внутри, Брэшен заперт. Знаешь, я кое-что пообещал ему, Кеннит. Однажды я пообещал не убивать его.

Кеннит напряженно свел брови и дал Совершенному ощутить его всесторонние раздумья по этому важному поводу, а потом по-доброму предложил:

– Хочешь, я тебе помогу? Я сделаю так, что ты и слова своего не нарушишь и вообще ни в чем не будешь виноват.

Тогда в конце концов носовое изваяние повернуло к Кенниту громадную голову. Казалось, он рассматривал его слепыми, изрубленными глазницами. Пират же вглядывался в черты, которые так хорошо знал. Всклокоченные волосы, высокий благородный лоб, прямой нос, волевые губы, косматая борода. Совершенный, его Совершенный, лучший из кораблей! Нежность, подобная боли, грозила разорвать сердце, а глаза наполнились слезами, которые он один из двоих был способен пролить.

– Ты сможешь? – тихо попросил Совершенный.

– Смогу. Конечно смогу, – утешил его Кеннит.

* * *

Потом Кеннит покинул его палубу, и сделалось тихо. Тишина распространялась, захватывая всю вселенную. Вообще-то мир был полон звуков. Внутри запертых трюмов взволнованно кричали и переговаривались люди, поодаль, удаляясь, трубили морские змеи, постепенно поднимался ветер; вот шлепнулся в воду обрубленный буксирный конец, и, разгораясь, начало потрескивать пламя. Порыв ветра развернул Совершенного. Движение получилось удивительно свободным. Ничья рука на штурвале не сдерживала его бег, лишь поднимавшийся шторм наполнял побитые змеиным ядом паруса. Вот огонь с внезапным шумом устремился вверх по снастям, и Совершенного обдало жаром. Пламя лазило куда проворней любого матроса. Оно выбрасывало длинные языки, пожирая плотную ткань, облизывая дерево.

Ему понадобится время, чтобы распространиться как следует. Все знают, как медленно разгорается диводрево. Но уж если оно заполыхает как следует, потушить его становится почти невозможно. Обычное дерево, из которого состоят надстройки и мачты, сгорит быстро, а за ним – рано или поздно – займется и диводрево. Совершенный умел терпеливо ждать. Он подождет.

Его отвлекала только команда, упорно ломившаяся наружу из запертых трюмов. Конечно, люди поняли, что он дрейфует. А может, уже почувствовали и дым.

Он сделал усилие и перестал думать о них. Мальчик, которого он когда-то знал и любил, превратился в мужчину. Судя по тому, как доносился с палубы его голос, он был рослым. И сильным. Как крепко он сжимал его поручни… Совершенный даже покачал головой, любя и гордясь. Все-таки у него получилось. Его жертва не оказалась напрасной. Кеннит вырос именно таким, как им мечталось когда-то. Но удивительное дело, как все сразу вернулось от звука его голоса, от прикосновения руки, от знакомого запаха, донесенного ветром! Стоило ему сказать «Совершенный» – и одно это слово вмиг унесло все воображаемые обиды и надуманные измены, из-за которых корабль позволял себе сердиться на Кеннита. Глупость какая… Действительно, и как только он мог? Сердиться на того единственного, кто когда-либо всем сердцем его любил? Да, Совершенный принес большую жертву ради него, но разве мог он поступить по-другому? Должен же был кто-то освободить Кеннита. Вот он это и сделал, только-то и всего. И вот теперь его мальчик будет царствовать как король Пиратских островов, и со временем наверняка сбудется еще одна их давняя мечта: у Кеннита родится сын, и он назовет его Парагоном – Совершенным. Наконец-то будет на свете Парагон Ладлак, которого станут любить и лелеять. А чего доброго, уже и был! Совершенный отчаянно пожалел, что не удосужился спросить Кеннита, не родил ли тот еще сына. Какое утешение было бы знать, что уже живет вымечтанный ими когда-то ребенок!

Внизу, в его трюме, люди отодрали нечто тяжелое и размеренно колошматили им в крышку люка. Вот только сил у них было явно недостаточно. Трюм быстро заволакивало дымом, и это было хорошо. Они просто уснут – и умрут, не успев сгореть заживо.

Совершенный вздохнул и чуть накренился на один борт. Так всегда происходило, когда он не прилагал сугубых стараний удержаться на ровном киле. Не его была в том вина, причина крылась в изъяне постройки, неизбежно случившемся оттого, что для него использовали два разных «бревна» диводрева. Вот и вышло, что в Совершенном были одновременно заключены два дракона, бесконечно пытавшихся возобладать один над другим. Они только и делали, что дрались, и от попыток разобраться в противоборствующих личностях у него голова шла кругом. Поэтому однажды он загнал обоих поглубже и решил быть просто Совершенным. Парагоном Ладлаком.

Он даже произнес это имя вслух – очень тихо. И сразу закрыл рот, затаив дыхание. Собственно, ему не требовалось дыхание, этой привычкой он был обязан форме, которую ему придал ваятель. Между прочим, свою форму он при очень большом желании мог изменять. Не очень сильно, но мог. Вот и теперь ему удалось чуть-чуть раздвинуть тщательно подогнанные доски диводрева.

Сначала он ничего не почувствовал. Однако потом по внутренней стороне обшивки побежали прохладные струйки воды, и он начал медленно-медленно тяжелеть. Он позволил себе увеличить крен, и, судя по голосам, люди внутри поняли это. Снова поднялся крик и топот: они бросились выяснять, где течь. Но что толку искать, если вода лилась из каждого шва? Время покажет, что именно заберет его: морская пучина или огонь. И в любом случае это произойдет не по его вине.

Совершенный скрестил на груди руки, повернулся лицом навстречу надвигавшемуся шторму и приготовился к смерти.

* * *

– Я подумал, ты захочешь принять решение сам, кэп, – сказал Йола.

Он стоял, точно аршин проглотив. Он знал, что вдается в опасные материи, однако был достаточно умудрен опытом и понимал: попытка решить данное дело без участия Кеннита была бы еще опасней. Тем не менее Кеннит про себя горько жалел, что старпом просто не оставил барахтавшихся тонуть. Поступи он именно так, насколько все было бы проще!

Он перегнулся через фальшборт и посмотрел на терпящую бедствие. Женщина явно отличалась недюжинной силой, но в холодной воде да при нарастающей зыби ей долго не продержаться. Значит, скоро все кончится. Вот очередная волна накрыла ее. Как ни странно, женщина опять вынырнула. Это надо же, какое упорство! Ко всему прочему, она еще никак не желала бросить молодого матроса, которого поддерживала на плаву, хотя тот определенно был уже мертв.

Вот женщина запрокинула светловолосую голову и закашлялась.

– Помогите…

Сил для крика у нее уже не было, но движение губ сомнений не вызывало. Кеннит задумчиво поскреб в бороде.

– Она с «Совершенного», – сказал он Йоле.

– Несомненно, – отозвался тот сквозь зубы.

Ну кто бы мог заподозрить, что закаленного Йолу до такой степени расстроит вид тонущей женщины! Кеннит поистине не переставал удивляться самым неожиданным слабостям, составлявшим червоточины даже очень сильных душ.

– Думаешь, следует ее вытащить? – спросил Кеннит, отнюдь не предоставляя старпому решать, но лишь интересуясь его мнением. – Нам, знаешь ли, задерживаться недосуг. Наши змеи уже отправились дальше.

На самом деле это Молния велела им убираться, и Кеннит с облегчением убедился, что они до некоторой степени еще слушались его. А то он уже было усомнился, когда они не смогли потопить Совершенного. Лишь один змей, белый, не желал подчиняться распоряжениям Молнии. Он все крутился около корабля, и его красные глаза смотрели словно бы с упреком. Кенниту это очень не нравилось. В особенности его раздражало, что змей и не подумал сожрать двоих уцелевших, оставив заботу ему, Кенниту. Белый и теперь болтался неподалеку, с любопытством наблюдая за действиями людей. Вот бы знать, почему он перестал слушаться Молнию?

Кеннит отвел глаза, решив обратиться мыслями к первоочередному. Молния сама намекнула ему, что не желает наблюдать сожжение живого корабля. Он покосился на близившиеся тучи. Ему тоже очень хотелось бы убраться подальше. И как можно скорей.

– Прикажешь вытащить? – осведомился старпом. И тем сильно уронил себя в глазах капитана. Соркор, тот хоть и был дуб дубом, но мнение свое высказал бы обязательно. А этот…

Кеннит еще раз покосился назад. Совершенный горел костром… Порыв ветра донес дым и характерный смрад. Да, определенно пора уходить. Не то чтобы Кеннит боялся услышать предсмертный крик носового изваяния; опасность была другая и гораздо более реальная – ветер мог нанести в паруса Проказницы какие-нибудь горящие клочья.

– Жаль, что мы так торопимся, но ничего не поделаешь, – сказал он Йоле и собрался уже приказать ставить паруса. Но поперхнулся и смолк. Он увидел лицо худенького юноши, которого упрямо поддерживала светловолосая.

– Уинтроу! – вырвалось у него. Каким образом Уинтроу оказался в воде и как вышло, что эта женщина пришла ему на выручку? Гадать было некогда. – Вытащить обоих немедленно! – рявкнул он, обращаясь к Йоле. Тот ринулся исполнять, а новая волна приподняла обоих тонущих, повернула их… и Кеннит понял свою ошибку. Там, внизу, был не Уинтроу. И вообще не мужчина. Однако сходство было такое разительное, что Кеннит промедлил и не отменил свой приказ, а Йола уже распоряжался, чтобы за борт спустили канат.

– Ты знаешь, что это точно она, – шепнул талисман на запястье. – Альтия Вестрит. Кто еще может быть до такой степени похож на него? Вот только Молнии это ох не понравится. Потому что ты блюдешь свой интерес, а не ее. Тащишь на борт ту единственную, которую всенепременно должен был истребить.

Кеннит прихлопнул талисман ладонью, прижал покрепче и постарался не обращать внимания на все шевеления деревянного личика. Он с интересом следил за происходившим. Вот светловолосая ухватила канат, но удержать не смогла: руки слишком закоченели. Пришлось спускаться за борт матросу. Ловкий пират обвязал обеих женщин веревкой, торопливо затянул узел.

– Вира! – заорал он, и все трое поплыли вверх: мужчина и две беспомощно обмякшие женщины. Когда их уложили на палубу, Кеннит подошел ближе. Нет, какое все-таки сходство! Он жадно всмотрелся. Женщина с лицом Уинтроу, подумать только!

Тут до него дошло, что он слишком долго таращится на спасенную, а матросы озадаченно за ним наблюдают.

– В чем дело? – сказал он. – Я что, самым простым вещам вас должен учить? Йола! Курс на Делипай! Дай знать на «Мариетту», чтобы следовали за нами. Думаю, скоро шквальнет, так что лучше нам быть уже на ходу!

– Кэп… Нам обождать, пока Уинтроу и Этта вернутся?

Кеннит снова посмотрел на темноволосую женщину, только-только начинавшую шевелиться и кашлять.

– Нет, – сказал он. – Пусть пока там останутся.

Глава 22

Воссоединение семьи

Уинтроу сморгнул с ресниц дождь, вглядываясь в даль.

– Не понимаю… – повторил он вполголоса. Это была просто высказанная вслух мысль, он даже вздрогнул, когда ему неожиданно ответила Этта. Оказывается, за шумом ливня, колотившего по палубе, он попросту не услышал, как она подошла.

– Не пытайся угадать, что там произошло, – сказала она. – Кеннит сам все объяснит, когда мы снова увидимся.

– Но я просто хотел бы понять, что случилось, – проговорил он упрямо. Он безутешно смотрел на огненно-светящееся пятнышко, обозначавшее местоположение Совершенного. Уинтроу видел и знал, что там состоялась битва. Однако смысл происшедшего от него по-прежнему ускользал. Что за глупость подвигла Совершенного пойти и против морских змей, и против Проказницы? Почему возник огонь и что побудило Кеннита бросить на произвол судьбы столь ценную добычу? Удалось ли ему взять пленников?

Сколько вопросов – и ни единого ответа. Душа Уинтроу поистине готова была разорваться на части от невозможности немедленно все выяснить.

Тем временем шторм, медленно собиравшийся с самого утра, наконец разразился. И вот ливень серым колышущимся занавесом повис между ними и пылающим Совершенным. Уинтроу мерз и мокнул на палубе, но не мог отвести глаз от погибавшего корабля – корабля, снаряженного его семьей, чтобы его спасти. Там, вдалеке, уходили на дно все их надежды на выкуп и освобождение. Дождь тек по лицу Уинтроу, спасибо ему. Иначе, наверное, пришлось бы скрывать слезы.

– Пойдем вниз, – предложила Этта и положила теплую ладонь ему на руку.

Уинтроу повернулся и посмотрел на нее. Этта… Единственное утешение, еще остававшееся ему в этот мучительный час.

На ней был непромоканец, принадлежавший здоровяку Соркору; на стройной, худенькой Этте штормовая роба висела мешком. Этта смотрела на Уинтроу из-под капюшона, слишком глубокого для ее головы. Все-таки несколько капель дождя достигли ее лица и драгоценными алмазами украсили ресницы. Вот она моргнула, и эти капли побежали по ее лицу наподобие слез. Уинтроу смотрел на нее, и плотское желание боролось в нем с невозможностью это желание высказать.

Она снова потянула его за руку. И на сей раз он ей позволил увести себя прочь.

Соркор отдал в ее распоряжение собственную каюту. На столе уже курился чайник, а подле него стояли две чашки. Значит, Этта все приготовила и только потом отправилась звать Уинтроу. Она указала ему на стул, и он сел, чувствуя, как с него течет. Этта повесила непромоканец на отведенный для него гвоздик. Некогда эта каюта принадлежала Кенниту; в ней до сих пор сохранялось кое-что из обстановки. Местами же страсть Соркора ко всему яркому и эффектному уже перебивала наследие более сдержанных вкусов прежнего капитана. Так, стол, изысканный в своей простоте, был покрыт вышитой скатертью с пушистыми кисточками. Этта отряхнула влагу с волос и присела.

– Вид у тебя, как у бродячей собаки, – сообщила она Уинтроу. – Такой же горестный. – Налив чаю, она пододвинула ему чашку, добавив укоризненно: – Может, объяснишь, с какой стати я должна тебе напоминать, чтобы ты просто верил в Кеннита? Что бы ни случилось, мы должны полагаться на его суждение и верить, что оно справедливо. Помнится, когда-то ты мне говорил, что он, вне всякого сомнения, избранник Са. Ты что, больше в это не веришь?

Уинтроу отпил чаю – приятно горячего, сдобренного ароматной корицей. Как ни плохо было ему сейчас, оказывается, он способен испытывать удовольствие. Видно, Этта хорошо знала, что мелкие чувственные радости иной раз бывали наилучшим лекарством против самого глубокого страдания духа.

– Я больше не знаю, во что верить, – с бесконечной усталостью проговорил Уинтроу. – Я видел добро, которое он повсюду творит. Он – могучий заступник свободы, с ним людям живется легче и веселей. Я знаю, что он давно мог бы выстроить себе великолепный дом и наполнить его слугами и всяческой роскошью и народ воспринял бы это как должное. Но он продолжает плавать, искоренять работорговцев и освобождать порабощенных. Зная все это, могу ли я сомневаться в величии его духа?

– А ты, стало быть, сомневаешься?

Уинтроу вздохнул:

– Да. Временами. Иногда по вечерам я пытаюсь размышлять и медитировать. Так вот, когда я силюсь определить свое место в мире, картина упорно не сходится. – Он убрал с лица мокрые волосы и честно посмотрел Этте в глаза. – В Кенните чего-то недостает. Я это чувствую. Только назвать не могу.

По ее лицу скользнула тень гнева.

– А может, – сказала она, – это не в Кенните, а в тебе самом чего-то недостает? Может, твоя вера просто слабеет по мере того, как путь, предначертанный тебе Са, заводит тебя туда, куда ты не хочешь идти?

Уинтроу даже растерялся. Он совсем не ждал от нее подобного упрека. И подавно не ждал, что сказанное Эттой прозвучит настолько правдиво. А она продолжала:

– Верно, у Кеннита есть свои недостатки. Но нам следует судить его по достигнутому, по тому, чего он добивается, невзирая на свои собственные муки и сомнения! – Ее взгляд стал обвиняющим. – Или, по-твоему, человек, творящий добро, сам обязан немедленно стать совершенным?

– Каким бы ни было орудие, рука Са остается верна… – пробормотал Уинтроу. Однако мгновением позже его все-таки прорвало: – Но объясни, для чего ему потребовалось отнимать у меня мой корабль? И не просто отнять, но еще и превратить Проказницу в какое-то создание, которое я даже узнать не могу? Зачем ему потребовалось убивать тех, кто хотел просто попытаться забрать нас с ней домой? Не понимаю я этого, Этта! И никогда не пойму!

– Может, все дело в том, что ты с самого начала настроился не понимать? – Она неотступно смотрела ему в глаза. – Я вычитала в книжке, которую ты дал мне, что произнесенные нами речи ваяют нашу реальность. Ну так посмотри на то, что твои слова сотворили с нашей реальностью. Ты все так изложил, как будто весь мир ополчился против тебя. Твой корабль, говоришь? Ой ли? Ты так уверен, что она непременно была твоей или вообще чьей-то? Может, следует считать ее живым существом, оказавшимся заточенным в неподобающем теле и к тому же провозглашенным чьей-то собственностью? По-твоему, Кеннит ее изменил? А что, если он просто выпустил ее на свободу, предоставив ей быть той, кем она на самом деле является? Вот видишь, мы ничего не можем утверждать с определенностью. Тем не менее ты успел уже решить, что тебя всячески обошли, ты нянчишься со своими обидами и якобы учиненной над вами несправедливостью. Ты еще начни себя жалеть, ты еще поплачь о себе. – Судя по голосу, она сердилась все больше. И вот наконец Этта отвернулась, осуждающе поджав губы. – Я-то собиралась кое-чем с тобой поделиться и думала, что это станет нашим секретом! А теперь думаю, а надо ли? Чего доброго, ты и это умудришься вывернуть наизнанку!

Уинтроу только и оставалось, что молча смотреть на нее. Хотя в ее преображении была и его заслуга, все-таки происшедшие с нею перемены не могли его не изумлять. По крайней мере, она уже не накидывалась на него с кулаками, если он ей перечил. Собственно, в том и не было нужды; язычок-то у нее был острее любой бритвы. Уинтроу отдавал должное ее уму, уважал ее хитрость и мужество – причем с самого первого дня их знакомства. Теперь же ее ум, так сказать, подвергся огранке, а храбрость стала опираться на моральные ценности. И от этого чудесным образом расцвела ее красота.

Уинтроу положил руку на стол, ладонью вверх: дескать, сдаюсь. К его полному и окончательному изумлению, Этта дотянулась и накрыла его руку своей.

Она сжала пальцы и улыбнулась. Уинтроу, только что любовавшийся ею, вдруг понял, что красота не имела пределов: ее лицо прямо-таки озарилось неожиданным внутренним светом. Она наклонилась близко к нему и не выговорила, а скорее выдохнула:

– Я беременна, Уинтроу. Во мне – дитя Кеннита.

Знать бы ей, что эти слова захлопнули между ними несокрушимую дверь. Уинтроу почувствовал себя навеки отъединенным от ее красоты, от этого света на ее лице. Она принадлежала Кенниту. И так было всегда. И будет вовеки. А Уинтроу – вековать век одному.

– Сначала я была не вполне уверена, – продолжала она. – Просто начиная с одной прекрасной ночи я все время чувствовала: так оно и есть. И вот сегодня, когда он отослал меня прочь, чего он никогда раньше не делал, я подумала, что всему должна быть причина. Тогда я взяла нитку с иголкой и подержала у себя над ладонью. И знаешь что? Иголка принялась так раскачиваться, что никаких сомнений у меня уже не осталось! Все говорит о том, что я ношу его сына. Будущего мужчину! Наследника!

Она выпустила руку Уинтроу и гордо накрыла ладонью свое чрево – на его взгляд, по-прежнему плоское.

Уинтроу же понял, что настоящие глубины несчастья еще не были им изведаны.

– Ты, наверное, очень радуешься, – выдавил он сквозь отчаяние, перехватившее горло.

Ее улыбка чуть-чуть потускнела.

– И это все, что ты мне можешь сказать? – спросила она.

Не так. Это было все, что он посмел ей сказать. Прочие его соображения высказывать вслух определенно не стоило. Уинтроу прикусил язык и лишь молча, беспомощно смотрел на нее.

Она чуть заметно вздохнула и отвела взгляд.

– Я-то ждала от тебя… Глупость какая. Просто Кеннит так часто называл тебя своим пророком, что я – только не смейся! – вообразила, будто ты, узнав, что я ношу сына пиратского короля, скажешь мне… ну, я не знаю… какие-то слова, предсказывающие его будущее величие, или…

Этта умолкла и слегка покраснела.

– Прямо как в старых сказках, – выдавил Уинтроу. – Появляется гадатель и прорицает чудесную будущность.

Она отвернулась: ей стало неловко из-за того, что она, кажется, слишком уж размечталась о необыкновенной судьбе для своего чада. Уинтроу же храбро попытался загнать подальше обиженного мальчишку, которым он себя в данный момент чувствовал, и поговорить с Эттой, как полагалось мужчине, более того – жрецу.

– Я не буду пророчествовать, – сказал он. – Я не чувствую никакого предвидения, дарованного Са. Я только знаю, что, если этому ребенку вправду суждено нечто значительное, своим величием он будет обязан не только отцу, но и тебе. Я вижу это в тебе, причем прямо сейчас. Что бы ни говорили о твоем отпрыске другие люди, что бы они ни видели в нем, – в твоем сердце он всегда будет царить. Ты сама прежде всех сумеешь определить истинную цену этой личности и сможешь понять, что величайшее в ней – это ее самость. Дети вырастают удачными, когда родители умеют понять их и принять. А ты это умеешь. У твоего ребенка будет хорошая мать, Этта.

Надо же, его слова так растрогали ее, как будто он, ее Са, знает, что напророчил. Она прямо засветилась от счастья.

– Жду не дождусь посмотреть, – сказала она, – какой вид станет у Кеннита, когда я ему расскажу!

Уинтроу набрал полную грудь воздуха. Он испытывал необъяснимую уверенность, вернее, объяснимую наитием свыше. Воистину только Са мог вдохновить его сказать Этте:

– Я бы все же тебе посоветовал подержать этот секрет пока при себе. У Кеннита сейчас столько разных забот и хлопот. Обожди лучше момента, когда твоя новость придется действительно к месту!

Она поразмыслила, потом медленно, с сожалением кивнула:

– Да. Пожалуй, ты прав.

Уинтроу, впрочем, весьма сомневался, вспомнит ли она его совет, когда увидит своего капитана.

* * *

И налетел шторм, который с самого утра обещали низкие тучи. Совершенный поднял голову, пробуя на вкус дождь – самый последний дождь, который ему суждено было изведать. Резкая волна, поднятая ветром, билась о корпус, но как следует раскачать его не могла. Он уже слишком отяжелел и, принимая воду, оседал все глубже. Удары изнутри в крышку люка постепенно делались все слабее. Горючее масло, подожженное Кеннитом, шипело и коптило, заливаемое дождем, однако продолжало гореть. Время от времени слышался треск. Это рушились на палубу куски снастей и рангоута,[19] подточенные огнем. Совершенный ни на что не обращал внимания. Его душа постепенно погружалась в такую темную бездну, с которой океанские глубины смешно было равнять.

А там, внутри его, плакала Янтарь, и ему тяжело было это слышать. До этого момента он даже не понимал, как сильно, оказывается, успел к ней привязаться. К ней. И к Клефу. И к Брэшену, который так гордился, что стал его капитаном.

Это были лишние мысли, и Совершенный отогнал их прочь. Он не должен был им поддаваться. Тем не менее он чувствовал, что корабельная плотничиха пробралась почти к самому форштевню – настолько близко, насколько это было возможно под палубой. Превозмогая боль от ожогов, она ползла в холодной воде, постепенно наполнявшей его трюмы. Совершенный даже пожелал ей поскорее захлебнуться в этой воде; то был бы сравнительно милосердный конец. Но она все не умирала. Она гладила его необъятный киль и все говорила что-то, говорила. Совершенный отстранился от нее, не желая допускать соприкосновения душ.

И вот тут его ткнул носом морской змей.

– Ну ты и дурак, – презрительно заявил он. – Неужели ты просто так позволишь им это сделать с собой? Очнись, недоумок! У тебя не меньше права на жизнь, чем у нее!

– Как и права на смерть, – огрызнулся Совершенный. И тут же пожалел, что заговорил, потому что теперь ему было некуда деться от голоса Янтарь, полного страдания и предсмертной тоски.

– Совершенный, Совершенный, – звала она, – я не хочу умирать! Не хочу так умирать! Я еще не сделала то, что призвана совершить! Пожалуйста, кораблик… Не делай этого, пожалуйста.

Она плакала, и ее слезы обжигали похлеще змеиного яда.

– Права на бессмысленную и бесполезную смерть нет ни у кого! – заявил змей, и теперь Совершенный узнал его голос. Это был тот, кто всячески издевался над собратьями, когда они набросились на корабль. Он снова подтолкнул Совершенного. Ну что за назойливость!

– Смерть – это самое осмысленное и полезное, что я могу сделать для Кеннита, – сказал Совершенный больше ради того, чтобы этим напоминанием укрепить свой дух. А то что-то его сосредоточение и решимость стали ослабевать.

Змей уткнулся головой в кренящийся борт корабля и с силой нажал.

– Мне, – сказал он, – дела нет ни до каких твоих Кеннитов. Когда я рассуждаю о пользе, я имею в виду пользу, приносимую твоему роду. Молния похваляется, будто она одна способна отвести нас домой и защитить. Что-то я не очень ей верю. Да и воспоминания мои сплошь свидетельствуют о многих защитниках и провожатых. Вот я и думаю: там, где справится один, двое справятся уж точно не хуже, ведь так? И что ей взбрендило непременно убить тебя, чтобы потрафить этому, как его, Кенниту? Какое вообще вам обоим может быть до него дело?

– Она желает мне смерти, чтобы потрафить Кенниту? – медленно повторил Совершенный, силясь понять, откуда могла взяться подобная чушь. Верно, Кеннит пожелал, чтобы он умер; но пожелал с горем и грустью. И каким образом в это дело затесалась Проказница – или Молния – или как там она теперь себя называла?

Объяснение напрашивалось только одно. Она возжелала Кеннита для себя. И хотела разделаться с Совершенным, чтобы избавиться от соперника. Получается… получается, Кеннит его обманул? Он обрек его на смерть, чтобы остаться с Проказницей?

Какая непотребная мысль… Какое страшное потрясение…

– Убирайся! – рявкнул он на змея. – Я сам решаю, жить мне или умереть!

– А кто ты такой, чтобы решать? – осведомился змей.

– Я – Совершенный! Парагон из семьи Ладлаков!

Это имя всегда служило ему амулетом, позволявшим держать прочие личности под спудом.

Змей плотнее прижался к нему и потерся кожей о корпус. Словно ласкаясь. И поинтересовался:

– А еще кто ты?

Глубоко внутри себя Совершенный вдруг почувствовал прикосновение обнаженных рук Янтарь.

– Нет! – завопил он, обращаясь сразу к обоим. – Нет! Я – просто Совершенный! Из семьи Ладлаков! И больше никого здесь нет!

Но в потемках его души, во мраке более глубоком, чем может вообразить себе человек, уже зазвучали иные голоса, и Янтарь наконец-то вслушалась в них.

* * *

Альтия открыла глаза и стала ждать, чтобы страшное сновидение рассеялось. Ей приснилось, будто она находилась на борту Проказницы, в своей прежней каюте. И выглядело все более-менее как прежде, вот только ощущалось совсем по-другому. Как-то неправильно. Так, что зашевелились старые воспоминания о плавании на «Жнеце». Тот корабль был примерно таким же. Косное дерево – и не более. Куда же подевалось трудноописуемое ощущение живого корабля? Альтия привычно расширила свое восприятие, потянулась вовне. По-прежнему ничего, она чувствовала только движение судна, но не наполняющую его жизнь. Что же случилось? Может быть, им удалось захватить судно? И как раз теперь Брэшен стоял у штурвала, ведя Проказницу домой?

Альтия резким движением села на койке, ее согнуло в приступе кашля. В памяти ожила туманная картина: вот она лежит плашмя на палубе Проказницы, ей ужасно холодно, и она извергает из себя соленую воду. Морская соль еще чувствовалась во рту и щипала ноздри. Значит, ей не примерещилось, все было взаправду. А какой жесткой была палуба, на которой она тогда лежала… Жестче, чем полагалось быть дереву, даже диводреву. Она успела всем существом ощутить отторжение, исходившее от палубных досок под руками. Да, и еще с нею была Йек, но теперь воительницы не было видно. А волосы у Альтии еще не просохли, значит не так уж много минуло времени. За иллюминатором густели ранние зимние сумерки, казавшиеся еще плотней из-за проливного дождя. Каюту освещал фонарь с низко привернутым фитильком, подвешенный на крючке.

Альтия посидела неподвижно, стараясь разобраться в разрозненных обрывках воспоминаний. Итак, по порядку. Морские змеи подняли такую волну, что шлюпку захлестывало. Потом одна из них неудачно поднырнула под днище, так что шлюпка с людьми приподнялась у нее на спине и покатилась кувырком. Альтия помнила удар о воду, оказавшийся неожиданно сильным. Погрузившись, она забилась и скинула с ног сапоги, но вода быстро пропитала толстую ткань платья, так что каждая последующая волна топила ее все успешнее. Как ее подхватила Йек, Альтия уже не помнила, но, судя по всему, именно ее следовало благодарить за спасение. Вот так. А потом их выловили из воды и втащили на борт Проказницы.

И вот она была здесь. Кто-то позаботился переодеть ее в мужскую ночную рубашку из очень тонкого полотна и прикрыл ей ноги теплыми шерстяными одеялами. То есть весьма по-доброму ее обиходил. Альтия решила считать это признаком успешно состоявшихся переговоров. Наверное, Брэшен тоже был теперь на борту и что-нибудь обсуждал с капитаном Кеннитом. Чем и объяснялось то обстоятельство, что ее не вернули на Совершенного. Надо будет их разыскать и переговорить с ними. Но прежде она потолкует с носовым изваянием. Она слишком долго была разлучена со своим кораблем. Но теперь, когда они встретились снова, Альтия наверняка растопит любые барьеры, выросшие между ними.

Однако прежде, чем куда-либо идти, следовало одеться. Альтия оглядела каюту. Нигде никаких признаков ее одежды. Однако на деревянных гвоздях были развешаны чьи-то штаны и рубашки, и они выглядели примерно подходящими ей по размеру. Она сказала себе, что не время стесняться. Позже она сумеет сердечно поблагодарить того, кто так великодушно уступил ей свою каюту и свой гардероб. Не исключено, что это был старпом. Альтия заметила полочку с книгами, пришла к выводу, что старпом – или кто там – был в определенной степени образован, и прониклась еще большим уважением к Кенниту. Известно же: если хочешь составить мнение о капитане – приглядись к его команде. Вот и Альтия сразу заподозрила, что сумеет поладить с пиратом.

А потом движением, привычным с самого детства, она потянулась вверх и приложила ладони к толстому бимсу из диводрева, проходившему под потолком.

– Проказница, – тепло приветствовала она свой корабль. – Здравствуй, Проказница. Я вернулась. Я пришла, чтобы отвести тебя домой.

Ответ не задержался. Причем такой, что Альтия не устояла на ногах и рухнула обратно на койку. Некоторое время она лежала совершенно ошарашенная, рассматривая потолок. «Я что, головой обо что-то ударилась?» Но нет, никакого удара не было. Но с таким же успехом мог бы и быть. Альтия посмотрела на свои ладони, ожидая, что они окажутся багровыми и опухшими.

– Проказница? – повторила она осторожно.

Но ничего не почувствовала.

Собрав все свое мужество, она снова потянулась к бимсу. Но на сей раз остановилась, чуть-чуть не донеся рук. От диводрева, точно жар от огня, исходила враждебность. Альтия все-таки прижала ладони. С таким же успехом она могла бы сунуть руки в слежавшийся сугроб. Жгучий холод охватил ее кисти, а пальцы немедленно отнялись. Альтия сжала зубы и не отдернула рук.

– Проказница, – проскрипела она сквозь сжатые зубы. – Кораблик, это же я! Альтия Вестрит! Я пришла за тобой!

Увы, от этих слов противодействие ее прикосновению только усилилось.

И тут в замке повернулся ключ, дверь распахнулась. Альтия увидела мужчину, возникшего на пороге. Он был высокого роста, хорош собой и отменно одет, и пахло от него сандаловым деревом. Он держал в руках поднос с дымящейся чашкой. Гладкие черные волосы так и блестели, усы были завиты по последней моде. У ворота и в рукавах пенились кружева, в ухе сверкал бриллиант, достойный самого изысканного вельможи, но широкие плечи внятно свидетельствовали, что изысканность в данном случае не означала изнеженности. Человек опирался на костыль из полированного дерева и латуни, и даже этот костыль выглядел изящной принадлежностью щеголя, наподобие трости, а вовсе не снастью калеки.

Если Альтия что-нибудь понимала, ее навестил сам Кеннит.

– А вот этого не надо, – первым делом предупредил он ее. Закрыл за собой дверь, поставил поднос на столик и в два неровных широких шага пересек маленькую каюту. – Не надо, говорю! Пока она тебе как следует не наподдала!

Сильными руками он ухватил Альтию за запястья и заставил оторвать ладони от бимса. У нее же вдруг закружилась голова – и от усилия, и от неожиданного обидного неприятия. Она ведь хорошо понимала, что́ сделала с ней Проказница. Она заставила всколыхнуться каждое мгновение ее сомнений и неуверенности в себе, воспоминания о когда-либо вынесенных неправых суждениях, моментах себялюбия или глупости – в общем, обо всех ее дурных или некрасивых поступках, памятных кораблю. Так что Альтию попросту жгло стыдом от сознания, какая она низкая, подлая и нехорошая. И напрасно здравая часть рассудка силилась ее оправдать.

– Она только причинит тебе боль, – не торопясь выпускать руки Альтии, повторил Кеннит.

Она попробовала было высвободиться, но не сумела и больше не повторяла попыток. Он был слишком силен для нее. Так что чем вести себя точно капризное дитя, лучше уж попытаться достоинство сохранить.

Она посмотрела ему в глаза и увидела, что они были бледно-голубыми. Он ободряюще улыбнулся ей, явно ожидая вопросов. И она спросила:

– Почему? Почему она так со мной поступает? Это же мой корабль.

Его улыбка сделалась шире.

– Взаимно рад нашей встрече, Альтия Вестрит, – сказал он. – Полагаю, тебе уже лучше. – И он откровенно оглядел ее с головы до пят. – Да, выглядишь ты не в пример лучше, чем когда я тебя только вытащил из воды. С ума сойти, сколько воды ты проглотила! Всю палубу мне заблевала. Чистую, между прочим.

Умело и со вкусом подобранные слова и комплимент в себе содержали, и напоминали ей о хороших манерах, о положении, в котором она оказалась, и о том, что она как-никак была у него в долгу. Она окончательно перестала вырываться, и Кеннит тут же выпустил ее руки, а выпуская, слегка их пожал.

У нее вспыхнули щеки.

– Прошу простить меня, – очень искренне проговорила она. – Полагаю, ты капитан Кеннит? Похоже, ты спас мне жизнь, за что я тебя от всего сердца благодарю. Но то, как меня отвергает мой собственный корабль, это… это… – Она помялась, не в силах подобрать подходящее слово, и наконец выразилась так: – Это уже ни в какие ворота не лезет!

– О да, догадываюсь, это очень мучительно. – Кеннит небрежным движением ласково приложил руку к серебристому диводреву над головой. – Для вас обеих. А посему мой совет: не торопите друг дружку. Думается, ты уже не та, какой была, когда в последний раз посещала корабль. Да и корабль определенно переменился. – И он негромко добавил, отнимая ладонь: – Ни одно существо, наделенное мало-мальской способностью чувствовать, не смогло бы перенести то, что выпало ей, и ничуть не измениться при этом. – Кеннит поближе наклонился к Альтии и продолжал шепотом: – Повремени. Тебе еще предстоит встретиться с нею и принять ее такой, какой она стала. И за этот гнев на нее не сердись. Он справедлив и к тому же имеет давние корни. – Альтия чувствовала тепло его дыхания и запах гвоздики. Кеннит, не церемонясь, уселся рядом с нею на койку. – Ты пока мне вот что скажи. Тебе правда лучше?

– Гораздо лучше, спасибо. Но куда делась Йек? Женщина, которая со мною была? А Брэшен где? Он здесь, на борту? Скажи, змеи здорово повредили Совершенного? Как тебе удалось их отогнать? А Уинтроу, мой племянник? Он жив? У него все хорошо?

Каждый вопрос неизбежно тянул за собой еще несколько, и Альтия громоздила их один на другой, пока Кеннит, подняв руку, не коснулся двумя пальцами ее губ. Она отдернула было голову, но потом сообразила, что он, кажется, ничего такого в виду не имел.

– Погоди, – сказал он мягко. – Погоди. Все по порядку. Хотя и не стоило бы тебе беспокоиться о таких пустяках. Тем более что день у тебя сегодня выдался такой тяжелый. Так вот, Йек сладко спит. Ее, видимо, задела морская змея: у нее ожоги на одной ноге и еще на ребрах, но я уверен, что скоро все заживет. Я дал ей макового сиропа, чтобы отдохнула от боли. Так что, полагаю, сейчас ее лучше не беспокоить.

У Альтии мгновенно возник очередной вопрос. Причем как раз из разряда беспокоящих.

– Но кто же тогда обо мне позаботился? – спросила она. – В постель уложил?

И ее рука невольно потянулась к пуговке у горла ночной рубашки.

– Я, – ответил Кеннит негромко, не глядя на Альтию. В уголке его губ возникла было улыбка, но он не дал ей воли. – Согласись, вряд ли стоило поручать такое дело матросам. А женщин на борту нет.

Альтия почувствовала, что краснеет.

– Я тебе кое-что принес. – Кеннит поднялся, сунув под мышку костыль, взял со стола поднос и пошел с ним к постели. Несмотря на увечье, двигался он с цепкой грацией прирожденного моряка. Альтия пересела на койке, чтобы нашлось место для подноса. Кеннит поставил его и сам сел рядом. – Это смесь вина и бренди, подогретая с пряностями. Старый делипайский рецепт. Очень хорошо согревает, восстанавливает силы и убирает боль. Пей, прошу тебя, пока не остыло, а я буду рассказывать.

Альтия обеими руками взяла чашку. Горячий, ароматный пар уже сам по себе доставлял облегчение. У дна в янтарной жидкости вертелись черные крупинки пряностей. Альтия поднесла чашку ко рту и отпила. По телу сразу разлилось тепло, ушло судорожное напряжение. Ее даже пробрала дрожь, а руки покрылись гусиной кожей. Ни дать ни взять внутри ее тела еще сохранялся стылый холод морской воды – и лишь теперь из него выходил.

– Вот так-то лучше, – одобрил Кеннит. – Итак, начнем. Что касается Уинтроу, он сейчас не на борту. Он служит на «Мариетте» под началом Соркора, старшего из моих капитанов. Я, видишь ли, полагаю, что подающего надежды моряка следует перемещать с корабля на корабль, облекая его разной ответственностью: это развивает его задатки и приучает к принятию самостоятельных решений. Ты, конечно, уже поняла, что занимаешь его каюту и его койку. Не переживай из-за этого. На «Мариетте» он ни в чем не нуждается, так что попреков можешь не опасаться.

– Спасибо, – осторожно поблагодарила она, стараясь навести порядок в собственных мыслях. Кеннит определенно говорил об Уинтроу как о своем человеке, обучаемом для введения в дело. Так вводят сына в семейное предприятие. Такой ситуации она предугадать никак не могла, а посему и не знала пока, как к ней относиться. – Весьма любезно было с твоей стороны предоставить ему такие возможности, – сказала она. «Са, что я несу? Какие возможности? Возможность усовершенствоваться как пирату?» Нет, мысли у нее точно были далеко не в порядке. – Мне необходимо знать. Как восприняла Проказница отсутствие Уинтроу? Отсутствие на борту члена семьи живому кораблю обычно не на пользу.

– Ты пей, пей, пока горячее, – сказал Кеннит. Она повиновалась, а он уставился на постель между ними так, словно боялся, что его последующие слова ее огорчат. – Проказница у нас молодец, – продолжал Кеннит. – Она не так уж и скучает по Уинтроу. Видишь ли, у нее есть я. – И, подняв руку, он снова ласково погладил серебристо-серые бимсы. – Я, знаешь ли, открыл, что для живого корабля важно не столько понятие семьи, сколько общности душ. А у нас с Проказницей общего хоть отбавляй. Мы любим приключения, ненавидим работорговлю и оба желаем…

– Вообще-то, я свой корабль знаю, – перебила Альтия. Но встретила кроткий упрек бледно-голубых глаз – и уткнулась в чашку, пряча неловкость.

Чудесное тепло, даруемое напитком, продолжало растекаться по телу, успокаивая и расслабляя. У нее даже голова вдруг закружилась. Кеннит поддержал чашку, чтобы жидкость не расплескалась.

– Ты сама не понимаешь, до какой степени вымоталась, – проговорил он сочувственно. – Ты провела долгое время в очень холодной воде. А тут еще я тебя своими разговорами расстроил. Тебе, наверное, трудно сразу столько всего осознать. Ты, может быть, полагала, что едешь выручать своего племянника и корабль. И вдруг выясняется, что вместо спасения ты их вырвешь из мира, который они полюбили. Знаешь, лучше тебе как следует отдохнуть, прежде чем снова заводить этот разговор. Ты сейчас в таком состоянии, что во всем видишь только скверную сторону. Как бы то ни было, Уинтроу крепок, счастлив, здоров и даже полагает, что постиг свое предназначение на путях Са. А Проказницу хлебом не корми – дай погоняться за невольничьими судами, ее жизнь полна захватывающих приключений, и она от них в восторге. Ты можешь порадоваться за них. Ты и сама в безопасности на борту своего семейного корабля. Все скверное позади, дальше будет только лучше!

Альтия потягивала напиток, пока ее губ не коснулись крупинки пряностей, плававшие у дна. Кеннит забрал у нее чашку и подхватил ее, ибо она пошатнулась. От напитка в самом деле очень хорошо пахло. Сандаловым деревом и гвоздикой. Она опустила голову на его плечо, обтянутое щегольским синим камзолом, и пышные кружева защекотали щеку. Брэшену пошли бы кружева. И камзол такой ему очень пошел бы.

– Мне нравится, когда мужчины носят кружева, – сказала она. Кеннит кашлянул, и она почувствовала, что краснеет. – У меня все плывет, – пожаловалась она и попробовала выпрямиться. – Не надо было пить так быстро. В голову ударило.

– Все в порядке, – заверил ее капитан. – Не требуй от себя слишком многого. Ложись. Отдохни.

Он как будто вовсе не заметил ее смущения. Вот что значит настоящее внутреннее благородство! Поднявшись, он проковылял к изголовью и поправил подушку. Альтия послушно откинулась на нее. Стены и потолок каюты плавно кружились. Она обеспокоенно спросила:

– Что, шторм усиливается?

– Это не шторм, а так – небольшой шквал. Для Пиратских островов самое обычное дело. Скоро мы встанем на якорь в какой-нибудь бухте посимпатичнее и просто подождем, чтобы он миновал. Не волнуйся ни о чем. Проказница преспокойно выдерживала настоящие шторма, куда хуже теперешнего.

– Да. Я знаю. Я помню.

Альтия думала, что он сейчас уйдет, но вместо этого Кеннит вернулся к ее койке. Голова у нее окончательно закружилась, она вспомнила совсем другого человека, и тоже темноволосого, стоявшего когда-то у ее постели. В те времена, когда она плавала вместе с отцом, он выводил «Проказницу» из воистину свирепых штормов. И по мнению маленькой девочки, в целом мире не было места безопаснее корабля. «Проказница» составляла мир ее отца, мир, где он был главой и властелином всего и ни в коем случае не допускал, чтобы с дочкой что-то случилось. Все всегда будет хорошо, все кончится благополучно. Сильный мужчина, командующий кораблем, уверенная рука на штурвале.

Альтия опустила отяжелевшие веки. Давным-давно она не чувствовала себя столь надежно укрытой от всех и всяческих бед.

* * *

Кеннит смотрел на нее сверху вниз, стоя у койки. Ее волосы, влажные и вьющиеся, перепутались на подушке. Ресницы казались не такими длинными и пушистыми, как у Уинтроу, но даже и теперь, когда он мог рассмотреть Альтию вблизи, сходство оставалось просто поразительным. Даже не по себе слегка становилось. Кеннит поправил на ней одеяло, подоткнул со всех сторон. Она не пошевелилась. Ничего удивительного. Он уже опробовал на Йек эту смесь мака и мандрагоры. Альтия будет спать долго и глубоко. Он вполне успеет обдумать линию поведения. И ответы на вопросы, которые она непременно задаст.

Итак, Совершенный погиб. Вместе со всеми, кто на нем прибыл. Ах, как печально. Люди Брэшена сдуру начали по ним стрелять, и змеи напали. Это может прозвучать убедительно – если он не даст ей возможности переговорить с кем-нибудь из команды. Но как удержать ее в столь полном уединении, не вызвав никаких подозрений? Как все сложно. Ну ничего. Он что-нибудь да изобретет.

Он постоял еще, пристально разглядывая ее. Да, это был Уинтроу, только как бы перелитый в женскую форму. Кеннит провел пальцем по ее щеке, проследил изгиб брови, тонкие ноздри. Да, чувствуется удачнинская порода. Сразу видно старинную семью. Благородное происхождение и соответствующее воспитание. Ему ли да не узнать свое племя! Кеннит наклонился и поцеловал теплые неподвижные губы, еще хранившие вкус пряностей и вина. Он мог бы взять ее прямо сейчас, если бы пожелал; никто ничего и не узнал бы. И она сама в том числе. Мысль показалась ему забавной, и его губы скривились в ненаигранной улыбке. Его пальцы потеребили пуговку ее ночной рубашки. Его собственной, к слову. Ему показалось, он начал раздевать себя самого. Альтия дышала по-прежнему спокойно и ровно.

– Ты хочешь ее только потому, что она так похожа на мальчика, – прозвучал гаденький голосок талисмана, и благодать, воцарившаяся было в комнате, мигом исчезла. Кеннит замер на месте, зло глядя на деревянного пакостника. Тот в ответ посверкивал крохотными глазками. Были они в самом деле голубыми, эти глазки, или ему мерещилось? – А к мальчику, – презрительно кривясь, продолжал талисман, – ты тянешься только оттого, что он очень похож на тебя самого в том же возрасте. Вот только ты был куда младше, когда Игрот затащил тебя к себе в койку.

– Заткнись! – прошипел Кеннит.

Это было уже из области запретных воспоминаний, которые окончательно канули в пучину вместе с Совершенным. Все и делалось-то ради того, чтобы навсегда похоронить их. А талисман болтал об этом вслух и тем самым грозил заново разрушить его жизнь. Кеннит со всей определенностью понял, что мерзкую вещицу придется-таки уничтожить.

– Не поможет, – точно подслушав, хихикнул тот. – Уничтожь меня – и Молния поймет почему. Но я тебе вот что скажу. Если ты возьмешь эту женщину против ее воли, весь корабль будет знать, отчего ты ее возжелал. Уж я о том позабочусь. Да еще прослежу, чтобы Уинтроу обо всем узнал самым первым!

– Почему? Чего ты от меня добиваешься? – яростным шепотом осведомился Кеннит.

– Я хочу, чтобы Этта вернулась на этот корабль. И чтобы вернулся Уинтроу. На то у меня свои резоны. А тебя предупреждаю: мы с Молнией находим насилие делом в высшей степени отвратительным. Среди драконов такого от века не водилось!

– Ты всего лишь заколдованная деревяшка размером с орех, – сказал Кеннит. – И ты претендуешь на то, чтобы именоваться драконом?

– Размеры никакого значения не имеют, важна только душа. Так что убери-ка от нее руки.

Кеннит медленно выпрямился, уступив.

– Я тебя не боюсь, – сказал он, всовывая под мышку костыль. – Что же до Альтии, она все равно станет моей. Причем по собственной воле. Вот увидишь. – Он медленно перевел дух. – Корабль, женщина и мальчишка. Все они будут моими!

* * *

«И как она догадалась?» – горестно размышлял Совершенный. В самом деле, каким образом могла сообразить Янтарь, куда именно следовало приложить ладони, чтобы дотянуться до каждого из них и до всех сразу? Но вот ее обнаженные пальцы прижались к его диводреву. И, прикоснувшись к его душе, она волей-неволей распахнула перед ним свою. Пожелай он, он мог бы тут же выведать все ее секреты. Но у него не было никакого желания знать о ней больше, чем ему уже было известно. Он лишь хотел, чтобы она сдалась и мирно отошла в небытие. И почему бы ей в самом деле не сделать это ради него? Он ведь всегда был ей другом. И вот вам пожалуйста. Она не обращала на него никакого внимания, она тянулась мимо него, чтобы переговорить с теми, другими, населявшими его диводрево. То есть говорила-то она с ним, но они слушали, и их присутствие эхом отдавалось в его душе, заставляя ее болезненно содрогаться.

– Я должна жить, – молила она. – И только ты способен мне помочь. Я еще столько всего должна совершить в этой жизни… Пожалуйста, Совершенный! Если ты чего-то желаешь взамен, только скажи мне. Назови какую угодно цену, и, если то будет в моей власти, я заплачу. Только помоги нам остаться в живых! Сомкни швы, останови воду. Не убивай меня!

– Янтарь… Янтарь! – Это было в высшей степени неразумно, но он все же ответил. – Очень тебя прошу: не противься. Просто уйди, тихо и молчаливо. Мы все должны умереть. Вместе.

– Кораблик! Совершенный! Объясни, почему? Почему я должна умереть? Зачем ты с нами так поступаешь? Что изменилось? Почему мы не можем остаться в живых?

Он знал: этого ей не понять никогда. Но все-таки попытался объяснить, хоть и понимал абсолютную глупость затеянного:

– Все дело в памяти. Они должны перестать быть. Если их некому будет вспоминать, он сможет жить, как будто ничего не случилось. Вот поэтому Кеннит и доверил мне свою память, чтобы я с нею умер. Один из нас должен был умереть, чтобы другой остался жить свободным.

Он говорил, а его драконы прислушивались – оба. Потом неожиданно подал голос Старший.

– Ничего не получится, – зазвенела его половина корпуса. – Таить и замалчивать воспоминания – не значит уничтожать их. И прошлое нельзя отменить, просто забыв о нем.

Совершенный ощутил потрясение, настигшее Янтарь. Впрочем, она храбро попыталась перебороть его и продолжала говорить с ним так, словно вовсе не слышала Старшего.

– Но почему Кеннит хочет сделать это с тобой? Как он может? Да и кто он тебе?

– Он – член моей семьи. – Совершенный даже не пытался утаить свою любовь к пиратскому капитану. – Он из Ладлаков, как и я сам. Последний в роду, рожденный уже на Пиратских островах. Видишь ли, сын удачнинского торговца взял отсюда невесту. У них родился сын, их принц – Кеннит. Мы играли с ним, когда он был маленьким. И он стал единственным, кто полюбил меня таким, какой я есть.

– Да какой ты Ладлак! – перебил Старший. – Мы же драконы!

– Да, мы драконы, – встрял Младший. – И мы хотим жить!

– Тихо! – властно рявкнул Старший, и Совершенный накренился еще больше.

– Кто здесь? – растерянно спросила Янтарь. – Совершенный, откуда в тебе эти драконы?

Старший расхохотался. Совершенный промолчал, зная, что так будет лучше всего.

– Пожалуйста, – снова взмолилась Янтарь. Теперь она обращалась сразу ко всем. – Помогите нам остаться в живых.

– А ты заслужила право на жизнь? – требовательно вопросил Старший. Он вещал устами Совершенного и его голосом. Он сейчас управлял носовым изваянием, и его голос гулко разносился по ветру. Его мало заботило, что Янтарь слышала его мысли ладонями, прижатыми к диводреву. Совершенный знал, зачем он так поступает. Он желал показать кораблю, насколько возросла его сила. – Если бы ты заслуживала, – продолжал Старший, – ты понимала бы, что сейчас наше общее спасение в твоей власти. Но если ты слишком глупа и не понимаешь, что к чему, тогда, наверное, лучше нам всем вправду прекратить свое существование!

– Объясни ей, объясни, – умолял Младший. – Настал наш час! Снова настал! И ты дашь нам умереть из-за ограниченности человеческого существа? Да неужели? Скажи ей!!! Пусть она спасет нас, чтобы мы могли…

– Закрой пасть, слабак! Слишком долго ты якшался с людьми, как я посмотрю. Только сильные должны оставаться в живых! Так уж случилось, что мы оказались заключены в это тело, а значит, лучше нам умереть насовсем, если окажется, что люди у нас на борту слишком глупы. Пусть она покажет и докажет нам, что может сделать нашу жизнь достойной и исполненной смысла. И если он сумеет постичь, как нам жить, мы, пожалуй, позволим ей снова дать нам глаза. Тогда мы станем Совершенным. Но не Парагоном из семейства Ладлаков, нет! Мы будем зваться Парагоном – Совершенным из рода Драконов. Мы с тобой сольемся в одно!

– А я?!! – завопил Совершенный. Дождь хлестал его слепое лицо и нагой торс. Он схватил себя за бороду и с силой рванул. – А я как же?!!

– Ты будешь с нами, – ответил Старший. – Или не будешь. Выбор за тобой, и другого тебе никто не предложит. Змей сказал правду. За нами долг перед нашим племенем, и никакой дракон – или драконий корабль – этого у нас не отнимет. И посему мы должны стать едины. А с нами быть или вне нас – тебе решать.

– Так мы умираем? – закричала Янтарь. Голос у нее был совсем слабый и охрипший из-за дыма, которым ей приходилось дышать. – Над нами огонь, а трюм заливает! Каким образом я могу спасти вас? Или хотя бы себя?

– Думай, – приказал Старший. – Докажи, что достойна.

Янтарь все же сумела собраться. Она изо всех сил потянулась к Старшему, словно пытаясь вырвать у него то, что ей следовало узнать. Но тут ее скрутил приступ кашля, отзывавшийся ужасной болью в обожженном, измученном теле. Когда же кашель ее отпустил, Совершенный обнаружил, что больше не чувствует ее. Она – как бы это сказать – стала очень прозрачной. А потом исчезла совсем. Он понял, что она умерла, и ощутил горе, смешанное с облегчением. Тяжесть холодной воды в трюмах тянула его на дно, волны же делались выше. Скоро они начнут перекатываться через палубу. Тогда, наверное, пламя погаснет, но это ничего. Огонь и дым уже сделали свое дело.

Он начал было успокаиваться – и тут-то Янтарь оказалась в нем, прямо внутри. Как стрела, угодившая в цель. Она только ахнула, с головой окунувшись в его драконьи воспоминания. Совершенный ощутил, как она – если можно так выразиться – барахталась, захлестнутая бесконечной чередой наследной памяти множества жизней – дракон, змея, дракон – все дальше и дальше, до самого первого яйца. Она не могла все это вместить. Он почувствовал, что она тонет. Впрочем, она продолжала отважно сражаться, силясь найти то, что утаивал от нее Старший.

– Это не в моей памяти, а в твой собственной, дурочка, – сказал он ей.

Он наблюдал за ее усилиями, словно она была муравьишкой, захлебывающимся в липкой древесной смоле.

Янтарь вырвалась, сделав усилие, едва не вывернувшее кисти из суставов. Совершенный ощутил, как она упала, судорожно вбирая в легкие дым и отчаянно нуждаясь в свежем воздухе, ставшем недосягаемым. Она вновь начала исчезать, видимо утрачивая сознание. Но в конце концов медленно приподняла голову.

– Я поняла, – заявила она. – Я знаю, как всех нас спасти. Но я не согласна покупать свою жизнь ценой Совершенного. Я спасу всех нас, если вы мне кое-что пообещаете. Вы не просто сольетесь друг с дружкой – два дракона. Вы и Совершенного сохраните в себе!

Он ясно чувствовал ее страх. Страх истекал из нее вместе с потом, она выдыхала его вместе с воздухом. Сам же он вдруг потерял дар речи, обнаружив: оказывается, некто был готов скорей умереть, нежели предать его!

– Заметано! – обрадовался Старший, и – ну не чудо ли? – в его голосе прозвучало нечто подозрительно похожее на восхищение. – Да, с таким сердцем не грех породниться кораблю-дракону. А теперь убедимся, что она наделена еще и умом!

Совершенный чувствовал, как Янтарь силилась подняться, но силы ее были уже на исходе. Она снова свалилась, опираясь на его диводрево, и ради нее он попытался замкнуть разошедшиеся швы. Однако не смог. Драконы не позволили ему этого сделать. Тогда он постарался перелить ей сколько-то сил, направляя их сквозь диводрево в хрупкую человеческую плоть. И наконец она приподняла голову, вглядываясь в дымную тьму.

– Клеф! – позвала она. Какое усилие – и насколько слабо прозвучал ее голос. – Клеф!

* * *

– Ну-ка – изо всей силы, прах вас побери! – взревел Брэшен. Но сам тут же закашлялся.

Импровизированный таран лег на пол, и люди, помогавшие молодому капитану колотить снизу в крышку люка, попа́дали кругом. Люк упорно не желал поддаваться, а время уходило. Брэшен усилием воли отогнал подкатившийся страх. Диводрево трудно разгоралось, это он знал. Так что время у них еще было. Еще была возможность остаться в живых. Если только они не прекратят попыток.

– Эй, на помпе! Не расслабляться! Тонуть нисколько не приятнее, чем гореть!

Он отдал команду и услышал, как опять зачавкала помпа. Однако матросы почти уже не верили в спасение, и это чувствовалось. Слишком многие погибли, а кто не погиб – был ранен. И звуки кругом них по всему кораблю раздавались уж больно зловещие. Шумели помпы, постанывали раненые, а сверху доносилось потрескивание огня. Трюмная вода неудержимо поднималась, отчаянно воняя. Совершенный заполнялся водой, все больше кренясь. Да и дым, проникавший сквозь щели, постепенно делался гуще. Отпущенное время кончалось.

– Все, кто может, – к тарану!

Трое матросов, пошатываясь, поднялись на ноги и подхватили тяжелый дрын, которым они пытались высадить люк.

Тут Брэшена потянули за рукав. Пришлось оглянуться – и Брэшен увидел Клефа. Юнга прижимал к животу пострадавшую руку.

– Там Янтарь, кэп…

В неверном свете лицо мальчишки было совсем белым от боли и страха.

Брэшен тряхнул головой и потер изъеденные дымом, слезящиеся глаза.

– Сделай для нее что сумеешь, сынок. Я сейчас не могу подойти.

– Да я просто кое-что передать, кэп. Она говорит, чтобы вы попробовали другой люк. Тот, что в твоей каюте.

Ему потребовалось мгновение, чтобы осознать услышанное. Потом Брэшен заорал:

– Все за мной! Тащите таран!

Сам он схватил с крючка фонарь и устремился на корму, даже не глядя, последует ли кто-то за ним. Он пробивался вперед, проклиная собственную глупость. Когда Янтарь жила внутри Совершенного, вытащенного на песок, она спала в капитанской каюте, а свои инструменты резчицы и запас дерева держала внизу, в трюме. И ради удобства проделала в полу люк. Брэшен помнил, в какой ужас они с Альтией пришли, когда обнаружили новшество. Янтарь тогда все сразу исправила: подперла крышку снизу и укрепила деревянными клиньями. Но и подпорка, и клинья располагались с нижней стороны, а значит, были достижимы с нижней палубы, где они сейчас находились. Трюмные люки Совершенного были очень прочны, ведь их делали в расчете на удары океанских волн. Этот внутренний люк – совсем другое дело. Его крышка была предназначена выдерживать всего-то человеческий вес.

Надежда Брэшена отчасти увяла, когда он добрался до места и посмотрел вверх. Янтарь все же была отличной плотничихой и все, за что бралась, делала тщательно. Ко всему прочему, работу затруднял крен корабля. Брэшен подпихивал под люк какую-то бочку, когда к нему присоединились матросы. Они живо нагромоздили ящики и бочонки, забрались на них и стали ощупывать над собой доски. Клеф шустро передавал инструменты.

Действуя молотком и ломом, Брэшен скоро высадил все клинья. Здесь, под потолком, дым был плотнее всего. В неверном свете фонаря он казался серыми щупальцами, проникавшими в стыки досок. Что, если, вскрыв люк, они окажутся прямо посреди пламени?

Ну и холера с ним.

– Тарань, ребята! – скомандовал он, поспешно убираясь с дороги.

Моряки расстарались, насколько они вообще были в состоянии. И на четвертом по счету ударе Брэшен увидел, что люк чуть-чуть поддался. Он дал людям отмашку, и те попа́дали на пол, заходясь кашлем и задыхаясь. Брэшен же снова влез на кучу груза и ударил молотком по дереву, отделявшему его от возможности жить. Крышка люка поддалась неожиданно легко, и не просто поддалась, а рассыпалась и полетела вниз, наставив ему синяков. Сверху, озаряя чумазые рожи матросов, пролился желтый свет огня.

Брэшен прыгнул вверх, подтянулся и выбрался наружу. Стена каюты уже горела, но как следует распространиться огонь еще не успел.

– Вылезайте! – прокричал он матросам. – Все наверх, пока еще можно!

Первым в проеме люка показался Клеф. Брэшен ухватил его за здоровую руку и живо вытащил. Они вместе выскочили на палубу, чтобы тут же промокнуть под ледяным дождем. Брэшен быстро огляделся и увидел, что других кораблей поблизости не было, только белый змей кружил в море неподалеку. Дождь до некоторой степени придерживал пожар на палубе, но не мог окончательно его потушить. Пламя еще лизало основания мачт и пробегало по надстройкам, свалившиеся снасти продолжали тлеть и дымить. Брэшен сбросил горящий мусор с крышки главного трюмного люка, отпер его и распахнул настежь.

– Вылезайте наверх! – закричал он снова. – Тащите на палубу всех, кроме тех, кто на помпах! Расчистите…

Он не договорил: в легких у него было еще полно дыма и кашель согнул его вдвое. Люди начали выбираться на палубу – сплошь закопченные, с неестественно яркими белками глаз. Снизу раздавались стоны и кашель.

– Расчистите все, что горит, – отдышавшись, продолжал Брэшен. – Выносите раненых, чтобы они могли глотнуть воздуха.

Повернувшись, он поспешил вперед, перепрыгивая через кучи обуглившихся обломков. И пинком сбросил в море клубок перепутанного каната и кусок рея, продолжавшего весело гореть, невзирая на дождь. Ливень не давал особо ничего рассмотреть – в точности как давеча дым, – но хоть воздух позволял дышать как следует. Каждый вдох прочищал легкие. А с ними и голову.

Он взбежал на бак:

– Совершенный, замкни швы! Зачем ты пытаешься нас убить? Почему?

Носовое изваяние не ответило. Мечущиеся отсветы пламени озаряли его. Лицо Совершенного было обращено вперед, навстречу шторму, руки – скрещены на груди. Мышцы выпирали твердыми буграми, выдавая страшное напряжение. Потом впереди из воды поднялась гривастая голова белого змея. Склонив ее набок, чудовище красными блестящими глазами созерцало носовую фигуру. Вот оно подало голос, явно окликая корабль. И тоже не получило ответа.

– Я сходил за Янтарь, – услышал Брэшен голос Клефа. – С ней все в порядке.

Какой порядок? Кто сейчас был в порядке?

– Совершенный! Закрой швы! – снова закричал Брэшен.

Клеф подергал его за рукав. Брэшен оглянулся и увидел, что тот смотрел на него с недоумением.

– Он уже, – сказал Клеф. – Ты разве не почувствовал?

– Нет. Не почувствовал. – Брэшен вцепился в поручни, пытаясь усилием воли соприкоснуться с носовым изваянием. Ничего не получилось. – Вообще ничего не чувствую! – вырвалось у него.

– А я чувствую. Их обоих, – загадочно отозвался Клеф. И предупредил: – Держись крепче, кэп!

Корабль выправился, избавляясь от крена. Так резко и неожиданно, что трюмная вода заплескалась и стала переливаться внутри, раскачивая его. Брэшен расслышал изумленную ругань команды, трудившейся внизу, и ухмыльнулся в потемках. Да, Совершенный еще сидел низко в воде, но больше не заваливался на борт. И если уж он остановил течь, и если они не бросят помпы, а также если шторм не усилится еще больше, чего доброго, им удастся-таки остаться в живых.

– Кораблик, кораблик мой, – пробормотал он. – Я знал, что ты не дашь нам погибнуть.

– А это не он, – пояснил юнга. – Ну, то есть не вполне он. – И забормотал какую-то околесицу: – Это он… и они. Драконы. – Брэшен успел подхватить мальчишку, оседавшего на палубу. – То-то они мне снились последнее время. Но я думал, это всего лишь сон.

* * *

– Поднимай их, – раздраженно рявкнул Кеннит, обращаясь к Йоле.

Смотреть на то, как возвращаются на борт Этта и Уинтроу, не доставляло ему ни малейшего удовольствия. Опять, кажется, его планы грозили пойти прахом! Пришлось бросить якорь в этой бухточке, чтобы переждать шторм, а заодно обдумать, что к чему и как быть дальше. Как бы не понадобилось отменить первоначальное решение о возвращении в Делипай. Он-то надеялся, что ему удастся провести некоторое время наедине с Альтией. Не говоря уже о Молнии.

– Я за тобой не посылал, – холодно обратился он к Этте, когда та ступила на палубу.

Попрек не произвел на нее особого впечатления.

– Я знаю, – сказала она. – Я просто решила воспользоваться затишьем, чтобы вернуться.

– Невзирая даже на мой приказ, – заметил он мрачно.

Она не коснулась его, лишь смотрела с озадаченным видом. Потом с обидой в голосе пожаловалась:

– Я совсем не подумала, что ты можешь не захотеть моего возвращения.

Йола как-то странно посмотрел на капитана. Кенниту было отлично известно, что команда Этту любила и успела наизобретать всякой возвышенной чуши касательно его связи со шлюхой. И сейчас был явно не лучший момент для того, чтобы внести в эти отношения ясность и тем самым всех разочаровать.

– Я к тому, что ты неоправданно рисковала собой, – резким тоном поправился Кеннит. – Ступай в каюту, с тебя вода течет. Уинтроу! Тебя тоже касается. Я вам обоим должен кое-какие новости сообщить!

Он повернулся и пошел впереди них. Чтоб им пусто было обоим – вытащить его на палубу в такую погоду! То-то у него обрубленная нога разболелась – сил нет. Добравшись до каюты, Кеннит так и рухнул в любимое кресло, бросив на пол костыль. Этта (с которой в самом деле текло) тут же подобрала костыль и поставила его на подобающее место в уголке. Кеннит хмуро смотрел, как Этта и Уинтроу освобождаются от промокшей верхней одежды.

– Ладно. Вернулись. Дальше что? – спросил он, не дав им выговорить ни слова. Выждал, пока они – почти – соберутся с мыслями, а когда Уинтроу попытался что-то сказать, перебил: – Можете не отвечать, по лицам вижу. После всего, через что мы вместе прошли, вы мне по-прежнему не доверяете.

– Кеннит! – вскрикнула Этта, придя в истинный ужас.

Он даже головы не повернул.

– Что во мне такого, что вы без конца сомневаетесь? Мои суждения не удовлетворяют? Моя честь? – Он придал своему лицу выражение горького сожаления. – Да, следует признать, что, наверное, вы правы. Я поступил опрометчиво, дав Уинтроу слово, и провинился перед командой, заставив ребят рисковать жизнями во исполнение этого слова. – Он ожег Уинтроу пронзительным взглядом. – Твоя тетка жива и находится на борту. Она, кстати, спит в твоей каюте. Погоди! – остановил он вскочившего было Уинтроу. – Ее нельзя видеть прямо сейчас. Она замерзла и изнемогла, плавая в воде. Я напоил ее маковым снадобьем, чтобы как следует отдохнула. Не следует ее сейчас беспокоить. Хоть Совершенный нас и встретил очень враждебно, я, по крайней мере, собираюсь придерживаться условий, налагаемых мирным флагом. – И он обратил взгляд на Этту. – А тебя, госпожа моя, попрошу держаться подальше и от Альтии Вестрит, и от воительницы из Шести Герцогств, что сопровождает ее. Как бы тебе какой беды от них не было. Эта Вестрит вроде бы мягко стелет, но что у нее в действительности на уме, как знать?

Уинтроу спросил недоверчиво:

– Так они… подошли под мирным флагом, а потом напали?

– А-а, так ты наблюдал? Они принялись стрелять по нашим змеям и, когда те отступили, приняли это за бегство. Тогда, осмелев, они подвели свой корабль к нам вплотную и попытались напасть. Было сражение, и мы победили. К сожалению, лишившись ценной добычи. – И он покачал головой. – Корабль твердо вознамерился умереть.

То было весьма неопределенное заявление; если в дальнейшем у Уинтроу возникнут сомнения или вопросы, необходимые детали он без труда досочинит. Покамест довольно и того, что парень застыл на месте, а лицо у него стало совсем белое.

– Я понятия не имел… – начал Уинтроу неловко.

Кеннит резко отмахнулся:

– Ну конечно не имел. Потому что, сколько я тебя ни натаскивал, ты так ничему и не сумел научиться. Я-то, дурень, поддался своим чувствам к тебе, надавал обещаний, весьма дорогостоящих. Что ж, я свое слово сдержал. Корабль недоволен, команда головы подставляла, не говоря уже о добыче, которой мы недосчитались. Однако я сдержал слово, Уинтроу. Я сделал все, как ты просила, Этта. Только, боюсь, особой радости вам это не принесет, – добавил он устало. Он переводил взгляд то на Этту, то на Уинтроу и качал головой, как бы изумляясь содеянной глупости. – Похоже на то, – продолжал он, – что у меня нет особых оснований надеяться, будто вы прислушаетесь к моим пожеланиям в отношении Альтии Вестрит. Между тем я хотел бы, чтобы все воздерживались от общения с нею, пока я не решу, исходит ли от нее какая-либо угроза. Пусть она не знает ни в чем недостатка – но не соприкасается ни с командой, ни с кораблем. Я не хочу и не собираюсь убивать ее, Уинтроу. Но мне совершенно не нужно, чтобы она прознала о тайных путях, ведущих в Делипай. Или разрушила то уважение, что питает ко мне корабль. Тем более что я вижу: само ее присутствие в этих водах успело разрушить ваше ко мне доверие. – И он вновь устало помотал головой. – Вот уж не ждал я, чтобы вы так скоро усомнились во мне. Вот уж не ждал.

И он дошел даже до того, чтобы опустить голову и спрятать в ладонях лицо. Поставив локти на колени, он согнулся в прекрасно разыгранном приступе горя. Конечно, он слышал шорох шагов, но, когда руки Этты легли ему на плечи, счел необходимым вздрогнуть.

– Кеннит, я никогда не сомневалась в тебе, – сказала она. – Никогда! И если ты находишь нужным, я хоть сейчас вернусь на «Мариетту» и носа сюда не покажу, пока ты за мной не пришлешь. Как ни тошно мне разлучаться с тобой, я…

– Нет-нет. – Он заставил себя протянуть руку и погладить ее кисть. – Оставайся, раз уж вернулась. Только к Альтии и ее спутнице близко не подходи.

– Если такова твоя воля, пусть все так и будет. Ты всегда был прав во всем, что касалось меня. – Она помедлила, потом добавила: – И Уинтроу, я уверена, согласен со мной. Так, Уинтроу?

Это был спасательный круг, брошенный парню, сидевшему с несчастным видом. Все-таки Уинтроу ответил:

– Я хотел бы увидеть Альтию.

Кеннит отлично видел, чего ему стоило выговорить эти слова. Про себя он даже восхитился упрямством парнишки. Этта, однако, была далека от восторгов.

– Как сказал Кеннит, так ты и сделаешь!

Уинтроу обреченно опустил голову.

– Я уверен, что у него масса веских причин распорядиться именно так, – выдавил он в конце концов.

Пальцы Этты уже разминали Кенниту шею и плечи. Это приятно расслабляло, и он ощутил, как уходят последние остатки беспокойства. Итак, все благополучно закончилось. Совершенного больше нет. А Альтия Вестрит – у него.

– Мы пойдем в Делипай, – проговорил он негромко.

Да, в Делипае легко будет придумать какую-нибудь отговорку, чтобы отправить Этту на берег да там и оставить. Кеннит посмотрел на насупившегося Уинтроу. И с большим сожалением спросил себя, а не придется ли ему отказаться еще и от мальчугана. Ничего не поделаешь: нужно будет что-нибудь предложить Молнии в знак примирения. И если ради этого понадобится отослать Уинтроу назад к его жрецам, в монастырь – значит быть по сему.

Глава 23

Полеты

Сказал бы кто Рэйну еще совсем недавно, что он способен уснуть, будучи зажат в когтях у дракона, он не поверил бы. И вот вам пожалуйста: именно так оно и случилось. Задремав, спустя некоторое время Рэйн вздрогнул, проснулся и едва не завопил от ужаса при виде пустоты у себя под ногами. Однако мир очень быстро встал на свое место, и Рэйн услышал, вернее почувствовал, хихиканье Тинтальи. Вслух, впрочем, она ничего не сказала.

Они с нею все лучше узнавали друг друга, вот и теперь он явственно ощущал усталость в биении ее крыльев. Скоро ей понадобится отдохнуть. Рэйн уже знал, что, не будь его с нею, драконица просто нырнула бы в относительно мелкую воду у ближайшего острова и не морочилась с приземлением на сушу, но он, ее живая ноша, вынуждал Тинталью всякий раз подыскивать открытый пляж и шумно усаживаться там, поднимая крыльями бурю.

Такие пляжи на Пиратских островах были редкостью. Клочки суши чаще всего были крутыми и островерхими и торчали из воды, всего более напоминая вершины затопленных гор. Покатые песчаные берега попадались очень нечасто. Каждый раз, собираясь спускаться, Тинталья издалека высматривала подходящее место и снижалась кругами, от которых у Рэйна желудок переворачивался вверх дном. У самой земли ее крылья начинали такую яростную работу, что Рэйн утрачивал способность дышать, а кругом бушевал вихрь из песка, пыли, комьев земли. Приземлившись, драконица без особых нежностей швыряла Рэйна на твердь и приказывала быстренько убираться, а потом, не дожидаясь, пока ему это удастся, опять бросалась в полет, и чаще всего в этих случаях Рэйн катился кувырком. Тинталья же обычно отсутствовала несколько часов, а бывало, что и полсуток. Ей требовалось отыскать дичь, поохотиться, поспать… Снова поесть…

Оставаясь в одиночестве, Рэйн разводил костерок, обедал из домашних припасов (быстро уменьшавшихся, кстати сказать), а потом заворачивался в теплый плащ и пытался уснуть. Иногда ему это не удавалось, и тогда он изводил себя бесконечными думами о Малте. Или принимался гадать, что же станется с ним самим, если вдруг драконица не вернется.

Дело двигалось к вечеру. При свете низкого солнца Рэйн заприметил между черными скалами полоску черного же песка. Тинталья заложила поворот и устремилась в ту сторону. Когда она спустилась пониже, несколько черных валунов, усеявших берег, внезапно зашевелились, оказавшись большими морскими животными, выбравшимися из воды подремать. Приподняв громадные головы, они посмотрели наверх, увидели над собою драконицу. И со всей возможной для себя скоростью устремились обратно в море. Тяжелые туши колыхались в неуклюжем галопе.

Тинталья выругалась.

– Если бы не ты, – сообщила она Рэйну, – у меня в когтях уже была бы сочная, жирная закуска. Это же морские волы! Поди найди их здесь, на севере, в это время года! Были и сплыли, и где я теперь что-нибудь подобное отыщу?!

Ко всему прочему, слой песка, укрывшего камень, оказался тоньше, чем выглядел. Тинталья приземлилась неуклюже, без всякого достоинства, ее когти проскользили по скале: так поскальзывается собака на гладком каменном полу. Чтобы удержать равновесие, Тинталья отчаянно заработала хвостом, но даже при всем том едва-едва не свалилась прямо на Рэйна. Когда она выпустила его из лап, он чуть не на четвереньках ринулся прочь, но на сей раз драконица не поспешила взлетать.

– Ах, это темно-красное мясо, укрытое слоями сладкого жира, – безутешно бормотала она, глядя вслед исчезнувшей добыче. – Эта бесподобная печенка… что может сравниться с нею, такой горячей и вкусной…

Рэйн осмотрелся и увидел, что остров был покрыт густым лесом.

– Без сомнения, ты разыщешь здесь другую дичь, – заверил он Тинталью.

– Ну да, конечно, – отозвалась она раздраженно. – Штук двадцать костлявых тощих кроликов, это уж точно. Или косулю какую-нибудь, тоже кожа да кости. Мне ведь совсем другое требуется, Рэйн! Да, такая охота поможет мне продержаться, но мое тело властно требует пищи для роста. Если бы я вылупилась весной, как тому следовало быть, я смогла бы охотиться целое лето. Я набралась бы достаточно сил и подкопила жирка, и тогда-то я с легкостью пережила бы зимнюю голодуху, даже питаясь истощенным зверьем. Но мне не удалось откормиться. – Она расправила крылья, тряхнула ими и горестно оглядела себя. – Меня все время мучит голод, Рэйн. И как только мне удается заморить червячка, тело требует сна, чтобы переварить съеденное и отложить запасы. Но как же мне вволю охотиться, есть и спать, сберегая себя, если я связана данным тебе обещанием, которое, в свою очередь, есть для меня единственный способ сберечь последних из моего рода?

Рэйн смотрел на нее, даже не зная, что и сказать. Тинталья вдруг предстала перед ним совершенно иным существом, чем он видел минуту назад. Может, она и прожила сотню жизней, но при всем том она была очень молода – и она росла. Каково это – выдержать бесконечное ожидание и наконец-то вступить в жизнь, но только для того, чтобы тут же оказаться перед необходимостью полного самоотречения?

Его охватила внезапная жалость, и, должно быть, Тинталья уловила его чувство, потому что ее глаза холодно сверкнули.

– С дороги, – предупредила она его, заводя крылья назад. И, как обычно, не дала времени даже двинуться. Туча пыли, поднятая ею при взлете, больно хлестнула его по лицу.

Когда Рэйн проморгался, Тинталья уже превратилась в клочок синей переливчатой радуги, стремительно уносившийся в небеса. На какой-то миг у Рэйна просто сердце защемило от того, что на свете была подобная красота. И какое право было у него задерживать Тинталью и мешать ее усилиям по спасению драконьего рода?

Но потом он подумал о Малте, и к нему вернулась решимость. Вот вернут они Малту – и он жизнь положит на то, чтобы помочь Тинталье. Всю жизнь без остатка!

Он облюбовал себе уголок, прикрытый от ветра нависшими скалами. Зимний день выдался ясным, солнце даже давало некоторое тепло. Рэйн скупо отломил сухой пищи, запил несколькими глотками из бурдючка. Теперь следовало бы поспать, но у него слишком болели синяки, оставленные когтями Тинтальи, да и солнце слишком ярко светило даже сквозь веки. Рэйн стал смотреть в небо, но вместо Тинтальи увидел лишь кружившихся чаек. Похоже, сегодня ему предстояло долгое ожидание.

Подумав так, Рэйн отправился в лес поискать пресной воды.

Странное это было чувство – шагать под деревьями по твердой земле. Рэйн привык к роскошной зелени Дождевых чащоб, выросших на болотах. Здесь лес был совершенно другим. Вместо громадных стволов – низко нависшие ветки, вместо трясины – густой подлесок. Под ногами толстым слоем лежали палые листья. Рэйн слышал голоса птиц, но дичь ему на глаза попадалась лишь мелкая. Ни оленей, ни диких свиней. Могло оказаться, что крупного зверья здесь совсем не водилось. А значит, Тинталья, чего доброго, вернется с таким же пустым брюхом, с каким улетела. Ничего то есть хорошего.

Между тем впереди начались довольно крутые холмы, и Рэйн усомнился, что здесь найдется ручей. Делать нечего – он неохотно повернул назад к берегу. И, уже приближаясь к опушке, где лесной сумрак пронизывали яркие лучи света, услышал какой-то весьма странный звук. Низкий, глубокий, раскатистый, всего более, по мнению Рэйна, похожий на голос огромного барабана, в который ударили чем-то тяжелым и мягким. Молодой человек на всякий случай замедлил шаги и осторожно выглянул на открытое место.

Оказывается, это вернулись животные, названные Тинтальей морскими волами. Не менее полудюжины их уже нежились на песке. Вот один из них приподнял морду, и необъятное горло вновь издало тот же удивительный звук. Рэйн зачарованно наблюдал. Ни разу прежде ему не доводилось лицезреть этих морских колоссов с такого близкого расстояния. Вот существо опустило голову и с громким фырканьем стало принюхиваться к следам на песке. Незнакомый запах драконицы явно озадачил его. Потом самец – а это был самец – с видом отвращения обнажил толстенные желтоватые бивни, однако вновь распростерся на песке, намереваясь поспать.

Другие звери дремали, не обращая на слишком бдительного никакого внимания. Один морской вол даже перевернулся на спину и принялся вроде как лениво обмахиваться плавниками. Вот он повернулся в сторону Рэйна, его ноздри раздулись. Рэйн успел увериться, что сейчас все стадо опять вскочит на ноги и бросится в воду, однако ошибся. Животное прикрыло глаза и, если он что-нибудь понимал, снова преспокойно уснуло.

И тогда в голове у жителя Чащоб созрел охотничий план. Он потихоньку отступил обратно в лес и стал искать под деревьями свалившиеся сучья. Подобрав подходящую ветку – длинную, надежную и прямую, – он крепко привязал к ее концу свой охотничий нож. Никогда раньше ему не приходилось охотиться, он в жизни не убивал зверя, чтобы полакомиться его мясом, однако страха не испытывал. Он собирался подкрасться к одному из сонливых гигантов и убить его ударом копья в жирную шею. Вряд ли это будет слишком уж сложно. Зато сколько будет свежего мяса – и для него, и для Тинтальи! Когда копье показалось ему вполне подходящим, он подобрал и заострил еще одну палку, чтобы в случае чего не остаться совсем уж с голыми руками. И отправился на пляж кружным путем через лес, чтобы выбраться к дальнему его концу. Вновь достигнув открытого места, он стал перебегать от валуна к валуну, оказавшись наконец между животными и спасительным для них морем.

Он полагал, что его вид и запах вызовут у морских волов какую-никакую тревогу, но нет. Лишь один или два повернули головы в его сторону, остальные продолжали мирно дремать, греясь на солнышке. Даже тот осторожный самец, которого заставил взреветь запах драконицы. Осмелев и воодушевившись, Рэйн присмотрел себе жертву на краю лежбища: крупное, жирное животное, несшее на себе шрамы долгой жизни. Мясо у него, наверное, окажется не самым нежным, но зато в каком количестве!

Рэйн сильно подозревал, что именно количество Тинталья оценит в первую очередь.

Он начал приближаться к зверю осторожно, крадучись, но это было пустой тратой времени. Морской вол даже глаз не приоткрыл, пока Рэйн не оказался от него на расстоянии удара копьем. Рэйн замахнулся, чувствуя едва ли не угрызения совести оттого, что убивает такую кроткую, безропотную дичь. Шкура животного, впрочем, выглядела толстой, а он совсем не хотел причинять ему лишних мучений. Он набрал побольше воздуха в грудь – и вложил в удар всю свою силу.

Но за долю мгновения до того, как наконечник-нож коснулся кожи, морской вол взревел и перекатился на брюхо, чтобы вскочить. Рэйн мгновенно осознал, что его суждение о кротком нраве этих зверей было ошибочным. К тому же он промахнулся: копье, нацеленное в шею, глубоко воткнулось ниже плеча, так что из ноздрей зверя брызнула кровь. Рэйн понял, что проткнул ему легкое. Умудрившись не выпустить копья из рук, он попытался всадить его еще глубже, слыша при этом, как вокруг начинает шевелиться и реветь потревоженное стадо.

Его раненый противник завертелся, пытаясь добраться до обидчика. Рэйн крепко держал копье, так что его просто тащило кругами и ноги бороздили песок. Он не бросил и второе копье, вернее заостренный кол, и не собирался бросать. Было похоже, что толку от этого копьеца, как от букетика ромашек, но другого-то оружия у него все равно не было! Извернувшись, Рэйн кое-как подобрал под себя ноги и, ненадолго вновь обретя опору, налег на копье. Зверь утробно заревел, теперь кровь текла у него не только из ноздрей, но и из пасти. «Я должен победить!» – сказал себе Рэйн. Ему показалось, он чувствовал сквозь древко копья, как убывали силы животного.

Но тут другой зверь ухватил его за плащ и крепко рванул. Рэйн опять полетел с ног и на сей раз не удержал древка копья. Раненый морской вол тут же насел на него, разевая клыкастую пасть. Желтые тупые клыки вдруг показались Рэйну сабельно-острыми и очень опасными. Он проворно откатился подальше прочь, замотавшись при этом в собственный плащ. Он еле успел отдернуть ногу, спасая ее от лязгающих челюстей и одновременно стараясь выпутать из плаща свой кол. Это удалось ему, он попытался подняться. Но второй зверь по-прежнему не выпускал его плащ. Животное принялось мотать головой, и Рэйн упал на колени. Остальные морские волы собирались к месту сражения, и вид у них был угрожающий. Рэйн хотел сорвать плащ и бежать, но узлы, крепившие одежду, оказались слишком надежными. Копьецо вырвалось у него из руки, когда подоспевший морской вол боднул его носом, отшвырнув прямо на того, который трепал его плащ. Рэйн успел только заметить, что первый зверь распростерся на песке мертвый. Ох, похоже было, что свеженькое мясо окажется куплено слишком дорогой ценой!

Пронзительное «ки-и-и-и!» пикирующей Тинтальи распороло зимнее небо. Самец, державший плащ Рэйна, задрал голову кверху (не выпуская, впрочем, добычи). А в следующий миг все стадо уже неслось неуклюжим галопом к воде. Рэйна они тащили с собой: его плащ так и застрял у морского вола на клыках.

Когда Тинталья ударила самца – именно этого, надо заметить, – Рэйн в первую секунду решил, что вот сейчас у него сломается шея. Они со зверем вместе покатились по песку. Пасть Тинтальи сжимала шею морского вола, и тот верещал на удивление тонко, предчувствуя смерть. И точно: драконица одним усилием наполовину оторвала ему голову от плеч, и эта голова – по-прежнему сжимая край плаща Рэйна – кособоко повисла, пока тело еще подергивалось под лапой Тинтальи.

Оглушенный Рэйн подполз на четвереньках и наконец-то высвободил изодранный, перепачканный плащ.

– Мое! – взревела Тинталья, делая в его сторону угрожающий бросок головой. – Это мое! Я убила! Моя еда! Пошел прочь!

Рэйн со всей поспешностью откатился подальше. Тинталья наклонилась и запустила зубы в брюхо добытого зверя. Рванула, отсекла приличный кусок – и высоко подняла голову, чтобы запихать в рот и проглотить болтающиеся кишки. Рэйна обдало вонью вывернутых потрохов.

– Мое мясо, – вновь грозно предупредила Тинталья. И потянулась за очередной порцией кровавой пищи.

– Вон там лежит еще один. Кушай на здоровье, пожалуйста, – сказал Рэйн и ткнул пальцем в сторону туши морского вола, сраженного его копьем. Сам он совершенно без сил поник на песок и только теперь сумел распутать завязки плаща. Плащ был сплошь в песке и крови, и Рэйн брезгливо отбросил его. И с какой стати он решил, будто из него выйдет охотник? Вот глупость-то. Рэйн был копателем подземелий, мыслителем, исследователем, ученым. Какой из него охотник?

Между тем Тинталья так и замерла, забыв проглотить выдернутые внутренности, и они свисали у нее из угла рта. Она смотрела на Рэйна, и ее глаза поблескивали серебром. Потом она дернула головой, сглотнула, облизнулась и недоверчиво поинтересовалась:

– Твоя добыча? Я могу ее съесть? Я правильно тебя поняла?

– Так я для тебя и убил, – пояснил Рэйн. – Не думаешь же ты в самом деле, что я способен слопать такого большущего зверя?

Она смотрела на него так, словно впервые увидела.

– Честно говоря, – сказала она, – я вообще удивилась, что тебе это удалось. Я еще подумала: ну и изголодался же он, наверное, если на такое отважился!

– Нет, – повторил Рэйн, – это для тебя. Ты же говорила, что есть хочешь. Хотя я, пожалуй, тоже не отказался бы взять с собой немножко мяса на завтра!

А про себя понадеялся, что к тому времени у него пройдет отвращение, вызванное видом ее пиршества, запахом крови и потрохов.

Тинталья поудобнее повернула голову, чтобы откроить от туши жирный загорбок. Раз, раз – могучие челюсти размололи мясо, и она проглотила его.

– Так ты, – спросила она, – предназначал его мне? Когда убивал?

– Да.

– А что ты от меня за это потребуешь? – подозрительно спросила она.

– Ничего сверх того, о чем мы уже договорились с тобой. Помоги мне отыскать Малту, и все. Я просто понял, что вряд ли ты здесь найдешь обильную дичь. А тебе вправду надо кормиться как следует, чтобы хорошо и долго летать. Примерно так я рассуждал.

– Да уж, – проворчала Тинталья, и Рэйн не понял, что она имела в виду. Хромая, он подошел к морскому волу, которого заколол, и с третьей попытки высвободил копье. Сняв с древка нож, он как следует вычистил его и убрал в ножны.

Тинталья очистила тушу до самых костей, потом принялась за еду. Рэйн наблюдал за ней, испытывая нечто вроде благоговения. Ему и в голову не приходило, насколько вместителен был в действительности ее желудок. Она перестала жадно заглатывать мясо, только очистив вторую тушу более чем наполовину. Взяв в зубы и помогая когтями, она оттащила остатки подальше на сушу, прочь от наступающего прилива. Молча свернулась кольцом вокруг своего сокровища, чтобы никто не украл, и немедленно погрузилась в сон, сладкий и глубокий.

Рэйн проснулся, когда было уже совсем темно. Его разбудил холод. Зябкая сырость ночи пробралась сквозь измочаленный плащ, а костер давно прогорел. Рэйн подбросил сушняка и внезапно почувствовал, что сильно проголодался. Он на цыпочках прокрался мимо подвернутого хвоста драконицы и склонился над полуобглоданной тушей. Пока он выбирал кусочек, не порванный клыками Тинтальи и не залитый ее слюной, она приоткрыла один глаз, чтобы посмотреть на него без всякого удивления.

– Я тебе оба передних плавника оставила, – сообщила она ему. И снова заснула.

Рэйн заподозрил, что она оставила ему те куски, которые не показались особо вкусными ей самой, но выбирать не приходилось. Он откромсал ножом плавники, каждый величиной с хороший поднос. Жирные, розовые, безволосые, увенчанные черными тупыми когтями. Не самое аппетитное, что он в своей жизни видел. Тем не менее Рэйн отнес мясо обратно к костру и устроил жариться над огнем. Запах через некоторое время распространился такой, что в животе у Рэйна требовательно заурчало. Сало обжарилось и истекало ароматным жирком, а мясо оказалось поистине превыше всяких описаний. Он сам не заметил, как обсосал последнюю косточку. И, еще не кончив трапезы, подвесил жариться второй плавник.

Когда он снимал его с огня, Тинталья проснулась окончательно и стала принюхиваться.

– Хочешь попробовать? – с упавшим сердцем предложил Рэйн.

– Еще чего, – отозвалась она вроде бы даже весело. И пока он обгладывал второй плавник, очистила недоеденную тушу. Теперь она ела медленнее, с расстановкой, без прежней жадности, не просто насыщаясь, но получая явное удовольствие.

Рэйн покончил с едой и высыпал косточки в угли костра, потом окунул руки в ледяную морскую воду, смывая жир. Вернувшись к огню, он подбросил еще дров, потому что до рассвета было еще далеко, а ночь выдалась по-настоящему холодной. Тинталья удовлетворенно вздохнула и вытянулась на песке, обратив сытое брюхо к костру. Рэйн таким образом оказался между драконицей и огнем; получилось неправдоподобно уютно. Он улегся на плащ и прикрыл глаза.

– Ты не очень-то соответствуешь моему прежнему представлению о людях, – заметила Тинталья.

– А ты совсем не такая, какими я мыслил себе драконов, – ответил Рэйн. Глубоко вздохнул и спросил: – Мы полетим на заре?

– Конечно. Хотя, если бы у меня был выбор, я с радостью задержалась бы здесь и еще поохотилась на морских волов.

– Неужели ты по-прежнему голодна?

– Сейчас – нет. Но надо же думать и о завтрашнем дне.

Некоторое время оба молчали. Потом Рэйн спросил:

– Неужели ты станешь еще больше, чем сейчас?

– Конечно, – отозвалась она. – А почему бы и нет?

– Я просто подумал… Мне и сейчас кажется, что ты необычайно громадна. Насколько велики бывают драконы?

– Мы растем всю жизнь до смерти. Так что все зависит от возраста.

– А как долго ты можешь прожить?

Она усмехнулась.

– Ну, сколько получится. А ты сам на какой срок рассчитываешь?

– Как тебе сказать… Лет восемьдесят считается хорошей, долгой жизнью. Только не многие у нас в Чащобах до таких лет доживают. Мой отец умер в сорок три года. Если мне здорово повезет, я, может быть, протяну еще лет двадцать. Достаточный срок, чтобы обзавестись детьми и увидеть, как они повзрослеют.

– По мне, это не жизненный срок, а один раз чихнуть. – Тинталья потянулась, устраиваясь удобнее. – Впрочем, я имею основания полагать, что ты весьма недооценил свои перспективы. Для тех, кто путешествует вместе с драконами, время течет по-другому.

Рэйн не вполне понял и переспросил:

– Мне будет казаться, что оно тянется дольше?

– Да нет, дело не в том. Слушай, ты что, действительно ничего не знаешь? Ты что, думаешь, что бронзовые глаза и десяток чешуек – это и все, чем драконица способна поделиться со своим спутником? Что за глупость. Чем сильнее ты становишься похож на меня, тем больше продлевается твой срок на земле. Я уже не слишком удивлюсь, если ты пригласишь меня на свое столетие и я смогу убедиться в твоем добром здоровье. По крайней мере, именно так происходило со Старшими. Некоторые из них проживали по три столетия и даже по четыре. Правда, за ними были поколения, жившие бок о бок с драконами. Так что особый долгожитель из тебя вряд ли получится. А вот из твоих деток – вполне!

С Рэйна в одно мгновение слетел всякий сон, он даже сел на песке.

– Ты что, дразнишь меня?

– Ни в коем случае. Да и зачем бы мне?

– Я просто… Знаешь, я не уверен, что в самом деле хочу жить так долго. – Рэйн помолчал, представляя, как уходят из жизни его мать и старший брат. Пожалуй, это еще можно будет перенести; все-таки провожать родителей и иную старшую родню – дело естественное. Но если у него на глазах состарится и умрет Малта… А если у них будут дети, которые не унаследуют его приобретенных драконьих свойств, и они впадут в старческую ветхость и умрут, а он по-прежнему будет бодр, полон сил и при ясном рассудке? Сомнительная награда за столь же сомнительную честь быть спутником драконицы. – Я бы отдал все эти долгие годы, – вырвалось у него, – за один-единственный, прожитый с Малтой.

Любимое имя прозвучало словно волшебное заклинание. Она предстала перед его духовным оком, как наяву. Он увидел роскошный блеск ее темных волос и сияние глаз, снизу вверх обращенных к нему. Предательница память увлекла его назад, к балу осеннего праздника урожая, он снова обнял Малту и закружился с ней по просторному Залу. Это ведь был бал в честь ее представления обществу. А он протанцевал с нею всего-то один раз – и, олух, ринулся спасать мир. И естественно, спасти не сумел. Зато потерял все, что только можно. И в том числе Малту.

Его рука отчетливо помнила ее тонкие пальцы. Он был выше ростом – ее макушка приходилась ему как раз под подбородок. Он вообразил ее себе на калсидийской галере – и отбросил эту мысль, точно ядовитую змею. Он знал, каковы были калсидийцы, если у той или иной женщины не обнаруживалось могучих защитников. Рэйна так и опалило беспредельной жутью и столь же беспредельной – но, увы, бессильной – яростью. Все вместе заставило его в полной мере ощутить собственное слабоволие. И преступное небрежение. Это он был виноват, что она угодила в такую беду. Она теперь никогда его не простит. Да он нипочем и не отважится просить о прощении. И даже если он вправду спасет ее и невредимой доставит домой, она, наверное, вообще не сможет его присутствия выносить, и кто ее за это осудит?

– Какая буря чувств, а в основе – всего лишь разгулявшееся воображение. Только вы, люди, на такое способны, – дошло до него сквозь бездну черного отчаяния снисходительное ворчание Тинтальи. Потом драконица задумчиво осведомилась: – Наверное, это тоже оттого, что вы так мало живете? Поэтому вы вечно гадаете о завтрашнем дне, воображаете самые дикие вещи и страшно переживаете о событиях, которым не суждено состояться? У вас нет прошлого, чтобы его вспоминать, и поэтому вы придумываете будущее, которого не будет. Я правильно понимаю?

– Может быть, – согласился Рэйн неохотно. Насмешка драконицы показалась ему обидной, и он сказал: – Зато твое племя так богато воспоминаниями, что, наверное, вы совсем о будущем не гадаете?

Тинталья издала странный горловой звук, и Рэйн не взялся бы судить, рассмешил ее его выпад или обидел.

– Мне нет нужды придумывать небывальщину, – сказала она. – Я и так знаю, что будет. Драконы снова займут подобающее им место Повелителей Трех Стихий. Мы снова станем править землей, морем и небом.

И она прикрыла глаза.

Рэйн же поразмыслил над ее словами и спросил:

– А где она, Страна Драконов? Наверное, выше по реке, за Трехогом, за пределами Дождевых чащоб?

Тинталья наполовину приоткрыла один глаз, сверкнувший переливами серебра, и теперь Рэйн вполне уверился, что услышанное позабавило ее.

– Страна Драконов? Ты что, имеешь в виду некое пространство, заключенное в границы? Да уж, вот единственное будущее, доступное пониманию человека! Мы правим небом. Мы правим морем. И мы правим землей. Всей землей, сколько ее ни есть.

Веко снова начало опускаться.

– А мы как же? – спросил Рэйн. – Как же наши города, веси, поля, виноградники?

Глаз опять открылся.

– Что – они? – переспросила Тинталья. – Нам-то до них что? Вы, люди, можете продолжать спорить и драться за то, кому где что сажать. И кому доить ту или иную корову. Так всегда поступало человечество. Ну и можете продолжать, если вам это нравится. Наш закон мудрей! Все, что есть на земле, принадлежит тому, кто съест это первым. Моя добыча – моя пища. Ты добыл – тебе и есть. Все очень просто. И мудро.

«Вот так-то», – сказал себе Рэйн. А ведь некоторое время назад он почти полюбил ее. Он искренне любовался ею, когда она синей искрой уходила в вышину. И она примчалась ему на выручку, хотя, погибни он в схватке с морскими волами, это освободило бы ее от данного ему слова. И даже сейчас он лежал согретый и защищенный ее телом. Ну так почему всякий раз, как только между ними начинало зарождаться нечто вроде истинного товарищества, ей обязательно нужно было ляпнуть нечто такое вот самодовольное и унижающее его достоинство и его расположение к ней опять сменялось почти враждебной настороженностью?

Рэйн закрыл глаза, но сон не шел к нему, а в голове без устали крутилась все та же мысль: «Что же такое я все-таки выпустил в этот мир?» Если она сдержит слово и поможет ему отыскать Малту, ему тоже придется исполнить обещанное. Он представил, как морские змеи строят себе коконы и потом выходят из них крылатыми драконами. И будут еще драконы, которых он самолично освободит из какого-нибудь города, погребенного под землей.

Что, если ради женщины он собирался обречь на рабство все человечество?

Но даже если и так – отчего-то цена все равно не казалась ему слишком высокой.

* * *

Малта по привычке стукнула в дверь, но потом все же вошла, так и не дождавшись ответа. Внутри было темно, и она не сдержала раздраженного возгласа. Два шага – и она пересекла маленькую каюту, чтобы отдернуть с иллюминатора плотную занавеску, а потом суровым тоном обратиться к Касго:

– Мало проку в том, чтобы вот так валяться в темноте и впустую жалеть себя!

Сатрап повернул голову и посмотрел на нее, так щурясь на свет, что глаза превратились в две узенькие щелки.

– Я умираю, – хрипло пожаловался он (в который раз за время их путешествия, вот что интересно). – И никому нет дела до моих мук. Он нарочно раскачивает корабль, я знаю, он нарочно раскачивает его. Чтобы лишний раз посмеяться надо мной на глазах у команды.

– Ничего подобного. У «Пеструшки» просто такой ход. Капитан сам рассказал мне прошлым вечером, во время ужина. Так уж у нее корпус устроен, и в этом все дело. Если бы ты выбрался на палубу, подышал свежим воздухом и посмотрел на воду, качка перестала бы так сильно беспокоить тебя!

– Слова, слова… – пробормотал Касго. – Я-то знаю, что мне действительно помогло бы. Я хочу покурить. Вот единственное средство против морской болезни!

– Да послушай же наконец. Первые два дня я тоже в лежку лежала, и тогда капитан Рыжик порекомендовал мне то же, что и я тебе сейчас. Мне было худо, я подумала, что терять уже нечего, попробовала. И помогло! Капитан сказал – дело в том, чтобы самому увидеть, как корабль двигается относительно воды. Ну, что-то в таком роде. В общем, пока сидишь тут внизу и смотришь в стену или валяешься на койке впотьмах, твой желудок не в состоянии разобраться, что же чувствует голова!

– Скорее, мой желудок не может разобраться с тем, что моя голова знает, – парировал Касго. – Я же сатрап, великий государь всея Джамелии, и прочая, и прочая. И при всем том какая-то банда оборванцев пиратов держит меня – меня! – в плену да еще в таких нечеловеческих условиях! Я – властитель Жемчужного Трона. Я ношу титул Возлюбленного Са. Я – наследник доброй тысячи мудрейших правителей, династии, чье начало отсчитывается чуть не от сотворения мира. А ты смеешь разговаривать со мной, как если бы я был ребенком, не утруждая себя даже подобающим обращением. – И он снова отвернулся к стене. – Нет, лучше уж умереть. Пусть я умру – и тогда-то весь мир восстанет во гневе и ополчится на вас за то, что вы со мной сделали. На вас… на тебя…

Может, в душе Малты и шевелились какие-то крупицы сострадания, но эта мощная волна жалости к себе любимому смыла их мигом и без остатка. Да уж! Нечеловеческие условия! Каютка ему, видите ли, маловата. И служанок – всего одна Малта. А всего хуже, по-видимому, было то, что пираты предоставили ей отдельное помещение. «Пеструшка» была не особенно велика, но Рыжик с командой явно знали толк в личных удобствах. И признавали такое же право за своими невольными спутниками.

Изначально Малта собиралась уговорить Касго присоединиться к ней за капитанским столом. Теперь она видела, что эту идею, похоже, придется отставить. Но все же решила сделать последнюю попытку и сказала:

– Чем валяться тут, как разобиженное дитя, и воображать посмертное отмщение, от которого тебе ни жарко ни холодно уже не будет, лучше бы ты проявил какое-никакое присутствие духа. Покамест в глазах этих людей вся цена тебе – твое имя и титул. Может, встанешь на ноги и покажешь им, что все это не пустой звук? Что ты человек и мужчина? Чего доброго, в самом деле начнут тебя уважать.

– Это я должен еще завоевывать уважение пиратов? Убийц и грабителей? Нечего сказать, великая и достойная цель! – Касго повернулся на бок, снова обратившись к Малте лицом. Лицо у него было бледное и изможденное. Он смерил ее взглядом, полным отвращения: – Надо думать, тебя они зауважали за то, как быстро ты обратилась против меня? За то, что телом и душой продалась им, спасая свою никчемную шкуру?

Вот так-то. Прежняя Малта, скорее всего, вмазала бы царственному ублюдку по роже. Малта нынешняя, прошедшая кое-какую жизненную школу, умела пропускать мимо ушей оскорбления, глотать справедливое негодование и вообще применяться к любой ситуации. Чтобы раз за разом оставаться в живых.

Она отряхнула юбки, в которые была облачена, – яркие, красивые юбки: алая поверх желтой, а желтая – поверх синей. На ногах у нее были очень теплые шерстяные чулки в красно-белую полоску. Еще она носила белую рубашку и поверх нее – уютную жилетку, красную с желтым. Эту жилетку она сама себе сшила не далее как вчера вечером. А из остатков ткани (на обновку пошло распоротое платье) соорудила себе головной убор.

– Я вернусь поздно, – невозмутимо сообщила она сатрапу. – И чего-нибудь тебе поесть принесу.

– Только не думай, что я твоим объедкам обрадуюсь, – бросил он кислым тоном. И добавил, когда она уже протянула руку к двери: – Твоя шляпка… или как там она называется… никуда не годится. Она не закрывает шрам!

Малта даже не обернулась.

– А я и не стремилась его прятать, – сказала она.

– Раздобудь мне травки! – заорал он внезапно. – Я знаю, у них наверняка есть хоть сколько-то на борту! Наверняка есть! Ты лжешь, утверждая, будто здесь нет ни крупинки! Это мое единственное спасение, а ты злонамеренно утаиваешь его от меня! Ты дрянь! Дура! Непотребная девка!

Малта закрыла дверь с другой стороны. Потом ненадолго прислонилась к стене, чтобы перевести дух. Совсем ненадолго. Подхватив юбки, она устремилась дальше чуть ли не бегом. Капитан Рыжик не любил, когда приглашенные к столу опаздывали.

У двери каюты Малта снова чуть помедлила, на сей раз чтобы отдышаться. А потом движением, порожденным привычкой – наследием иной жизни, иного мира, – слегка пощипала себя за щеки, вызывая приятный румянец, и чуть-чуть взбила волосы. Вот теперь все готово. Малта торопливо расправила юбки и вошла.

За столом уже собрались все, кроме нее. Капитан Рыжик наградил ее суровым взглядом, и Малта ответила низким реверансом:

– Прошу прощения, господа мои. Меня задержали.

– Угу, – буркнул капитан, и Малта поспешно юркнула на свое место по левую руку от него.

Справа от капитана сидел старпом, разукрашенный замысловатыми татуировками от границы волос до самого горла. Сам Рыжик был также татуирован, но не столь обильно и к тому же, если можно так выразиться, неявно. Его наколки были невелики и исполнены желтой тушью, не вдруг и найдешь, если не знаешь, где и что искать. Рабы – актеры и музыканты – ценились недешево, и их хозяева обычно воздерживались от нанесения грубых отметин, могущих помимо прочего помешать им заниматься искусством. А судьбе было угодно, чтобы костяк команды «Пеструшки» составила целая труппа актеров-невольников, некогда освобожденных Кеннитом.

Вот капитан Рыжик подал знак, и корабельный юнга тотчас засуетился и забегал, накрывая на стол. Белоснежная скатерть, увесистый фарфор, сверкающий хрусталь составляли разительный контраст с сугубо простой пищей. Эта самая пища, насколько Малта успела понять, на всех кораблях была примерно одинаковой. Уж если хлеб, то, скорее всего, галеты или сухари, если мясо, то солонина, а если овощи – так корнеплоды. Но здесь, на «Пеструшке», Малта, по крайней мере, кормилась не объедками. И ела не абы как, а за столом, пользуясь столовым прибором. И даже пила вино – превосходное (в отличие от пищи) вино, добычу пиратов с калсидийского корабля.

А еще за столом происходила беседа. Ее темы далеко не всегда были возвышенными, но люди, окружавшие Малту, хотя бы умели говорить и внятно выражать свои мысли – опять-таки благодаря своему прежнему ремеслу. Ни рабство, ни пиратская стезя не вытравили из бывших актеров ума и желания щегольнуть. Теперь у них не было театра, но что с того? Стол в капитанской каюте заменил им сцену, а зрителей – Малта. И они состязались друг с дружкой, заставляя ее то смеяться, то потрясенно ахать. Блестящая речь, изысканные манеры – все было при них. Если не знать, что к чему, вряд ли заподозришь, что те же самые люди, умевшие так остроумно шутить и ловко жонглировать словами, одновременно являлись кровожадными пиратами, вполне способными начисто перерезать всю команду на захваченном корабле. Малте, однако, довелось видеть их в деле. И потому, сидя с ними за столом, в душе она чувствовала себя канатоходцем под куполом цирка. Один неверный шаг… Да, с нею они вели себя как гостеприимные хозяева с дорогой гостьей, но Малта ни на миг не забывала, что на самом деле является их пленницей. И кто вообще мог предполагать, где и при каких обстоятельствах сослужит службу умение вести себя, привитое ей как дочери торговцев из старинной семьи? Артисты, ставшие морскими разбойниками, блистали бритвенно-острыми замечаниями, обсуждая то образ сына вдовы в комедиях Ридойефа, то дивные тонкости поэтического языка Сальдона (ах, если бы он был хоть вполовину так же хорош, как драматург!), но Малта, кивая и восхищаясь, все время ждала возможности направить беседу в более полезное русло и вызнать хоть что-нибудь нужное.

Случай подвернулся под самый конец трапезы. Люди уже вставали из-за стола, когда к Малте повернулся сам капитан.

– Итак, – сказал он, – его величество государь сатрап Касго снова не снизошел до нашего общества?

Малта тронула губы пальцем и помедлила, прежде чем ответить.

– Боюсь, капитан, государь скверно себя чувствует, – проговорила она. – К сожалению, дворцовое воспитание не вполне подготовило его к тяготам морских путешествий.

– Равно как и вообще к каким-либо тяготам. Скажи лучше, что мы для него – неподходящие сотрапезники!

– Его здоровье весьма хрупкое, а условия, в которых он оказался, угнетают его, – ответила Малта. Говоря о сатрапе, она всячески избегала осуждающих слов, ведь, прояви она непочтительность, ее тотчас перестали бы считать его верной – и потому, возможно, ценной – прислужницей. Она слегка прокашлялась. – Сегодня его величество снова спрашивал, нельзя ли раздобыть курительных зелий. Он полагает, что тем самым избавился бы от морской болезни.

– Чушь! – фыркнул капитан. – Ни от чего они, эти травки, не избавляют. Накурившийся просто дуреет до такой степени, что уже не замечает ни качки, ни дурноты. И я уже говорил тебе, что у нас на борту зелья строго запрещены. В свое время наша труппа оказалась на невольничьем рынке именно из-за того, что влезла в долги, слишком увлекшись куревом и тому подобными удовольствиями!

– Я все объяснила ему, господин мой. Боюсь, однако, он мне не поверил.

– Ему до такой степени охота курить, что он даже представить не может, как другие люди без этого обходятся, – фыркнул капитан. И тоже прокашлялся, переменив тон. – Завтра я непременно желал бы видеть его за этим столом. Мы хотели бы, как полагается людям воспитанным и благородным, обсудить с ним условия его выкупа. Так что будь добра, хоть лаской, хоть таской – а завтра его сюда приведи!

– Сделаю все, что смогу, – честно пообещала Малта. – Боюсь только, мне не удастся его убедить, что это как-то повлияет на условия его содержания. Быть может, ты позволишь мне исполнять роль посредницы и выскажешь свои требования сперва мне, а я ему передам? Видишь ли, я уже привыкла к его живости при беседе.

– Живости? Давай уж начистоту: к его поганому норову, к его ребяческим капризам, к его самодовольству и чванству. Что же касается моих требований и намерений… Мы тут все сошлись на том, что джамелийский сатрап станет отменным подарком для Кеннита, короля Пиратских островов. Многие находят забавной мысль о том, чтобы наш мальчишка-самодержец кончил свои дни со знаком Ворона, вытатуированным около носа, и с кандалами на лодыжках. Возможно, его даже удастся выучить прислуживать Кенниту за столом. Одна беда, Кеннит у нас ужасный прагматик. Я полагаю, король Кеннит пожелает отдать его стервозное величество за соответствующий выкуп всякому, кому оное величество пригодится. Так вот, пускай Касго поломает свою венценосную голову и скажет нам, к кому с этим вернее подъехать. Я хотел бы, представляя его Кенниту, вместе с ним предъявить список лиц, готовых оспорить друг у дружки право внести денежки за нашего самодержца.

Кеннит… Это было имя человека, взявшего в плен ее отца и семейный корабль. Что же получается? Не случится ли так, что она сама лично сможет предстать перед этим ужасным человеком и заговорить с ним о папином освобождении?

Ценность сатрапа Касго в ее глазах выросла мгновенно и неизмеримо.

– Я приложу все усилия, чтобы такой список был составлен, – с улыбкой заверила Малта капитана. При этом она провожала глазами удалявшегося старпома; он задержался в каюте дольше других. – Если позволишь, господин мой, я начала бы его убеждать прямо сейчас, – сказала Малта.

Дверь за спиной старпома закрылась – и плотно. Малта прокляла свое невольно заколотившееся сердце: она знала, что кровь от этого приливает к щекам, выдавая ее состояние. Кланяясь, она засеменила в сторону двери.

– До чего ж тебе не терпится покинуть меня, – со смешливой грустью проговорил капитан Рыжик. Поднявшись, он обошел стол и приблизился к ней.

– Мне не терпится начать исполнять твое приказание, – ответила Малта. Она вновь улыбнулась и подпустила легкую «завлекушку» в выражение глаз. С этим человеком определенно следовало держать ухо востро! Он явно придерживался о себе весьма высокого мнения, и ей это было на руку. Пусть думает, будто интересен ей, пусть гадает об открывающихся возможностях. Рыжик ухаживал за ней и не только не скрывал этого от команды, но, наоборот, всячески демонстрировал. Даже бугристый рубец у нее на лбу его не отталкивал. Наверное, если у кого физиономия у самого была попорчена против его воли, тот и на чужие отметины начинал меньше внимания обращать.

– А не могла бы ты здесь задержаться и тем меня еще больше порадовать? – тепло улыбнулся капитан.

Вообще-то он был очень хорош собой. И глаза у него были красивые. Некая часть Малты, рассудочная и холодная, на миг призадумалась: стань она любовницей этого человека, уж она сумела бы его использовать против Кеннита.

Но только на миг. Перед ней сразу же всплыли широкие плечи Рэйна, его сильная рука, на которую опиралась ее ладошка, пока они танцевали. Всплыли и пропали: она ведь давно отринула все мысли о молодом жителе Чащоб, ему не было места в том будущем, которое она себе предначертала, вернее, ей не было места рядом с таким мужчиной, как Рэйн. Отец – другое дело. Если она сейчас отыщет в себе некую безжалостную решимость, быть может, ей удастся его спасти. И уж он-то до конца будет ее любить преданной отцовской любовью. Несмотря на все, что с нею произошло.

Все эти мысли отвлекли ее слишком надолго. Капитан Рыжик завладел ее ладонями и насмешливо смотрел на нее сверху вниз.

– Мне правда нужно идти, – пробормотала она, притворяясь, будто не хочет уходить. – Я обещала государю, что принесу ужин, как только смогу. Если я задержусь с этим, он наверняка разгневается, и тогда заговорить с ним о списке имен для тебя может…

– Да пусть его поголодает немножко, – предложил капитан, между тем как его глаза жадно обшаривали ее лицо. – Спорю на что угодно, подобные способы убеждения к нему никогда раньше не применялись. Посидит не жрамши, небось станет сговорчивей.

Малта потихоньку высвободила одну руку:

– Я могла бы поддаться искушению поступить именно так, будь здоровье нашего владыки хоть чуточку крепче. Но ведь это сатрап, государь всея Джамелии! Здоровье такого важного человека должно быть предметом неусыпных забот. Ты согласен?

Вместо ответа его свободная рука вдруг скользнула ей за спину, и Рыжик притянул ее к себе, наклоняясь, чтобы поцеловать. Малта зажмурилась и задержала дыхание. Она по всем правилам отвечала на его поцелуй, но думать при этом могла лишь о том, чем все должно было закончиться. Пиратский капитан внезапно превратился для нее в того калсидийского моряка, припавшего на колено между ее раскинутыми ногами. И Малта рванулась прочь, отчаянно вскрикнув:

– Нет! Пожалуйста… Нет!

Он тотчас выпустил ее, он явно забавлялся, но ей показалось, будто в его глазах промелькнуло что-то вроде жалости.

– Я тебя раскусил, – сказал он. – Ты отличная актриса, малышка. Будь мы оба в Джамелии, причем я – на свободе, а ты – без этого шрама, мы с тобой такого достигли бы на театральных подмостках! Но, увы, душечка, мы с тобой здесь, на «Пеструшке», и, похоже, калсидийцы не лучшим образом с тобой обращались. Здорово тебе, наверное, досталось?

До Малты даже не сразу дошло, что мужчина – мужчина! – задает ей подобный вопрос.

– Мне грозили… но только грозили… ни до чего не дошло, – отводя глаза, кое-как выдавила она.

Рыжик определенно ей не поверил.

– Принуждать тебя я не буду, – сказал он. – Вот уж чего-чего, а этого можешь не опасаться. До сих пор у меня как-то не было необходимости женщин насиловать. Не буду и торопить. Но вот помочь тебе избавиться от пережитого ужаса не отказался бы. – Он протянул руку и пальцем обвел окружность ее лица. – Твое поведение и манеры свидетельствуют, что ты выросла в благородной семье. Но к сожалению, оба мы с тобой таковы, какими нас сделала жизнь. И вернуться к невинному прошлому ни тебе, ни мне не удастся. Прости за резкость, но я говорю из собственного опыта. Ты больше не папина любимица, его девственница дочка, усердно берегущая себя для тщательно обговоренного брака. Про это пора крепко забыть. Так что лучше прими всем сердцем новую жизнь, в которую так или иначе вступила, и радуйся свободе и удовольствиям, которые она вполне может тебе принести – вместо прежних мечтаний о добропорядочном браке и месте в замшелом, в общем-то, светском обществе. Нет больше Малты, дочери удачнинского торговца из старинной семьи. Пора становиться Малтой с Пиратских островов! Как знать, может, новая жизнь тебе понравится куда больше прежней?

Пропутешествовав кругом лица, его пальцы отправились в путь по ее шее – сверху вниз.

Малта принудила себя стоять неподвижно. И пустила в ход свое последнее оружие.

– Кок рассказал мне, – проговорила она, – что в Бычьем устье у тебя жена и трое детей. Как бы люди не начали болтать лишнего. Мало радости будет твоей жене от таких пересудов!

– Люди болтают всегда, по поводу и без повода, – заверил ее капитан. – А на пересуды моя жена не обращает внимания. Она говорит, что это необходимая плата за обладание сметливым и красивым мужиком вроде меня. Вот и тебе незачем думать о людской болтовне. То, что происходит на этом корабле, никого не касается!

– Да прямо? – тихо спросила она. – А если бы твою дочь захватили калсидийские работорговцы? Что, ты бы и ей по-отцовски то же самое присоветовал? Прими, дескать, всем сердцем ту долю, которую они тебе приготовили. Так у тебя получается? Ты сказал бы ей, что ее папа нипочем не примет ее назад, потому что она больше не его любимица-девственница – или как там ты выразился? И тебе стало бы отныне все равно, кто и где станет ее тискать?

И она надменно подняла подбородок.

– Прах тебя побери! – выругался Рыжик, впрочем, в голосе сквозило явное восхищение.

Ему было жаль несостоявшейся забавы, однако он убрал руки и окончательно выпустил Малту, и она с величайшим облегчением отступила на шаг прочь.

– Я вытяну из сатрапа все имена, – пообещала она ему в утешение. – Я уверена, он понимает, что от того, насколько он сумеет выставить своих вельмож, зависит его жизнь. А ее, эту жизнь, он ого-го как ценит. Так что вряд ли он будет драться за каждый грош, тем более чужой!

– Да уж пусть проявит благоразумие. – К капитану Рыжику постепенно возвращался его обычный апломб. – Пусть не берет примера с тебя: вот уж скряга-то, каких поискать… в некотором смысле!

Малта одарила его весьма искренней улыбкой. И даже придала легкую развязность своей походке, покидая каюту.

Глава 24

Торговец Вестрит

В очаге горел плавник, и огню почти удавалось нагреть пустую комнату. А вообще-то, на то, чтобы полностью выдворить зимний холод из обширного дома, времени должно было уйти не мало. Слишком много недель простоял он неиспользуемым, нежилым. Оставалось лишь с горьким удивлением убедиться, как быстро изменили его небрежение и холодная сырость.

Тем не менее возня по дому утешала. Приберешь, вымоешь комнату – и заново чувствуешь себя человеком. Можно даже притвориться, хотя бы на короткое время, будто и в собственной жизни порядок удастся навести.

Кефрия медленно разогнула спину и бросила изорванную тряпку обратно в ведро. Вот так. Молодая женщина оглядела свою бывшую спальню, растирая больную руку здоровой. Она промыла стены настоями трав и выскребла пол. Теперь здесь больше не было пыли и запаха плесени, казавшегося неистребимым. Впрочем, то же самое следовало сказать и обо всех приметах ее прошлой жизни, такой спокойной и мирной. Когда Кефрия вернулась домой, эта комната оказалась совершенно пуста. Исчезло не только постельное белье и одежда – даже шкаф и сундук, где все это хранилось. Исчезла даже кровать. Их с Кайлом супружеское ложе. Не говоря уже о стенных шпалерах, которые тоже были либо украдены, либо распороты на тонкие ленточки. В тот день Кефрия просто закрыла дверь и отложила все мысли об этой комнате до лучших времен. В смысле до тех пор, пока не станут вновь пригодными к обитанию более жизненно важные помещения дома.

И вот сегодня она наконец-то вошла сюда – одна – и дала решительный бой грязи и беспорядку. О том, как и когда она заново обставит свою спальню, Кефрия покамест даже не помышляла. Она нескончаемо терла тряпкой пол, а думала совсем о другом. О гораздо более важном.

Наконец, завершив работу, она уселась на вычищенный пол перед огнем и не торопясь огляделась. Все чисто и пусто. И толком еще не протоплено – холодновато. Ну чем не символ ее, Кефрии, жизни? Она прислонилась спиной к каменной кладке, обрамлявшей очаг, и восстановление, восполнение – будь то разоренной комнаты или привычной жизни – вдруг показалось ей пустой тратой времени. Может, и лучше было оставить то и другое как есть? Чистыми и пустыми. Ничем не загроможденными, не захламленными.

Из коридора послышался шорох шагов, и в комнату заглянула Роника.

– Вот ты где! – воскликнула мать. – А известно тебе, чем занимается Сельден?

– Вещи складывает, – устало отозвалась Кефрия. – Не думаю, впрочем, что это его надолго займет. Ему особо и складывать-то нечего.

Роника нахмурилась:

– И ты ему позволяешь уехать? Вот так просто взял и начал собираться в дорогу?

– Но ведь он сам этого хочет, – просто ответила Кефрия. – К тому же Янни Хупрус божится, что его там радостно встретят, что он будет жить вместе с ее семьей…

Роника резковато поинтересовалась:

– А с родной семьей ему что, не живется?

Кефрия повела на нее глазами, не поворачивая головы.

– Ты с ним разговаривала? – спросила она. – Я вот поговорила. Думаю, он и тебе сказал то же, что мне. Он теперь ближе к жителям Чащоб, чем к обычным удачнинцам. И меняется все больше день ото дня. Ну так и пускай себе едет в Трехог. Тем более что голос сердца зовет его всячески помогать драконице спасать морских змей!

Роника шагнула через порог, поддергивая юбки, потому что свежевымытый пол еще не просох. Поступила она так больше по старой привычке: платье на ней нынче было такое затасканное, что, право, не заслуживало столь бережного отношения.

– Кефрия, но он же совсем дитя, – сказала она. – Он слишком мал, чтобы своим умом принимать такое важные решения!

– Не начинай, мама, – вздохнула Кефрия. – Я отпускаю его, и хватит об этом. Мне самой нелегко это далось, так не трави душу, а?

– Неужели ты в самом деле думаешь, что так для него будет лучше всего?

– Не думаю. Но что лучшее я могу ему предложить? – Кефрия устало поднялась. – Что, собственно, удерживает его здесь, в Удачном? Здесь же ничего не осталось. – И она оглядела пустую комнату. – Пойдем в кухню, – предложила она. – Там хоть тепло.

– Зато здесь мы можем переговорить с глазу на глаз, – возразила мать. – Там, внизу, Экки чистит свежую рыбу на обед.

– Рыба! Кто бы мог подумать, – хмыкнула Кефрия. Она рада была хоть так уйти от болезненной темы.

– Однообразная пища, но все лучше, чем голодать, – сурово заметила Роника. И покачала головой. – Нет уж, давай поговорим здесь. Дом у нас немаленький, но как подумаю, что вместе с нами здесь обитают чужие, – так сразу кажется тесно. Вот уж представить не могла, что однажды мы пустим жильцов – и только ради того, чтобы они нас снабжали едой!

– Думается, – сказала Кефрия, – им так же не по себе, как и нам. Надо бы удачнинскому Совету пошевеливаться с выделением земель для поселенцев с Трех Кораблей. Если бы Экки с отцом наконец-то обзавелись куском собственной земли, они бы прямо назавтра принялись строить там дом!

– А все эти «новые купчики», – кивнула Роника. – По-прежнему суют палки в колеса. Теперь у них нет рабов, а ведь без рабского труда их громадные наделы не проглотить, не выплюнуть. А отдавать все равно не желают!

– Сдается мне, они таком способом обеспечивают себе отправную точку для выгодного обмена, – проговорила Кефрия задумчиво. – Их жалованные грамоты никем, кроме них самих, не признаны. Подруга Серилла внятно объяснила им, что самая суть изначальной хартии Удачного категорически воспрещает пожалования вроде тех, что дал им Касго. Теперь они утверждают, что-де Джамелия обязана им возместить утрачиваемые земли. Серилла на это указывает: поскольку формально наделы явились подарками, никакой компенсации за них им не положено. Дивушет даже выдержку утратил, когда это обсуждалось, и крикнул им: если, мол, вы считаете, будто вам Джамелия денег должна, так отправляйтесь обратно туда да там их и требуйте! А им хоть кол на голове теши. На каждом заседании Совета одна и та же история: опять на что-то жалуются и требуют. Ничего, скоро придут в чувство, я полагаю. Настанет весна, а как они будут пахать и сеять, не имея рабов? Земли-то они нахватали, но теперь на ней вряд ли что вырастет, они всю ее перепортили. Мне кажется, до них постепенно доходит то, о чем мы с самого начала им говорили. Земли кругом Удачного невозможно возделывать так, как они привыкли в Джамелии или в Калсиде. Год-другой она успешно плодоносит, но стоит зацепить плугом слой глины – и все, начинает разрастаться болото, и ничего поделать уже нельзя. А какой хлеб вырастет на болоте?

Роника согласно кивнула.

– Кое до кого из них уже дошло, что к чему, – сказала она. – Я сама слышала: многие имеют в виду вернуться в Джамелию, как только морское путешествие станет чуть менее опасным. Наверное, это самый безболезненный выход для них. Они ведь никогда не прилагали искренних усилий, чтобы стать частью Удачного. Их дома, титулы и наследные владения, их жены и законные дети – все это там, в Джамелии. Сюда их привлекала только возможность быстро разбогатеть. Как только оказалось, что поживиться здесь особенно нечем, они задумались о возвращении домой. И все их нынешнее упорство имеет под собой одну цель – хоть что-нибудь выгодно продать перед отъездом!

– А мы останемся разгребать оставленный ими бардак, – хмуро продолжила Кефрия. – Честно говоря, даже жаль мне любовниц и бастардов «новых», которых те, скорее всего, бросят в Удачном. Они вынуждены будут остаться здесь или податься на север. Люди поговаривают, что иные из татуированных хотели бы нанять корабль и перебраться в Шесть Герцогств. Страна эта не очень-то приветливая, почти варварская. Но им кажется, что там-то они вправду сумеют начать новую жизнь, не подписывая никаких соглашений. Что поделаешь, не все рвутся в Чащобы, под начало к Янни Хупрус. Кое-кому представляется, что это вроде как слишком.

– Посмотрим на дело с другой стороны, – заметила мать. – Когда уедут все, кто пожелает уехать, оставшиеся духовно сблизятся между собой, как сблизились когда-то изначальные поселенцы. – Роника подошла к лишенному занавесок окошку и посмотрела наружу, в сгущающиеся сумерки. – Жду не дождусь, чтобы все утряслось! Когда здесь наконец-то останутся только те, кто пожелал душой и телом влиться в Удачный, – пожалуй, у города вправду начнут заживать раны. Правда, времени на это понадобится… Путешествовать-то нынче слишком опасно, хоть на север, хоть и на юг. – И, склонив голову, она покосилась на дочь. – А ты очень хорошо осведомлена и о новостях Удачного, и о разных слухах и сплетнях!

Кефрия восприняла эти слова как замаскированный упрек. Было же время, когда средоточием ее немногочисленных интересов являлись только дети и дом.

– Как соберется Совет, так сразу бесконечные пересуды, – почти оправдываясь, объяснила она. – Ну и потом, я больше по улицам хожу, чем когда-либо раньше. Опять же, домашняя работа перестала столько времени занимать. Ну и с Экки волей-неволей поболтаешь, пока мы обед вместе готовим. Почему-то на кухне она меня меньше дичится. – Кефрия помолчала в раздумье, потом озадаченно спросила: – Тебе, кстати, известно, что она безумно влюблена в Грэйга Тениру? И по-моему, думает, что он ей платит взаимностью. Не знаю даже, что тут и сказать!

Улыбка Роники стала почти покровительственной.

– Если Грэйг питает ответную склонность, что ж, совет им да любовь! Он парень, каких поискать, и хорошо бы славная девушка составила его счастье, так почему бы не Экки? Она, может, чуточку прямолинейна, но сердечности и искренности ей не занимать. И к тому же прекрасно знает море, корабли и тех, кто на них плавает. Экки Келтер! Чем, спрашивается, не партия для Грэйга Тениры?

– У меня, если честно, другая партия для него была на уме. – Кефрия поправила кочергой дрова в очаге. – Я все надеялась, что Альтия наконец вернется домой, осядет на берегу, возьмется за ум – и выйдет за него замуж.

Роника сразу стала очень серьезной.

– Что касается Альтии, – сказала она, – я смею только надеяться, что она когда-нибудь возвратится, а о прочем боюсь даже загадывать. – Она тоже подошла к огню и присела на каменный край очага. – Я только молюсь… за них за всех. Возвращайтесь, дети мои, все равно, с удачей или с неудачей. Просто возвращайтесь – и все!

После этих слов в комнате надолго воцарилась тишина. Потом Кефрия очень тихо проговорила:

– Мама… это и к Кайлу относится? Даже к нему? Ты надеешься, что он вернется?

Роника чуть повернула голову и задумчиво посмотрела Кефрии в глаза. И наконец сказала совершенно другим тоном:

– Если ты с надеждой этого ждешь, тогда и я буду надеяться. Ради тебя.

Кефрия на некоторое время прикрыла глаза. И проговорила, не поднимая ресниц, словно прячась за опущенными веками:

– Но на самом деле ты считаешь, что мне следует, как у нас принято, объявить себя «вдовой взятого океаном», выдержать траур. И затем продолжить свою женскую жизнь?

– Ты имеешь право сделать так. Если захочешь, – ответила Роника, и ее тон не побуждал и не осуждал. – В любом случае, Кайл отсутствует уже достаточно долго, так что никто о тебе худого слова не скажет.

Кефрия изо всех сил боролась с подступившим отчаянием, готовым поглотить ее душу. Она знала: поддаться этому отчаянию значило сойти с ума.

– Я сама не знаю, на что надеяться, мама. Я просто хотела бы узнать нечто определенное об их судьбе. Они живы или погибли? Хоть кто-нибудь? Кажется, я испытала бы облегчение, если бы меня доподлинно заверили, что Кайл мертв! Тогда я оплакала бы все хорошее, что у нас было, и простила все скверное. Но если он вернется, тогда… я даже не знаю. Слишком много таких разных чувств… – Кефрия помолчала. – Я вышла-то за него в основном потому, что он был таким властным, и мне это нравилось. Я думала: вот за кем я буду как за каменной стеной! Я же видела, сколько ты трудилась, когда отец уходил в море. И я не хотела, чтобы на меня свалился однажды такой труд. – Она покосилась на мать и тряхнула головой. – Прости, мама, если это задело тебя.

– Ничуть, – тихо ответила Роника, но Кефрия знала, что она сказала неправду.

– А потом папа умер и все изменилось, – продолжала Кефрия. – Я мигом зажила той же жизнью, которой жила ты. – Молодая женщина невесело улыбнулась. – На меня посыпались всевозможные дела и заботы, я скоро поняла, что у меня совсем не остается времени на себя! Но, что самое смешное, теперь, когда я как следует впряглась в эти оглобли, как-то стало не похоже, чтобы однажды я их сложила с себя. Даже если прямо завтра Кайл шагнет на порог и скажет мне: «Не волнуйся, дорогая, я обо всем позабочусь!» – я вряд ли ему это позволю. Я столько всего нового узнала… Например, такую вещь: кое с чем я справляюсь определенно лучше, чем это получилось бы у него. Это, кстати, я выяснила, когда принялась лично разбираться с нашими заимодавцами. Я прошлась по твоим записям и сумела понять, почему ты поступала так или иначе. А Кайл… у него просто не хватило бы терпения выводить семью из денежного тупика вот так, шаг за шагом. И еще… – Кефрия снова посмотрела на мать. – Ты только послушай, что я говорю. Мои нынешние обязанности не доставляют мне никакого удовольствия, но тем не менее я нипочем не желала бы ни на кого другого их перекладывать! Поскольку – что бы я там ни несла – мне нравится быть самой себе хозяйкой. Жить так, как я сама нахожу нужным.

– Когда рядом с тобой правильный мужчина, – заметила Роника, – речь идет не о том, чтобы полностью подчиняться либо полностью властвовать. С правильным мужчиной все как-то естественно делится пополам.

Кефрия улыбнулась, но улыбка вышла кривой.

– Значит, Кайл – неправильный мужчина, – сказала она. – И теперь нам обоим это понятно. – Она глубоко вздохнула и продолжала: – Если он все-таки вернется домой, я не отдам ему наш семейный голос в удачнинском Совете. Я ведь лучше знаю город, а стало быть, и проголосую мудрей, чем вышло бы у него. Другое дело, Кайлу это не слишком понравится! Кабы тут же не повернулся да заново не сбежал от меня…

– Ты хочешь сказать, Кайл взбеленится из-за того, что ты сама распоряжалась своим голосом на Совете? Что тебе пришлось самой стоять за себя, пока он отсутствовал?

Кефрия немного подумала, прежде чем ответить. И наконец вынудила себя произнести правду:

– Знаешь, мама… Он страшно рассердился бы уже из-за того, что у меня что-то вообще получилось. Но ведь у меня получилось! И не так уж плохо я со всем справилась! И мне самой это нравится! Вот, между прочим, одна из причин, по которой, я чувствую, мне лучше отпустить Сельдена в Трехог. Как ни мал годами мой сын, он успел доказать мне, что сумеет лучше позаботиться о себе, чем это вышло бы у меня. Я, конечно, могла бы удержать его при себе, под крылышком. Но как похоже это было бы на то, что все эти годы делал со мной Кайл!

В дверь легонько постучали. Обе женщины так и подпрыгнули от неожиданности.

Из-за косяка выглядывала Рэйч.

– Пришла Янни Хупрус. Говорит, что за Сельденом.

Вселенские перемены в Удачном не обошли стороной и скромную Рэйч. То есть она, как прежде, делила с ними кров и выполняла в доме обязанности служанки. Но при этом в открытую мечтала о том, где именно будет располагаться выделенный ей кусочек земли и что за домик она выстроит там, когда наконец будут выправлены все бумаги. Перемены сказывались и в малом. Например, сообщая о приходе Янни за Сельденом, Рэйч выразила голосом свое недовольство – чего ни в коем случае не позволила бы себе еще несколько месяцев тому назад. Кефрия подмечала это про себя, но ни о чем не жалела. Эта женщина заботилась о ее детях. Сперва просто по обязанности, позже – всей душой. Помнится, Рэйч так радовалась возвращению Сельдена из Чащоб… И вот теперь снова приходилось с ним расставаться!

– Сейчас спущусь, – ответила Кефрия. – Пошли со мной, если хотите проститься!

* * *

Ожидая появления Кефрии, Янни Хупрус нервничала и озиралась кругом. Как же здесь все изменилось с тех пор, когда Рэйн приезжал сюда торжественно ухаживать за Малтой! Нигде ни пылинки, но мебель явно собирали по всему дому – смотря где что уцелело. Так что кругом стола (слегка шаткого) стояли все-таки стулья. А вот книги, занавеси, ковры – все те большие вещи и милые мелочи, придающие дому уют и жилой вид, – все было начисто сметено ураганом пронесшихся событий. У Янни сердце сжималось, когда она думала о том, что пришлось вынести Вестритам. По существу, у них отняли дом. То, что осталось, являло собой лишь голые стены.

А ведь и она на своем веку кое-что повидала. Взять хоть обрушение подземного города, так долго служившего источником богатства населению Чащоб и – в опосредованном виде – процветания самого Удачного. Так что и Трехогу предстояли впереди не самые лучшие времена. Другое дело, дом самой Янни относительно благополучно пережил свалившуюся напасть. У нее были запасы. И в Трехоге ее в целости и сохранности ждали картины на стенах, вышитое белье, драгоценности и обширный гардероб платьев. Никто дочиста не грабил ее, как Вестритов. От этого бедная Янни чувствовала себя форменной злодейкой. Она ведь явилась забрать то последнее, что составляло истинное богатство семьи. Последнего, младшего сына.

О причине вслух не говорилось, но эта причина ясно читалась на обросшем чешуями лице мальчика. Теперь он принадлежал Чащобам. Не Янни была тому виной; да ей бы и в голову не пришло умыкнуть дитя из семьи, а последнего уцелевшего сына – и подавно. Однако к состраданию и невольным мукам совести властно примешивалось торжество. Уж очень ей хотелось увезти Сельдена с собою в Трехог! У нее в доме появится новое дитя – вот уж поистине всем сокровищам сокровище. Если бы еще счастье не приходилось достигать ценой несчастья друзей… Но с этим уж ничего не поделаешь.

Она оглянулась, услышав негромкий шорох сандалий. Первой в комнату вошла Кефрия, за ней Роника и, наконец, Рэйч. Сельдена с ними не было. Ну что ж, хорошо. Янни имела в виду сделать Кефрии одно предложение, и лучше заняться этим, пока та еще не попрощалась с сынишкой. Не так будет явствовать торговый душок.

Женщины обменялись рукопожатиями, и Янни обратила внимание, что ладошка Роники как будто стала еще бесплотней, зато Кефрия выглядела более чем когда-либо сосредоточенной и серьезной. Ничего удивительного: просто жизнь шла своим чередом.

– Чашечку чаю? – предложила Кефрия совсем как когда-то. Но тут же с нервным смешком повернулась к Рэйч. – В смысле, если у нас вообще есть чай. Или какая-нибудь замена чая.

– Сейчас что-нибудь соберу заварить, – улыбнулась служанка.

– Вполне сойдет просто горячая водичка, а то снаружи больно уж холодно, – заверила их Янни. – И что понадобилось разразиться такой морозной зиме, когда нам и без нее несладко?

Они поговорили о тяготах нынешней зимы, посочувствовали друг дружке. Потом Рэйч появилась с чайником, и Роника избавила их от необходимости перетирать вежливую чепуху.

– Что ж, – сказала она, – давайте прекратим притворяться, будто не знаем, что привело сюда Янни. Она пришла за Сельденом, который уедет с нею в Чащобы сегодня в ночь, когда уйдет «Кендри». Я знаю, что таково было желание самого Сельдена и что Кефрия с ним согласилась. Но… – Докончить фразу Ронике не хватило мужества, голос все-таки задрожал и охрип. – Но меня жуть берет при мысли, чтобы… чтобы потерять Сельдена.

– Хотела бы я избавить тебя от таких опасений, – проговорила Янни негромко. – Не надо говорить о потерях. Скажем лучше так: он на некоторое время уезжает со мной, ибо полагает, что долг зовет его помочь нам в наших трудах. И еще потому, что Чащобы отметили его, сделав своим. Но это обстоятельство ни в коей мере не отнимает у него право зваться Вестритом. И еще я надеюсь, что в недалеком будущем жители Удачного и Чащоб будут ездить друг к дружке часто и без помех. – Никто на это не возразил, и Янни продолжала: – Хочу также сказать, что я сюда явилась не только ради мальчика. Я привезла вам сразу два предложения. Одно – от Совета Чащоб. И второе – от себя лично.

Договорить она не успела. Открылась дверь, и в комнату вошел Сельден.

– Я готов! – объявил он с нескрываемым удовольствием. Он втащил через порог объемистый парусиновый мешок и обвел взглядом сидевших за столом женщин. Потом спросил: – А вы что так притихли?

Чешуйки на его скулах переливались в свете огня.

Никто ему не ответил.

Янни поудобнее устроилась на стуле и взяла в руки поданную Рэйч чашку. Не спеша отпила, пользуясь моментом, чтобы привести мысли в порядок. Напиток в чашке приятно отдавал мятой и пряными корешками.

– Чай замечательный, – искренне похвалила она, ставя чашку на стол и обводя взглядом обращенные к ней лица.

Она отметила, что Кефрия подняла чашку, но к чаю не прикоснулась, а Роника даже и чашку не взяла. И Янни вдруг вспомнила об упущенном.

– Я, Янни Хупрус из семьи Хупрусов, старинных торговцев, жителей Дождевых чащоб, принимаю ваше гостеприимство, ваш кров и ваше застолье. Я помню и храню все обеты, что исстари связывают нас: Удачный и Дождевые чащобы!

Произнеся эту ритуальную фразу, она вдруг ощутила, как к глазам подступили слезы. Вот так! Вот так – правильно!

Она вновь обозрела стол и увидела в глазах Вестритов отблеск ответного чувства.

Роника с Кефрией проговорили хором, в унисон:

– Мы, Роника и Кефрия Вестрит, из семьи Вестритов, старинных торговцев Удачного, рады предложить тебе наш кров и наше застолье. Мы также помним и храним все обеты, что исстари связывают нас: Дождевые чащобы и Удачный!

Тут Кефрия удивила всех, решив в одиночку продолжить:

– И это касается нашего частного соглашения, относящегося к живому кораблю Проказнице, совместному творению наших семей, равно как и к надежде, что наши семьи породнятся путем брака Рэйна Хупруса и Малты Вестрит. – Она глубоко вдохнула и выдохнула, так что голос если и дрожал, то лишь едва заметно. – В знак упомянутой связи между нашими семьями, связи глубокой и тесной, я передаю тебе своего младшего сына, Сельдена Вестрита, дабы стал он приемным родичем семьи Хупрусов из Дождевых чащоб. Сим возлагаю на тебя обязанность вполне обучить его обычаям вашего народа!

Да, вот теперь все было воистину правильно. Пусть все освятит старинный обычай. Даже Сельден вдруг сделался как будто выше ростом, чем только что был. Он опустил на пол свой мешок и вышел вперед, чтобы ухватить за руку мать и серьезно спросить:

– Я тоже должен что-то сказать?

Янни протянула руку:

– Я, Янни Хупрус из семьи Хупрусов, старинных торговцев, жителей Дождевых чащоб, всем сердцем приветствую Сельдена Вестрита как нового приемного родича моей семьи, которого надлежит обучить обычаям моего племени. Мы станем радоваться ему, как своему кровному сыну. Если он сам того пожелает.

Сельден не выпустил материной руки, являя тем самым мудрость, взрослую не по годам. Он просто дал Янни свою свободную руку, откашлялся и произнес:

– Я, Сельден Вестрит из семьи старинных торговцев Вестритов, всячески желаю, чтобы меня усыновила семья Хупрусов, живущая в Дождевых чащобах. – Оглянулся на мать и добавил: – И я обещаю прилежно учить все, что мне станут преподавать! Ну… Таким образом… Сделка заключена.

– Сделка заключена, – тихо отозвалась Кефрия.

Янни посмотрела на загрубелую маленькую ладонь, лежавшую в ее руке. Кругом ногтей тоже начали появляться чешуйки. Да, мальчик скоро очень сильно изменится. А значит, оно только к лучшему, что он уедет в Чащобы. Там люди не привыкли коситься на подобные перемены во внешности.

На какой-то миг Янни даже задумалась о том, как отнесется к Сельдену ее младшая дочь – Кис. Она ведь всего на несколько лет старше его. Собственно, а почему бы им и не соединить в будущем свои судьбы? Право же, в подобном браке не будет ничего необычного.

Впрочем, Янни сразу отставила мысли о личных выгодах. Она подняла глаза – и встретила взгляд Кефрии. Совершенно несчастный. И Янни сказала:

– А почему бы тебе тоже не поехать со мной, Кефрия? И тебе, Роника? В самом деле, перебирайтесь в Трехог! Не могу обещать, правда, что там будет намного легче, чем здесь, но вместе всегда проще! Я знаю, с каким нетерпением вы ждете новостей о Малте, но ведь и я очень жду возвращения драконицы. Вот и стали бы ждать вместе.

Но Кефрия лишь медленно покачала головой.

– Я почти всю жизнь провела в ожидании, Янни, – сказала она. – Пожалуй, хватит с меня. К тому же удачнинский Совет надо все время теребить и подталкивать, чтобы он что-нибудь делал, и я – одна из тех, кто не дает ему впасть в спячку. Я не могу ждать, пока кто-нибудь другой приведет город в порядок. Я обязана день за днем следить, чтобы все поступающие жалобы должным образом рассматривались. – И она посмотрела на сына. – Мне жаль, Сельден.

Он ответил озадаченным взглядом.

– Жаль? Тебе жаль, что ты исполняешь свой долг? Мама, но я же с тебя пример беру, отправляясь в Трехог! Я по той же причине еду туда, по которой ты остаешься! – И он даже сумел ободряюще улыбнуться. – Ты вот отпустила меня. А теперь я тебя отпускаю! Потому что мы – торговцы из старинной семьи!

И вот тут с лица Кефрии внезапно пропало ужасное напряжение. Так, как если бы ее душа вдруг очистилась от какого-то неимоверного греха. Она глубоко, с облегчением вдохнула и выдохнула. Потом тихо сказала:

– Спасибо, Сельден.

В наступившей тишине подала голос Роника.

– Мне тоже необходимо остаться, – сказала она. – Покуда Кефрия в нашей семье носит титул торговца, я должна присматривать за прочими нашими интересами. Дело в том, что не только наш дом подвергся осквернению и грабежу. У нас есть и другие владения. И ни одно из них беда не обошла стороной. Так что, дабы совсем не потерять их, я должна действовать безотлагательно. Нужно немедленно нанимать рабочих, которые согласятся трудиться за долю в будущем урожае. Ведь рано или поздно настанет весна, сады и виноградники дадут новые побеги. Так оно и будет, и нужно загодя обо всем позаботиться!

Янни покачала головой и чуть улыбнулась.

– Примерно такого ответа я от вас и ждала, – сказала она. – Да и на Совете Чащоб мне говорили о том же, когда я рассказала им о моих планах.

Кефрия недоумевающе нахмурилась. Потом проговорила:

– Не пойму, какая печаль Совету Чащоб до того, как мы с матерью ответим на твое любезное приглашение.

Янни все-таки утаила часть правды. А именно: Совет Чащоб не меньше ее самой жаждал заполучить юного Сельдена Вестрита. Умолчав об этой малости, она выложила все остальное:

– Они весьма и весьма не отказались бы от твоих услуг, Кефрия Вестрит. Однако, чтобы работать в полную силу, тебе, видно, в самом деле придется остаться в Удачном.

– Мои услуги? Какие услуги? – изумилась Кефрия. – Ума не приложу, чем я могла бы быть им полезна?

– Ты, наверное, забыла или не придала особого значения тому, о чем говорила в твой последний приход на наш Совет. Зато они не забыли. Помнишь, ты твердо собралась рискнуть жизнью ради блага всех торговцев, отправившись в охваченный волнениями Удачный? Знала бы ты, как это всех нас вдохновило! По счастью, положение дел тогда изменилось до того быстро, что твоя добровольная жертва осталась невостребованной. Однако на Совет произвели глубокое впечатление и твоя готовность рискнуть головой, и удивительно ясное понимание происходившего. И вот теперь, когда в воздухе пахнет неслыханными переменами, Совету Чащоб как никогда нужен официальный представитель в Удачном. Знаешь, когда такие торговцы, как Полс, Кейвин и Лорек, сходятся во мнениях, это дорогого стоит! А они сошлись на том, что лучше тебя представителя нам не найти. Так что можешь вообразить, что за впечатление ты тогда на них произвела!

Бледные щеки Кефрии даже слегка порозовели.

– Но… торговцы из Чащоб всегда имели полное право говорить на Совете Удачного. Точно так же как и удачнинские торговцы – на вашем Совете. На что вам нужен представитель? Да еще такой, как я?

– Вот уж позволь не согласиться с тобой. Нынче все так быстро меняется! Уже поэтому наши сообщества должны общаться и сотрудничать гораздо теснее, чем когда-либо в прошлом. Почтовые птицы способны переносить лишь коротенькие записки, да и те не мгновенно. Корабли заняты охраной побережья от калсидийцев, поэтому плавание по реке затруднено. Вот тебе лишь некоторые причины, по которым нам как никогда необходим дружественный голос в вашем Совете. Голос человека, знакомого с нуждами и чаяниями народа Чащоб. И мы полагаем, что лучше тебя нам никого не найти. Твое семейство и так уже связано с нами тесными узами. Ты, конечно, будешь по возможности советоваться с нами. Но возникни нужда в немедленном решении – мы вполне доверяем его принятие тебе!

Кефрия все еще колебалась.

– Но почему не отправить в Удачный кого-нибудь из ваших? – спросила она.

– Потому что у них те же, что и у тебя с матерью, причины держаться поближе к дому в нынешние неспокойные времена. А кроме того, ты во многих отношениях и сама теперь одна из нас.

– Да все будет хорошо, мама, – неожиданно встрял юный Сельден. – Твой голос здесь и драконице непременно понадобится, когда она прилетит. Кто, как не ты, втолкует Удачному, что ей надо будет всячески помогать, соглашение там, не соглашение!

Янни с удивлением посмотрела на своего будущего воспитанника. В комнате было вполне светло. И тем не менее глаза Сельдена светились радостным возбуждением. В самом что ни на есть прямом смысле слова.

– Но Сельден, – мягко предостерегла она, – может случиться и так, что интересы драконицы разойдутся с намерениями как Удачного, так и Чащоб.

– Ну, этого можно не бояться, – заверил ее мальчик. – То есть я понимаю – вам трудно поверить, что я действительно знаю, что к чему. Но, в общем, то, что я знаю, – оно простирается за пределы моей памяти, в другое, давно прошедшее время. Я видел во сне город, о котором рассказывала Тинталья. Он был так великолепен, что и представить себе невозможно. С Кассариком даже Фрингонг сравнивать было смешно.

– Какой Кассарик? – оторопело переспросила Янни. – И этот… Фрингонг?

– Фрингонг – это город Старших, погребенный под Трехогом. Так он назывался на их языке, – деловито пояснил мальчик. – А Кассарик – это тот город, который вы раскопаете для Тинтальи. Там вы найдете хоромы, чья роскошь соответствует великолепию драконов. Например, в Звездном зале вы обнаружите пол, украшенный камнями, которые вы называете кристаллами огня: их расположение составляет зеркало звездного неба, каким оно бывает в дни праздника Кануна Весны. А еще там есть лабиринт с хрустальными стенами; в этих стенах отражаются сны и мечты посмевшего войти внутрь. Ходить по его закоулкам значит лицом к лицу встретиться с собственной душой. Они называли его Радугой Времени, ибо всякий сумевший пройти лабиринт насквозь, кажется, делал это своим, особым путем. В общем, этот город полон чудес, и нет ничего невозможного в том, чтобы вернуть их под солнце.

Голос Сельдена постепенно умолк. Мальчик глубоко дышал, глядя куда-то вдаль, за рамки этого мира. Взрослые обменялись взглядами поверх его головы.

Неожиданно Сельден заговорил снова:

– Драконы принесут нам богатство, не измеряемое ни в каких деньгах. Произойдет настоящее пробуждение мира. Человечество слишком долго жило в одиночестве и успело впасть в неумеренную гордыню. Возвращение драконов уравновесит наше честолюбие и наш разум. – И он рассмеялся. – Нет, конечно, их не назовешь совершенными существами, о нет! Но тем-то мы и ценны друг для друга, мы и они. Обе расы, точно в зеркале, показывают друг дружке меру наглости и тщеславия. Видя, как другие существа начинают примериваться к главенству в этом мире, мы поймем всю тщету наших собственных притязаний!

За этими словами последовало молчание. Удивительные мысли, только что высказанные пареньком как нечто само собой разумеющееся, эхом отдавались в головах взрослых. Янни подумала о том, что и слова, употребленные Сельденом, и его интонации были совершенно не детскими. Проявлялось ли это влияние драконицы? И если так, то что же, во имя Са, они выпустили на белый свет?

– Вас гложут сомнения, – ответил Сельден на ее непроизнесенную мысль. – Но вы все сами скоро увидите. И убедитесь, что благополучие драконицы – в самых что ни на есть интересах как Удачного, так и Чащоб!

– Ну… – в конце концов выговорила Янни. – В этом отношении мы вполне доверимся твоей матери, коль скоро она будет нас представлять.

– Тяжкую ответственность ты хочешь на меня возложить… – пробормотала Кефрия.

– И это мы полностью осознаем, – ничуть не смутилась Янни. – И вполне понимаем, что столь трудная работа ни в коем случае не должна совершаться бесплатно. – Она чуть помедлила. – Правда, поначалу, пока не восстановится торговля с внешним миром, мы вряд ли сможем предложить тебе деньги. Боюсь, некоторое время у нас будет самый простой обмен! – И она обвела взглядом комнату. – Для начала мы с готовностью поделились бы домашней утварью. Вот уж чего у нас поистине хватает! Как по-вашему, мы смогли бы договориться?

В глазах Роники затлел отблеск надежды.

– Наверняка сможем, – тотчас ответила Кефрия. Рассмеялась и добавила: – Даже не сообразить сразу, с чего бы список начать! Все сразу требуется.

Янни тоже заулыбалась. Она была очень довольна собой. Она-то боялась, как бы Вестритам не показалось, будто она покупает у них Сельдена! А получилось, что она заключила удивительно удачную сделку. Такую, когда обоим торговцам кажется, будто именно он выговорил для себя главную выгоду.

– Давайте же прикинем, в чем вы нуждаетесь острее всего, – сказала она. И положила руку Сельдену на плечо, очень постаравшись, чтобы жест не выглядел собственническим. – Приедем в Трехог – и кто, как не Сельден, поможет мне выбрать вещи, наиболее для вас подходящие!

Глава 25

Перестройка

– Ну вот… Снова на берегу, – недовольно пробормотал Совершенный.

– Совсем ненадолго, – заверила Янтарь. И рукой в перчатке тронула его палубу.

Это был жест доброго расположения – но всего лишь жест. Янтарь отсыпалась долго, очень долго, и он с нетерпением ждал ее пробуждения, надеясь заново ощутить то единение, которое она на краткий миг ему подарила. Однако этого не случилось. Он не мог до нее дотянуться. Он и ощущал-то ее едва-едва.

И был одинок, в точности как и прежде.

А Брэшен ему больше не доверял. Совершенный пытался сказать ему, что ниже ватерлинии у него никаких повреждений не было, но Брэшен все равно приказал вытащить его на берег. При этом капитан чопорно извинился и заявил, что проделал бы то же самое с любым кораблем, окажись он в такой же степени покалечен. И обгорелый корпус Совершенного коснулся песка на отлогом берегу. Когда прилив отступил, корабль остался лежать почти что на суше, большая часть днища была обнажена. Между прочим, Совершенный с облегчением обнаружил, что тем самым хоть на время отделался от белого змея, неустанно кружившего вблизи. Этот змей без конца приставал к нему, подзуживая отомстить. С ума сойти можно!

Брэшен, не тратя лишних слов, приказал остаткам команды заняться починкой. Сам он вышагивал по палубе туда и сюда, присматривая за работами, но редко во что-либо вмешивался и все больше молчал, даже если видел, что люди трудятся без огонька и азарта. Между тем запасная мачта была благополучно вытащена наружу и установлена. На палубе разложили сыскавшийся крепеж, люди сплеснивали уцелевшие канаты, сшивали куски парусины. За борт выбрасывались подпорченные съестные припасы. Разбитые иллюминаторы в капитанской каюте заколачивались досками. Часть людей отрядили на берег – рубить подходящие деревья, чтобы заменить утраченные реи. Свежая древесина, уж что говорить, для этой цели весьма мало годилась, но выбора у них не было. Люди работали без шуток, без песен, без обычной в таких случаях болтовни. Даже юнга Клеф выглядел подавленным и молчаливым. И никто не удосужился стереть с палубы Совершенного кровавые пятна. Люди обходили их стороной. Или перешагивали. А еще змеиный яд местами повредил его диводрево, оставив глубокие язвы. Он попортил лицо Совершенного, проложил глубокие борозды на груди. Добавил шрамов, словно ему прежних было мало!

Янтарь, одетая в просторный балахон, сшитый из простыни, трудилась наравне с остальными, покуда Брэшен в приказном порядке не отправил ее отдыхать. Она ушла и некоторое время молча лежала на своей койке. Потом поднялась: ей, похоже, претила неподвижность. Теперь она сидела на баке, раскладывая инструменты для предстоявшей работы. Двигалась она неловко, по возможности оберегая обожженную сторону тела. Чего-то не хватало, и Совершенный понял, чего именно. Он так привык к тому, что она вслух рассказывала ему обо всем, что делала или собиралась делать. А сегодня и она словно воды в рот набрала. Он лишь издали чувствовал ее волнение. Но к чему оно относилось – не мог сообразить.

Кеннит и Проказница исчезли в море, словно их вовсе никогда здесь и не бывало. Остался лишь один морской змей, отделившийся от стаи, что нападала на них. И вообще несколько тихих дней после шторма навевали мысль о том, что все случившееся было лишь сном. Но оно не было. И драконы по-прежнему прятались в потемках его души, совсем рядом с поверхностью. И новая кровь запятнала его палубу. И кое-кто из команды по-прежнему держал против него обиду. Или был до смерти перепуган. С ними, с людьми, не всегда было просто отличить одно от другого.

А больше всего Совершенного ранило то, что теперь и Янтарь от него отдалилась, не пускала к себе.

– Я ничего не мог поделать, – в сотый раз пожаловался корабль.

– Да прямо, не мог, – ответила она без всякого выражения.

Вот так она держалась с ним весь сегодняшний день. Ни в чем вроде бы не винила – но все его оправдания разбивались о глухую стену неприятия. И терпение Совершенного наконец лопнуло.

– Да прямо! – рявкнул он. – Не мог! И коли уж так вышло, что ты порылась в моей памяти, могла бы и сама сообразить почему! Кеннит – член моей семьи! Теперь это тебе, кажется, известно! И вообще ты теперь знаешь ВСЕ! Ты украла у меня все секреты, которые я ему поклялся вечно и свято хранить!

И он замолчал, хуже огня сжигаемый чувством вины. Так-таки он и не сумел проявить достойную верность. Верность кому? Если бы он сделал все, как хотел Кеннит, тем самым он предал бы и Янтарь, и обе драконьи стороны своей личности. С другой стороны, Кеннит был членом его семьи, а он уже вторично нарушал данное ему обещание. «Я дрянь. Я злой, вероломный, никчемный…» Но хуже всего было то, что Совершенный чувствовал облегчение. Вот так-то. В своих чувствах он был форменным флюгером. Он собирался умереть во исполнение слова, данного Кенниту, но на самом деле совсем этого не хотел, не хотел губить своих людей. И уж Янтарь-то должна была это знать. Она все о нем теперь знала. Ему доставляло постыдное удовольствие сознавать, что довелось с кем-то разделить свою страшную тайну, что наконец кто-то кроме него самого узнал все секреты. Слишком долго он в одиночку хранил их в себе, как гнойный нарыв, и не знал, что же делать с такими страшными и постыдными воспоминаниями. Он думал когда-то, что от такого долгого хранения они как бы выветрятся, поблекнут, потеряют смысл и значение. Он ошибался. Запрятанный нарыв только болел все сильнее. И вот теперь, когда он только-только вроде бы начал новую жизнь, застарелый гнойник наконец лопнул. И все кругом отравил.

Да какое отравил. Чуть всех не поубивал.

– Надо было нам рассказать. – Янтарь говорила с неохотой, как бы превозмогая себя. – Все это время ты столько всего знал… Столько всего, что могло бы помочь нам. И держал при себе. Почему, Совершенный? Почему?

Он ответил не сразу. Он ощущал, что она делала: привязывала конец к поручням. Подергала, проверяя, прочно ли держится. Неуклюже перелезла через фальшборт, повисла, слегка раскачалась и без предупреждения уперлась босыми ногами ему в грудь.

Он помимо воли вскинул руки, подхватывая ее. Она испуганно замерла в его хватке. Потом проговорила отрешенным тоном:

– Я знаю, ты можешь убить меня прямо здесь и сейчас, если захочешь. Но, знаешь ли, у нас с самого начала не было особого выбора, кроме как вверить тебе свои жизни. И я, дура, надеялась, что доверие – вещь обоюдная. Я ошибалась. Ты показал нам, что вполне способен всех нас поубивать. И поэтому-то я решила, что продолжать бояться тебя – дело бессмысленное. Ты либо убьешь нас, либо нет. И я успела понять, что от меня тут в любом случае ничегошеньки не зависит. Все, что я могу, – это оставаться в ладу со своей совестью. И совершить то, что давно собиралась.

– Похоже, я и сам только это и могу, – буркнул он в ответ. И расправил ладони, чтобы они послужили ей помостом. В точности как маленькому Кенниту много лет назад.

Она, кажется, пропустила его слова мимо ушей. Руки в перчатках пробежались по его лицу, не просто ощупывая новоприобретенные шрамы, но явно изучая его скулы, нос и лохматую бороду.

Молчание сделалось вконец нестерпимым, и он сказал:

– В ту ночь ты ведь любила меня. Ты готова была положить свою жизнь вместо моей. Как же ты можешь так сердиться на меня теперь?

– Я не сержусь, – возразила она. – Я просто все время думаю о том, что дело могло обернуться совсем по-другому. Я… мне больно! Нет, даже не больно. Скажем так: я ошарашена. Всем тем, чего ты не сделал, пока мы ради тебя из кожи вон лезли. Всем тем, что ты от нас старательно утаивал. Наверное, это меня и ранит так сильно потому, что я слишком тебя люблю. Ну почему ты не доверился нам, Совершенный? Если бы поделился своими проклятыми тайнами, все кончилось бы иначе.

Он обдумал ее слова, осязая пальцы Янтарь на своей шее и челюсти.

– У тебя у самой секретов полно, – тоном обвинения сообщил он ей наконец. – На себя посмотри. Всем ли ты делишься с остальными? И еще меня за то же самое берешься судить!

Ее тон сделался очень сухим.

– То, что я держу в секрете, касается только меня и принадлежит только мне. Тайны, хранимые мной, никому не причиняют вреда.

Он, однако, уловил в ее голосе нотку сомнения и обрадовался:

– Ой ли? А ты сама в этом уверена? Моими-то секретами делиться было так же опасно, как и носить их в душе. Но, выражаясь твоими словами, они принадлежат мне. Собственно, единственная вещь на свете, которую по-настоящему можно было назвать моей…

Янтарь опять надолго умолкла. Потом спросила:

– А куда девались драконы? Что они такое и почему они присутствовали в тебе? Это не из-за тебя мне все время снились драконы и змеи? Может, мои пророческие видения на самом деле все время тянули меня к тебе?

Он призадумался.

– А чем ты мне отплатишь, если я отвечу? – поинтересовался он затем. – Может, расскажешь что-нибудь о себе? Заплатишь доверием за доверие?

– Не знаю, могу ли я, – медленно проговорила Янтарь и перестала ощупывать его лицо. – Мои тайны – моя броня. Забери их у меня – и я беззащитна. Тогда люди ранят меня, даже не желая того.

– Ну наконец-то ты меня поняла, – хмыкнул он. И сразу почувствовал, что запустил ей под кожу колючку.

Янтарь заговорила быстро, ни дать ни взять прыгая в холодную воду:

– Это трудно объяснить. Когда я была гораздо моложе и обо всем говорила начистоту, люди думали, будто я… слишком самовлюбленная, что ли. Мне без конца объясняли: все то, что я в себе чувствовала, мне лишь мерещилось, поскольку на самом деле этого не могло быть. Кончилось тем, что я сбежала. И когда это случилось, я пообещала себе: никогда больше я не буду бояться того, что люди станут болтать обо мне. Я буду держать в секрете ту будущность, которая, как я знала, мне предстояла. С тех пор я чем-либо делилась с очень немногими.

– Сколько слов, а по-настоящему ничего не сказала, – не без раздражения заметил корабль. – Кто ты все-таки?

Она коротко и невесело рассмеялась:

– Честно говоря, не знаю даже, как выразиться. Во всяком случае, меня одинаково часто называли и дурочкой, и пророчицей. И я всегда знала: есть вещи, которые я обязана совершить для этого мира, кое-что такое, чего никто не сделает, кроме меня. Вот так. Впрочем, то же самое справедливо для каждого человека, я полагаю. А я… я следую по пути, который сама даже не могу как следует разглядеть перед собой. На нем расставлены путеводные знаки, но я не всегда умею их отыскать. Я имела в виду найти мальчишку-раба о девяти пальцах. – Она покачала головой, и он это почувствовал. – А вместо него встретила Альтию. И хотя она не была ни мальчиком, ни рабом и все пальцы у нее были на месте, я ощутила, что через нее идет некая связь. Поэтому я стала ей помогать. Да простят меня боги, тем самым я отправила ее прямо на смерть. А потом я встретила Малту и сразу задалась вопросом, а не ей ли я должна была помочь. Я тянусь вперед, Совершенный, тянусь сквозь туманы времени то к смутным символам, которые вдруг оказываются живыми людьми, то к людям, которые на глазах уходят в небыль легенд. Мне предстоит свершение, но каково оно – покамест сокрыто от моего духовного ока. Я способна только пробиваться к пониманию. И надеяться, что, когда настанет тот миг, я все пойму и сумею предпринять нужные действия. Хотя, право слово, мало теперь осталось на это надежды. – Она перевела дух и спросила: – Ну так и откуда в тебе эти драконы?

Он обратил внимание, как она сменила предмет разговора. Тем не менее он ответил:

– Дело в том, что я должен был стать… драконами. То, что вы называете диводревом, – на самом деле коконы, которыми укрываются морские змеи, прежде чем начать превращаться в драконов. Коконы с неродившимися драконами были укрыты в недрах засыпанного города Старших, и там на них наткнулись торговцы из Дождевых чащоб. Они убили невылупившихся драконов, а коконы, напитанные воспоминаниями, пустили на постройку живых кораблей. Собственно, нас только так называют – живыми. На самом деле мы мертвые. Жива только память, мы же обречены на странную полужизнь, будучи заперты в неуклюжих телах, не способных двигаться иначе, как при помощи людей. Мне, пожалуй, повезло еще меньше, чем прочим: на мою постройку пошел материал сразу двух коконов. Так что с момента моей постройки два дракона дерутся во мне за главенство. – Он покачал громадной головой. – К тому же, понимаешь ли, я слишком рано пробудился. Я не успел впитать достаточно человеческих воспоминаний, чтобы они прочно удерживали меня. Вот меня и раздирает надвое с тех самых пор, как я впервые открыл глаза.

– Все равно не понимаю, – отозвалась она. – Почему же ты тогда не дракон, а Совершенный?

Он горько рассмеялся:

– А как по-твоему, что такое Совершенный? Всего лишь тонкий налет человеческой памяти, нанесенный на пару сцепившихся драконов. Занятые борьбой, они мне не много оставили. Так что, когда я говорю «я», я сам толком не знаю, что имею в виду. – И вдруг вздохнул. – Вот что давал мне Кеннит, вот по чему я всего больше горюю. По чувству личности. По ощущению родства. Когда он был на борту, у меня не возникало сомнений относительно того, кто же я такой. Для вас он – кровожадный пират. Я же помню его сперва как живого и озорного мальчишку, радовавшегося волнам и ветру. Он так славно смеялся, раскачиваясь на снастях, с ним мне никогда не было одиноко. Он ни в какую не желал бояться меня. Он ведь родился здесь, на борту. Представляешь? Единственное чудо рождения, уравновесившее все смерти, которые прежде того здесь случились. Его отец протянул мне новорожденного, причем руки его были еще обагрены кровью жены. Он сказал мне: «Ты никогда не был по-настоящему моим кораблем, Совершенный. Твое сердце не лежало ко мне. Но, быть может, ты станешь принадлежать ему, как и он – тебе…» Так все и случилось. Он умел загнать драконов во тьму. А ты – ты их выпустила. Вот и будем теперь расхлебывать последствия. Все вместе.

– Они кажутся притихшими. Спящими, – сказала Янтарь. – А ты… ты похож на себя самого. Только стал более открытым.

– Вот именно. Открылся и прямо истекаю секретами. Э, а что ты там делаешь?

Он думал, она исследует полученные им повреждения. Но Янтарь осматривала и ощупывала не весь его корпус подряд, – только его тело.

– Намереваюсь сдержать слово, – ответила она. – Данное тебе и драконам. Хочу изваять тебе новые глаза. И раздумываю, с чего бы начать исправление.

– Не надо.

– Точно не надо? – тихо поинтересовалась Янтарь.

Он явственно ощутил ее разочарование и даже испуг. Она вправду пообещала это драконам. И что, спрашивается, ей делать, если Совершенный возьмет да и запретит ей?

– Я имею в виду, не надо исправлять. Ты лучше сделай мне совсем новую физиономию. Такую, чтобы в точности мне соответствовала, хорошо?

По счастью, она не спросила его, что конкретно он имеет в виду. Она лишь повторила:

– Точно? Ты уверен?

Он чуть призадумался.

– Я думаю… – сказал он затем. – Я все-таки думаю, что не хочу быть драконом. То есть на самом деле, конечно, хочу, но только и тем и другим. И еще я хочу быть Совершенным. Ну, в общем, все как ты говорила: чтобы трое слились воедино и сделались мной. Я хочу… – Он снова помедлил. Если он это скажет и она расхохочется – право, лучше было бы ему умереть. Хотя бы потому, что жизнь неизменно оказывалась труднее и мучительнее смерти. В конце концов он мысленно зажмурился и вполголоса выпалил: – Я хочу, чтобы ты сделала мне лицо, которое тебе самой полюбилось бы. Вот.

Она замерла и, кажется, даже обмякла у него на ладонях. Наверное, это просто ушло напряжение, от которого звенели точно струны все ее мышцы. Потом он ощутил легкое движение… и вот ее руки, лишенные перчаток, легко затанцевали по его лицу. Она примеривалась к его деревянным чертам и в то же время раскрывала ему себя. Кожа касалась кожи: Янтарь больше не пряталась от него. Он сразу понял – она совершала едва ли не самый храбрый в своей жизни поступок. Совершенный сделал над собой усилие и обуздал любопытство, побуждавшее его немедленно выяснить всю ее подноготную. Нет, он с уважением отнесется к оказанному ему доверию. Он обождет. И возьмет только то, что она сама сочтет возможным ему предложить.

Ее руки все гуляли по его лицу, изучая пропорции. Потом она приложила к его щеке развернутую ладонь.

– Я сделаю, как ты просишь, – сказала она. – На самом деле это не так уж и сложно. – И прокашлялась. – Работа немалая, но времени у нас хватит. К дню возвращения в Удачный у тебя будет новый облик.

– В Удачный? – Его изумлению не было предела. – Мы что, домой теперь поплывем?

– А куда же еще? – вздохнула она. – Что толку теперь гоняться за Кеннитом? Проказница у него в руках точно сыр в масле катается и явно этим довольна. Но даже если бы ей не нравился плен, что мы можем поделать?

– Погоди, – уперся он. – А как же Альтия?

Янтарь опять замерла. Потом прислонилась к его щеке уже не ладонью, а лбом, и он ощутил всю бездну ее горя.

– Кораблик, но ведь ради Альтии все и затевалось. Без нее все теряет смысл. В том числе и мои поиски. Да и у бедного Брэшена сердце не лежит что-либо продолжать. Не говоря уже о команде. Люди даже мстить не хотят. Для нас все кончено, милый. Альтия погибла, и у меня все прахом пошло.

– Альтия? Погибла? Да о чем ты, Янтарь? Кеннит же выловил ее из воды!

– Что?!!

Янтарь так и ахнула, явно не поверив собственным ушам. Потом прижала к его лицу обе ладони.

Совершенный, со своей стороны, испытывал ничуть не меньшее изумление. Да как могло быть, что она этого не знала?

– Кеннит ее выловил, – повторил он. И пояснил: – Мне змей рассказал. Кажется, он хотел меня разозлить. Он сказал: «Кеннит украл у тебя двоих людей! Двух человеческих самок!»

На этом Совершенный умолк. Ему не нужны были глаза, чтобы ощутить: Янтарь сияла. Лучилась изнутри, как маленькое солнце. Впечатление было такое, как будто лопнула некая скорлупа и наружу хлынул теплый поток счастья.

– И Йек… Йек тоже… жива! – задыхаясь, пробормотала она. Она судорожно захлебывалась, как будто ей долгое, долгое время недоставало воздуха. – Как же постыдно легко я теряю веру! – укорила она себя самое. – Пора бы мне уже набраться ума! Смерть не одерживает победы. Да, она угрожает, но она не в силах победить будущее. То, что должно произойти, обязательно произойдет! – Она вдруг чмокнула Совершенного в деревянную щеку, чем повергла его в полнейшее остолбенение, а потом еще и дернула за бороду: – Скорее, скорее, поднимай меня наверх! Вира, вира!!! Брэшен, Клеф! Слышите? Вы! Альтия-то, оказывается, жива!!! Кеннит вытащил ее из воды! Так мне Совершенный сказал! Брэшен, Брэшен, где ты там, наконец?!

* * *

Услышав внезапные вопли Янтарь, показавшиеся ему истошно-отчаянными, Брэшен примчался на бак со всех ног. Он уже думал, носовое изваяние вознамерилось поотрывать не в меру смелой резчице руки и ноги, но вместо этого увидел, как Совершенный бережно ставит ее на обгорелую палубу. Янтарь побежала было навстречу капитану, бессвязно выкрикивая что-то про Альтию. Ноги не удержали ее – они подломились в коленках, и она упала.

– Говорил я тебе, отдохнуть надо! – страдая вместе с ней, грубовато упрекнул Брэшен.

Ему-то со стороны было видно, насколько сильно она пострадала. Волосы, прежде такие роскошные, свисали жалкими клочьями, между которыми виднелась красная шелушащаяся кожа. Левая половина лица и шеи все еще оставалась болезненно-багровой. Насчет остального тела он не был уверен – не видел ее нагишом, – но ходила она, заметно хромая и скособочившись, и все время прижимала к телу левую руку. С такими ранами ей бы пластом в постели лежать.

Подбежав, Брэшен со всей осторожностью поставил Янтарь на ноги. Она тяжело привалилась к нему, опираясь на его руку.

– Что с тобой? – сказал он. – Тебе плохо?

– Альтия, оказывается, жива, – выдохнула она. – Морской змей сказал Совершенному, что Кеннит подобрал двоих человек с нашей шлюпки. Двух женщин. То есть Альтия и Йек у него. Это значит, мы можем их выручить.

Она качалась в объятиях Брэшена, как пьяная, и говорила без остановки. Клеф подбежал к ним, недоуменно морща чистый лоб. Брэшен же без особого успеха пытался извлечь некий смысл из того бреда, который несла Янтарь. Альтия жива? Нет. Невозможно. Наверняка она о чем-то другом. Горе слишком глубоко засело в его сердце, чтобы сразу поверить. Поверить счастливой вести – чтобы, может быть, обмануться; нет, чересчур больно… Он так и сказал ей, сказал резко и грубо:

– Не верю!

– А я верю, – со счастливой улыбкой возразила Янтарь. – Если бы ты слышал его, ты бы тоже поверил. Ему сказал белый змей. Он видел, как на судно Кеннита поднимали двоих человек. Альтию и Йек!

– Слова морского змея в пересказе сумасшедшего корабля, – фыркнул Брэшен презрительно. Тем не менее надежда зародилась в его душе и стала распространяться со скоростью лесного пожара. Так же мучительно сжигая все на своем пути. – А змей-то этот понимал, вообще, о чем толкует? Их точно вытащили живыми? И кто поручится, что они посейчас еще живы? Но даже если все действительно так – каков наш шанс их освободить?

Янтарь только рассмеялась в ответ. Стиснула его плечо здоровой рукой и попыталась трясти.

– Брэшен, Брэшен, они ЖИВЫ! Ты хоть вслушайся, глупый, как это звучит, и насладись! Ну-ка, набери побольше воздуха и скажи вслух: «Альтия жива!» И все непреодолимые препятствия тут же покажутся тебе мелкими заморочками. Ну? Скажи!

Ее золотисто-карие глаза смотрели в самую душу, убеждая поверить. И некоторым образом Брэшен не нашел в себе сил отказать ей.

– Альтия… жива, – запинаясь, выговорил он вслух.

Янтарь широко улыбнулась, а Клеф пустился в пляс – и плевать ему было, что корабль стоял с порядочным креном.

– Альтия жива! – во все горло крикнул мальчишка.

– Да поверь же ты, – прогудел Совершенный. – Какой смысл белому змею лгать?

И Брэшен наконец ощутил, как внутри оживает нечто такое, что он считал прочно умершим. Да, он потерпел поражение – но, быть может, она действительно осталась жива? Он-то успел обвинить в ее гибели себя и свою неудачу. И успел убедиться, что жить с таким грузом будет вряд ли возможно. А теперь… Брэшена самым постыдным образом покинуло мужество. Его потрясла судорога, подозрительно похожая на рыдание, и – вот тут Клеф вытаращил глаза – неудержимо полились слезы, которых он так и не пролил, горюя о ее смерти. Напрасно Брэшен смахивал слезы с ресниц. Его трясло. Он плакал и не мог остановиться.

Клеф подошел и потянул его за руку:

– Кэп, ты че, не въехал? Она жива! Что ж ты теперь-то сырость разводишь?

Брэшен расхохотался, и смех дался ему не меньшей болью, чем слезы.

– Да-да, я знаю, – сказал он. – Ты прав. Я просто…

Больше он ни слова выдавить не сумел. Да и как прикажете объяснять мальчишке ту душевную бурю, которой сопровождается воскрешение, казалось бы, безнадежно рухнувшего мира?

А Янтарь между тем подкидывала ему новую пищу для размышлений.

– Кеннит, – говорила она, – вряд ли озаботился бы ее вытаскивать только затем, чтобы убить. Наверняка он подумывает взять за нее выкуп. Да, это самое вероятное. И даже если мы не в состоянии вернуть Проказницу ни силой, ни деньгами – достойная сумма для освобождения Альтии и Йек у нас тем не менее наберется.

– В Делипай надо идти, – сказал Брэшен, стремительно (по крайней мере, так ему казалось) соображая. Светлые мысли рождались одна за другой, буквально наскакивая друг на дружку. – Кеннит ведь думает, что затопил Совершенного. И тут мы вновь появляемся! – Он умолк и покачал головой. – Да, но и прием нам, вероятно, окажут…

– Они там не видели ни Янтарь, ни меня, – солидно заявил Клеф. – Мы сядем в шлюпку, дождемся прилива, проплывем по протоке, а там найдем Кеннита и предложим ему…

Брэшен улыбнулся бесшабашной смелости юнги.

– Не получится, сынок. Кто им помешает и выкуп прикарманить, и вас обоих под замок посадить? Нет. Боюсь, без новой драки дело не обойдется.

– Силой ты ее нипочем не отвоюешь, – неожиданно подал голос корабль. – И с выкупом ничего не выйдет. Ему и при прошлой-то вашей встрече плевать было на твое золото. Не-ет… Он ее не продаст!

Носовое изваяние изогнулось как только могло, обращая к ним изуродованное лицо.

– Ты-то откуда знаешь? – строго осведомился Брэшен.

Голос Совершенного сделался ниже и обрел глубину.

– Потому что я знаю, что я бы сделал на его месте. Я сразу испугался бы, что она выведает мои сокровенные тайны. Это знание слишком опасно, чтобы Кеннит отпустил ее от себя живую. Нет уж, теперь он скорее убьет ее, чем позволит забрать! Одного понять не могу, зачем он вообще велел ее вытащить. Ему прямой интерес был просто дать ей утонуть. Этого кусочка в нашей головоломке недостает!

Брэшен аж дышать перестал. До сих пор корабль еще ни разу не бывал с ним так откровенен. Ни дать ни взять, кто-то незнакомый говорил с ним устами Совершенного!

А носовое изваяние продолжало размышлять вслух:

– Если он оставит ее у себя, он будет держать ее для себя одного – сокровище превыше всякого золота. А место, где Кеннит станет хранить такое сокровище, на белом свете только одно. Рано или поздно он ее туда отвезет. Лишь там можно вполне безопасно укрыть нечто слишком ценное, чтобы убить…

– А ты можешь нас туда отвезти? – с надеждой спросил Брэшен. – Там-то мы бы его и подкараулили!

Корабль отвернулся. Он опустил голову на грудь и некоторое время молчал, и Брэшен увидел, как буграми вспухли мышцы на его спине и плечах, наверняка отражая ужасную внутреннюю борьбу.

– Кэп… – начал было Клеф, но Брэшен прижал палец к губам.

Они ждали.

– Отплываем со следующим приливом, – внезапно объявил Совершенный. Теперь он говорил голосом, соответствовавшим его мужской ипостаси. – Я сделаю это. Быть может, кровь выкупит то, что не продается за золото. Я отвезу вас туда, где лежит Ключ к сердцу Кеннита!

Глава 26

Ухаживание

– А как насчет того, чтобы мне наконец выйти отсюда?

Кеннит закрыл за собой дверь и поставил принесенный поднос. Выдержал должную паузу и повернулся к Альтии, чтобы учтиво спросить:

– Что же в этой каюте тебя не устраивает? Или чего-то недостает?

– Свежего воздуха и свободы передвижений, – ответила она без раздумий. Она сидела на краешке койки. Потом поднялась, и ей потребовалась опора – корабль слегка покачивался. Она схватилась за переборку.

Кеннит наморщил лоб:

– Обращение представляется тебе скверным? Так следует понимать?

– Не то чтобы, но… Я просто чувствую себя пленницей и…

– Ты ни в коем случае не пленница. Ты – моя гостья, причем очень почетная. Мне больно слышать, что ты считаешь меня вроде как своим тюремщиком. Прошу тебя, скажи мне откровенно. Наверное, что-то во мне оскорбляет твои чувства? Может, я слишком страшен на вид? Если так – уверяю, я совсем не хотел тебя напугать.

– Да нет же. – Кеннит видел, как она прилагала усилия, чтобы сформулировать свою мысль. – Ты ведешь себя как благородный человек. И ты ничуть не страшен на вид. Покамест я видела от тебя только добро и заботу. Но когда я хотела выйти, дверь оказалась заперта, и я…

– Погоди. Лучше сядь и поешь, а потом обсудим все не спеша.

Кеннит улыбнулся, с трудом удержавшись, чтобы не ощупать ее жадным взглядом с ног до головы. Она была одета в одежду Уинтроу, а волосы увязала по-матросски, хвостиком, и это еще больше подчеркивало ее сходство с племянником. У нее были те же скулы, те же темные глаза. Вот только рабская татуировка не замарала ее лица. Альтия воспользовалась платьем Уинтроу, вероятно полагая, что мужской наряд сделает ее в глазах Кеннита менее привлекательной, нежели его ночная рубашка. Вот тут она полностью просчиталась: эффект был ровно противоположный. Он видел движение ее груди под рубашкой Уинтроу, и кровь стучала у него в висках. Ее щеки слегка раскраснелись от волнения при попытке начать с ним непростой разговор, но в глазах еще сохранялся неестественный блеск: значит, она не вполне оправилась от дурмана, которым он ее опоил. Он снял крышку с подноса и поставил его перед ней. Точно так же когда-то юнга Кеннит прислуживал Игроту Страхолюду, пиратскому капитану. «Опять эти странные совпадения, – подумалось ему. – Многовато их что-то последнее время…»

Усилием воли он прогнал эту мысль и заставил себя говорить спокойно и ровно, продолжая начатую беседу.

– Я уже объяснял тебе, что мои действия объясняются лишь заботой о твоей безопасности. Боюсь, моя матросня начисто лишена той утонченности, среди которой ты, должно быть, воспитывалась. Так что позволить тебе свободно разгуливать по кораблю – значит навлечь возможность каких-то грубых выходок, если не прямого нападения. Среди наших ребят немало бывших рабов, причем кое-кто содержался на этом самом корабле – в темных трюмах, в цепях, в холоде и грязи. Сама понимаешь, после этого у них бо-ольшущий зуб на твое семейство. На всех, кто с Кайлом Хэвеном хоть в каком-то родстве. Да-да, знаю, ты говорила мне, что ни в коей мере не причастна ни к его грязным и жестоким делишкам, ни к подобному использованию фамильного живого корабля. Боюсь только, команде это трудновато будет втолковать. Да пожалуй, и самому кораблю. А ведь я знаю, что тебя так тянет наружу. Ты хочешь повидаться с Проказницей. – Он снисходительно улыбнулся. – Выпусти я тебя отсюда – ты прямиком бросишься к ней. Я же прекрасно понимаю: ты не поверила мне, когда я сказал, что Проказницы более нет. – Говоря так, он продолжал наблюдать за ней краем глаза и видел, как она сжала зубы, как вытянулся в линию ее рот. В точности как у Уинтроу, когда ему прекословили. Это рассмешило Кеннита, но он не подал виду и продолжал с прежним спокойствием, покачав головой: – Однако, веришь ты или нет, именно так все и произошло. Ту, что теперь одушевляет наш корабль, зовут Молния, и, боюсь, ничего хорошего ты от нее не дождешься. Насколько далеко простирается ее недоброжелательство? Ручаться не буду, но как бы и до физического насилия не дошло! Боюсь даже загадывать. И знаешь, мне как-то не хочется это проверять!

Альтия прямо смотрела на него, глаза были словно два черных кремня. Ну до чего же черные… Кеннит выдал самую теплую улыбку, на какую только был способен:

– Ты ешь, ешь. Тебе надо набраться сил, глядишь – и здравые мысли придут.

По ее лицу пробежала легкая тень неуверенности. И это чувство тоже было знакомо ему. Игрот, сущее воплощение грубой жестокости, мордовал его подолгу и вполне бессердечно, но бывало, что маятник качался в другую сторону и свирепый пират становился добрым и ласковым. Хватало его обычно примерно на неделю, в течение которой он то внушал Кенниту правила хорошего тона, то сердечно хвалил за спорую и добросовестную работу и вообще вел себя с ним чуть ли не как отец с сыном. Но потом – без всякого предупреждения – наступал миг, когда он вдруг зверски хватал его за руку и рывком притягивал вплотную к себе, и Кеннит напрасно бился в его объятиях, пытаясь увернуться от колючей, как проволока, бороды, лезущей в лицо.

Воспоминание явилось совершенно не к месту. Кеннит почувствовал себя беззащитным. Неужели, связавшись с этой женщиной, он умудрился проморгать какую-то опасность? Улыбка куда-то делась с его лица, и он не смог заново ее вызвать. Лишь оценивающе смотрел на Альтию. Она отвечала ему тем же.

– Не хочу я ничего есть, – сказала она. – Ты туда кладешь что-то такое, отчего меня все время в сон клонит. Мне это не нравится! Такие сны… слишком яркие. Временами я хочу проснуться, но не могу!

Он весьма натурально изобразил искреннее удивление.

– Да ты, дорогая моя, видно, изнемогла в ледяной воде гораздо сильнее, чем нам обоим казалось! Зато теперь ты избавляешься не только от последствий холода и усталости. Сказываются многие месяцы сомнений и страхов, которые тебе довелось пережить. И сейчас, когда ты попала на борт своего семейного корабля, твое тело наконец-то запросило какого следует отдыха. Впрочем, погоди. Хватит слов. Смотри на меня и приободрись!

Он поудобнее устроился на ее стуле и отведал по кусочку от всего, что стояло на подносе. И даже изобразил, будто отпивает вина. Промокнул губы салфеткой – и обернулся к Альтии с лучезарной улыбкой:

– Ну? Убедилась? Пища не отравлена! – И, наклонив голову, поднял бровь. – Да с чего ты решила, будто я вознамерился тебя отравить? Я что, чудовище какое-нибудь? Неужели ты настолько боишься и ненавидишь меня?

– Нет, конечно. Не в том дело! Я… Я просто… Я знаю, ты был добр ко мне. Но… – Она замолчала, и он понял, что она сожалела о своей недавней резкости. – Я на самом деле и не говорила, будто ты меня травишь. Я просто сплю слишком крепко. И просыпаюсь какая-то чумовая. И голова все время такая тяжелая. Внимание трудно сосредоточить.

Кеннит отметил про себя, что, хотя ее ноги стояли вроде бы крепко, голова действительно неуверенно покачивалась. Он озабоченно нахмурился.

– Погоди, – сказал он, – ты, может, еще и головой ударилась, когда падала за борт? У тебя там нигде шишки нет?

– Нет… Ну, то есть вроде бы нет…

Она запустила руки в волосы и принялась ощупывать голову.

– Дай я, – сказал он и, поднявшись со стула, жестом пригласил ее сесть.

Она довольно неловко шагнула вперед и уселась очень прямо, а Кеннит занялся ее головой. Он нарочно встал перед ней, чтобы видеть выражение ее лица. Распустил ей волосы и стал ощупывать череп. Принял вид глубокой задумчивости и пробормотал:

– Иногда бывает, что удар сзади по шее или по хребту…

Потом он зашел ей за спину и отвел в сторону густые блестяще-черные пряди. Придвинулся поближе и очень-очень внимательно обследовал все позвонки до самого воротника. Альтия не противилась, даже склонила голову, чтобы ему было удобней, но он чувствовал, как напряжено все ее тело. Что было причиной тому? Страх? Удовольствие? А может быть, ожидание и предвкушение? Ее волосы еще хранили тень запаха каких-то духов, но от рубашки отчетливо пахло Уинтроу. И это сочетание грозило уложить Кеннита наповал. Его пальцы отправились дальше в путь по ее позвоночнику.

– Болит где-нибудь? – спросил он заботливо.

Его рука остановилась и задержалась над самым поясом ее штанов.

– Чуточку, – созналась она, и Кеннит улыбнулся, понимая, как здорово ему повезло. – Там, – сказала она. – Примерно посередине спины.

– Здесь? Здесь? – Он перемещал руку, пока она не кивнула. – Ну что ж, – сказал он, – вероятно, в этом все и дело. Так… Было такое, чтобы голова кружилась и зрение расплывалось?

– Немножко, – неохотно признала она. И подняла голову. – Но вот то, что меня все время спать тянет…

– Именно этим и объясняется, – заверил Кеннит. Его рука так и лежала на ее спине. – Впрочем… может быть… – И, удостоверившись, что она ждет продолжения, сказал: – Мне даже неловко тебе предлагать… Полагаю, тебе не надо объяснять, что такое связь с живым кораблем? Она чувствует мое настроение, а я воспринимаю ее чувства. Так вот, если корабль настроен против тебя, если он сердится, если желает тебе нехорошего… Нет, даже допустить подобного не могу!

Он намеренно заставил ее разволноваться, но даже не ожидал, что она так побледнеет. Ему определенно следовало быть поосторожней; он отнюдь не собирался вышибать из нее без остатка весь боевой дух, ведь без сопротивления, без небольшой драчки завоевание не будет так сладостно. Он ободряюще улыбнулся:

– Ну же. Поешь, пожалуйста.

– Ты, должно быть, прав, – охрипшим голосом выговорила она.

Он жестом указал ей на поднос, и она повернулась к столу.

Когда она зачерпнула ложкой – той самой ложкой, что недавно побывала у него во рту, – Кеннит испытал острейший позыв сладострастия, подобного которому с ним не бывало еще никогда. Острота чувственного переживания застала его врасплох. Он едва удержался, чтобы не ахнуть.

* * *

Еда была замечательная. Вот только пират не сводил с нее глаз и смотрел до того пристально, что впору было хоть подавиться. Тем не менее Альтия чувствовала себя толком не проснувшейся. Когда же она пригубила вина, перед глазами немедля все расплылось и стало двоиться. Она моргнула – и все прошло, но зато навалилась такая усталость, что кусок больше в горло не лез. Альтия отложила ложку и попыталась собрать расползавшиеся мысли. Ничего не получилось. Кеннит что-то говорил, и от звука его голоса мысли разбегались в стороны, словно круги от падающих в воду капель. Но ведь было нечто очень важное, нечто такое, что она могла упустить.

– Пожалуйста, попытайся съесть все, – заботливо проговорил Кеннит. – Я вижу, тебе совсем нехорошо, но еда – как раз то, что тебе требуется для поправки!

Она вымучила вежливую улыбку:

– Не могу…

Альтия с усилием прокашлялась и сделала еще одну попытку привести мысли в порядок. Ей что-то приходило в голову, но тотчас ускользало. Нужно вспомнить: когда он только вошел, она как раз собиралась спросить его о чем-то очень важном. О чем-то не менее важном, чем выход наружу и возможность потолковать с кораблем. С кораблем… Ах да! Брэшен. Альтия вспомнила о нем, и это воспоминание послужило якорем непослушным мыслям.

– Брэшен, – выговорила она вслух, и от звука его имени у нее даже как будто прибавилось сил. – Брэшен. То есть капитан Трелл. Почему он ко мне не зашел? И не перевез обратно на Совершенного?

– Даже и не знаю, как на это ответить.

Голос Кеннита был полон глубокой озабоченности. Альтия повернула голову, чтобы посмотреть на него, и стены каюты сразу поплыли перед глазами. Голова закружилась, язык во рту как будто распух.

– Ты о чем? – все же спросила она.

Кеннит глубоко вдохнул. И медленно выдохнул.

– Честно говоря, я думал, ты все видела с воды. Трудно об этом рассказывать, дорогая моя, но, похоже, придется. Морские змеи сильно повредили Совершенного. Боюсь, настолько сильно, что корабль затонул. Мы, конечно, пытались спасти людей, но, понимаешь ли, морские змеи – необыкновенно прожорливые хищники. Одним словом, капитан Трелл погиб вместе со своим кораблем, и мы ничем не могли помочь ему. Чудо, что нам тебя-то удалось вытащить. – И он, соболезнуя, тронул ее плечо. – Так что ничего не поделаешь, придется этому судну снова стать твоим домом, как было когда-то. Думай лучше о том, что теперь-то тебе нечего опасаться! Все страшное миновало: отныне я о тебе позабочусь.

Его слова накрыли ее, словно волны, смыкавшиеся над головой. Их смысл доходил до нее с изрядной задержкой. Когда же Альтия наконец поняла, что именно он сказал ей, она рывком вскочила на ноги. По крайней мере, ей самой показалось, будто она стремительно взвилась со стула. Как бы то ни было, в следующий миг ей пришлось тяжело опереться на столешницу, чтобы не упасть. Проклятая дурнота! – она не давала ей захлебнуться болью, столь огромной, что даже мысль о дальнейшей жизни делалась невозможной. Альтия умудрилась задуматься, отчего так, и поняла, что это прекращал существование весь ее мир. То ли она отделилась от этого мира и теперь неслась одна в пустоте, то ли мир удалился куда-то и бросил ее в одиночестве. Брэшен. Янтарь… Клеф, Хафф… Добрый дуралей Лоп… И Совершенный, милый безумец Совершенный… Все, все погибли! Погибли из-за нее, из-за вдохновленного ею дурацкого предприятия. Это она увлекла их по пути к смерти.

Она открыла рот, часто-часто дыша, но мука была так велика, что она не смогла даже заплакать.

– Ну-ну, девочка моя, – заботливо приговаривал Кеннит, помогая ей добраться до койки.

Она едва шла; кажется, она успела забыть, как это делается – сгибать коленки, а потом разгибать? Действительно забыла: коленки взяли и подломились. Она осела на пол, больно ударившись боком о бортик койки, потом кое-как вползла на постель, где еще когда-то в детстве, свернувшись калачиком, пряталась под одеялом от всех бед и обид.

– Брэшен… Брэшен… Брэшен… – твердила она как заведенная.

Раз за разом произносила его имя и не могла остановиться. Правда, горло совершенно не слушалось, так что выговаривала она его беззвучно, одними губами. Стены каюты качались перед глазами, Альтия задыхалась. Может, сейчас она так и умрет с его именем на устах? Вот было бы здорово…

Кеннит вдруг присел на койку подле нее и, обхватив за плечи, вынудил сесть. Она уткнулась лицом ему в грудь, он обнял ее.

– Я здесь, с тобой, – прошептал он. – Ну-ну, маленькая, не надо. Ох, какое потрясение для тебя… Какое страшное потрясение… Я-то, дурак неуклюжий, вот так взял да тебе все и вывалил. Как тебе сейчас, наверное, одиноко. Но я здесь, с тобой, я тебя не покину. На вот, выпей вина!

Она потянулась губами к чашке, которую он держал у ее лица. Собственно, ей не хотелось вина да еще в таком количестве, но он не отнимал чашку, а у нее совсем не осталось решимости, чтобы воспротивиться. Кеннит поил ее и поил, ласково приговаривая. Когда же вино кончилось, он отставил чашку и снова обнял ее, укачивая, как ребенка. Пышное кружево у ворота его рубашки щекотало ей лоб. Он гладил ее по голове и нес какую-то бессмыслицу о том, что, мол, теперь он о ней позаботится, что все будет в порядке, что со временем все утрясется, что ей всего-то нужно успокоиться и позволить ему залечить ее рану. Потом он легонько поцеловал ее в лоб.

Его пальцы завозились у ее горла, она потянулась туда и обнаружила, что он помогает ей расстегнуть рубашку. Она оттолкнула его руку, смутно соображая: что-то тут не так. Кеннит оставил пуговицы в покое и сочувственно улыбнулся:

– Хорошо-хорошо. Не понимаю только, с какой стати тебе бояться меня? Или ты прямо в одежде собираешься спать? Сама подумай: неудобно же будет.

Как и прежде, звук его голоса погнал ее мысли разбегающимся хороводом. Он осторожно высвободил маленькие пуговки и распахнул на ней рубашку.

– Откинься на подушку, – прошептал он, и Альтия повиновалась без размышлений.

Она просто неспособна была думать сейчас. Он наклонился и стал ласкать ртом ее груди. Губы у него были теплые, язык – умелый и ловкий. На какой-то миг склонившаяся над нею темноволосая голова стала головой Брэшена. Это руки Брэшена освобождали ее от всей прочей одежды… Но нет! Брэшена больше не было. Его взяло море, холодная темная пучина. А значит, происходившее было неправильно и не могло дать ей утешения. Как ни приятны были поцелуи этого человека, она их не хотела!

– Нет! – жалобно закричала она, отпихнула Кеннита и вновь кое-как села.

Лампа, освещавшая его сзади, показалась ей ослепительной. Альтия мучительно сощурилась, вглядываясь в его лицо.

– Это все сон, – сказал он тоном утешения. – Просто дурной сон. Тебе не о чем волноваться, Альтия. Ты спишь, и это снится тебе. А стало быть, то, что сейчас произойдет, не имеет никакого значения. Кто может узнать о случившемся во сне?

Альтия продолжала отчаянно щуриться. Эти бледно-голубые глаза… Она не могла постичь их выражения. Что он сказал? Она больше ни в чем не была уверена. Сон? Ей все это снится? Свет был слишком ярок, и она прикрыла глаза.

Что-то легонько толкнуло ее в плечо, и она безвольно повалилась навзничь. Там, в бесконечной дали, кто-то что-то делал с ее телом. Какая-то ткань сползла по ее ногам сверху вниз. «Нет», – снова подумала она, открыла глаза и попыталась хоть что-нибудь рассмотреть. Мужское лицо было на расстоянии ладони от ее собственного, но, хоть убей, она не могла разглядеть черты. Потом его ладонь скользнула вверх по ее бедру. Пальцы ощупывали, изучали, ласкали ее плоть. Она протестующе вскрикнула, и они отстранились.

– Это просто сон, – снова прошелестел голос. Он подтянул одеяло и укрыл ее. – Тебе ничто не грозит. Ты спишь.

– Сп-пасибо… – пробормотала она, ничего уже не понимая.

Но вот он снова нагнулся и поцеловал ее в губы, властно и жестко, и она ощутила вес его тела. Когда он отстранился, она почувствовала, что плачет. О ком были ее слезы? О Брэшене? Нет, она ничего уже не могла понять, ни на чем задержаться мыслью даже на миг.

– Пож-жалуйста… – из последних сил взмолилась она. Но его уже не было подле нее.

Стало совсем темно. Он что, лампу задул? Он в самом деле ушел или… Альтия стала ждать, но тишины и темноты ничто не нарушало. Сон. Ей все приснилось. Зато теперь она бодрствовала. И она была в безопасности на своем корабле. Легкая качка свидетельствовала о том, что Проказница уверенно режет волну. Альтия узнала этот дивный, словно бы танцующий ход корабля, напоминавший покачивание колыбели. Альтии ни разу не довелось танцевать с Брэшеном. А теперь его больше не было.

Альтия всхлипнула и заплакала, но слезы не принесли облегчения. У нее только больше закружилась голова. Она окончательно разучилась соображать. Все кругом было необъяснимым образом неправильно, и разбираться, что тут к чему, выглядело безнадежным занятием. Она была нужна Брэшену, с нею он становился сильнее. А в итоге она его подвела. И он умер. Умер и ушел навсегда. И папа тоже умер и ушел навсегда. Она вновь стояла на коленях на палубе рядом с телом отца и, как тогда, видела безвозвратную гибель привычного мира.

– Почему? – спросила она в пустоту. – Почему так?

И вот тут внезапно навалившаяся тяжесть выдавила воздух из легких, а рот зажала жесткая ладонь.

– Ну-ка тихо, – прошипел в ухо голос, принадлежавший, казалось, самой темноте. – Лежи тихо, и никто ничего не узнает. Никто и никогда – если у тебя хватит ума!

Вот и вернулся старый кошмар, и Альтию едва не стошнило. Она пустила в ход всю силу, отталкивая насильника, и ей вроде бы даже удалось это, но когда она попробовала отползти, сзади раздался негромкий смешок. Человек схватил ее, стоявшую на четвереньках, и сорвал одеяло. Под одеялом на ней ничего не было. И когда это она успела раздеться? Она не помнила. Ее руки и ноги были какими-то тряпочными, безвольными и бессильными. Как она ни рвалась, тело не слушалось. Она попробовала закричать, но все та же рука накрыла ее рот вместе с носом да еще и запрокинула ей голову. Было больно, она не могла дышать. И вообще ничего уже больше не понимала: где она, что с ней происходит. Она могла думать только о том, как бы вздохнуть. Она ухватилась за запястье душившей руки и бессильно попробовала оторвать ее от лица. Перед глазами во мраке мелькали искры, она чувствовала, как его колени грубо раздвигают ей ляжки. Ее шея должна была вот-вот затрещать, но недостаток воздуха заслонял даже боль. Его рука передвинулась, освобождая ей ноздри. Альтия судорожно задышала, между тем как он вторгся в ее тело, вторгся грубо и глубоко. Альтия беззвучно закричала и принялась извиваться. Но высвободиться не могла.

Вот так и Дейвон когда-то держал ее. Прижимая до того крепко, что она дышать не могла. Малоприятное воспоминание о том первом женском опыте выплыло на поверхность, и два кошмара слились воедино, и она боролась с обоими сразу, и боялась закричать, чтобы кто-нибудь не увидел, что с ней творится. Иначе она будет опозорена, о ее позоре узнает отец; и ведь она была сама во всем виновата. Она всегда была сама во всем виновата. Она снова стояла перед Кефрией, и заливалась слезами, и умоляла сестрицу понять: «Я была так напугана, я думала, что люблю и желаю его, а потом поняла, что ошиблась, но не знала, как отделаться от него…» – «Ты сама во всем виновата! – шипела Кефрия. Она пришла в такой ужас от грехопадения младшей сестры, что даже не попыталась пожалеть ее, тем более понять. – Ты сама его соблазнила, тебе некого винить, кроме себя!» Вот так все случившееся оказалось не несчастьем Альтии, а ее злонамеренным преступлением. И теперь тот давний кошмар возвратился и воскрес, и мужская плоть ненасытно пронзала ее снова и снова, и ей нечем было дышать, и панический страх при одной мысли, что кто-то может узнать… Нет-нет, никто не должен узнать! Альтия стиснула зубы и даже не дрогнула, когда свободной рукой он принялся грубо мять ее грудь. Это был кошмар. Сон. Ей следовало проснуться. Она все пыталась ползти, но он крепко впился в нее, и спасения не было. Она только въехала головой в переборку, сильно ударившись. Она снова заплакала. «Брэшен, – повторяла она про себя, – Брэшен!..» Она ведь успела пообещать себе, что других мужчин в ее жизни больше не будет. «Брэшен…» Ладонь насильника по-прежнему зажимала ей рот, а его плоть была ненасытна и не ведала устали. Она содрогалась от боли, она не могла толком дышать.

Она потеряла сознание еще прежде, чем все кончилось. Почувствовав наползающую черноту, она с радостью бросилась в этот омут. Может, это смерть явилась за ней? Вот хорошо-то бы…

* * *

Кеннит тщательно запер за собой дверь. Руки у него дрожали, дыхание никак не могло выровняться. О да, это было нечто непередаваемое! Он и понятия не имел, что удовольствие способно быть настолько свирепым… Нет, лучше сейчас совсем об этом не размышлять! Не то, пожалуй, ничего другого не останется, как только вернуться туда и все повторить!

Он заставил себя подумать о том, куда бы пойти прямо сейчас. К себе в капитанскую каюту – нельзя; там сидит эта шлюха, а может, и Уинтроу с ней. Эти двое вполне способны что-нибудь заметить в его поведении и начать строить предположения. Нет, лучше некоторое время побыть одному. И хорошенько поразмыслить о том, что он сотворил… насладиться воспоминаниями. Сжиться с ними, привыкнуть. Кеннит до сих пор толком поверить не мог, что сумел до такой степени раскрепоститься. На бак он тоже пока не мог пойти. Рано еще. Там Молния, и она тоже может догадаться о содеянном им. Если еще не догадалась. Она ведь очень плотно связана как с ним, так и с Альтией; чего доброго, некоторым образом участвовала в их неописуемой встрече.

Эта мысль направила его раздумья в новое русло. Интересно, она и вправду участвовала? Может, еще и подталкивала его? Может, именно поэтому он никак остановиться не мог? Может, это благодаря ей наслаждение оказалось настолько могущественным?

Гадая, куда пойти, Кеннит между тем выбрался на ют. Рулевой с любопытством покосился на него, потом снова занялся своим делом. Стояла дивная, безоблачная зимняя ночь, небо было сплошь усыпано звездами. Корабль легко летел с волны на волну. Змеи мчались по сторонам – живой, извивающийся, многоцветный ковер, залитый звездным светом. Кеннит облокотился на поручни и стал смотреть, как разбегается за кормой кильватерный след.

– Ты перешел черту, – холодно заметил едва слышный голосок, раздавшийся у запястья. – И что тебя дернуло поступить так с ней, Кеннит? Ты что, не мог придумать другого способа окончательно избавиться от воспоминаний, кроме как всучить их кому-то другому?

Вопросы, заданные шепотом, некоторое время висели в ночном воздухе. Кеннит ответил не сразу. Он, собственно, и не знал, как на это ответить. Он знал только, что изведал чувство освобождения. Даже более полное, чем когда отправил Совершенного на дно морское. Да. Теперь он был свободен.

– Я сделал это просто потому, что мог и хотел, – тоже холодно ответил он талисману. – Теперь я могу делать все, что захочу.

– Это потому, что ты теперь король Пиратских островов, так, что ли? Игрот, помнится, тоже время от времени так себя называл. И тоже творил все, что взбредало на ум.

Грубая ладонь, зажимавшая ему рот… Боль… Унижение… Кеннит, свирепея, прогнал воспоминание прочь. Этой памяти уже полагалось бы отправиться в небытие. Разве Совершенный не должен был забрать ее у него?

– Не путай одно с другим! – сказал он и услышал в своем голосе оправдательные нотки. Это было отвратительно. – Я ни в чем ему не уподобился. Я нравлюсь ей. И потом, она – женщина!

– А коли так, значит все можно?

– Да, можно. То, что случилось, было естественно. В отличие от того, что пережил когда-то я сам!

– Кэп? – подал голос штурвальный.

Кеннит раздраженно обернулся:

– Что там еще?

– Прости, кэп. Мне показалось, ты мне что-то сказал.

Матрос выглядел испуганным.

– Ничего я не говорил, – буркнул Кеннит. – Веди корабль и больше мне не мешай.

А сам спросил себя, сколь много сумел расслышать этот болван. Впрочем, не важно. В случае чего Кеннит всегда мог устроить ему внезапное исчезновение. Допустим, так или иначе подманить к борту, стукнуть по голове – и вся недолга. Кенниту некого было бояться. И он никогда больше никого не станет бояться. Нынче ночью он изгнал последнего демона из тех, что так долго отравляли ему жизнь.

Талисман на запястье тем временем помалкивал, но его молчание несло в себе больше обвинений, чем любые слова.

– Она женщина, – в конце концов шепотом повторил Кеннит. – А для женщин это дело самое простое и естественное. Они привычны к нему.

– К чему? К насилию? Ты же ее изнасиловал!

Кеннит рассмеялся.

– Вот уж не думаю. Я же понравился ей. Она говорила, что я учтивый, вежливый, благородный. Она сопротивлялась только потому, что покорность свойственна шлюхам. А она – честная женщина.

– Так почему все-таки ты сделал это, Кеннит?

Никак он не мог отделаться от этого вопроса. Может, потому, что и сам без конца спрашивал себя о том же? Он-то думал, что поцелует ее разок и тем ограничится. И ограничился бы, если бы она не расплакалась в темноте. Не заплачь она, он нашел бы в себе силы уйти. Короче говоря, она была виновата никак не меньше, чем он сам. Короче говоря…

Кеннит напряженно искал вразумительный ответ. И наконец еле слышно проговорил:

– Возможно, я хотел понять, почему же он делал это со мной. И как он вообще мог так со мной поступать. Откуда в нем были эти метания от жестокости к отеческой доброте, от обучения этикету к приступам звериной жестокости.

Он умолк.

– Вот что, ты ничтожество, жалкий ублюдок, – сквозь зубы проскрипел талисман. Обвинение, которое он затем произнес, было поистине страшным: – Ты же превратился в Игрота! Ты сам-то понимаешь это или нет? Пытаясь победить чудовище, ты сам в него превратился! – Тоненький голосок сделался совсем тихим. – Бойся же теперь себя самого.

* * *

Этта отшвырнула неоконченное вышивание, и оно шлепнулось на пол. Уинтроу поднял голову от книги. Вздохнул про себя – и водворил вышивание обратно на стол. Он ждал, и Этта сказала:

– Да, я его люблю. Ну и что? Это не значит, будто я заблуждаюсь на его счет! – Темные глаза были двумя кинжалами, нацеленными на Уинтроу. – Он ведь снова там с ней, верно?

– Он ей поднос с едой понес, – мягко проговорил юноша.

За последние четыре дня – с тех пор как они вернулись на Проказницу – норов Этты сделался положительно невыносимым. Он даже предположил про себя, что виною всему была ее беременность. С другой стороны, когда ждала ребенка его собственная мать, она чуть только не мурлыкала все время, словно кругленькая, всем довольная кошечка. По крайней мере, так ему помнилось. А помнил он, прямо скажем, не многое. И вообще, может, не в беременности было дело, а скорее в странноватом поведении и рассеянности Кеннита? Или она ревновала его за то, что он многовато времени проводил наедине с Альтией? Уинтроу опасливо покосился на Этту, соображая, не начнет ли она швыряться чем-нибудь еще.

– Я предложила пригласить твою тетку пообедать с нами, – проговорила она. – Он мне ответил, что она-де слишком слаба. Но когда я вызвалась сама отнести ей покушать, он мне запретил: якобы из опасения, что она может напасть на меня. По-твоему, есть в этом логика?

– Да, противоречие налицо, – осторожно согласился Уинтроу.

Разговор приобретал опасное течение. Этта всегда сохраняла за собой право говорить про Кеннита всякую всячину, даже в чем-то его винить, но стоило Уинтроу высказать самомалейшее осуждение – и на его голову обрушивался водопад площадной брани.

– Ты хоть разговаривал с ней? – осведомилась Этта, словно он был в чем-то виноват.

– Нет. Не говорил.

Уинтроу не желал сознаваться, что сделал-таки такую попытку. Однако дверь оказалась заперта. Заперта снаружи. На этой двери раньше не было такого замка. Похоже, Кеннит его туда приспособил уже после того, как Альтия оказалась внутри. Уинтроу тихо позвал тетку по имени. Никакого ответа не последовало.

Этта молча взирала на него, ожидая продолжения, но он ничего ей не сказал. Ему больно было видеть ее в таком состоянии: крайне возбужденную и разобиженную. И он спросил, умом понимая, что спрашивает, скорее всего, зря:

– А ты уже сказала Кенниту?

Она уставилась на него так, словно он ляпнул нечто жутко непристойное. И почти защитным движением скрестила руки на животе.

– Время еще не настало ему говорить, – мрачно заявила она.

Что означали эти слова? Что Кеннит более не делил с ней ложе? Но коли так, где же он тогда спит? Уинтроу и сам последнее время спал там, где мог найти для этого уголок. Кеннит волевым порядком отдал Альтии его каюту – и весьма мало озаботился тем, где и как устроится ее прежний хозяин. Уинтроу пришлось дважды обращаться к нему с просьбой, прежде чем он принес ему хоть что-то из одежды. Да, последнее время капитан был определенно сам на себя не похож! Даже команда это замечала. Правда, шептаться по углам и перемывать Кенниту косточки ни у кого покамест храбрости не хватало.

– А та вторая женщина? Йек? – язвительно спросила Этта.

Он хотел было соврать, потом вспомнил, что Этта знала о его визите к ней. Пришлось сказать правду:

– Она не захотела со мной разговаривать.

Йек по приказу Кеннита держали запертой в одном из рундуков, где хранились якорные цепи. Уинтроу исхитрился посетить ее там. Йек сразу засыпала его вопросами о судьбе Альтии. Когда выяснилось, что ни на один он толком ответить не может, Йек плюнула в его сторону – и намертво замолчала. Между прочим, держали ее в кандалах, хотя и не в самом жестоком их варианте. По крайней мере, она могла сидеть, вставать, ходить по своему рундучку. В действительности Кеннита трудно было за это винить. Воительница была рослой, крупной, очень сильной физически. Ее обеспечили одеялом и не мучили голодом, так что раны от змеиных ожогов постепенно затягивались. Уинтроу даже подумал про себя, что ее участь была не намного хуже его собственной, когда он впервые угодил на борт этого корабля. Даже рундук был тот самый. Скверно было лишь то, что она не желала с ним разговаривать. Он так хотел, чтобы она поведала ему об участи Совершенного: дело в том, что россказни команды весьма сильно отличались от того, что рассказывал ему Кеннит, и Уинтроу хотел разобраться… Он подступил с этим к Молнии, но никакого толку не добился. Носовое изваяние только насмешничало и всячески издевалось над ним.

– Я пытался поговорить о ней с кораблем, – сказал Уинтроу наконец. Этта посмотрела на него осуждающе, но в то же время и с любопытством. – Молния была со мной еще неучтивей обычного. Она в открытую говорит, что ждет не дождется, только бы Альтия убралась наконец с ее палубы. Слышала бы ты, как она о ней говорит! Сплошная ругань вперемешку с угрозами. Как будто моя тетка…

Он не закончил фразу и только покачал головой, тихо надеясь, что Этта не будет настаивать на продолжении. Молния же говорила об Альтии, как говорят о родственнике, которого возненавидели. Нет, она вовсе не пыталась убедить в чем-то Уинтроу. Уинтроу ей более был совершенно неинтересен.

Юноша вздохнул.

– Ты опять грезишь о своем корабле. – Этта так выговорила эти слова, словно он был в чем-то виноват.

– Опять, – согласился он покорно. – Мне очень не хватает ее. Я беседую с Молнией только по обязанности, а удовольствия в этом никакого не нахожу. А у тебя последнее время своих хлопот полон рот. Мне частенько бывает одиноко.

– Хлопот полон рот, говоришь? А не ты сам перестал беседовать со мною, как прежде?

Он-то думал, она всю свою способность сердиться израсходовала на Кеннита. Оказывается, она и для него кое-что припасла.

– Ну, я, собственно… – промямлил он, понимая, что в любом случае дождется себе на голову словесных колотушек. – Я просто навязываться не хотел. Я думал, ты…

Все его прежние предположения и выводы относительно Этты вдруг показались ему такими глупыми и легковесными.

– Ты думал, я буду до того занята собственной беременностью, что мигом разучусь и думать, и говорить! – довершила за него Этта. Выпятила живот и принялась с идиотской улыбкой гладить его. – Так, что ли?

И снова хмуро уставилась на Уинтроу.

– Ну… примерно, – выдавил он.

Виновато потер подбородок и приготовился в полной мере изведать ее ярость.

Но вместо того, чтобы обложить его последними словами, Этта вдруг рассмеялась.

– Ох, Уинтроу, какой же ты еще, в сущности, мальчик, – вырвалось у нее. И проговорила она это с таким теплом и любовью, что он озадаченно вскинул глаза. – Да-да, это я о тебе, – сказала она, заметив его недоумевающий взгляд. – Если хочешь знать… ты же весь зеленый ходишь от ревности с тех самых пор, как я тебе рассказала. Ну прямо как будто я твоя мамка, готовая дать тебе отставку ради нового малыша! – И она тряхнула головой, а Уинтроу спросил себя, уж не доставляла ли ей удовольствие его столь очевидная ревность. – Честно говоря, – продолжала она, – я иной раз тихо со смеху помирала, глядя на вас с Кеннитом. У вас иной раз ну прямо на рожах было написано, что вы – такие же двое дураков, как вообще все мужики. Он – с его чопорной холодностью и якобы мужественным нежеланием сознаться в самомалейшей слабости и нужде. А ты – с этим твоим трогательным щенячьим взглядом, выпрашивающим хотя бы кроху внимания. И знаешь, это последнее до того льстило мне, оказывается!.. Я сама даже не замечала, пока ты не прекратил этим заниматься… – Этта подалась к нему и продолжала: – Слушай, давай разговаривай и беседуй со мной, как прежде, а? Я же нисколько не переменилась, я все та же, честное слово! Ну да, там, во мне, ребеночек подрастает, ну и что с того? Это ведь не сумасшествие и не болезнь. С какой стати шарахаться от меня?

Язык Уинтроу поспел вперед головы.

– Похоже, – сказал он, – у Кеннита теперь будет все. Живой корабль. Ты. И еще сын. А у меня не останется совсем ничего. И вы все будете вместе. А я – где-то там, в сторонке!

Этта ошарашенно молчала некоторое время. Потом выговорила:

– А ты хотел бы, чтобы все принадлежало тебе? Корабль, я и ребенок?

И было нечто такое в ее голосе, отчего его сердце понеслось вскачь. Она что, не отказалась бы, чтобы он ее возжелал? Неужели в ее сердце таилась для него толика теплоты? Сказать об этом вслух? И получить по заслугам? Да, но если ему все равно предстояло все потерять, почему бы и не выговориться? Даже если Этта и отлучит его от себя на веки вечные, все равно она будет знать.

– Да, – сказал он. – Я хочу. Корабль, потому что он некогда был моим. И с ним и тебя, и сына, потому что… – На этом мужество изменило ему. – Потому что хочу, и все, – закончил он неуклюже. И посмотрел на нее. Вероятно, теми самыми трогательно-огромными щенячьими глазами, над которыми она только что потешалась. Уинтроу ругательски обругал себя, но что он мог тут поделать?

– Ну ты даешь, Уинтроу. – Этта покачала головой и отвела глаза. – Как все же ты еще молод.

Он уязвленно ответил:

– Я все равно ближе к тебе по возрасту, чем он!

– Да не в годах дело, – улыбнулась она.

– Я без конца все «юный» и «маленький» только оттого, что Кеннит на этом настаивает, – парировал Уинтроу. – Да и ты притворяешься, будто веришь в это! А я не дитя, Этта. Не маменькин сынок и не улитка в монастырской раковине. Был когда-то, но очень давно! Год на корабле вроде этого из любого мальчишки сделает мужчину. Ладно, а как прикажете мне быть мужчиной, когда никто не разрешает им стать?

– Мужеством не обзаводятся с чьего-то позволения, – наставительным тоном сообщила ему Этта. – Мужество, знаешь ли, просто берут. Тогда с ним и другие начинают считаться.

И она потянулась к своему вышиванию.

Уинтроу поднялся с кресла. Он был в отчаянии, и отчаяние грозило перейти в ярость. Она что, думала отделаться от него с помощью парочки плоских истин?

– Берут, значит, мужество. Ясно…

Этта изумленно вскинула глаза, и тогда Уинтроу двумя пальцами поддел ее подбородок, заставляя поднять лицо. Нет, не будет он ни о чем думать. Хватит этих дурацких размышлений, он от них устал! Он наклонился и поцеловал ее, изо всех сил надеясь, что сумеет достойно справиться с этим. Но когда их губы соприкоснулись, он забыл о своих потугах. Осталось лишь это немыслимое ощущение близости.

Этта отшатнулась и прикрыла рукой рот. Она глотала воздух, глаза у нее были круглые. В следующий миг зрачки вспыхнули гневом.

– Это так ты свое мужество вздумал доказывать? Предавая Кеннита? Человека, который тебе сделал столько добра?

– Никто никого не предавал, Этта. И вообще Кеннит тут ни при чем. Просто мне хочется, чтобы между нами кое-что было, а ничего нет как нет. – Он тяжело перевел дух. – Я лучше уйду.

– Да, – слабым голосом отвечала она. – Лучше уйди.

Он все же остановился у двери.

– Если бы ты носила моего сына, – выговорил он хрипло, – я бы самым первым об этом узнал. Тебе не пришлось бы с другим мужчиной для начала этим делиться. Ты ни на миг бы не усомнилась, что я с ума сойду от счастья и буду радостно ждать его вместе с тобой. Я бы…

– Ступай! – почти выкрикнула Этта, и он закрыл за собой дверь.

* * *

Альтия…

Слабое эхо, долетевшее из милого, далекого, невозвратного прошлого.

Альтия, ты вернулась ко мне…

– Нет.

Ее губы шевельнулись, выдыхая слово, но своего голоса она не услышала. И ей совсем не хотелось, чтобы ее будили. В бодрствовании все равно ничего хорошего не осталось. Наоборот, она хотела – и прилагала к тому все усилия – погрузиться еще глубже, глубже сна, глубже всякого обморока. Туда, где ей больше не будет никакой заботы до своего измученного, оскверненного тела. Она тянулась в далекий сон о том, как они с Брэшеном были живы, свободны, влюблены и счастливы. Она тянулась сквозь время в то лучшее из времен, когда она любила его, сама о том не догадываясь, когда оба они трудились на палубе прекрасного корабля, а ее папа наблюдал за работой дочери и был ею доволен. И еще глубже – туда, где маленькая девочка качалась босиком на снастях, словно бесшабашная обезьянка, или спала на залитом солнцем баке рядом с дремлющим, еще не пробудившимся носовым изваянием.

Альтия! – голос зазвенел радостью. – Ты разыскала меня! А я-то, глупая, сомневалась в тебе!

Проказница?.. Ее присутствие ощущалось повсюду, оно теплым облаком окутывало Альтию, сильнее всякого запаха, надежнее прикосновения, радостней любой памяти. Душа корабля обнимала ее. Счастье от возвращения домой и горечь прощания – все вместе. Да, теперь она могла помереть спокойно. И Альтия попробовала тихо бросить швартовы, но не тут-то было. Проказница крепко держала ее участием и любовью. И сама отчаянно в ней нуждалась. Альтия не могла вынести нежность, переполнившую душу. Она манила ее, как огонь маяка, и заставляла поколебаться ее решимость уйти. Она попробовала отвернуться, отстраниться. Отпусти меня, милая. Я хочу умереть…

Тогда и я вместе с тобой! Ты понимаешь, я же соткана из смерти. Я – притворство, я – богомерзкий обман, и потом, я так устала томиться здесь, в темноте! Постой, но ты разве не затем сюда пришла, чтобы освободить меня? Погрузилась так глубоко – и только затем, чтобы увести меня в смерть?..

Изумление Проказницы и ее готовность расстаться с жизнью привели Альтию в ужас. Уйти из жизни ей самой – это одно дело. А прекратить вместе со своей еще и жизнь своего корабля… Нет уж, увольте! Решение, твердо принятое еще недавно, поплыло и заколебалось. Она сделала беспомощную попытку отъединить свое восприятие от Проказницы. Измочаленное тело мало-помалу охватывал холод, но чем дальше она уходила от жизни, тем полнее было ее единение с кораблем.

Я загнана сюда, в глубину, почти в смерть, – подтвердила Проказница. – Если бы только я знала, как совсем уйти в бездну, я бы давно уже это сделала! Она все-все отняла у меня, Альтия! Море, небо, ветер в лицо… Когда я пробую дотянуться до Уинтроу, она обещает убить его! А Кеннит меня и вовсе не слышит. Она никуда меня не пускает и еще издевается, что, мол, я сама не своя по своим людям! Честно, я и рада бы умереть, да не знаю, как это сделать! Спаси меня, Альтия! Будешь умирать, возьми меня с собой, хорошо?

Нет! – твердым запретом ответила Альтия. – Я должна сделать это одна.

И она отвернулась от корабля, хотя это и причинило ей новую боль. И… подняла якорь.

Ага! Так вот как это делается! Биение сердца становится все реже и реже, дыхание – все менее глубоким. По твоему телу растекается яд и грозит тебя унести. Но мне-то такого от нее не дождаться! И потом, у меня же нет настоящего сердца, да и задохнуться я не могу. Она просто держит меня здесь, потому что нуждается в моих знаниях! И я избавиться от нее не могу! Альтия, Альтия! Не бросай меня здесь, в темноте! Возьми меня с собой!

Альтия почувствовала, как душа корабля буквально обвилась кругом нее и плотно прижалась. Так дитя в час опасности хватается за материнские юбки. Альтия попыталась разжать ее хватку. Проказница упиралась, но Альтия была тверда. Впрочем, понадобившееся усилие до некоторой степени раздуло тлеющие угольки ее жизни. Где-то очень далеко ее тело, с которым она была бы рада расстаться, зашлось в судорожном кашле, и горький привкус появился во рту. Альтия со стоном вобрала воздух и почувствовала, что сердце забилось уверенней. Нет! Это было совсем не то, чего ей хотелось бы. А хотела она одного: прекратить бороться и отчалить в ночь и пустоту. И зачем Проказнице понадобилось так все усложнять?

Дай мне умереть, кораблик. Ну пожалуйста, дай мне умереть. Пусть я умру и стану частью тебя, как папа и те, кто умер на твоей палубе прежде него. Пусть я упокоюсь в тебе. Все равно жизнь мне больше никакой радости не сулит.

Что ты, Альтия, что ты! На самом деле ты вовсе не хочешь присоединяться ко мне! То, во что я превратилась, не заслуживает того, чтобы вливаться туда! Если уж ты собираешься уходить из жизни, так уходи из нее насовсем. Незачем тебе томиться вместе со мной здесь, в этой ловушке. Ну пожалуйста, что тебе стоит! Давай вместе уйдем!

Холодно. До чего же холодно было кругом. Корабль излучал твердокаменную уверенность: Проказница стремилась к смерти. «Нет, – решила Альтия, – это уж слишком!» И помимо собственной воли всеми силами ухватилась за еще трепетавшую жизнь, за остатки восприятия. Воздух со стоном наполнял ее легкие и вырывался наружу. Она просто не могла допустить, чтобы Проказница умерла вместе с ней. Надо как-нибудь отвлечь ее.

Кораблик мой, красавица моя, Проказница! Скажи почему?

Почему? Но ты же сама знаешь. Потому что в жизни для меня ничего хорошего не осталось. Потому что никакое «завтра» не подарит мне радости.

И боль, испытанная кораблем, накрыла Альтию с головой, точно волна. Теперь она знала свое происхождение – а кроме него, ни в чем уверена не была, – и этот мучительный разлад, передавшийся Альтии, едва не вытряхнул окончательно ее душу из тела. Кончилось тем, что она принялась еще крепче цепляться за жизнь. Нет уж, она нипочем не позволит своему кораблю таким вот образом кончить свои дни!

Но теперь уже Проказница в буквальном смысле мертвой хваткой вцепилась в Альтию и потянула ее с собой в никуда.

Я сделана из смерти! – взывала ее отчаявшаяся душа.

Нет! Тысячу раз нет! – яростно воспротивилась Альтия. Ей необходимо было вернуть корабль, устремившийся в бездну, – хотя это и шло вразрез с ее собственным стремлением к забвению. – Ты соткана из жизни и красоты, в тебе – самые светлые мечты всей моей семьи за добрые сто лет и даже больше! Ты создана из морской синевы, и белой пены, и чудесных солнечных дней. Красавица моя, моя радость и гордость, не смей умирать! Если не останется совсем ничего и никого, если тьма поглотит нас всех, – по крайней мере, ты должна мчаться под парусами вперед! – И Альтия распахнула перед кораблем свое сердце и душу, щедро изливая на нее воспоминания. Гулкий смех отца – и высокий миг гордости, когда он в самый первый раз доверил ей штурвал. Залитая солнцем морская даль, видимая с высоты «вороньего гнезда». И – оттуда же – жуткая грозовая поэзия штормовых волн. – Ты не можешь, не должна уходить вместе со мной! – со всей яростью мысленно кричала она. – Потому что, если не станет тебя, все это тоже исчезнет! Вся эта красота, вся эта жизнь! Да как у тебя язык повернулся говорить, будто смерть есть твоя сущность? Это ведь не смерть моего отца излилась в тебя и дала тебе пробуждение, а его подытоженная жизнь! Да как можешь ты говорить, будто сделана из смерти, ты ведь впервые открыла глаза, когда приняла его жизнь!

Воцарилась тишина гораздо полнее и глубже простого молчания. При этом Альтия чувствовала, как где-то – по ту сторону – ее телу постепенно приходит конец. Холод и темнота туманили разум. Ей оставалось только дождаться, чтобы корабль сдался и пообещал не умирать.

А ты? – вдруг спросила Проказница.

Я умираю, радость моя. Слишком поздно мне на что-то надеяться. Мое тело отравлено, да и мой дух – тоже. Меня все равно ничего хорошего не ждет впереди!

И даже я?

Ох, сердечко мое, ты одна и грела меня, пока длилась наша разлука! – И тут Альтия высказала истину, о которой прежде и не подозревала: – Миленькая, да если бы, оставшись в живых, я сумела бы чем-то помочь тебе, я нипочем бы не умерла! Только, боюсь, мне передумывать уже поздно.

Альтия окинула мысленным взглядом свое тело. Повсюду царствовало оцепенение. И холод.

Но тем самым ты обрекаешь меня на вечное заточение здесь, в этих потемках! Без тебя у меня ни сил, ни воли не хватит, чтобы дать ей бой и вернуть жизнь, отнятую у меня! Альтия, неужели ты меня здесь покинешь?

И время снова остановилось.

А у тебя хватит мужества последовать за мной в смерть, кораблик?

Да, – был ответ.

И Альтию скрутило судорогой от осознания величайшей неправильности происходившего. Никакого мужества не было в том, чтобы искать вечного забвения, уступая солнечный мир тем, кто сеял кругом себя зло. Собственное стремление к уходу из жизни вдруг показалось ей страшно постыдным. Смерть – она просто все прекращает. Ей не дано ничего исправлять. Альтия преисполнилась глубокого презрения к себе самой за то, что малодушно вознамерилась умереть – в то время как тот, кто довел ее до подобного состояния, будет продолжать жить! И еще за то, что собралась умереть – и оставить душу своего корабля вечно плакать в одиночестве и темноте!

Тогда призови свое ИСТИННОЕ мужество, кораблик, и вернись к жизни вместе со мной!

Она потянулась назад, к почти совсем покинутому телу, и вдруг вспомнила, как они с Йек барахтались в холодной воде. Помнится, она боролась изо всех сил, прокладывая себе путь наверх, к свету и воздуху! Нынешнее испытание оказалось не в пример тяжелей. Пучина смерти – это тебе не родная и с детства знакомая морская стихия. Собственное тело и то отказывалось ее признавать.

Дыхание остановилось совсем. Сердце еле трепыхалось и вот-вот должно было полностью остановиться. Альтия рвалась из бездны безвременья, силясь очнуться, но не могла. Даже ощущение тела ускользало от нее. Черты личности неуловимо расплывались, а воля к жизни слабела. Зато восприятие расширилось почти беспредельно и начало истаивать в той же черноте, где пребывала Проказница. Альтия попыталась найти в себе еще какие-то силы, но сил не было.

Проказница! – взмолилась она. – Кораблик, на помощь!

Последовало мгновение тишины.

Возьми все, чем я обладаю, – раздалось затем. – Надеюсь, этого хватит?

Нет! – безмолвно завопила Альтия. – Погоди, кораблик, не надо!

«Альтия! А ну живо на палубу!»

Голос отца эхом прогремел в ее гаснущем сознании. Знакомая команда сработала помимо разума и воли: тело дернулось в попытке встать… и свалилось, голое, с койки на пол каюты. Скобленые доски встретили ее размашистым ударом – диводревом по коже. И рот и глаза от этого удара распахнулись. Мелькнули крохотные огоньки. Звезды в проеме иллюминатора. Альтия лежала на спине, дыша точно рыба, вытащенная на берег. Потом перевернулась на бок – и ее вырвало. Изо рта и ноздрей мощным потоком хлынула удушающе-горькая гадость. Дальше тело опять сработало само. Альтия принялась чихать и судорожно задышала.

Вдох – выдох. Вдох – выдох. Вдох – выдох!!! Ее тело прижималось к диводреву, и далекий голос отсчитывал для нее ритм, а Проказница помогала налаживать и выравнивать биение сердца. Корабль оставался накрепко слит с нею, вот только связь эта ощущалась все слабей и быстро ускользала от восприятия. Но даже и теперь Проказница пыталась помочь не столько телу Альтии, сколько ее душе.

Ах, сердечко мое, милая, хорошая моя! А ведь я и думать не думала, что он способен подобное над тобой учинить! Как же я ошибалась в нем, как же я ошибалась! И в тебе тоже, Альтия, милая. Я даже и о себе самой судила неверно!

На этом мысленная связь истаяла окончательно.

Альтия часто моргала, тараща глаза в темноту. Чувствовала она себя, мягко выражаясь, хуже не выдумаешь. Желчь обожгла ей горло, губы и рот. Ну и внутри, естественно, все зверски болело. Она снова чихнула. Что ж, зато тело, кажется, уверенно заработало.

Альтия набрала полную грудь воздуха и прижала к диводреву пола обе ладони. Больно. Какое счастье – она снова могла чувствовать боль. Она снова могла что-либо чувствовать. Это ли не блаженство!

– Ну, Проказница, – прокаркала она сипло. – Живем, что ли?

Ответа не последовало. В диводреве под ее ладонями не ощущалось никаких признаков жизни.

Глава 27

Ключ-остров

Совершенный отправился в плавание в точном соответствии с собственным распоряжением – в следующий же прилив. Едва избежав гибели, пережив спешный ремонт, корабль был далек от былой грации и красоты. Но как бы то ни было, стоило поднявшейся воде снять его с мели – и чиненые снасти дружно натянулись, одевая сырые, пахнущие свежим деревом реи латаными и грязными, но очень неплохо работающими парусами. Поредевшая, жестоко израненная команда трудилась с мрачным упорством, и корабль резал волны.

Совершенный сам прокладывал курс. Нет, Янтарь еще не изваяла ему нового лица, не говоря уже о глазах. Ее лихорадочная работа еще не продвинулась дальше разметки и измерений, да и те – по строгому настоянию корабля – она отложила ради более насущных дел. Совершенный шел вперед по-прежнему вслепую, хотя и не совсем. Глаза Янтарь были его глазами.

Она стояла подле него, опираясь на поручни, и ветер развевал ее траченные ядом волосы, а она рассказывала Совершенному буквально обо всем, что привлекало ее взгляд. Она вконец забросила перчатки, и прикосновение ладоней внятно передавало ему ее впечатление от островов, мимо которых они проходили. Конечно, такая передача не могла в полной мере заменить зрение. Однако общее чувство океана с разбросанными по нему островками до него доходило. И Совершенный кое-чем делился с нею. А под водой, не обгоняя и не отставая, скользил белый змей. И тоже подгонял Совершенного – на свой лад. Змей казался полностью свихнувшимся. Корабль подозревал, что змей всячески силился разбудить в нем драконов, не ведая, что они и без того бодрствовали, более того, все решительней заявляли о себе день ото дня. Их мысли вплетались в размышления Совершенного. Драконы тянулись сквозь него к Янтарь. И по ходу дела изменяли его. Они становились им. А он – ими.

– Мы летим… летим… – бормотала резчица.

Колючий дождь орошал ее лицо, стекал каплями по клочкам волос. Широко распахнутые глаза были устремлены вперед, и вместе с Совершенным она видела окружающие острова такими, каковы они были когда-то.

– Было дело, я вправду летал здесь, – отозвался корабль. – Только эти острова были тогда вовсе не островами, а вершинами горных хребтов. Первый из кряжей мы называли Великой Внутренней Стеной. За ним простирались Низменности, а дальше стоял Приморский хребет. Неспокойное это было место, иные горы там все время бурлили и грохотали, плюясь дымом и извергая расплавленный камень, так что иногда день превращался в сумерки, а лето – в сущую зиму. Теперь этих гор нет, они потонули. Вершины Приморского хребта составили то, что вы называете Ограждающей Стеной, Старушечьим островом и так далее. А сейчас мы движемся среди затопленных перевалов Великой Внутренней Стены.

– Ты так рассказываешь о них, – заметила Янтарь, – что я все это словно вижу воочию!

– Да? Только лучше бы нам сейчас узреть их такими, какими они представали Игроту. И Люкто Ладлаку, сыну Седжа Ладлака. Все Пиратские острова звали его Счастливчиком Ладлаком. Он-то и стал отцом Кеннита. Ничего не скажешь, Кеннит сделал все, чтобы унаследовать прозвище папеньки. – Совершенный помолчал, перед его мысленным оком проносились минувшие годы. – Счастье! Удача! Она всегда так много для него значила.

– Когда Альтия пересказывала мне твою историю, – осторожно вставила Янтарь, – она говорила, что ты ушел из Удачного с Седжем Ладлаком.

– Чьим старшим сыном и был Люкто. Он плавал вместе с отцом, да только плохо они ладили между собой. У Седжа воображения было как у бревна. Он думал только о том, как бы задешево купить да подороже продать. Это было его единственное правило чести, свойственное семейству Ладлаков. Он платил матросам гроши, и люди у него не слишком задерживались: кому нужен такой грубый и бесчувственный капитан, который жизни людские ценит дешевле самого последнего груза! И ведь он даже не задумывался, а нельзя ли жить как-нибудь по-иному. Он и меня-то не боялся в основном потому, что понятия не имел, на что я способен. А вот Люкто, сын его, оказался сделан из другого теста. Этот уродился законченным мечтателем и вдобавок склонен был наслаждаться всеми прелестями жизни. Не удивительно, что ему душно было в паутине традиций и освященных временем обычаев Удачного. Не удивительно, что именно Люкто уговорил отца слегка приторговывать на стороне, а именно на Пиратских островах. У этого юноши был сущий дар общаться с людьми, не ведающими закона. Он чувствовал себя здесь своим, и народ островов платил ему такой же любовью. Благополучие Ладлаков заметно пошло в гору. Его отец был доволен, и, чтобы вознаградить сына, он нашел ему неплохую невесту – младшую дочь весьма состоятельного торговца, естественно из старинной семьи. Седж только не учел, что у сына имелось сердце. И это сердце уже принадлежало девушке с островов. Люкто было года двадцать два, когда его папенька скоропостижно помер в Делипае, во время заключения сделки, прямо за столом. Сын справил по нему траур, он искренне горевал, но все-таки не настолько, чтобы послушно вернуться в Удачный и зажить той скучной жизнью, которую покойный ему было предначертал. Люкто похоронил отца на берегу и больше носу домой не показывал. Команда только рада была последовать за ним в это добровольное изгнание. Дело в том, что молодой капитан любил выпивку ничуть не меньше, чем они сами, и не скупился, когда начинался кутеж. Щедрый и великодушный был юноша, уж что говорить. Ему бы еще чуть-чуть осмотрительности, но… В общем, женился он на своей красавице и дал клятву, что выстроит себе маленький мирок и станет жить в нем как король!

Совершенный задумчиво покачал головой. Воспоминания были такими яркими.

– Люкто успешно торговал и жил на широкую ногу, – снова заговорил корабль. – Он выстроил тайное прибежище себе и своим людям. Он свято полагал, что верность команды убережет это местечко от всякого посягательства. К сожалению, среди людей всегда находятся несытые, которым мало жить припеваючи, кормясь от чужого процветания. Один такой и преподнес личный мир Счастливчика Игроту на блюдечке. А у Игрота тогда уже была репутация пирата, дерзающего совершать такие дела, которые обычным людям даже в голову не придут. И вот он подъехал к Счастливчику со сладкими речами, дескать, буду тебе верным напарником и в торговле, и в морском разбое. И Люкто поверил… Они как раз обмывали свою вечную и нерушимую дружбу, когда Игрот напал на него. Он заточил моего отца, чтобы я вел себя тихо, а Кеннита взял заложником, чтобы мной помыкать, и все мы должны были слушаться его из страха, что он замучит других. Он вырезал язык моей матери…

– Совершенный, Совершенный, – мягко, но решительно вмешалась Янтарь. – Это был отец Кеннита, а не твой. И не твоя мать, а Кеннита.

Корабль горько улыбнулся, запрокинув слепое лицо навстречу дождю.

– Ты, – сказал он, – все хочешь провести границы там, где на самом деле их нет. Все же не понимаешь ты кое-чего, Янтарь! Когда ты обращаешься к Совершенному, ты разговариваешь с человеческими воспоминаниями, хранимыми мной. Когда мы с Кеннитом убивали меня, это было наше общее самоубийство.

– Боюсь, этого мне никогда не уразуметь, – тихо проговорила резчица. – Как можно до такой степени ненавидеть себя самого, чтобы желать убить эту самость?

Корабль тряхнул головой, и с кудлатых волос полетели капли.

– Ошибаешься, – сказал он. – Убивать самость не хочется никому. Я просто хотел, чтобы прекратилось все остальное. А для этого единственное средство – отгородиться смертью от мира.

И он вдруг повернул незрячее лицо в сторону одного из островков:

– Там. Вот он.

– Это и есть Ключ-остров? – удивилась Янтарь. – Погоди, Совершенный, тут и высадиться-то негде! Берег поднимается прямо из воды, как отвесная стена с деревьями поверху.

– Не Ключ-остров, – поправило носовое изваяние. – Этот остров называется Замочная Скважина. Отсюда, со стороны пролива, он ничем от прочих не отличается. Но если свернуть с главного фарватера и обойти остров кругом, в скальной стене обнаружится отверстие. Этот остров, он как разрезанное кольцо. Внутрь ведет проливчик, и, пока не подойдешь к нему вплотную, ни за что не поверишь, что он проходит насквозь. А он проходит, и внутри кольца лежит порядочная лагуна, и в ней – еще один остров, поменьше. Словно ключ, вставленный в скважину, понимаешь? И с дальней от проливчика стороны на островке есть отлогий берег и хорошая якорная стоянка. Раньше там был даже причал с пирсом. Но теперь, я подозреваю, ни того ни другого давно уже нет. Что ж, скоро мы доподлинно это выясним!

* * *

Брэшен сам стоял у штурвала. Он увидел указующий жест Янтарь и кивнул, подтверждая, что понял, о каком острове речь. Этот район Пиратских островов изобиловал небольшими клочками суши с отвесными, словно рублеными берегами; данный конкретный островок по виду не шибко выделялся среди прочих. Да и Совершенный не очень-то распространялся о том, что́ в нем было такого особенного. Циничный внутренний голос знай насмехался, но вслух Брэшен отдал людям команду, и вслед за движением штурвала они переложили мокрые паруса, поворачивая корабль. Ветер дул ровно и сильно. До сих пор он был попутным; зато теперь предстояла тягомотная лавировка.

Немногочисленная команда ко всем прочим своим бедам еще и сидела на голодном пайке. Потоп, приключившийся в трюмах, перепортил почти все съестные припасы. Незажившие раны, пустое брюхо, тяжелая работа. Но хуже всего было то, что команда знала: их капитан был намерен снова сойтись с Кеннитом в битве. И желания очертя голову мчаться навстречу смерти ни у кого из них не было. Поэтому матросы не бегали, как полагалось, а ползали, точно сонные мухи. Если бы сам корабль не старался изо всех сил, у них вообще ничего не получилось бы.

Клеф подбежал к капитану, щурясь от дождя. Мальчишка еще берег обожженную руку, но в целом, кажется, оправился.

– Кэп! Янтарь говорит, корабль сказал ей, что надо высматривать узкую щель по ту сторону острова. За ним, говорит, будет лагуна и в ней еще остров! Его тоже надо кругом обойти, и там-то будет стоянка и все такое. Совершенный сказал: нам туда!

– Ясно, – протянул Брэшен. – Ну а дальше-то что?

Он не рассчитывал услышать внятный ответ на этот вопрос. Но юнга выпалил без запинки:

– Он говорит, если нам повезет, мы застанем в живых старую тетку, которая там раньше жила. Вот ее-то мы, кэп, в заложницы и возьмем! Это нам к Кенниту ключик, он так и сказал. Кеннит за нее что угодно отдаст, вот! Даже Альтию! – Мальчишка перевел дух и пояснил: – Дело в том, что она Кенниту мамка родная. Это корабль сказал!

Брэшен поднял брови, но тут же снова напустил на себя независимый вид.

– А я добавлю, что незачем об этом особо болтать, – строго велел он юнге. – Иди скажи Сайпросу, чтобы подменил меня ненадолго. Пойду-ка я сам с Янтарь потолкую!

* * *

Дождь поредел, как раз когда Брэшен высмотрел впереди обещанную природную гавань. Даже солнце проглянуло, но картина все равно вырисовывалась невеселая. Все было как и предсказывал Совершенный. Пирс еще торчал из воды, но время вконец расшатало его сваи и наполовину обрушило доски. Грохот якорной цепи вдребезги разбил тишину непогожего зимнего дня, но сколько Брэшен ни всматривался в угрюмый лесистый склон, он там так и не высмотрел никаких признаков жизни. Молодой капитан даже сказал себе, что, если здесь и жили когда-то люди, разоренный причал – вот и все, что теперь напоминало о них. Ни домов, ни огородов! Лишь тянулась куда-то, исчезая среди деревьев, заросшая тропка.

– А я-то думал… – подтвердил Клеф невысказанную мысль капитана.

– Мало ли что мы думали, – сурово проговорил Брэшен. – Раз уж мы сюда забрались, нужно как следует осмотреться. Мы спустим шлюпку и отправимся на берег. Пирсу этому я что-то не доверяю.

– Мы? – с надеждой переспросил Клеф.

– Вот именно. Я оставлю Янтарь присматривать за Совершенным. И с ней еще несколько человек. Остальные поедут со мной. Им пойдет на пользу прогулка по твердой земле. Может, хоть дичь какую вспугнем или ручей найдем с пресной водой. Должен же был остров как-то кормить тех, кто тут раньше жил?

Была и еще одна причина, по которой Брэшен намеревался взять бо́льшую часть команды с собой, только юнге он говорить о ней не собирался. Брэшен побаивался, как бы люди не смылись вместе с кораблем, пока он, капитан, будет в отлучке!

Он скомандовал общий сбор, и матросы подошли к нему без особой охоты. Правда, когда он объявил о походе на берег, лица дружно просветлели. Он заставил команду тянуть жребий, кому идти, кому оставаться, потом велел спускать шлюпки. Часть людей займется добычей съестного, а те, кто пользовался его доверием, пойдут с ним по тропе. Пока же матросы готовили шлюпки, он подошел к Совершенному.

Тот изо всех сил изображал невозмутимость.

– Скажи, – обратился к нему Брэшен, – чего мне следует ожидать?

– Для начала тебе придется довольно долго топать пешком. Люкто, понимаешь ли, не желал, чтобы его маленькое «королевство» легко можно было заметить с воды. У меня сохранилась память Кеннита об этой дорожке. Сперва будешь лезть в горку, потом начнется спуск, и вот тут-то держи ухо востро. Тропинка приведет тебя к садам, а потом и к строениям. Раньше там стоял большой особняк и ряд домиков поскромнее. Люкто как умел заботился о своей команде. Пока было все хорошо, здесь жили жены и дети его людей. До тех самых пор, пока Игрот почти поголовно всех не перерезал, а кто остался – тех сделал рабами.

Совершенный помолчал, незряче глядя на остров. Брэшен ждал, и наконец корабль заговорил снова:

– Когда я последний раз отсюда уходил, мама была еще жива. А к Люкто пришла смерть… Игрот зашел в своих забавах слишком далеко, и отец умер. Мы ушли, и Игрот бросил маму на острове одну-одинешеньку. Думаю, ему это показалось остроумной придумкой. Однако Кеннит поклялся, что непременно вернется за ней. И я полагаю, что он сдержал свою клятву. О, она была отважная женщина. Даже в том состоянии, до которого ее низвели, она непременно выбрала бы для себя жизнь, а не смерть. И возможно, она по-прежнему живет здесь. Если ты разыщешь ее… Когда ты разыщешь ее, расскажи ей обо всем. Обо всем без утайки. Она это заслужила. Расскажи, почему ты пришел за ней и хочешь ее забрать! – Голос корабля (на сей раз совершенно мальчишеский) вдруг сорвался. – И не смей даже думать о том, чтобы обижать ее или пугать! Она и так до того настрадалась, что на несколько жизней хватит! Попроси ее отправиться с нами. Может случиться и так, что она с охотой к нам присоединится!

Брэшен поймал себя на том, что ищет в предначертаниях корабля какое-то двойное дно, какой-то злодейский обман, и ему стало стыдно.

– Сделаю все, что смогу, – заверил он Совершенного.

А про себя подумал: «Да уж. Все, что смогу…» Задача-то ему предстояла не из тех, что украшают мужчину. Он собирался похитить старую женщину, чтобы выменять ее на Альтию. Да. Пускай это не добавит ему чести – он все равно от своего намерения не откажется. Только по возможности проследит, чтобы с его пленницей ничего дурного не произошло.

И он высказал вслух свое самое скверное опасение:

– А если она… Если ее больше здесь нет?

– Тогда будем просто ждать, – пожал плечами корабль. – Рано или поздно Кеннит все равно сюда явится.

«Вот уж утешил…» – вздохнул про себя Брэшен.

* * *

Скоро он уже шагал по тропинке во главе маленького отряда вооруженных матросов. Под ногами шуршали палые листья, толстым слоем усыпавшие дорожку. А над головой переплетались голые и вечнозеленые ветки, и с них капало. Ремень капитана оттягивала сабля, а по бокам шли двое стрелков с луками наготове. Впрочем, ждали они не столько вражеского нападения, сколько диких свиней, чьих следов, а также помета кругом было в избытке. Из рассказа Совершенного вроде бы следовало, что, если старуха была еще жива, скорее всего, она так и обитала здесь в одиночестве. Брэшен даже задумался, а не обезумела ли несчастная. В самом деле, столько лет прожить вдали от людей да не повредиться в рассудке?

Понемногу они добрались до гребня подъема и двинулись вниз. Деревья реже не стали, хотя обширные пни ясно показывали, что когда-то здесь валили строевой лес. Впрочем, новая поросль давным-давно все заполонила. У подножия холма, как и предсказывал Совершенный, обнаружился сад. Весьма запущенный, как и следовало ожидать. Брэшен вошел в густую влажную траву и тут же вымок по пояс. Люди шагали за ним мимо по-зимнему голых фруктовых деревьев. Иные деревья давно упали и лежали неубранными. Другие смыкались кронами, много лет не ведавшими подрезки.

Эта самая подрезка начала появляться ближе к середине старого сада. Трава же здесь была притоптана, и ноздрей Брэшена коснулся слабый запах дровяного дымка. А потом он заметил то, что тщательно прятали чаща леса и запущенный сад. Большой особняк с белеными стенами, господствовавший в уютной долине. И ряд домиков поменьше, расположенных по краю возделанной земли. Брэшен остановился на месте, и с ним, приглушенно обмениваясь удивленными замечаниями, остановились и его спутники. Можно было рассмотреть хлев, а значит, имелась и живность; действительно, на противоположном склоне в аккуратных загонах паслись козы и овцы.

Одна пара рук с таким хозяйством уж точно управиться не могла.

Здесь жили люди.

А значит, будет и столкновение.

Брэшен оглянулся на своих людей.

– Всем слушать мою команду и делать как я, – распорядился он строго. – Я намерен до последнего избегать рукоприкладства, если только это будет возможно. Корабль сказал, старуха, скорее всего, отправится с нами по своей охоте. Будем же надеяться, что так оно и случится!

Говоря так, он заметил молодую женщину с ребенком на руках. Она стрелой пронеслась к одному из домиков и крепко захлопнула за собой дверь, прячась внутри. Мгновением позже дверь вновь распахнулась. На пороге возник здоровенный мужик, огляделся, заметил пришельцев и юркнул внутрь – но только затем, чтобы выйти наружу с топором в мускулистой руке. Топор он держал так, что неправильно истолковать его намерения было мудрено. Один из стрелков Брэшена начал поднимать лук.

– Отставить, – тихо приказал молодой капитан.

Сам он широко развел безоружные руки, демонстрируя миролюбие. На мужчину с топором это не произвело особого впечатления. Более того, с ним рядом появилась и юная мать. Только не с ребеночком, а с большущим ножом.

Пришлось Брэшену принимать решение.

– Луков не поднимать, – велел он матросам. – Идти за мной. На расстоянии в двадцать шагов. И не сметь стрелять без моего прямого приказа! Все поняли?

– Так точно, кэп, – ответил за всех один из матросов.

Остальные вразнобой что-то забормотали. Особой уверенности Брэшен в их голосах не услышал. Видимо, у всех была еще свежа в памяти его недавняя попытка провести мирные переговоры.

Ладно! Брэшен держал руки на весу, подальше от сабли в ножнах.

– Я спускаюсь, – крикнул он людям у домика. – Я вас не трону! Мне нужно только поговорить с вами!

И он медленно двинулся вперед.

– Стой где стоишь! – заорала женщина. – Можно говорить и оттуда!

Брэшен сделал еще несколько шагов, желая посмотреть, что они станут делать. Мужчина пошел ему навстречу, держа топор наготове. Это был настоящий великан, а уж щеки – татуированные до самых ушей. Брэшену доводилось сталкиваться с такими в разных заварушках. Мастером боя его не назовешь, зато убить – ох и трудно! К тому же Брэшен со всей определенностью понимал, что попросту не пойдет на убийство. Не собирался он никого убивать – по той простой причине, что внутри домика заливался плачем младенец. Альтия ему бы этого не простила. Должен был быть иной путь достичь цели.

– Мне нужна женщина из рода Ладлаков! – крикнул он, ругательски ругая себя за то, что не вызнал у Совершенного имя матери Кеннита. – Вдова Счастливчика Люкто! Мне с ней перемолвиться надо. За этим я и приехал!

Мужчина помедлил. Оглянулся на женщину. Та вздернула подбородок:

– Здесь никого нет, кроме нас! Уходи – и лучше вообще забудь, что однажды здесь побывал!

Итак, она понимала, что сила была не на их стороне. И что люди Брэшена запросто могут окружить их в доме. Брэшен решил воспользоваться преимуществом.

– Я спускаюсь, – повторил он. – Я всего лишь хочу убедиться, что вы мне правду сказали. Если ее в самом деле здесь нет, мы уйдем. Нам ничья кровь не нужна. Мне только с госпожой Ладлак поговорить надо!

Мужчина опять оглянулся на женщину. Брэшен видел: теперь и у нее поубавилось уверенности. Оставалось надеяться, что он не ошибся. Брэшен двинулся дальше, по-прежнему держа руки на весу – и как можно дальше от сабли.

Чем ближе он подходил к тем двоим, тем больше сомневался, что они были единственными обитателями острова. По крайней мере еще к одному домику вела натоптанная тропинка, а над трубой подрагивал прозрачный дымок.

Брэшен успел заметить легкое движение женщины, и оно послужило ему предупреждением. В следующий миг с дерева спрыгнула гибкая босоногая девушка. Она была безоружна, зато ярости у нее хватило бы на десятерых.

– Работорговцы! Охотники за рабами! Грязные ублюдки! – верещала она, лупя кулачками и царапаясь.

Брэшен вскинул руки, прикрывая лицо.

– Хромоножка! Не надо, беги, спасайся! – отчаянно закричала жена татуированного здоровяка. И неуклюже побежала к месту сражения, размахивая ножом. Мужчина пустился за ней, на шаг приотстав.

– Да никакие мы не работорговцы! – крикнул Брэшен, но названная Хромоножкой ничего не слушала и не слышала.

Брэшен шарахнулся от нее, пригибаясь, потом крутанулся назад и сгреб девушку поперек тела, одновременно перехватив одну ее руку. Однако и свободной рукой она царапала его и хватала за волосы, пока он не поймал и второе ее запястье. Держать ее было все равно что разъяренную кошку. Она что было мочи лягала его по ногам, а потом запустила зубы в плечо. Куртка у Брэшена была толстая, но синяк был ему обеспечен.

– Да прекрати ты наконец! – рявкнул молодой капитан. – Говорю же, мы не работорговцы! Я просто хочу видеть мать Кеннита Ладлака, и все!

Имя Кеннита произвело поистине чудотворное действие. Девушка у него в руках мгновенно обмякла. Брэшен без промедления толкнул ее в руки женщине с мясницким ножом. Та подхватила Хромоножку и немедленно утянула себе за спину. А потом вскинула руку, останавливая подлетевшего «лесоруба».

– Кеннит? – переспросила она. – Так вас сюда что, Кеннит прислал?

Брэшену показалось неудобным ее разочаровывать. Он ответил так:

– У меня известие для его матери.

– Лжец! Лжец! Лжец! – выкрикивала хромоножка, подпрыгивая на месте и скаля острые зубы. – Убей его, Сейлах! Убей его скорее!

И только тут до Брэшена начало доходить, что у бедняжки было не все в порядке с головкой. Мужик с топором взял Хромоножку за плечо, чтобы успокоить. Движение было совершенно отцовским. Девка замолчала, зато принялась корчить Брэшену рожи. Молодая мать не переглядывалась с мужчиной. Она напряженно думала. И уже было понятно, кто главный в этом семействе.

– Идемте, – наконец сказала Сейлах, указывая на домик. – А ты, Хромуша, беги разыщи Маму. Только смотри не напугай ее. Просто скажи, прибыл, мол, человек с весточкой от Кеннита. Поняла? Ну, ступай! – И повернулась к Брэшену: – Мой муж останется тут, чтобы приглядывать за твоими парнями. Если кто из них шелохнется – ты у нас мигом с жизнью простишься! Дошло?

– Дошло, – смиренно кивнул Брэшен и обратился к матросам: – Ждите меня здесь. Ничего не предпринимайте. Я скоро вернусь!

Несколько человек кивнули головами. Чувствовалось, насколько не по сердцу им эта затея.

Хромоножка между тем умчалась бегом – только комья земли взвились из-под босых пяток, когда она напрямик пронеслась через перекопанный огород. Деджи скрестил могучие руки на груди и враждебно уставился на матросов. А Брэшен двинулся следом за женщиной.

Он чуть не подпрыгнул от неожиданности, когда среди серости и сырости вдруг прокукарекал петух. Брэшен запоздало спросил себя: а что, если он таки просчитался? Возделанная земля, куры, козы, свиньи, овечки… Остров мог прокормить довольно солидное поселение.

– Шевелись! – резко бросила Сейлах.

У двери домика она опередила его, первой вошла внутрь и сразу взяла на руки истошно орущего младенца. И одной рукой прижала ребенка к себе, не выпуская, впрочем, ножа из другой.

– Сядь, – велела она.

Брэшен сел и стал с любопытством оглядываться. Вся обстановка свидетельствовала, что у здешних обитателей, может, и отсутствовало умение, зато времени имелось в избытке. Стол, стулья при нем, кровать в углу – все явно было сработано собственными руками. Не слишком изящно, но очень надежно. То есть комнатка получилась в своем роде очень даже уютная. В очаге еще горел огонь, и Брэшен обрадовался его теплу, такому желанному в промозглый день. Между тем ребенок на руках у матери вскоре притих: она, сама того не замечая, покачивалась, баюкая дитя.

– Славный у тебя дом, – сказал Брэшен.

Она настолько не ожидала ничего подобного, что даже глаза округлились.

– Ну… нам нравится, – нехотя выговорила она затем.

– Уж всяко не сравнить с теми клопиными дырами, где и мне и тебе доводилось бывать.

– Точно, – согласилась она.

Тут Брэшен сообразил наконец пустить в ход весь, какой мог, удачнинский лоск. Пустая болтовня в ожидании хозяйки – это, знаете ли, тоже искусство. Он даже подвинулся на стуле, приняв позу, явственно говорившую – он полностью уверен в гостеприимстве этого дома.

– И ребенка растить тут, наверное, хорошо будет, – проговорил он доброжелательно. – Сколько простора, чтобы носиться на свободе, сколько всяких мест, чтобы исследовать! Он, смотрю, у тебя здоровенький: оглянуться не успеешь, а он уже по всему острову шастает.

– Поживем – увидим, – отозвалась Сейлах. И на мгновение даже отвела от него взгляд, чтобы посмотреть на ребенка.

– Ему ведь, если я что-нибудь понимаю, около года? – высказал он предельно невежественную догадку.

Сейлах впервые улыбнулась.

– Скажешь тоже. – И она легонько подшлепнула наследника по попке. – Хотя для своего возраста и впрямь богатырь!

Звук, раздавшийся за дверьми, вернул женщину к бдительности. Брэшену оставалось лишь надеяться, что былое враждебное недоверие уже не вернется. Он старательно сохранял расслабленную «домашнюю» позу, несмотря на то что в комнату всунула голову зубастая Хромоножка. А всунув, тотчас наставила на него палец и свирепо заклеймила:

– Гнусный лжец! Мерзкий работорговец!

– Брысь отсюда, Хромуша! – строго прикрикнула Сейлах.

Та послушно исчезла, а Брэшен обратил внимание на странное бормотание, слышавшееся извне. Когда же внутрь вошла пожилая женщина, Брэшен мгновенно понял – перед ним была именно та, кого он искал. Фамильного сходства ведь не спрячешь. А Кенниту определенно достались материны глаза. Женщина смотрела на него, вопросительно наклонив голову. На руке у нее висела корзинка, в ней влажно поблескивали шляпки грибов.

Потом она обратилась к Сейлах с неразборчивым, но явно вопрошающим звуком. Та ткнула в сторону Брэшена своим ножом – дескать, вот он.

– Явился тут, понимаешь, со стороны причала, и с ним шестеро молодцов. Говорит, у него для тебя весточка от Кеннита. Правда, спрашивал он о тебе как-то странно. То называл госпожой Ладлак, то вовсе вдовой Люкто.

Пожилая уставилась на Брэшена, словно глазам своим не веря. Ее брови поползли вверх, придавая лицу вид преувеличенного удивления, губы опять что-то пробормотали. Ее неспособность говорить нимало не облегчала задачу Брэшена, желавшего с ней столковаться. Он покосился на Сейлах, лихорадочно соображая, с чего бы начать и чем кончить. Совершенный наказывал ему говорить с нею начистоту. Но вот следовало ли откровенничать на глазах у свидетельницы?

В конце концов он негромко проговорил:

– Меня доставил сюда корабль по имени Совершенный…

Ему следовало заранее догадаться, каким потрясением окажутся для нее эти слова. Мать Кеннита аж зашаталась. И схватилась, чтобы устоять, за край стола. Сейлах поспешно шагнула к ней и поддержала.

– И нам нужна твоя помощь, почтенная, – продолжал Брэшен. – Совершенный просит тебя поехать с нами. И увидеться с Кеннитом.

– Ты ни в коем случае ее не заберешь! Мы никуда не пустим Маму одну! – грозно предупредила Сейлах.

– Почтенная госпожа может взять с собой всех, кого пожелает. – Брэшен решил действовать по принципу «все или ничего». – Никто не собирается чинить ей обиду. Я уже говорил тебе это и с удовольствием повторю. Я приехал сюда, чтобы отвезти госпожу к сыну.

Мать Кеннита наконец подняла склоненную голову и стала смотреть на Брэшена. Ее бледно-голубые глаза обладали невероятно острым, проницательным взглядом. Уж она-то наверняка догадалась, что упоминавший имя Совершенного ни под каким видом не мог быть посланником Кеннита. И еще она знала: он, может, вправду не собирался ее обижать, но плавание им предстояло в любом случае опасное. У нее был взгляд мученицы родом из древних времен. Она бесконечно долго вглядывалась в глаза молодого капитана.

А потом просто кивнула.

– Она говорит, что хочет поехать с тобой, – неизвестно зачем «перевела» для него Сейлах.

Мать Кеннита подала ей еще какой-то знак. Густо татуированная – знак опасной рабыни – женщина несказанно изумилась.

– Его? – спросила она. – Его-то тебе зачем с собой тащить?

Мать Кеннита властно выпрямилась и топнула ногой, подтверждая свое непременное желание. Последовал еще жест: она как будто поворачивала что-то рукой. Сейлах уставилась на Брэшена, словно он опять был во всем виноват.

– Ей точно можно взять с собой всякого, кого бы она ни захотела? Ты, морячок, ничего, случаем, не перепутал? Тебе именно так и велели сказать?

Брэшен важно кивнул, втихомолку гадая, во что, собственно, он впутывается. Он понятия не имел, что там за таинственный «он», но идти на попятный было слишком опасно. Он снова посмотрел пожилой женщине в глаза. И проговорил:

– Совершенный сказал, что я должен довериться тебе.

Мать Кеннита ненадолго прикрыла веки. Когда же она вновь посмотрела на Брэшена, ее глаза были полны слез. Она яростно замотала головой, потом повернулась к Сейлах. И забормотала быстро-быстро, помогая себе энергичными знаками и взмахами рук. Сейлах, нахмурясь, принялась пояснять:

– Ей надо собрать кое-какие вещи, совсем немного. Говорит, чтобы ты шел обратно к причалу, она туда подойдет, как будет готова.

И вот так все просто? Брэшен, не в силах поверить, снова перехватил взгляд бледно-голубых глаз, и женщина принялась утвердительно кивать. Да, она явно хотела, чтобы все было сделано именно так. Ну и хорошо.

– Я буду ждать тебя, – откланялся Брэшен.

– Ты погодь-ка, – придержала его Сейлах. И выглянула наружу. – Эй, Хромуша! Ну-ка брось это! Брось, говорю! Мама сказала, мы должны его отпустить назад по тропе. Попробуй только стукни его этой штукой, как есть тебя выпорю! Ну? Я кому говорю?

Снаружи, непосредственно за дверью, стукнуло оземь раздраженно брошенное полено.

А татуированная женщина продолжала распоряжаться:

– Лучше сбегай скажи Деджи, что Мама дозволяет ему идти с миром. Скажи ему: все в порядке, все хорошо. Беги быстро!

Девушка проворно умчалась. Брэшен вполне отдавал себе отчет: если бы не предусмотрительность Сейлах, полоумная, пожалуй, вышибла бы ему мозги. От этой мысли у него запоздалый холодок пробежал по спине.

– Это она такая с тех пор, как ей довелось посидеть на цепи, – хмуро объяснила Сейлах. – Сначала совсем плоха была, теперь вроде как выправляется. А поделать с собой все равно ничего не может!

Тон у Сейлах был такой, словно Брэшен ее в чем-то обвинял.

– Не ее в том вина, – проговорил он вполголоса.

Он смотрел в спину резво мчавшейся Хромоножке. Сколько ей было лет? Уж не больше шестнадцати. И она вправду сильно припадала на одну ногу. Вот она подоспела к здоровяку Деджи. Тот выслушал, оглянулся в сторону домика, увидел Сейлах на пороге и кивнул – понял, мол.

Брэшен еще раз поклонился и вышел. Хромоножка гримасничала изо всех сил, провожая его угрожающими и непристойными телодвижениями. Деджи так и не произнес больше ни слова, лишь продолжал неотступно следить взглядом за Брэшеном. Брэшен торжественно кивнул ему, проходя мимо, но на лице бывшего раба не отразилось никаких чувств. Молодой капитан невольно спросил себя, что скажет или сделает этот верзила, когда выяснится, что мать Кеннита надумала увезти его с собой от жены!

* * *

– Ну хорошо. Сколько ждать-то будем? – поинтересовалась Янтарь.

Брэшен только плечами пожал. Расставшись с обитателями Ключ-острова, он незамедлительно вернулся со своими спутниками на корабль и сразу рассказал Янтарь обо всем. Его матросы, отряженные в лес на охоту, между тем, торжествуя, потрошили двух щетинистых кабанов, заколотых копьями. Они не отказались бы сходить на промысел еще, но Брэшен настоял на том, чтобы вся команда поднялась на борт. Мало ли что! Беспечность могла слишком дорого обойтись.

Совершенный молча выслушал не слишком длинный рассказ своего капитана. Янтарь выглядела очень задумчивой.

– Бояться вам нечего, – произнес вдруг корабль. – Она непременно придет. – И он отвернулся, словно не желая, чтобы они увидели выражение его лица. Потом пояснил: – Она любит Кеннита так же сильно, как любил его я.

Эти слова ни дать ни взять произвели магическое действие. Брэшен увидел, как на тенистой тропке наметилось какое-то движение. Мгновением позже на открытый берег вышла мать Кеннита. Она взглянула вперед, увидела Совершенного. И ее ладони взлетели к безъязыкому рту. Она смотрела и смотрела на него.

За ее спиной возник Деджи. Он нес на плече мешок с вещами, а в свободной руке… В свободной руке он держал конец цепи. На другом конце этой цепи, спотыкаясь, брело некое отдаленное подобие человека. Бледнокожее, сплошь заросшее волосами – и тощее, точно сделанное из хворостин. Закованный отворачивался от света, как будто тот причинял ему боль.

– Эт-то еще что такое? – в ужасе прошептала Янтарь.

– Должно быть, скоро выяснится, – столь же тихо ответствовал Брэшен.

Позади всех двигалась Сейлах. Она катила тачку, полную картошки и репы. Наверху кучи кудахтали, били крыльями несколько связанных кур. Янтарь первая сообразила, что к чему, и вскочила на ноги:

– Пойду гляну, что мы можем предложить им взамен! Да, и как будем торговаться: щедро или прижимисто?

Брэшен снова пожал плечами.

– На твое усмотрение, – сказал он. – Мы, конечно, совсем не богачи. Но, думаю, их порадует любой предмет обихода, который они сами для себя сделать не могут!

Все опять совершилось с удивительной легкостью и быстротой. Мать Кеннита проследовала на палубу и немедля устремилась на бак. Она тащила с собой объемистый пакет, завернутый в парусину. Человека в цепях было гораздо трудней поднять на борт. Он оказался не в состоянии одолеть трап, и в конце концов его подняли как груз – на лебедке. Оказавшись на палубе, он свалился мешком и только тихо стонал. Покрытые шрамами руки прикрывали голову, как если бы он в любой миг ждал удара. Брэшен понял: у бедолаги ушли все силы на то, чтобы дойти сюда по тропе. Янтарь тем временем усердно торговала, вернее, придумывала, чем бы еще таким снабдить островитян. Из рук в руки перешли запасные иголки и разные инструменты из корабельного сундука для дельных вещей,[20] а также ткань и предметы одежды из пожитков погибших членов команды. Брэшену глубоко претила мысль о том, чтобы покупать еду за вещи убитых, но матросы явно не возражали, ну а Сейлах, та была просто в полном восторге. Щедрость Янтарь окончательно растопила в ее душе все остатки враждебности и подозрений.

– Обещайте только, что вправду позаботитесь о Маме! – потребовала она на прощание.

– Всенепременно позаботимся, – искренне пообещал Брэшен.

Сейлах и Деджи смотрели с берега, как отплывал Совершенный. Брэшен стоял на баке и вместе с матерью Кеннита смотрел, как поднимается из воды якорь. При этом он без конца спрашивал себя, как-то Кеннит поступит с оставшимися на острове, когда выяснит, до чего легко они выдали постороннему его мать. Потом он покосился на пожилую женщину. Та выглядела очень спокойной, и совесть у нее была определенно чиста. Брэшен повернулся к Янтарь.

– Пусть вещи Альтии перенесут из каюты старпома в мою. Теперь там будет жить Мама. Да, и проследи, чтобы кто-нибудь разбил цепи этого бедолаги и дал ему поесть. Во имя Са, чтоб я понимал, на что ей понадобилось брать его с собой! – но, думаю, всему есть причина.

– Наверняка, – ответила Янтарь, причем до того странным тоном, что Брэшен даже обрадовался, когда резчица ушла исполнять его распоряжение.

Мать Кеннита никуда не уходила с бака, пока выбирали якорь и Брэшен распоряжался отплытием. Она пристально следила за действиями матросов и время от времени одобрительно кивала. Чувствовалось, что она была близко знакома с работой на парусном корабле. Когда же Совершенный начал набирать ход, она вскинула голову, а руки со старчески выступающими венами принялись гладить поручни: так мать, гордясь, гладит по плечу любимого сына.

Вот ветер наполнил паруса, и корабль заскользил по волнам прочь от берега маленькой бухты. Тогда женщина развернула свой парусиновый сверток. Брэшен подошел к ней и увидел, что в пожелтевшей материи хранились три большие, пухлые старинные книги.

– Бортжурналы! – вырвалось у него. – Бортовые журналы живого корабля «Совершенный» из Удачного, что на Проклятых берегах!

– Знаю, – в высшей степени серьезно подтвердил Совершенный. – Знаю.

Тут за спиной Брэшена прозвучал хриплый, каркающий голос.

– Трелл, – позвал он. – Брэшен Трелл!

Молодой капитан недоуменно обернулся. Янтарь поддерживала под руку изможденного узника Ключ-острова.

– Сказал, что ему непременно нужно с тобой поговорить, – тихо пояснила она.

Узник не дал ей договорить. У него были синие глаза, из которых неудержимо точились слезы, руки тряслись, как у столетнего старика, а голова, кажется, не сидела прямо на шее – все время покачивалась и моталась. Вид был, чего уж там, жуткий.

– Я – Кайл Хэвен, – прохрипел он. – И я хочу вернуться домой. Я просто хочу вернуться домой.

Глава 28

Драконьи сны

Тинталья ожесточенно работала крыльями. Рэйн, стиснув зубы, смотрел на стремительно приближавшийся берег. Ветер между тем немилосердно шквалил; приземление грозило стать весьма непростым. И вот когтистые задние лапы драконицы коснулись песка, Тинталья неловко побежала, гася скорость, и ее тело – хочешь не хочешь – наклонилось вперед. На сей раз она умудрилась не выронить Рэйна, лишь непроизвольно сжавшиеся когти добавили ему синяков на груди. Когда Тинталья выпустила его, он довольно удачно поднялся на ноги и сразу отскочил прочь, а драконица встала на четвереньки. Впрочем, сказать про Рэйна, что он встал на ноги, было бы изрядным преувеличением. Они его не особенно-то держали. И, отойдя на несколько шагов, он блаженно осел на мокрый песок, до ужаса довольный, что снова оказался на твердой земле.

– Драконы не созданы для того, чтобы вот так приземляться! – пожаловалась Тинталья.

– А люди – для того, чтобы их бросали, как кукол, – устало парировал Рэйн. Ему было больно даже дышать.

– Об этом-то я и предупреждала тебя, когда ты втравил меня в свою безумную затею.

– Лети, охоться, – отмахнулся Рэйн. С ней все равно бесполезно было спорить, пока она не насытится. Что бы они ни обсуждали, он неизменно оказывался во всем виноват.

– Поди найди что-нибудь съестное при таком освещении! – фыркнула она. Но потом, уже изготавливаясь для взлета, пообещала: – Постараюсь и тебе кусочек свежего мясца захватить.

Так она всегда теперь говорила. Причем, что самое интересное, иногда даже не забывала исполнить обещанное.

Рэйн не пытался подняться, покуда у него над головой не утих ветер, поднятый могучими крыльями. Только тогда он с изрядным усилием встал и заковылял прочь от берега, туда, где виднелся край леса. То, чем он собирался заняться, успело составить для него приевшийся ритуал. Поиски дров. Костер. Пресная вода, если удавалось найти ручеек. Или вода из бурдюков, если ручейка поблизости не оказывалось. Потом скудный ужин, самым прискорбным образом уменьшавший его и так оскудевавший припас. И наконец он свернется возле костра, чтобы постараться уснуть. Тинталья была права насчет сегодняшней охоты. Короткий зимний день успел отгореть, на потемневшем небе появлялись первые звезды. Ночь будет ясная и холодная. И завтра, наверное, ему не придется от зари до зари мокнуть под дождем. Ему предстояло лишь мерзнуть.

От нечего делать Рэйн задумался о том, как, интересно, продвигалась у его соплеменников работа по уговору с Тинтальей. Углублять дно Дождевой реки – это вам не в луже прутиком ковыряться. Особенно зимой. Уровень воды падал и поднимался совершенно непредсказуемо, и так же непредсказуемо менялась ее ядовитость. От почти безопасной – до мгновенно разъедающей почти все, кроме диводрева. Да. Татуированные, решившиеся тяжким трудом завоевать титул торговцев из Чащоб, купят это звание поистине дорогой ценой!

Еще Рэйн думал о том, удалось ли народу Удачного достичь единогласия и единства или горожане все-таки передрались. И пытались ли калсидийцы еще на них нападать. Вряд ли: больно уж жестокую трепку задала Тинталья их кораблям. Чего доброго, тень дракона, защищающего город, станет для них достаточным пугалом. Летая над Внутренним проходом, они с Тинтальей видели великое множество калсидийских кораблей. И больших парусников, и галер. Это количество поневоле наводило на мысль, что на уме у врагов были планы более значительные, нежели просто захват Удачного. К тому же корабли двигались к югу, держась так, как было принято у калсидийских воинственных кланов. Один громадный парусник – этакий корабль-матка – и при нем несколько галер для набегов и морских сражений. Эти последние явно не теряли времени по пути. Рэйну разок довелось рассмотреть дымящиеся развалины какой-то деревни. Наверное, это было пиратское поселение, походя разгромленное захватчиками.

Минуя калсидийские корабли, Тинталья не упускала случая порезвиться. Угрожающе пикировала на них – и явно наслаждалась той паникой, которая воцарялась на палубах, тем, как от хищного посвиста ее крыльев теряли ритм весла и принимались бестолково бить по воде. Гребцы закрывали лица руками и прятались под скамьи, а матросы на мачтах кувырком скатывались по снастям. Разок Рэйн видел даже, как насмерть перепуганный человек попросту сиганул с мачты – и пропал в пучине морской.

И каждый без исключения корабль, мимо которого они вот так проносились, отравлял душу Рэйна мучительными сомнениями. Может, именно на этом судне держали в плену его Малту? Тинталья, правда, высокомерно заявила ему, что если она вправду приблизится к месту Малтиного заточения, то непременно ощутит ее присутствие.

«Ты не наделен этим чувством, у тебя даже органа для него нет, ну так как же я тебе объясню? – добавила она снисходительно. – Сам подумай: как ты расскажешь о запахах лишенному обоняния? Так с какой стати это мое чувство представляется тебе, самое мягкое, сомнительным, если не откровенно мистическим? По мне, это почти то же, что унюхать в кромешной темноте цветущие яблони…»

Помнится, пробудившаяся надежда едва не разорвала ему сердце. Однако сомнения и беспокойство никуда не исчезли. Каждый новый день был в первую очередь еще одним днем без нее. И что гораздо хуже, еще одним днем для нее в калсидийском плену. Рэйн успел тысячу раз проклясть неуемное воображение, без конца рисовавшее ему беспомощную Малту в чьих-то грубых и жестоких руках. А укладываясь у костра, молился, чтобы ночь миновала без снов. Ибо если он видел сон, то о Малте, и почти каждый превращался в кошмар. Тем не менее перестать думать о ней было для него все равно что перестать дышать. Он вспоминал о том, как в последний раз увидел ее. Они с нею уединились, забыв думать о какой-либо благопристойности, и он обнял ее. Она пожелала увидеть его лицо, а он ей отказал в этом. «Ты увидишь меня, когда пообещаешь выйти за меня замуж», – вот как он выразился тогда. А теперь, наверное в наказание, ему снилось, будто он наконец-то обрел ее и прижал к сердцу… и сдуру позволил приподнять вуаль. И всякий раз в этих снах она в ужасе отшатывалась прочь и рвалась из его объятий.

Нет, так не пойдет. С подобными мыслями ему никогда не уснуть! И Рэйн начал представлять себе Малту у окна: она стоит там и глядит с высоты на Трехог, а он, Рэйн, расчесывает гребешком ее роскошные черные волосы. Ее пряди – словно тяжелый шелк в его руках, и он чувствует их аромат. Да, так оно и было, и они были вместе, и им ничто не грозило. Воспоминание о том чудесном дне показалось Рэйну медовой конфетой. Он улыбнулся.

Он уже уплывал в сон, когда вернулась Тинталья. Она часто будила его так, как сейчас: брала и подкидывала в костер сразу слишком много хвороста. А потом – и это тоже успело войти в привычку – укладывалась, как и теперь, рядом с ним, отгораживая его своим телом от ночного холода. Обширный бок драконицы не давал улетучиваться теплу. Когда же бревна, сваленные Тинтальей в огонь, задымились и дружно начали разгораться, Рэйн наконец-то согрелся как следует – и уснул спокойно и глубоко.

Во сне он снова расчесывал густые блестящие волосы. Только теперь Малта смотрела вдаль не из окна, а с носовой палубы корабля. Ночь была ясная и холодная. Ярко горели звезды, отчетливые на темном небе. Рэйн услышал, как на ветру хлопал перекладываемый парус. А на горизонте звезды затемнялись вырастающими из воды силуэтами островов. Рэйн присмотрелся к звездам, и вдруг они расплылись у него перед глазами… то есть у нее перед глазами. Глаза Малты были полны слез.

– И как только я дошла до жизни такой? – тихо спросила она у ночного моря. – Я одна. Совсем одна.

Она опустила голову, и Рэйн ощутил, как скатились по щекам теплые соленые слезы. У него сердце перевернулось в груди. Но лишь для того, чтобы в следующий миг гордо забиться: Малта вновь вскинула голову и сжала зубы, запрещая себе распускать нюни. Она была полна решимости и не подпускала отчаяние к душе. И Рэйн стоял с ней на палубе корабля, гордясь милой подругой.

В этот миг у него не было большего желания, нежели оказаться там, подле нее. Малта не какая-нибудь тихая, смирная девушка-голубка, только ждущая, чтобы мужчина защищал ее и укрывал от всех зол мира. Нет! Это истинная тигрица, внутренне сильная и неукротимая, точно ветер, что вздымал ее волосы. Достойная подруга и надежная опора в тяжкий час мужчине из Дождевых чащоб. Рэйну даже показалось, будто сила его чувства изошла туда, к ней, и окутала ее, словно теплым плащом.

– Малта, любимая, пусть поддержит тебя моя сила, – прошептал он. – Ибо сама ты – надежда моего сердца и оплот моего духа.

Она так и крутанулась при этих словах.

– Рэйн? – вырвалось у нее. – Рэйн, это ты?

И ее голос был полон такой надежды, что Рэйн вздрогнул и проснулся. У него за спиной, скрипя галькой, зашевелилась Тинталья.

– Так-так, – сонным голосом протянула она. – Вот уж удивил ты меня! Я-то полагала, только Старшие были способны к самостоятельным сновидческим путешествиям.

Рэйн хватал ртом воздух.

– Это напомнило мне наш с ней опыт со сновидческой шкатулкой, – выговорил он затем. – Сейчас все было так реально. Было ведь, правда? Я стоял там с ней, как наяву!

– Да, ты вправду разделил ее восприятие мира, и все было взаправду, – подтвердила драконица. – А что такое сновидческая шкатулка?

– Это изобретение моего народа. Им иногда пользуются возлюбленные, когда находятся в разлуке. – Тут Рэйн запоздало прикусил язык. Ему не хотелось упоминать, что шкатулки работали в основном благодаря тонко измельченному диводреву, перемешанному с сонными зельями. Он продолжал после некоторой запинки: – Однако при пользовании шкатулкой влюбленные обычно разделяют некую сообща придуманную реальность. А сегодня мне показалось, что Малта бодрствовала – но я был с ней, я посетил ее разум!

– Посетил, – самодовольно заметила драконица. – Жаль, ты пока еще плохо владеешь искусством путешествий во сне. Будь ты опытнее, ты сумел бы обратить на себя ее внимание. Тогда она рассказала бы тебе, куда же ее все-таки занесло!

Рэйн усмехнулся:

– Я видел расположение звезд и теперь могу судить, каким курсом идет ее судно. И – самое главное – я узнал, что ее не держат взаперти и не мучают. Ах, драконица, ты представить не можешь, как это окрылило меня.

– Да прямо, не могу, – негромко засмеялась она. – Рэйн, Рэйн, чем дольше мы с тобой путешествуем бок о бок, тем тоньше становятся между нами все стены. Все те Старшие, кто умел путешествовать во сне, были близкими друзьями драконов. И я подозреваю, что твоя новообретенная способность имеет тот же источник. Да видел бы ты себя в зеркале! Ты же день ото дня становишься все больше похож на меня. Ты что, родился с такими медными глазами? И светились они у тебя так ярко, как светятся сейчас? Вот уж сомневаюсь! У тебя недаром побаливает спина: твое тело меняется, ты растешь. Присмотрись к своим рукам: ногти становятся толще, они начинают напоминать когти. А свет костра переливается в чешуях, украсивших твой лоб. Мой народ налагал отметины на твое племя, даже лежа замурованным в коконах. А уж теперь, когда драконы вновь пробудились и вышли под солнце, все те, кто пожелает с нами дружить, станут носить зримые свидетельства этой связи. Так что, Рэйн, если ты найдешь себе самку и вы с ней зачнете детей – эти дети станут новым поколением возродившихся Старших!

Рэйн задохнулся и рывком сел, глядя на свою могучую спутницу. Тинталья же распахнула жуткие челюсти в сладком зевке. И обратилась к нему без слов:

Да открой же ты наконец свои мысли! Я тоже хочу увидеть звезды и острова, которые ты успел заметить. Чего доброго, сумею что-то узнать… Завтра на рассвете мы полетим на поиски женщины, достойной быть матерью Старших!

* * *

Малта даже сделала несколько неуверенных шагов в темноте.

– Рэйн? – еще раз шепотом позвала она.

Сердце бешено колотилось. Она знала, что все это лишь махровая глупость, что ей попросту померещилось. И тем не менее присутствие Рэйна было настолько реальным! Она почувствовала, как он прикоснулся к ее волосам, она обоняла его запах. Нет. Невозможно. Это по-детски разыгралось воображение, это душа потянулась к невозвратному прошлому. Даже случись ей некоторым чудом возвратиться в Удачный, все равно жизнь уже не вернется в прежнее русло. Тут и шрам, который она обречена носить до конца своих дней, и неизбежные кривотолки. Может, сам Рэйн даже и не откажется возобновить прежние отношения, но его семья наверняка запретит сыну жениться на «этой». Да, теперь она всегда будет «эта» Малта Вестрит. Женщина с непоправимо погубленной репутацией. Так что самое лучшее, что она сможет сделать по возвращении, – это зажить тихо и скромно где-нибудь в сторонке и поменьше показываться на глаза людям.

Малта упрямо выставила челюсть и решила почерпнуть силу в гневе. Нет уж! Коли так, лучше уж ей совсем не возвращаться туда. Она еще поборется со своими злосчастьями – ну-ка, кто кого! Она еще проложит себе дорогу и обретет какую-то новую жизнь. Хватит сокрушаться о прошлом! Оно все равно не вернется на ее зов, только душу изранит.

И Малта решительно отодвинула прочь все мысли о Рэйне, чтобы вместо этого трезво и холодно произвести, так сказать, смотр оставшимся войскам. У нее было ее тело. И ум. И она постарается наилучшим образом использовать их.

Она выбралась на ночную палубу, чтобы немного побыть в одиночестве, подальше от двоих мужчин, не дававших ей последнее время никакого житья. Каждый из этих двоих на свой лад, но с одинаковым упорством старался завладеть ее телом. Капитан Рыжик явно предвкушал, как примется наставлять ее в науке чувственных удовольствий. А сатрап… Для этого хмыря ее тело было что леденец для ребенка. Верное средство от горестей и обид. Рыжик при каждом удобном случае старался произвести на нее впечатление. Касго пытался лапать ее и без конца ныл. То и другое было одинаково противно; тот и другой были опасны, каждый по-своему. Обоих следовало отваживать, но с умом, так чтобы не теряли последней надежды. Малта успела обнаружить, что мужчины легко идут на поводу у воображения. До тех пор, пока капитан Рыжик и сатрап будут полагать, будто еще чуть-чуть – и она сдастся, они будут из кожи вон ради нее лезть. Глупо было бы этим не воспользоваться, особенно в ее положении. И Малта пользовалась. От капитана Малта успела добиться кое-каких мелких послаблений, собственно делавших ее жизнь на корабле более-менее сносной. Она теперь могла гулять по палубе в одиночку, обедать за его столом и даже относительно свободно высказывать свое мнение. Сатрап же, сам того не ведая, снабжал ее крупицами полезных сведений, когда, распуская перед ней павлиний хвост, хвастался роскошной жизнью во дворце.

Эти крупицы знаний ого-го как пригодятся ей, когда она будет выкупать свою и его свободу у Кеннита.

Ибо Малта была твердо намерена добиться освобождения Касго за выкуп. А с ним вернуть свободу и себе. Проведя с этим человеком в плену немалое время накоротке, Малта стала в некотором смысле считать его чем-то вроде своей собственности. Да, он был порядочным говнюком, да, он временами выводил ее из себя. Но собственническое чувство было тем не менее налицо. Она ведь худо-бедно сберегла ему жизнь и здоровье. Соответственно, если кто и должен был извлечь выгоду из его плена, то в первую очередь она – Малта Вестрит. А потом сатрап Касго станет ключом к ее выживанию в Джамелии. Когда сатрапа передадут вельможам, которые явятся его выкупать, она уйдет с ним. Ибо к тому времени станет для него незаменимой.

Это, конечно, не произойдет само по себе.

Малта призвала на помощь все свое мужество: необходимость каждодневного общения с сатрапом по-прежнему вселяла в нее ужас. Поразмыслив, она оставила этак по-девичьи распущенными свои волосы – последнее, что в ней еще оставалось красивого, – и постучала в дверь его маленькой каюты.

– И что тебе понадобилось попусту тревожить меня стуком? – раздался в ответ горестный стон. – Ты же войдешь все равно, не считаясь с моим желанием или нежеланием видеть тебя!

– Это верно, о мой повелитель, – согласилась она, переступая порог. Внутри было почти совсем темно, лишь лампа плевалась маслом, кое-как разгоняя мрак. Малта поправила фитилек, отчего светильничек немедленно ожил, и присела в изножье кровати. Сатрап сидел скрючившись, обхватив руками колени и опираясь спиной о подушку. Малта заранее предвидела, что застанет его бодрствующим. Обычно он предпочитал почивать днем, а ночью предавался мрачным раздумьям. И насколько ей было известно, он ни разу не высовывался за дверь с тех самых пор, как они попали на судно. Он показался ей сущим мальчишкой. Обиженным мальчишкой, надувшимся на весь белый свет. Малта принудила себя улыбнуться и спросила:

– Как чувствует себя сегодня мой царственный господин?

– В точности как и вчера, – был хмурый ответ. – И назавтра все будет в точности так же. Я бесконечно несчастен. Я болен. Мне скучно. Меня все предали.

Последнюю фразу сопроводил испепеляющий взгляд в сторону Малты.

Малта даже ухом не повела.

– Государь скромно приуменьшает, – сказала она. – Сегодня он выглядит гораздо здоровее вчерашнего. Все дело в том, что в этой маленькой каюте стоит невыносимая духота. Между тем снаружи дует приятный свежий ветерок. Я и подумала: может, его величество соблаговолит пройтись по палубе вместе со мной?

Она знала, что морская болезнь наконец-то перестала мучить его. По крайней мере последние два дня он определенно ел с аппетитом. Это притом что еда оставалась такой же грубой и простой – обычный корабельный рацион, как у всех. Тем не менее жалобы на пищу прекратились. И, говоря о его вернувшемся здоровье, Малта не так уж и покривила душой. Сегодня – в самый первый раз за все время их знакомства – у него был вполне ясный и осмысленный взгляд.

Он поинтересовался:

– Не вижу, зачем бы мне тащиться наружу?

– Ради разнообразия хотя бы, – улыбнулась она. – Быть может, государю понравится.

– Хватит, – проворчал Касго голосом, которого она до сих пор тоже ни разу не слышала.

– Повелитель? – недоуменно переспросила она.

– Довольно надо мной издеваться. Государь то, повелитель се… В то время как я уже не являюсь ни тем ни другим! А ты – ты просто презираешь меня. Так может, уже хватит притворства? Оно только унижает и тебя, и меня!

– Наконец-то слышу речи, достойные мужчины, – ляпнула Малта прежде, чем ее разум родил что-нибудь более подходящее.

Касго зло посмотрел на нее:

– А как иначе я могу говорить?

– Я обмолвилась в сердцах, государь, – солгала Малта.

– Часто же с тобой это происходит. Со мной тоже, кстати. И это твоя единственная черта, которая мне нравится, – буркнул джамелийский монарх.

«Он – моя собственность», – напомнила себе Малта, и это помогло ей продолжать улыбаться. Тем временем Касго завозился в постели, потом спустил ноги на пол. И неуверенно встал.

– Ладно, уговорила, – бросил он коротко. – Пошли наружу.

Дежурная улыбка, которую Малта про себя называла придворной и наловчилась носить точно приклеенную, помогла ей скрыть изумление. Она разыскала подходящий плащ и накинула его сатрапу на плечи. Плащ висел на исхудалых плечах, точно на вешалке. Она распахнула дверь, и он вышел первым (а как же!), опираясь рукой о стену. Шел он, точно какой калека, маленькими запинающимися шажками, но Малта и не подумала его торопить. Когда они наконец достигли двери на палубу, она и ее перед ним растворила, и в лица обоим ударил холодный ночной ветер. Сатрап так и захлебнулся им и замер на месте.

Малта успела решить, что сейчас он неминуемо повернет обратно, в духоту и тепло осточертевшей каюты, однако ошиблась. Сатрап упрямо двинулся вперед. Выбравшись на открытую палубу, он так закутался в плащ, как если бы там царил настоящий мороз. Прежде чем отойти от рубки, он огляделся по сторонам и даже посмотрел вверх. А потом все так же по-стариковски проковылял к поручням. Он так всматривался в темное море и такое же темное небо, как будто попал, самое меньшее, в иной мир. Малта молча держалась с ним рядом. Сатрап отдувался, словно только что пробежал немалое расстояние. Спустя некоторое время он заметил вслух:

– До чего же сей мир огромен и дик. Я не мог вполне осмыслить эту огромность, пока не выехал из Джамелии!

Малта тихо отозвалась:

– Думается, государь, твои вельможи и в особенности твой почтенный отец почитали за лучшее всячески оберегать наследника Жемчужного Трона.

– Было дело когда-то, – начал он неуверенно, и морщина прорезала его лоб. – Знаешь, это все равно что какую-то другую жизнь вспоминать. Когда я был мальчишкой, я часто ездил охотиться с соколом и неплохо держался в седле. Мне было лет восемь, когда я вызвал массу разговоров, приняв участие в летних скачках. Я соревновался с другими мальчиками и юношами Джамелии. Я не одержал победы. Помню, мой отец все равно хвалил меня, но я-то сам как расстроился! Видишь ли, до того дня я и понятия не имел, что могу проиграть. – Он умолк, и Малта прямо-таки чувствовала, как напряженно работала его мысль. – Понимаешь, никто не позаботился меня этому научить. Я бы сам, наверное, до всего дошел, но мои воспитатели тотчас отставляли любое занятие, если видели, что я в нем не преуспеваю. Зато всякий мой успех восхвалялся просто до небес, словно чудо какое. Учителя и наставники хором уверяли меня, что я – исключительное дарование во всех областях. И я верил им. Вот только во взгляде отца все чаще мелькало разочарование. Когда мне исполнилось одиннадцать, я приступил к постижению мужских удовольствий. Изысканные вина, необыкновенные смеси курительных трав, умелые женщины. Я то и дело получал их в подарок от придворных вельмож и чужеземных посланников и, конечно, ко всему приобщился. Да, вот уж в чем я преуспел так преуспел! Верно подобранное вино, верно составленное зелье для трубки, подходящая женщина – и мужчина чувствует себя владыкой вселенной. Известно ли тебе это? Ну а я в то время – не знал. Я думал: да, так оно и есть, вот он я какой замечательный! Блистательный, словно коронные драгоценности Джамелии. – И резким движением сатрап повернулся спиной к морскому простору. – Веди меня назад. Ты была не права: здесь, наверху, царит отвратительная холодная сырость!

– Слушаюсь, государь, – пробормотала Малта. Предложила ему руку – и он оперся на нее, трясясь всем телом от холода. Он в самом деле замерз. Он так и шагал с ней до самой каюты.

Когда они вошли, он бросил плащ на пол, забрался в постель и плотно закутался в одеяла.

– Жаль, Кикки здесь нет, – простучал он зубами. – Она всегда так славно согревала меня. Она умела пробудить мою страсть даже тогда, когда прочим женщинам это не удавалось.

– Отдыхай, государь сатрап, – с некоторой поспешностью откланялась Малта. – Не буду больше беспокоить тебя.

Его голос настиг ее у двери.

– Что будет со мной, Малта? Как ты думаешь?

Жалобный тон заставил ее обернуться. Она смиренно потупилась:

– Откуда же мне знать, господин мой.

– Но тебе же известно больше, чем мне. Я ведь только сейчас, впервые с тех самых пор, как стал сатрапом, начал понимать, для чего на самом деле предназначены Сердечные Подруги. Мои, правда, в большинстве своем не очень-то для этого годились. А они должны ведать все те мелочи и детали, которые я в своих государственных делах могу не знать или попросту упустить. А еще они должны всегда отстаивать истину. Не льстить, даже не бояться задеть мои чувства – просто говорить правду прямо в глаза. Вот и ты должна сказать мне горькую правду. Каково мое положение? И что ты можешь мне посоветовать?

– Но ведь я не ношу звания твоей Сердечной Подруги, мой государь.

– Совершенно верно подмечено. И никогда не будешь носить. Тем не менее придется тебе и в этом качестве мне послужить. Давай говори. Так в каком я сейчас положении?

Малта набрала полную грудь воздуха. Вот он и пришел – миг, к которому она так долго готовилась.

– Ты должен стать подарком Кенниту, королю Пиратских островов. Капитан Рыжик полагает, что Кеннит отдаст тебя за выкуп тому, кто предложит бо́льшую сумму, но это лишь его догадки. Если Кеннит в самом деле надумает так поступить, если он решит, что ты можешь принести ему лишь денежную выгоду, то, принимая выкуп, он меньше всего задумается, кому тебя отдает, союзнику или врагу. Капитан Рыжик даже поручил мне выяснить, кто из твоих придворных с наибольшей охотой расстегнет ради тебя кошелек!

Сатрап горько улыбнулся.

– Видимо, – сказал он, – сие означает, что подобные сведения о моих врагах у них и без того есть.

– Этого я не знаю. – Малта напряженно соображала. – Полагаю, тебе следовало бы подумать, который из твоих союзников готов выложить достаточно солидную сумму за твою жизнь. Со временем тебе придется писать этому человеку письмо с просьбой о выкупе.

– Наивное дитя! – фыркнул Касго. – Подобные дела делаются не так. Я сам обсужу с Кеннитом свой выкуп, дам ему соответствующую расписку и потребую, чтобы меня подобающим образом препроводили в Джамелию. Не забывай – я же сатрап!

– Государь… – начала она несколько неуверенно. Однако потом придала своему голосу твердость. «Ты требовал от меня правду в глаза? Ну так получи. А я посмотрю, что ты с ней делать-то будешь…» – Для меня ты по-прежнему государь, но другие люди склонны смотреть на дело иначе. Кеннит не примет никаких расписок – ни от тебя, ни от кого другого. Ему нужен выкуп в звонкой монете. И он захочет позвенеть этими монетами, прежде чем куда-либо отпустит тебя. И ему не будет ни малейшего дела до источника денег, будь то твои вернейшие сподвижники или же люди, вовсе не желающие твоего возвращения в столицу. «Новые купчики», калсидийцы, кто там еще – ему полностью наплевать, если даже ты снова окажешься в заложниках. Вот причина, по которой тебе следует подумать, и очень усердно, о том, чья верность представляется тебе действительно нерушимой. Кто наделен и должной преданностью тебе, и богатством, достаточным, чтобы заплатить за твое освобождение.

Сатрап рассмеялся.

– Ответ столь же прост, сколь и страшен, – сказал он. – Таких людей нет. Я не назову ни единого вельможи, чья верность была бы вне подозрений. Что же касается богатства, то как раз богатейшие больше всех выиграют, если я не вернусь. Погибни я, кто-то должен будет стать новым сатрапом. Так чего ради тратить деньги, выкупая нынешнего обладателя трона, если чуть погодя можно будет заполучить сам трон?

Малта помолчала. Потом тихо спросила:

– Значит, никто не станет платить за тебя выкуп?

Он снова рассмеялся – еще горше прежнего.

– Да нет, меня, конечно, выкупят, и тебя вместе со мной. Нас выкупят те, кто больше всех жаждет моего исчезновения – причем без свидетелей! – И он отвернулся лицом к стене. – Те, кто больше всех радовался при отплытии из Джамелии моего корабля. Те, чьи тонко продуманные советы и подтолкнули меня к этому сумасбродному путешествию. Я же не совсем дурак, Малта. Старинные торговцы Удачного не ошиблись: я пал жертвой заговора. Заговора, в котором замешано высшее дворянство Джамелии, калсидийские посланники и даже «новые купчики». Они таки укусили руку, кормившую их. Они решили: не станет этой руки – и каждый урвет для себя львиную долю всех благ.

– Значит, можно предположить, что прямо сейчас они передрались из-за дележки, – предположила Малта. – То есть опять все упирается в переговоры и торг. Как всегда говорит бабушка: «Подумай, кому это больше всех выгодно?» – Малта напряженно сдвинула брови, хотя это болезненно натянуло кожу кругом рубца. – Еще бабушка говорила так: «Если хочешь влезть в сделку, которую заключают другие, присмотрись, кого от нее ожидает наименьшая выгода. Потом сделай так, чтобы его интерес возрос – и он рад будет взять тебя в партнеры!» Вот так-то. Скажи, кто меньше других заинтересован в том, чтобы убрать тебя с трона?

– Бабушкина премудрость… – отмахнулся сатрап. Но все-таки снова повернулся к ней лицом. – Ты хоть понимаешь, насколько это унизительно? Ты желаешь рассуждать о моей жизни и о судьбе джамелийского трона в терминах ничтожной купеческой сделки! – И он с отвращением фыркнул. – Впрочем, чего еще ждать от дочери торговца? Ваша жизнь только и состоит из купли-продажи. Чему удивляться, если мать с бабушкой даже твое мгновение красоты рассматривали всего лишь как товар на витрине. Во всяком случае, торговец Рестар именно так к делу и подходил!

Малта выпрямилась так, что даже сделалась выше ростом. Она не произносила ни слова до тех пор, пока не уверилась, что полностью владеет собой. «Пора обрастать броней, – сказала она себе. – Подобные мелкие гадости от меня должны просто отскакивать!»

– Торговцы заняты выгодным размещением товара и денег, – проговорила она затем. – Сатрап и вельможи делают то же самое, но только с властью. И ты, благородный государь, впадаешь в заблуждение, полагая, будто эти два рода занятий так уж различаются между собой!

На него эта тирада особого впечатления не произвела. Впрочем, и оспаривать ее умозаключения он не стал.

– Если уж тебе так нужен ответ на твой вопрос, – сказал Касго, – то вот он: мое исчезновение выгодно всем поголовно. Уж по крайней мере всем без исключения вельможам, состоящим при власти и деньгах!

– Понятно. Давай перейдем к тем, у кого нет ни влияния, ни особых богатств. Еще у тебя есть союзники.

– О да. Причем такие, что лучше просто не выдумать. И чем, интересно, они за меня станут платить? Палками да камнями? Навозом и грязной землей?

– Прежде чем раздумывать о форме оплаты, тебе следует определиться с тем, почему твоя жизнь и свобода окажутся для них выгодны. Предъяви им достаточно вескую причину – и нужные средства возникнут сами собой!

Сатрап всея Джамелии прислонился затылком к стене. Восковая кожа и глубокие тени под глазами придавали ему вид не озабоченного правителя, а скорее тяжело больного дитяти.

– Все без толку, – проговорил он безнадежным тоном. – Все так далеко… Никто в Джамелии ради меня не захочет и пальцем пошевелить. А мои враги слишком многочисленны. Меня продадут и зарежут, словно праздничного барашка! – И он повел на нее глазами. – Вот видишь, Малта. Не все покупается и продается, как вы, торговцы, привыкли считать.

И вот тут ее посетила блестящая мысль.

– Но если мы все-таки верно судим о жизни, а, государь? – И она даже наклонилась вперед. – Если вдруг так случится, что я – дочь торговца, выросшая на этой самой купле-продаже, – своими купеческими приемами сумею спасти тебя и твой трон, что мне будет за это, мой повелитель?

– У тебя все равно ничего не получится, так что толку попусту предполагать, – был ответ. Касго вяло отмахнулся: – Ступай прочь. Твоя дурацкая затея с прогулкой по промороженной палубе вконец вымотала меня. Я спать лягу.

– Нет, не ляжешь, – твердо возразила она. – Будешь сидеть здесь в потемках и растравлять свои раны, без конца жалея себя. Может, лучше примешь мой вызов? Ты говоришь, это невозможно, а я говорю, что смогу и сумею. Может, заключим пари? – И она подняла подбородок, перечисляя: – Если я спасу тебя, я и сама буду спасена. Ты дашь мне возможность…

– Ну, только не проси звания моей Сердечной Подруги. Подобного унижения я просто не перенесу. Ты еще замуж за меня соберись!

Малта слегка показала зубы:

– Не бойся, до этого я не унижусь. Ты назначишь меня и мою семью своими официальными представителями в Удачном и Дождевых чащобах. Ты признаешь Удачный и наших торговцев независимым сообществом. А моей семье, Вестритам, достанется исключительно право представлять у нас интересы Джамелии. – На ее лице медленно проявлялась улыбка: осенившая идея постепенно разворачивалась перед ее умственным взором, сияя алмазными гранями. Да, если все получится согласно задуманному, она сможет возвратиться в Удачный. Да как возвратиться! Попробуй тогда кто упомяни ее шрам, попробуй кто чесать языком о ее сомнительных приключениях! Это будет воистину сделка всех сделок, торговый договор из тех, о которых лучшие купцы тщетно мечтают всю жизнь. Даже строгая бабушка ее, пожалуй, похвалит. И может быть, даже семья Рэйна.

– Ну и пари! – прервал течение ее мыслей голос сатрапа. – Ты уже весь Удачный под себя подмять захотела!

– В самом деле? Я ведь тебе и жизнь и трон взамен предлагаю. Разве они не стоят того? – Малта склонила голову к плечу. – Тем более что независимость Удачного уже и так стала реальностью. Ты лишь признаешь существующее положение дел и тем дашь возможность Удачному и Джамелии развивать дальнейшие отношения на дружественной основе. Для тебя проиграть наше пари будет означать лишь выбор правильной политики – и не более.

Он внимательно смотрел на нее.

– Мне и раньше приходилось выслушивать подобные доводы. Не буду утверждать, что полностью согласен с тобой. Ну и как ты намерена выторговывать мне трон и свободу?

– Ты меня сначала заинтересуй, – хмыкнула Малта. – И тогда я мигом добуду необходимые средства. Ну? По рукам?

– По рукам, по рукам, – раздраженно буркнул сатрап. – Все равно это пари – глупое и невозможное, и тебе его нипочем не выиграть. Так почему бы мне и не поспорить с тобой.

– Ты еще и должен мне всячески помогать его выиграть, – не отставала от него Малта.

Он нахмурился:

– Каким образом, интересно бы знать?

– Ты должен стараться предстать перед нашими тюремщиками таким, как я тебе присоветую, и соглашаться с тем, что я стану им говорить. – Малта прямо-таки дрожала от возбуждения. То бездонное отчаяние, то чувство полного поражения, что обуревало ее совсем недавно, – куда все подевалось? Острый ум – вот и все, что оказалось необходимым ей для победы. Может, он-то всегда и был ее главным жизненным достоянием?

– А что ты им собираешься говорить? – поинтересовался сатрап.

– Пока еще точно не знаю, – ответила Малта. – Но ты очень подтолкнул мою мысль, заявив, что в Джамелии ни одна живая душа не выиграет от твоего возвращения. – И она сосредоточенно пожевала губу. – Думаю, нам нужно изобрести причину, по которой пираты сами окажутся заинтересованы вернуть тебя на вершину власти!

Глава 29

Женщины Кеннита

Та, Кто Помнит, и вожак Моолкин не бранились между собой, не спорили. А Шривер почти хотелось, чтобы они вдрызг переругались. Это значило бы, что по крайней мере кто-то из них наконец принял решение. Но нет. Двое главнейших членов Клубка без конца обсуждали, что произошло, что может произойти и что все это значит. С того дня, когда змеи Клубка Моолкина отказались убить тот другой корабль, змеи просто следовали за Молнией и выжидали, что будет дальше. Сама Молния с ними почти не разговаривала, хотя Та, Кто Помнит, и приставала к ней без конца с расспросами, как да что. Казалось, серебряное существо изо всех сил пыталось победить какой-то внутренний разлад – и то ли не хотело, то ли не могло размышлять еще и о посторонних материях. Такая обстановка нерешительности была неимоверно гнетущей. Шривер чувствовала себя зажатой в старую кожу, которую никак не удается сбросить. Прилив сменялся отливом, принося лишь чувство невосполнимой потери. Время неудержимо текло вперед и утекало от змей. Шривер худела, теряла силы. И, что гораздо хуже, утрачивала былую ясность мысли.

– Я иссякаю, – пожаловалась она Сессурии, покачиваясь рядом с ним в глубине. Они устроились друг подле дружки на ночлег, вот только место было неудачное: здесь присутствовало течение, баламутившее ил, отчего вода была мутной. – Сколько времени мы уже следуем за этим кораблем? И чего ради? Моолкин с Той, Кто Помнит, держатся все время в тени корабля. И беседуют только между собой. Яды, которыми они – причем впустую – поливают корпус корабля, имеют странный вкус и не приносят добычи. Они все повторяют нам, дескать, нужно быть терпеливыми. Ладно, я терпеливая, но моя выносливость имеет предел, и этот предел близок! Кончится тем, что, когда они примут-таки долгожданное решение, у меня недостанет сил путешествовать вместе с Клубком. Хотела бы я знать, чего ждет Моолкин?

Сессурия долго молчал. Когда же синий змей наконец заговорил, в его голосе прозвучал не упрек, а скорее недоумение.

– Вот уж не думал, что однажды ты начнешь песочить Моолкина.

– Мы долго следовали за ним, и, если помнишь, я ни разу не усомнилась в его мудрости, – сказала Шривер. Течение несло муть ей в глаза, и она ненадолго опустила веки. – Вот бы он снова повел нас! За ним я готова плыть до тех пор, пока не распадется моя плоть и не рассыплются кости. Но теперь он только и ждет, что скажут ему Та, Кто Помнит, – и серебряная. В мудрости Той, Кто Помнит, я тоже нисколько не сомневаюсь. Но она-то кто такая, эта серебряная, чем она заслужила, чтобы мы выполняли ее прихоти, вместо того чтобы скорей строить себе коконы?

– Ну-ка, что тут говорят про серебряную? – неожиданно послышался знакомый голос, и рядом с ними точно из ниоткуда материализовался Моолкин. В илистой воде почти не разглядеть было золотых ложных глаз, украшавших бока вожака. Он зацепился за скалу и оплел, обнимая, обоих своих старинных товарищей. Шривер благодарно разжала хвост, которым держалась за камень. В объятиях Моолкина она наконец-то сможет как следует отдохнуть.

– Я просто устала, – пробормотала она, оправдываясь. – Я и не думала сомневаться в тебе, Моолкин.

– Ты верила в меня даже тогда, когда я сам в себе сомневался, – ласково ответил вожак. – Я знаю, ты дорогой ценой заплатила за свою верность. И я боюсь, что нам всем слишком дорого обходится моя нынешняя нерешительность. Та, Кто Помнит, не устает пенять мне за это, и ее упрек справедлив. Наш Клубок и так большей частью состоит из самцов. Что толку, если мы благополучно закуклимся и вылупимся драконами, но из-за теперешней задержки среди нас не окажется королевы?

– И что же? – тихо спросила Шривер.

– Об этом-то мы и спорим. Каждые сутки промедления отнимают у нас силы. Но без провожатого все равно нет никакого смысла мчаться куда-то, ибо этот мир более не соответствует воспоминаниям, которые мы храним. Даже Та, Кто Помнит, не может уверенно указать верный путь. Нам требуется водительство Молнии, поэтому мы должны ждать ее. Кроме того, мы так ослабели, что нам и ее защита не помешает!

Сессурия высказался со своей обычной прямолинейностью:

– Но почему же она заставляет нас ждать до бесконечности?

Моолкин досадливо хмыкнул, и с его гривы сорвались ниточки яда.

– Мы двадцать раз спрашивали ее об этом, но так ничего вразумительного и не услышали. Та, Кто Помнит, полагает даже, что на деле серебряный корабль зависит от маленьких двуногих гораздо больше, чем на словах. Так что, как я уже говорил вам, все упирается в ее истинную суть. Сама она утверждает, что является драконицей. Но мы-то знаем, что это не так!

– Не драконица? – прогремел Сессурия в ужасе. – Но кто она тогда?

– Да какая разница, – простонала Шривер. – Кто бы она ни была, почему бы ей просто не помочь нам, как она обещала?

Моолкин попытался утешить друзей, но больно уж тревожащим получилось его утешение.

– Чтобы помочь нам, ей, в свою очередь, придется просить помощи у людей. Но вы представляете, какое это унижение для драконицы, которой, по ее утверждению, она является? – И он задумчиво продолжал: – Пожалуй, прежде, чем она действительно начнет нам помогать, придется ей смириться со своим нынешним состоянием и сутью. Та, Кто Помнит, все время ее к этому призывает. Тем более что она хорошо знает одного из двуногих, обитающих на борту. Это существо, именуемое «уинтроу», помогло ей сбежать от Богомерзких. При этом она коснулась «уинтроу» и постигла его. Помимо прочего, она восприняла его знание корабля, только долго не могла разобраться, что к чему. Зато теперь ей многое ясно. И мы с ней пытаемся пробудить еще одну часть корабля, дать этой части силу очнуться. Поначалу эта душа была слишком слаба, да и просыпаться не слишком стремилась. Лишь в последнее время она начала шевелиться. Как знать, может, у нас вправду что-то получится?

* * *

Кеннит поворачивал ключ в замке, другой рукой держа поднос на весу. Задача оказалась не из простых. Его сотрясала противная мелкая дрожь, отнимавшая привычную сноровку и ловкость. С тех пор как он последний раз входил в эту каюту, миновало около суток. За это время Кеннит не спал. И почти не ел. Он избегал носовой палубы, поскольку там была Молния, он сторонился Этты и Уинтроу. Он вообще с трудом мог припомнить, как провел эти нескончаемые часы. Во всяком случае, некоторую часть минувших суток он провел высоко наверху, на мачтах. За это следовало благодарить Соркора, не так давно преподнесшего своему былому капитану новую деревянную ногу со специальным вырезом в наконечнике, чтобы лазить по вантам. Кеннит только теперь испытал новое устройство в деле – и пришел от него в полнейший восторг. Особенно понравилось ему сидеть в «вороньем гнезде» и обозревать оттуда свое царство. Ветер нес вперед его корабль, а кругом играли в волнах морские змеи. Подставив лицо ветру, Кеннит заново переживал свой любовный опыт с Альтией Вестрит, вспоминая и смакуя мгновение за мгновением. На самом деле он отказывал себе в повторном визите к ней не из соображений дисциплины, не из приверженности воздержанию и подавно не из чувства вины. Нет! Он ждал, он предвкушал – и находил в предвкушении высшее удовольствие. А ждал он, чтобы его страсть вновь достигла такого же накала, как сутки назад. Только тогда он пойдет к ней. И вот заветный час наступил. Кеннит стоял у ее двери – и от вожделения по коже бежали мурашки.

Возьмет ли он ее снова? Это он для себя еще не решил. Если она окажется уже в состоянии соображать, если она что-то вспомнит и начнет его обвинять – он будет отрицать все. Ей просто приснилось, и он ласковой беседой попытается развеять ее напрасные страхи. Да, способность управлять чужим чувством реальности – великая сила. Стыд и срам: он только теперь это как следует осознавал.

– Ах, какой ужасный кошмар! – прошептал он, передразнивая собственные сочувствующие интонации. И ощутил, как по лицу расползается улыбка. Он живо стер ее и постарался достичь необходимого внутреннего спокойствия. Для этого ему понадобилось несколько раз глубоко вдохнуть и выдохнуть. Потом он открыл дверь и ступил в полумрак маленькой каюты.

Гаснущий свет зимнего дня скупо вливался в иллюминатор. Альтия крепко спала, свернувшись клубочком под покрывалами на своей койке, а в каюте резко пахло блевотиной. Опираясь на костыль, Кеннит затворил дверь и невольно сморщился. Ну и вонища! Нет, так не пойдет. Этот запах все портит. Надо будет как следует опоить ее маком с мандрагорой, чтобы спала и не просыпалась подольше, а пока будет спать – прислать юнгу, чтобы как следует все тут вымыл и вычистил.

Кеннит поставил поднос на стол, чувствуя горькое разочарование.

И вот тут Альтия, к которой он успел повернуться спиной, всем телом обрушилась ему на плечи!

Кеннит рухнул на пол, вместе с ним свалился и задребезжал поднос, еда разлетелась. Кеннит еще въехал о край стола головой, так что искры полетели из глаз. Пальцы Альтии впились в его горло. Он извернул шею, прижимая подбородок к груди. Колено Альтии давило ему в поясницу, но Кеннит перевернулся, и она упала с ним вместе. Все-таки она двигалась слишком медленно – это сказывались его зелья. Если бы при нем была его вторая нога, у Альтии не было бы против него ни малейшего шанса. А так он успел лишь схватить ее за руку, и то ненадолго. Она вырвалась и вскочила, задыхаясь, шатаясь, и попятилась прочь, насколько это было возможно в маленьком помещении. Кеннит поднялся на четвереньки. Глаза у Альтии были огромные, черные. Его костыль улетел далеко – не дотянуться. Кеннит двинулся в ту сторону.

– Скотина! – прохрипела Альтия. – Бессердечный ублюдок!

Он, как и собирался, изобразил полное непонимание.

– Альтия, – сказал он, – да что на тебя такое нашло?

– Ты меня изнасиловал, вот что! – проскрежетала она. И закричала во все горло, отнюдь не заботясь, что кто-нибудь услышит ее: – Ты меня изнасиловал! Ты перебил мою команду и сжег наш корабль! Ты убил Брэшена! Ты держишь в неволе Проказницу! Ты! Ты!..

– Да что за чушь? – Кеннит по-прежнему изображал поруганную добродетель. – Дорогая моя, твой рассудок явно поколебался! Успокойся, прошу тебя. Ты же не хочешь срамиться перед всей командой?

Он видел, как она озиралась, ища хоть какое-то оружие. Да, он явно недооценил ее. Девка была вправду опасна. И она гораздо быстрее справилась с его отравой, чем он предполагал. А руки у нее были крепкие, привычные к морскому труду. И этот взгляд. Взгляд убийцы. Кеннит не единожды видел его – в зеркале. Кеннит сделал бросок к своему костылю. Одновременно с его движением Альтия тоже сорвалась с места. Но бросилась не на него, а к двери. Она не сразу справилась с запором, но потом распахнула дверь. Двигалась она все-таки очень неуклюже. Она споткнулась о порог и чуть не упала на противоположную стену, но все-таки устояла – и устремилась по коридору прочь.

«Носовое изваяние!» – сообразил Кеннит. Она пыталась добраться до носового изваяния. Он наконец-то подхватил свой костыль и, опираясь о стол, кое-как поднялся. Что ж, если Альтия все же успеет добраться до бака, ее там ожидает колоссальный сюрприз. Никакой тебе Проказницы, к которой можно обратиться за помощью! Кеннита одолевало немалое искушение предоставить Альтию самой себе – и Молнии, но допустить, чтобы она бегала по кораблю и несла всякий бред, он не мог. Только представить, что Уинтроу либо Этта услышат ее!

Добравшись до двери, он выглянул в коридор. Как и следовало ожидать, Альтия не ушла далеко. Она еле держалась на ногах и пробиралась по стеночке, но до чего же упрямо! Темные волосы падали ей на лицо. Она была по-прежнему одета в платье Уинтроу, перепачканное блевотиной и разлетевшейся с подноса едой. Видно, она очнулась, натянула одежду и спряталась под одеялом, чтобы дождаться его и напасть. Недурной план, особенно если учесть, сколько макового сока он в нее влил. Кеннит почти восхищался ею. «Надо будет, – решил он, – еще усилить снадобье…»

В двери на том конце коридора возник силуэт матроса, и Кеннит немедленно приказал:

– Задержать ее. Верни ее в каюту. У нее непорядок с головой: она на меня напала!

Матрос двинулся было исполнять распоряжение. Силуэт обрел различимые черты, и Кеннит понял свою ошибку.

Он таки напоролся прямо на Уинтроу.

– Тетя Альтия? – спросил юноша, не веря собственным глазам. И предложил ей руку – опереться, – но она оттолкнула его. Кеннит вообще сомневался, что она узнала Уинтроу. Альтия же ткнула в его сторону пальцем.

– Он меня изнасиловал! – заявила она, вглядываясь в лицо молодого матроса сквозь спутанные пряди волос. – А мой корабль заперт глубоко внизу, в темноте! Он опоил меня… Мне плохо… Помоги мне… Помоги ей!

На этом силы окончательно оставили ее. Альтия привалилась спиной к стене и сползла на пол. Уинтроу стоял неподвижно, парализованный ужасом. Голова Альтии моталась, словно у отравленной кошки. А Госпожа Удача вконец оставила Кеннита. В коридоре появился еще матрос. И, что было совсем уже скверно, послышался голос Этты.

– Что она блажит, эта сучка? – свирепо поинтересовалась шлюха.

Кеннит живо повернулся к ней.

– Она больна и мелет всякую чушь, – сказал он. – Она только что напала на меня. – И покачал головой. – Боюсь, гибель товарищей лишила ее рассудка!

Этта присмотрелась к нему, и у нее округлились глаза.

– Кеннит! – воскликнула она в ужасе. – Да у тебя кровь!

Он поднял руку ко лбу, и пальцы действительно окрасились кровью. Значит, он ударился о проклятый стол сильнее, чем ему показалось вначале.

– Пустяки, – сказал он. – Засохнет. – Самообладание постепенно возвращалось к нему. Он заговорил тоном, сочетавшим властность и заботу: – Вот что, Уинтроу. Будь с ней помягче, но смотри об осторожности не забывай. Она сама не знает, что творит, а что говорит – и подавно. Она видела, как горел Совершенный, и, похоже, не сумела этого пережить.

– Ошибаешься, я в здравом рассудке, ты, убийца и гнусный насильник! – прорычала Альтия. Она едва могла говорить внятно. Тем не менее она возилась у стены, силясь встать.

– Тетя Альтия, – потрясенно повторил Уинтроу. Кеннит явственно видел ужас на его лице. Юноша наклонился и помог Альтии встать. – Тебе нужно отдохнуть, – проговорил он сочувственно. – Ты столько пережила…

Держась за его плечо, она посмотрела на Уинтроу так, словно он был насекомым. Нет, но до чего же эти двое были похожи! Кеннит даже невольно вспомнил изображения Са на древних монетах: мужской и женский профили, глядящие друг на друга. Альтия явно соображала, как ей теперь быть, и на всякий случай Кеннит приготовился отражать очередной неуклюжий бросок. Не пришлось. Между ним и Альтией с диким воплем бросилась Этта.

Шлюха была крупнее Альтии и быстрее в движениях. Ее никто не подпаивал маком. И в отличие от Альтии она была далеко не дура подраться. Она без большого труда сшибла Альтию с ног и оседлала ее, пригвоздив к полу. Та яростно закричала и принялась извиваться. Этта легко удержала ее.

– Заткнись, ты! – рявкнула шлюха. – Заткни свою лживую пасть! И зачем только Кенниту понадобилось спасать твою никчемную жизнь? Молчи, говорю, пока я тебе зубы не повыбила!

Кеннит зачарованно смотрел на эту картину. Ему и прежде доводилось видеть женские драки; в Делипае это было обычное явление, никого особо не удивлявшее. Сам Кеннит считал их дешевым зрелищем, вопиющей безвкусицей. Смотреть на подобное значило некоторым образом унижаться.

– Этта, встань, – сказал он тоном приказа. – А ты, Уинтроу, проводи ее обратно в каюту.

Альтия корчилась в хватке Этты и хрипела:

– Это я, значит, глупая сучка? Да он же меня изнасиловал! Здесь, на моем семейном корабле! И ты, женщина, защищаешь его? – Она как могла подняла голову и наградила Уинтроу диким взглядом. – Он загнал наш корабль в темноту! Как можешь ты смотреть на него и не понимать, что он такое? У тебя что, совсем мозгов нет?

– Заткнись! Заткнись! – голос Этты сорвался на визг. Кажется, она была близка к истерике. Она размахнулась и закатила Альтии пощечину. Звук гулко разнесся по коридору.

– Этта! Прекрати, я сказал!

Кеннит перехватил ее руку, занесенную для нового удара, и попытался оттащить Этту прочь. Кончилось, однако, лишь тем, что Этта ударила Альтию по лицу свободной рукой, после чего – к полнейшему недоумению Кеннита – разразилась слезами.

Кеннит поднял глаза и увидел, что в дальнем конце прохода сгрудилось с полдюжины матросов. Люди смотрели на происходившее буквально разинув рты.

– Растащите их! – приказал он. Несколько дюжих матросов нерешительно двинулись к сцепившимся бабам. Уинтроу первым взял Этту за руку и стащил ее с Альтии. Что удивительно – она не отшвырнула его, хотя и могла бы, но с примерной кротостью позволила себя удержать. – Пусть Этта сидит в моей каюте, пока как следует не успокоится! – распорядился Кеннит, обращаясь к Уинтроу. – А вы, ребята, отведите Альтию в ее каюту и проверьте замок. Я с ней сам потом разберусь.

Короткая схватка с Эттой отняла у Альтии последние силы, а с ними и волю к сопротивлению. Ее глаза оставались открытыми, но голова не держалась, повисала.

– Я… тебя… убью, – задыхаясь, пообещала она Кенниту.

Двое матросов осторожно подняли ее на ноги и не повели, а скорее понесли прочь. И Кеннит знал, что это не было пустой болтовней.

Он вытащил из кармана носовой платок и промокнул лоб. Судя по виду крови, ранка собиралась запечься. «Ну и вид у меня, наверное…» – подумалось Кенниту. Как ни претила ему мысль о том, чтобы прямо сейчас оказаться носом к носу с Эттой, он знал, что откладывать нельзя. Еще не хватало разгуливать по кораблю с лицом в кровище и в одежде, перепачканной остатками еды. Кеннит выпрямился, расправил плечи. К нему как раз подошли матросы, запиравшие Альтию. Он заговорщицки ухмыльнулся и покачал головой.

– Бабы, – сказал он. – Все зло от баб. И особенно на борту корабля!

Один матрос ответил такой же ухмылкой, но остальные не знали, куда деть глаза. «Плохо», – подумал Кеннит. Неужели Этта стала такой уж любимицей команды? Надо будет что-то по этому поводу предпринять. Надо будет вообще навести порядок на судне. А то бардак какой-то, куда ни посмотри!

Кеннит одернул испорченный камзол и отряхнул с рукавов крошки.

– Капитан Кеннит! Кэп!

Он с раздражением обернулся: к нему по проходу бежал еще один матрос, и вид у парня был, словно он привидение увидал.

– Что еще? – рявкнул Кеннит.

Матрос нервно облизнул губы:

– Она… в смысле корабль, кэп. Изваяние то есть. Она говорит, что хочет тебя видеть, кэп! – Парень сглотнул и продолжал: – Она вот как сказала: «Беги и скажи ему сейчас же! Прямо сейчас!» То есть я, кэп, со всем уважением, но именно так она и выразилась. Ну, я и побежал, кэп.

– Вот как? Прямо так и сказала? – Кеннит умело совладал с голосом и заставил его прозвучать спокойно-насмешливо. – Ну так сообщи ей, что капитан – тоже со всем уважением – занят сейчас делами более неотложными. Как сможет, так и подойдет.

– Но, кэп… – Матрос тщетно подбирал слова убеждения. Кеннит сверлил его холодным бледно-голубым взглядом, пока не дождался желаемого: – Делается, кэп…

Парень ушел, медленно волоча ноги. Кеннит посмотрел ему в спину и подумал, что отнюдь ему не завидует. Тем не менее он не мог позволить себе предстать перед носовым изваянием в том виде, в каком застал его вызов. И подавно не мог допустить, чтобы низшие чины видели, как их капитан срывается и послушно бежит на зов корабля. Он поднял руку и неторопливо разгладил усы, мысленно повторяя: «Будь спокоен. Будь невозмутим. Будь хозяином себе и другим…»

Но с запястья, оказавшегося у самого лица, послышался тоненький голосок.

– Отнюдь, отнюдь, – вещал он насмешливо. – Валяй торопись. Плоди глупости. И в итоге даже самим собой не будешь владеть. В точности как Игрот, когда ему пришел конец от твоих рук. Ты стал зверем, мой дорогой Кеннит, и тем подписал себе приговор. Тебя ждет такая же смерть!

* * *

– Этта, Этта, ну пожалуйста… – беспомощно уговаривал Уинтроу. Его душа рвалась пополам: он понимал, что по-настоящему ему следовало бы сейчас сидеть с Альтией. Вот кому было по-настоящему плохо. Его тетка выглядела совершенно больной и явно была не в себе. Но не мог же он бросить Этту одну в таком состоянии!

Она не обращала внимания на его утешения. Она плакала и плакала, уткнувшись лицом в подушку, и никак не могла остановиться. Уинтроу еще ни разу не видел, чтобы люди так плакали. Ее рыдания были сродни мучительным судорогам, как если бы тело хотело выбросить из себя горе, излив его со слезами, – и не могло. Слишком глубока была рана.

– Этта, ну пожалуйста, Этта! – начал он снова. Она, кажется, не видела его и не слышала. Уинтроу протянул руку и нерешительно погладил ее по спине. Он смутно помнил, как мать делала так же, когда маленькая Малта заходилась в истерике до такой степени, что уже не могла самостоятельно успокоиться. – Ну-ну, – проговорил он ласково. – Все кончилось, все прошло.

Его ладонь двигалась осторожно, маленькими кругами.

Она наконец-то сумела глубоко вздохнуть.

– Да, – сказала она, – все и впрямь кончилось.

И слезы полились снова. До сих пор подобное поведение было настолько несвойственно Этте, что Уинтроу смотрел на нее почти как на чужую. Истолковать ее поведение было нисколько не проще, чем понять теткины полубезумные речи!

Сцена в коридоре произвела на него поистине жуткое впечатление. С тетей Альтией определенно что-то было не так. Весьма даже не так. Он чувствовал, что непременно должен поговорить с ней, невзирая на запрет Кеннита. Какие-то дикие обвинения в изнасиловании, россказни о корабле, запертом в темноте… Может, она действительно спятила? Зря все же Кеннит не позволил ему сразу с ней повидаться. Уединение не дало ей отдыха, наоборот: она оставалась один на один со своим горем. Как глупо все-таки они себя с ней повели!

Однако Этта продолжала рыдать, и Уинтроу не считал возможным покинуть ее. Почему ее так ранила бессмыслица, которую несла тетя? И наконец Уинтроу догадался. Этта была беременна: вот в чем все дело! У него аж голова пошла кругом от облегчения. Он обнял Этту и шепнул ей на ухо:

– Все хорошо, Этта. Тебе просто нужно выплакаться, и все пройдет. Женщины в твоем положении часто испытывают порывы неудержимого чувства.

Она рывком села на кровати. Ее лицо покрывали неровные красные пятна, мокрые щеки так и блестели от слез. А потом… потом она размахнулась. Уинтроу вовремя заметил удар и увернулся… почти. Ее сомкнутый кулак чиркнул по его подбородку так, что лязгнули зубы, а перед глазами замелькали звезды. Он отшатнулся и вскочил, придерживая челюсть ладонью.

– За что? – спросил он потрясенно.

– За то, что ты глуп! За то, что ты слеп, – а еще говорят, будто это мы, женщины, ничего не способны понять! Ты полный недоумок, Уинтроу Вестрит! Чего ради я на тебя тратила время и душу? Ты столько знаешь, но на самом деле так ничему и не выучился. Ничему!

Ее губы опять предательски задрожали, она уткнулась лицом в колени и стала раскачиваться взад-вперед, как безутешно горюющий ребенок.

– Дура я, дура… – со стоном вырвалось у нее.

Она подняла голову и потянулась к Уинтроу. Поколебавшись, он присел рядом с ней на постель. Он хотел было снова погладить ее плечо, но вместо этого молодая женщина попросту упала ему в объятия. Уткнулась лицом ему в плечо, и рыдания вновь потрясли ее. Уинтроу обнял Этту, сперва нерешительно, потом покрепче. Никогда он еще не держал в объятиях женщину.

– Этта, – тихо проговорил он. – Этта, милая…

И даже отважился провести рукой по ее лоснящимся волосам.

В это время дверь отворилась. Уинтроу вздрогнул, но объятий не разжал. Он ведь не сделал ничего постыдного, ничего, что можно было бы вменить ему в вину.

– Этта сама не своя, – торопливо пояснил он Кенниту.

– Воистину, – отозвался пиратский капитан. И грубо добавил: – Оно, может, даже и к лучшему, если окажется, что ее новая личность умеет себя вести. В отличие от прежней Этты! – Та не подняла головы с плеча Уинтроу, и Кеннит язвительно продолжал: – Искренне надеюсь, что не потревожил вас, голубки. Я понимаю: какое вам дело до таких мелочей, как мое окровавленное лицо и замаранная одежда…

К немалому изумлению Уинтроу, Этта медленно подняла голову. Она посмотрела на Кеннита так, словно впервые в жизни его увидела. Он не отвел взгляда. И что-то произошло между этими двоими, что-то такое, во что Уинтроу не был посвящен. И это что-то буквально сломало Этту. Тем не менее плакать она перестала.

– Я… Я – все, – выговорила она, запинаясь. – Я сейчас принесу…

– Не трудись, – прорычал Кеннит. – Я вполне способен сам о себе позаботиться. А ты ступай к Йоле. Пусть просигналит капитану Соркору, чтобы прислал за тобой шлюпку. Будет лучше для всех, если ты проведешь некоторое время на «Мариетте»!

Уинтроу ждал, что подобное распоряжение будет встречено новым взрывом «шторма с дождем». Однако молодая женщина промолчала. Что-то разительно изменилось в ней, и до Уинтроу лишь постепенно дошло, что именно. Обычно, когда она смотрела на Кеннита, ее глаза светились любовью, переполнявшей душу. А теперь из нее как будто сама жизнь по капле точилась. И когда она заговорила, это был голос проигравшей очень важную битву.

– Да, – сказала она. – Ты прав. Так будет лучше всего.

Она подняла руки к лицу и с силой потерла щеки, словно просыпаясь от долгого, очень долгого сна. А потом, не добавив больше ни слова, поднялась на ноги и вышла из каюты.

Уинтроу проводил ее взглядом. Происходило нечто такое, что просто не имело права происходить. Он не понимал, что к чему, не улавливал смысла.

– Ну? – ледяным тоном осведомился Кеннит. И смерил Уинтроу с головы до пят очень нехорошим взглядом голубых глаз.

Уинтроу встал, чувствуя, как пересыхает во рту.

– Кэп, – сказал он, – прости, но, по-моему, зря ты ее отсылаешь, даже если речь идет о ее собственной безопасности! Я думаю, вместо этого надо бы убрать с корабля Альтию, причем как можно скорее. Вот уж кто действительно не в себе! Кэп, очень тебя прошу, пожалей бедную женщину и помоги ей вернуться домой! Мы же всего в нескольких днях плавания от Делипая. Я поднакопил кое-каких денег; я заплатил бы за ее проезд домой на одном из торговых кораблей, которые начали посещать город. Пусть она уедет – так будет лучше и ей, и всем нам!

– В самом деле? – сухо произнес Кеннит. – А с какой стати, позволь узнать, ты вообще решил, будто я намерен тебя спрашивать, что мне делать с Альтией, чего не делать?

Уинтроу потерял дар речи и замер на месте. А пират продолжал:

– Она моя, Уинтроу. И я буду поступать с ней так, как сочту нужным. – Он отвернулся и начал стаскивать одежду. – Ну-ка, разыщи мне чистую рубашку! – бросил он через плечо. – Это все, что от тебя сейчас требуется. Меня весьма мало интересуют твои мысли, твои решения, даже твои просьбы. Принеси мне чистую рубашку и штаны попристойней! Да, и еще тряпочку – промокнуть лоб.

Говоря так, Кеннит расстегивал измаранную сорочку. Камзол его уже валялся на полу. Ошеломленный Уинтроу принялся исполнять его распоряжения, действуя точно заводной механизм. В эти мгновения он ни о чем не думал – все его мысли словно разлетелись куда-то. Наверное, их разогнал гнев, переполнявший все его существо. Он разложил чистую одежду, потом принес тряпочку и чашку прохладной воды. Ранка на лбу была совсем невелика и уже не кровоточила. Кеннит тщательно вытер лицо и брезгливо бросил тряпочку опять-таки на пол. Уинтроу молча убрал ее. Потом вылил в умывальник остатки воды, прислушался к себе и обнаружил, что самообладание до некоторой степени вернулось к нему.

– Господин мой, – начал он. – Сейчас не лучшее время отсылать Этту с корабля. Ей следовало бы находиться здесь. Подле тебя.

– А я почему-то так не думаю, – заметил Кеннит лениво. И протянул Уинтроу руки, чтобы тот застегнул ему манжеты. – Я, знаешь ли, решил предпочесть Альтию. И вознамерился именно ее оставить подле себя. Так что лучше побыстрей привыкай к этой мысли, Уинтроу.

У юноши снова язык прилип к нёбу.

– Неужели ты действительно собираешься держать Альтию здесь против ее воли? – выговорил он наконец. – А Этту – выгнать к Соркору на корабль?

– Если уж на то пошло – отнюдь не против ее воли, так что можешь не беспокоиться, – был ответ. – Твоя тетка вполне ясно дала понять, что считает меня обходительным и красивым мужчиной. Так что со временем она, несомненно, привыкнет к роли моей спутницы. Сегодняшнее маленькое происшествие было всего лишь недоразумением. Ей только нужно как следует отдохнуть и приспособиться к переменам, случившимся в ее жизни. Словом, повторяю еще раз: пусть ее судьба тебя не тревожит.

– Я хотел бы увидеться с ней и переговорить насчет… Ой, что это такое? – И Уинтроу вскинул голову, прислушиваясь.

– Я ничего не слышал, – пренебрежительно отозвался Кеннит. – Знаешь, по-моему, тебе стоило бы отправиться вместе с Эттой к Соркору, пока…

Но тут уже он замолчал, не договорив начатой фразы, а глаза у него округлились.

– Наконец-то и ты почувствовал, – упрекнул его Уинтроу. – Происходит борьба. Борьба в душе корабля!

– Ничего я не почувствовал! – горячо возразил Кеннит.

– Нет, что-то происходит, – непререкаемо заявил Уинтроу.

Молния успела приучить его к тому, что духовное единение с кораблем – это больно, страшно, опасно. Тем не менее эта связь оставалась прочней любого каната. И вот этот незримый канат дергался, словно на другом конце его творилось нечто невообразимое. Уинтроу хотел соприкоснуться с кораблем и понять, что же там такое. Однако страх пересиливал.

– Ничего я не чувствую, – с презрением повторил Кеннит. – У тебя, парень, воображение разыгралось!

– Кеннит! Кеннит! – долетело снаружи.

Это был долгий, пронизывающий зов, даже страшноватый в своей требовательности. Уинтроу ощутил, как зашевелились у него волосы.

Кеннит торопливо натянул свежий камзол и расправил воротник и рукава.

– Пожалуй, надо пойти посмотреть, что там происходит, – проговорил он небрежно, но от Уинтроу не укрылось, что спокойное безразличие было наигранным. – Похоже, бабская свара в коридоре расстроила-таки наш кораблик!

Уинтроу ничего не ответил – просто распахнул перед ним дверь, и пират торопливо покинул каюту. Шагая следом за ним мимо двери, за которой сидела Альтия, Уинтроу услышал изнутри какое-то бормотание. Остановившись, он приник ухом к двери. Несчастная разговаривала сама с собой. Очень тихо и до того быстро, что юноша не сумел разобрать ни единого внятного слова.

– Альтия? – окликнул он вполголоса и даже подергал дверь, но замок оказался заперт. Весьма надежный замок… Несколько мгновений он стоял в нерешительности, потом поспешил следом за Кеннитом.

Он почти добрался до выхода на палубу, когда в коридоре появилась Этта. Она шла, держась очень прямо, на ее лице не отражалось никаких чувств. Уинтроу заглянул ей в глаза и спросил:

– У тебя все в порядке?

– Да что у меня может быть в порядке, – тихо и бесстрастно отозвалась она. – Соркор уже выслал шлюпку. Пойду вещички соберу.

– Этта, я говорил с Кеннитом. Я просил его не отсылать тебя.

Она стояла неподвижно, и ему вдруг показалось, будто она пребывала где-то далеко-далеко. Ее голос действительно донесся словно из пустоты:

– Полагаю, ты хотел как лучше.

– Этта, надо тебе сказать ему, что у вас будет ребенок. Это может все изменить!

– Все изменить? – Она чуть не рассмеялась. – Да Кеннит уже все изменил, Уинтроу. Да так, что ни убавить ни прибавить!

И она двинулась прочь. Уинтроу осмелился удержать ее, взяв за руку.

– Этта, прошу тебя. Скажи ему! – И он прикусил язык, чтобы ненароком не наговорить лишнего. Внутренне, однако, он нимало не сомневался: стоит только Кенниту узнать о ее беременности – и пират раздумает ее прогонять, раздумает увиваться за Альтией. Такое известие – да чтобы оставило мужчину равнодушным?!

Но Этта, ни дать ни взять подслушав мысли Уинтроу, лишь медленно покачала головой:

– Уинтроу, Уинтроу… Так ты ничего и не понял. Ты думаешь, отчего я чуть с ума не сошла? Оттого что беременна? Или оттого что она стукнула Кеннита и расквасила ему лоб?

Уинтроу беспомощно пожал плечами и ничего не сказал. Этта же придвинулась вплотную и шепнула ему в самое ухо:

– Я хотела убить ее. Я вообще не знаю что готова была над ней учинить, только бы она замолчала. Потому что она говорила правду. Такую правду, которой я не могла вынести! Твоя тетка ничуть не свихнулась, Уинтроу. Уж не в большей степени, чем любая женщина, которую изнасиловали. И она не бредила, а правду святую кричала.

– Ты-то откуда знаешь? – с трудом произнес Уинтроу. Губы у него отчего-то до такой степени запеклись, что он едва мог говорить.

Этта на миг прикрыла глаза.

– Есть та особая женская ярость, которую может пробудить только насилие, – сказала она. – Я посмотрела на Альтию Вестрит и с первого взгляда поняла, что к чему. Мне слишком часто доводилось видеть женщин в таком состоянии. Я и сама через это прошла.

Уинтроу невольно покосился на запертую дверь. Чувство предательства было слепящим и всеобъемлющим. Если догадка Этты была верна, это означало вселенский ужас. И Уинтроу уцепился за соломинку сомнения.

– Но почему тогда, – спросил он тихо, – ты не ополчилась на него вместе с ней?

Ее глаза заглянули ему в самую душу. «Ну и дурак же ты…» – внятно говорил ее взгляд.

– Я уже объясняла тебе, Уинтроу. Правда, которую я сегодня услышала, и так была безмерно горька. Но еще и жить с нею день за днем? Уволь. Кеннит был прав: лучше мне побыть некоторое время на «Мариетте».

– Некоторое время? – хмуро спросил Уинтроу. – Это до какого же срока?

Она повела плечом. Ее глаза снова заблестели от слез. Она прошептала, глядя в сторону:

– Быть может, она наскучит ему. Тогда он пожелает вернуть меня. – Отвернулась и хрипло добавила: – Пойду вещи сложу.

И на сей раз Уинтроу не попытался ее удержать.

* * *

Все смотрели на Кеннита. Вся команда пристально следила за тем, как он пробирается на бак. Кеннит не решался спешить. Кошачья драка между двумя бабами и так уже подпортила его репутацию, и он не собирался окончательно портить дело, бросаясь бегом на зов корабля. Вне зависимости от того, насколько жгучая причина побуждала ее его призывать.

– Кеннит!!! – откинув голову, в очередной раз завопила носовая фигура.

В сумеречных водах кругом судна из воды высунулось сразу множество змеиных голов. Потом твари так же одновременно нырнули, ударив хвостами. Казалось, самому морю передалось неистовое волнение корабля. Кеннит заскрипел зубами, силясь сохранить непроницаемое выражение лица, и заковылял дальше. Кулаки Альтии оставили на его теле несколько синяков, которые уже начинали ощутимо болеть. Короткий трап на бак, как всегда, заставил его потрудиться, и то, что носовое изваяние продолжало истошно выкрикивать его имя, вовсе не прибавляло капитану ловкости и проворства. К тому времени, когда он выбрался на носовую палубу и достиг поручней, его свежую рубашку пропитал пот. Ему пришлось даже отдышаться, чтобы голос прозвучал ровно.

– Хватит блажить, корабль, – сказал он. – Я здесь. Что случилось?

Она извернулась и посмотрела на него, и Кеннит, не выдержав, ахнул. Змеиная прозелень ушла из ее глаз, снова ставших вполне человеческими. И лицо утратило черты рептилии, еще недавно такие заметные. Нет, оно не было лицом прежней Проказницы. Но та, что смотрела на Кеннита, совершенно определенно не была Молнией. Капитан едва удержался, чтобы не шарахнуться прочь.

– И я тоже здесь, – сказала она. – А случилось вот что. Я хочу, чтобы Альтия Вестрит пришла сюда ко мне. И чтобы ее подруга, Йек, пришла вместе с ней. Причем немедленно! Прямо сейчас!

Кеннит принялся лихорадочно соображать.

– Боюсь, Молния, это трудно организовать, – кинул он пробный камешек.

Он намеренно назвал ее именем драконицы и стал ждать ответа. И дождался: корабль одарил его таким презрительным взглядом, какого Кенниту, пожалуй, еще ни от одной женщины не доставалось.

– Ты отлично понимаешь, что никакая я не Молния, – сказала носовая фигура.

Он спросил самым серьезным тоном:

– Значит, ты Проказница?

– Я – это я. В присущем мне единстве и целостности, – был ответ. – Если тебе уж так нужно имя, что ж, можешь звать меня Проказницей, ибо эта часть моей души неотъемлема от целого, словно доски, из которых меня выстроили. Но я позвала тебя не затем, чтобы обсуждать мое имя или выяснять, кто я такая. Я хочу, чтобы сюда привели Альтию и Йек. И немедленно!

– Но на что они тебе? – спросил он, и его голос был так же ровен и тверд, как и у нее.

– Хочу сама на них посмотреть. Хочу убедиться, что с ними в самом деле хорошо обращаются.

– Ни одна из них не видела от меня никаких обид! – Что-что, а изображать оскорбленную добродетель Кеннит умел как никто.

Рот Проказницы превратился в одну прямую линию.

– Мне известно, что ты сделал, – заявила она без обиняков.

Вот когда Кенниту показалось, что палуба готова была разверзнуться у него под ногами. В какую сторону ни шагни – всюду ждала гибель. Неужто Госпожа Удача совсем от него отвернулась? Неужто он сделал-таки ошибку, оказавшуюся непоправимой?

Вслух он сказал:

– Быстро же ты, однако, поверила, что я способен на низость.

Она вновь ожгла его свирепым взглядом:

– И он еще спрашивает!

Но Кеннит, привыкший видеть собеседника насквозь, уже возликовал, сообразив: ее уверенность не была абсолютной. К тому же Проказница – это не Молния. Та мнила себя высшим созданием. А Проказница была в него влюблена, как девчонка. Так почему бы не попытаться заново пробудить в ней былое чувство?

Кеннит погладил поручни, как бы желая утешить.

– Да, я спрашиваю, поскольку знаю: ты зришь не столько глазами, сколько сердцем. Альтия вправду верит, будто с нею произошло нечто ужасное. И ты тотчас приняла сторону якобы обиженной. – Он выдержал паузу, которой позавидовал бы любой артист, и продолжал проникновенно и горько: – Но ведь ты хорошо знаешь меня, кораблик. Ты посещала мой разум. Ты понимаешь меня как никто! – И наконец рискнул: – Неужели ты веришь, будто я мог содеять подобное непотребство?

Проказница начала несколько издалека.

– Это худшее непотребство, которое можно содеять над любой самкой, будь она человеческой женщиной или драконицей, – сказала она. – Самая мысль о нем наполняет меня жутью и отвращением. Если ты вправду совершил это, Кеннит, тебе нет и не может быть никакого прощения. Даже смерть не окажется достаточным искуплением.

Сдавленная ярость, которой дышал ее голос, поистине не укладывалась в рамки человеческого чувства: к ней примешивалась еще и холодная неумолимость змеи. Месть? Расплата? Ха, какой вздор! Нет, она не будет размениваться на подобные пустяки; виновный подлежал полному уничтожению. У Кеннита пробежал по спине колючий мороз, он даже ухватился за поручни, чтобы не пошатнуться. Все же его голос не дрогнул:

– Уверяю тебя, я не питаю и не питал никаких преступных намерений в отношении Альтии Вестрит. Видишь ли, я возлагаю на эту женщину большие надежды, с которыми скверно сочетаются обиды как духовные, так и телесные. – Кеннит украдкой перевел дух и поделился с Проказницей сокровенным: – Правду сказать, за те несколько дней, что она провела здесь, на борту, я успел проникнуться к ней необыкновенным расположением. До такой степени, что сам не могу разобраться в своих чувствах, кораблик! Прямо не знаю, как и поступать.

По крайней мере, эти последние слова он произнес совершенно искренне.

Носовая фигура долго молчала. Затем негромко спросила:

– А Этта как же?

Пришлось Кенниту срочно соображать, кто же пересиливал в новой личности корабля: Молния или Проказница. Молнии, кажется, нравилась Этта; Проказница ее отчаянно ревновала и даже не пыталась этого скрыть.

– Вот я на части и разрываюсь, – сознался Кеннит со вздохом. – Этта долгое время была моей спутницей, я к ней привык. На моих глазах она перестала быть обычной портовой шлюхой, которую я однажды спас из веселого дома Беттель. В ней обнаружилось немало способностей, которые она принялась усердно развивать. И все же с Альтией она не идет ни в какое сравнение! – Он помолчал и громко вздохнул. – О, Альтия – существо совершенно иного порядка. В каждом ее движении так и сквозит благородство происхождения и воспитания. Но что особенно меня к ней влечет, так это ее неукротимый характер! Она… да, она удивительно похожа на тебя. Думаю даже, меня так к ней тянет именно потому, что она в большой степени частица тебя. А как иначе? Ее ведь произвела на свет та же семья, что и тебя когда-то задумала. Быть с ней в некотором роде то же, что быть с тобой.

Он страстно надеялся, что лесть возымеет должное действие. Он ждал, затаив дух.

Сумерки между тем сгущались. Змей уже нельзя было рассмотреть, лишь призрачное свечение воды кругом корабля отмечало их путь, да слышались производимые ими неясные звуки: странное, но уже более-менее привычное пение и время от времени – плеск хвостов.

– Ты убил Совершенного, – тихо проговорила Проказница. – Я знаю. Молния видела это, а я помню все, что помнила она.

– Не убил, – покачал головой Кеннит. – Я всего лишь помог ему умереть. Он сам этого пожелал. Он и раньше неоднократно пытался достичь смерти, но неизменно что-то мешало. А я помог ему исполнить мечту.

– Брэшен был дорог мне… – Голос корабля сорвался.

– Мне жаль, – вздохнул Кеннит. – Я же не мог этого знать. Быть может, тебя хоть как-то утешит, если я скажу, что он до конца остался истинным капитаном. Он отказался покинуть корабль. – В его голосе прозвучало сожаление, смешанное с восхищением. Выждав немного, он продолжал: – Если ты хранишь память Молнии, значит тебе известно, что она желала Альтии смерти. А я в этом ей отказал. Ну а что известно Молнии о ее так называемом изнасиловании?

Это слово Кеннит выговорил так, будто даже звук его был противен ему.

– Ничего, – сознался корабль. – Молния не желала соприкасаться с Альтией. Но я-то знаю все, что запомнилось самой Альтии!

Кеннит испытал непередаваемое облегчение. Самое страшное миновало; дальше все пойдет как по маслу.

– А бедная Альтия, – вдохновенно проговорил он, прямо-таки лучась заботой и добротой, – не может избавиться от воспоминаний о каком-то кошмарном сне, навеянном маковым соком. Такие сны, знаешь ли, бывают до того яркими, что их недолго спутать с реальностью. Поэтому я далек от того, чтобы в чем-то винить бедняжку. Скорее уж, вина тут моя. Не надо было, наверное, мне этот мак ей давать. Вот так всегда. Хотел как лучше, хотел, чтобы она отдохнула и мало-помалу свыклась с трагедией, изменившей ее жизнь. А получилось…

– Кеннит, Кеннит, – с мукой вырвалось у Проказницы. – Ты сам не представляешь, насколько ты стал мне дорог! Мне больно даже думать, что на твою честь может быть брошена тень! Ибо само предположение, что ты в самом деле совершил столь ужасное злодеяние, означало бы, что я с самого начала совершенно заблуждалась на твой счет. Это означало бы, что между нами не было ни крупицы правды, одна только ложь! – И ее голос превратился в шепот: – Ну пожалуйста, пожалуйста, скажи мне, что Альтия ошибается. Скажи мне, что ты ни в коем случае не способен на такое страшное зло!

Кеннит знал: то, во что страстно хочется уверовать, имеет свойство становиться реальным. Он сказал:

– Я предъявлю тебе доказательство моей невиновности. Я распоряжусь, чтобы сюда доставили Альтию и Йек. Тогда ты сможешь самолично убедиться, что, находясь в моей власти, они не испытали никаких утеснений. Ну, может, Альтия получила несколько синяков. – И добавил со смешком: – Хотя, наверное, и не столько, сколько я – от ее рук. Крупной женщиной ее не назовешь, зато норов!..

Носовое изваяние впервые улыбнулось.

– Да, – сказала Проказница, – Альтия, она такая… И всегда такой была. Так ты ее сюда приведешь?

– Причем немедленно, – пообещал Кеннит. И оглянулся посмотреть на Уинтроу, только что взобравшегося на бак. Кенниту хотелось увидеть выражение его лица, когда парень разглядит преображенную носовую фигуру. И он не ошибся в своих ожиданиях. Темные глаза мгновенно утратили несчастное выражение. Лицо Уинтроу ожило – точно так как, наверное, оживало лицо самой Проказницы в миг пробуждения. Юноша устремился вперед. Кеннит сделал шаг и встал между ними. Нет уж. Это был его корабль. Уинтроу Проказницу своей больше не назовет.

Быстрым движением он извлек из кармана камзола связку ключей.

– Держи-ка, малыш, – сказал он и бросил ключи Уинтроу.

Они сверкнули в лучах фонаря и оказались у юноши в руке. Кеннит перехватил его взгляд и увидел, как поблекла радость, вызванная возвращением Проказницы. Уинтроу как-то странновато, оценивающе поглядел на своего капитана. Кеннит без труда понял, в чем дело. Уинтроу пытался сообразить, кому верить. Ну и пусть его дальше соображает. Сомневаться – еще не значит знать. Главное – Госпожа Удача была по-прежнему с ним. Кеннит задумчиво смотрел на юношу. Сможет ли он расстаться с Уинтроу, если возникнет такая необходимость? Эта мысль повергала Кеннита в отчаяние. Впрочем, если Уинтроу его к тому вынудит… Надо будет подумать, как в случае чего поступить с ним, в то же время не отвратив от себя Госпожу Удачу и не лишившись сторонников. Допустим, Уинтроу героически отдаст за него, Кеннита, жизнь. Да, пожалуй, это можно будет устроить. Причем так, что команда еще и вдохновится столь беззаветным служением.

Кеннит поймал себя на том, что готов заранее оплакать мальчишку. Нет, лучше отложить траур до тех пор, пока суровый час действительно не придет.

– Уинтроу! – Пиратский капитан был сама доброжелательность. – Как видишь, наша Проказница опять с нами. И она изъявила желание повидать твою тетю Альтию. Будь так добр, проводи их с Йек прямо сюда. А я пока распоряжусь, чтобы каюту Альтии приспособили для их совместного обитания. – И он вновь повернулся к Проказнице, но его последующие слова предназначались также и Уинтроу. – Я сделаю все от меня зависящее, чтобы им было во всех отношениях хорошо и удобно. Тогда, по прошествии времени, всякий сможет убедиться, что они здесь не пленницы, а почетные гостьи!

* * *

Уинтроу крепко подозревал, что им двигала трусость, но все же для начала отправился к Йек.

– Проказница хочет видеть вас с Альтией у себя на баке, – начал он, собираясь снять с нее кандалы, но светловолосая воительница, не дожидаясь никаких объяснений, просто выхватила связку ключей у него из руки и мигом расправилась с замком. Стряхнув цепи, она вскочила на ноги и смерила его ледяным взглядом синих глаз. Змеиный яд кое-где проел ее одежду насквозь, так что видна была обожженная кожа. Тем не менее Йек выглядела смертоносной в своей мощи.

– Где Альтия? – коротко осведомилась она.

Потом она проследовала за ним через весь корабль, а у двери каюты грубо отпихнула в сторону. Сама, своими руками отперла замок. И Альтия вылетела наружу, всадив ей выставленное плечо прямо в солнечное сплетение. Впрочем, могучая воительница от этого тычка даже не покачнулась.

– Альтия! – закричала она и сгребла подругу в охапку. – Это я, я, Йек! Успокойся!

Некоторое время Альтия продолжала бешено отбиваться. Потом до нее дошло. Она вскинула голову и посмотрела на Йек. Волосы у нее были в полнейшем беспорядке, глаза превратились в две непроглядные дыры, изо рта разило блевотиной.

– Убью эту скотину, – перво-наперво проскрежетала она. Шейные мышцы едва поддерживали ее голову. Она схватилась за плечо Йек. – Обещай, что поможешь мне ему голову оторвать.

– Да что с тобой, Альтия? – И Йек наградила Уинтроу таким взглядом, что он едва не шарахнулся. – Ты! Что они с ней сделали?

– Он меня изнасиловал, – выдохнула Альтия. – Он… Кеннит. Он все в каюту ко мне приходил, такой весь заботливый, в лобик целовал. А потом… И мой корабль – он все время держал его в темноте, где я не могла видеть море и чувствовать ветер, и…

Йек посмотрела на Уинтроу поверх головы подруги. Судя по всему, невменяемое состояние Альтии повергло воительницу в настоящий ужас.

– С тобой все будет хорошо, – проговорила она, гладя Альтию по голове. – Ты поправишься.

Только вот в глазах у нее особой уверенности не было.

– Проказница просит, чтобы вы к ней пришли. Прямо сейчас, – торопливо сказал Уинтроу. Другого утешения он при всем желании выдумать не мог. – Вы лучше идите.

– Кораблик мой… – всхлипнула Альтия. Выпуталась из объятий Йек и, шатаясь от стенки к стенке, заковыляла прочь по коридору.

– Да что с ней такое? – прошипела Йек, обращаясь к Уинтроу. В глазах воительницы тлела холодная ярость.

– Слишком много мака, – проблеял Уинтроу.

Впрочем, говорил он уже с пустым местом: Йек унеслась следом за Альтией.

* * *

Альтия и не представляла себе, насколько далеко был бак Проказницы от ее прежней каюты. Воздух казался ей густой и вязкой трясиной – не продерешься; когда же она пыталась опереться на эту плотную массу, та перед нею расступалась. Так или иначе, везя одним плечом по стене, она миновала весь коридор и выбралась на открытую палубу. Только чтобы обнаружить, что палуба раскинулась, кажется, на несколько кабельтовых.[21] Альтия сцепила зубы – а, будь что будет! – и храбро сделала шаг. Она пребывала уже по ту сторону страха. Потом рядом с нею откуда-то возникла Йек и подала ей руку. Альтия без лишних слов схватилась за эту руку своими двумя и шажок за шажком стала двигаться вперед.

Слезы жгли ей глаза. Ей все время казалось, будто она преодолевала не только расстояние, но и само время. Она оставляла за спиной все свои прежние глупые решения и наконец-то шла занять место, предначертанное судьбой. Она потеряла Брэшена. И бедного Совершенного. И всех матросов, которые отважились забраться с ними в эту даль. И вот Кеннит осквернил ее тело. А ее корабль пребывал по-прежнему у него в руках. Все, все, что только можно потерять, было потеряно. И все же… Если только она сумеет доползти до этого бака, если она еще раз посмотрит в глаза Проказнице… Альтия не знала как, она знала только, что еще сможет все исправить. Да, боль останется при ней, и горе будет по-прежнему разъедать душу. Но в жизни все же появится нечто, ради чего стоит двигаться и дышать, стоит вообще копошиться на свете.

Собачий сын Кеннит между тем стоял там, на баке. У скотины даже хватило выдержки посмотреть на нее сверху вниз и улыбнуться, этак ободряюще. Впрочем, от трапа он все же чуточку отступил. Наверное, догадался: если она сможет до него дотянуться, то уж не выпустит. Стащит его вниз и шею ему свернет.

– Ну-ка, подними вторую ногу, – тихо проговорила Йек у нее над ухом. – Поставь ее на ступеньку.

– Что? – тупо переспросила Альтия. Она не понимала, о чем вообще речь.

– Так, – сказала Йек, и Альтия почувствовала, что ее подхватывают под ребра, держат на весу, поднимают.

Она сделала слабую попытку за что-то ухватиться, но Йек не требовалось помощи. Могучая воительница просто выпихнула Альтию на носовую палубу, где та и осталась стоять на четвереньках. Она смутно догадывалась, что в этом было нечто глубоко неправильное, но вот что? И что по этому поводу следовало предпринять? Йек единым махом оказалась подле нее, подхватила подругу и поставила на ноги.

– Пусти, – сказала Альтия. – Дальше я сама. Я должна одна…

– Ты совсем плоха, – сочувственным тоном проговорил Кеннит. – Никто здесь не сердится на тебя, и я – всех менее.

– Дерьмо! – отозвалась Альтия и чуть не плюнула в его сторону, ибо ей показалось, будто он придвинулся ближе. Она с готовностью замахнулась, но ударить не довелось. Оказывается, он по-прежнему стоял недосягаемо далеко… трус. – Я тебя убью, – пообещала она. – Только местечко подходящее подыщу. Чтобы ты мою палубу кровью не испоганил.

– Альтия! – позвал ее другой голос. Любимый, памятный голос, звеневший тревогой за нее. Впрочем, было в голосе Проказницы и нечто иное, новое, чему Альтия не могла сразу подобрать определения. Она повернулась в ту сторону. Зрение сосредоточилось не сразу, но потом она увидела Проказницу. Та почему-то выглядела не столько обрадованной, сколько встревоженной.

– Все будет в порядке, – заверила ее Альтия. – Отныне я здесь. – Она хотела броситься ей навстречу, но опять чуть не упала. Йек удержала ее и проводила к поручням, наполовину неся. – Я здесь, кораблик мой, – выговорила Альтия те самые слова, о которых мечтала все эти бесконечные месяцы. Потом спросила: – Что этот гнусный мерзавец сделал с тобой? Что он с тобой сделал?

Потому что перед нею была, несомненно, Проказница. Да не совсем. Все ее черты едва уловимо переменились. Глаза сделались слишком уж зелеными, а дуги бровей выдавались чуть больше прежнего. Да и волосы совсем уж уподобились дикой гриве, клубившейся кругом лица. Но главной все же была не перемена во внешности, а то, что почувствовала Альтия, когда положила руки на поручни. Некогда они с кораблем были точно две части головоломки, притертые одна к другой до полного соответствия. А теперь ощущение было примерно такое же, как если бы она схватилась за руки Йек. Или за фальшборт Совершенного. Да, это была Проказница. Но она обладала целостной самостью и без Альтии. Вторая половинка головоломки была больше ей не нужна.

А вот про Альтию того же сказать было нельзя. Она чувствовала мучительную неполноту, которую должен был заполнить корабль – и не заполнил. Там была по-прежнему пустота. И эта пустота жутко болела.

– Да, я обрела завершенность, – негромко подтвердила носовая фигура. – Наследие твоей семьи слилось с памятью драконицы. Так и должно было произойти, Альтия. Нельзя было продолжать притворяться, будто ее нет. Да и она, по сути, была обречена без меня. Ты ведь не сердишься на меня за это, правда? За то, что у меня появилась настоящая личность?

– А как же я без тебя? – вырвалось у Альтии прежде, чем она успела сообразить, что в действительности значили эти слова. И нужно ли было ей их произносить. Страшное это все-таки дело, вот так взять и вывалить правду, о которой сам не подозревал еще мгновение назад. – Как же мне быть самой собой… без тебя?

– Точно так же, как была до сих пор, – ответил корабль, и Альтия услышала в словах Проказницы мудрость своего отца, Ефрона Вестрита, равно как и веяние другого, старшего разума.

– Но мне так больно… – услышала она собственный голос. Слова текли, словно кровь из открытой раны.

– Все заживет, – заверила ее Проказница.

– Так, значит, я тебе не нужна…

Альтия ощутила, как съезжает набекрень весь ее мир. Проделать такой путь, столько всего преодолеть, все и всех дочиста потерять – и лишь ради того, чтобы установить: здесь в тебе не нуждаются. Каково это?

– Любовь не всегда подразумевает необходимость, – мягко заметила Проказница.

Из волн у ее форштевня подняли головы сразу несколько морских змей. Морские гиганты пристально и серьезно рассматривали Альтию и Проказницу. Альтия невольно обратила внимание на зелено-золотую змею. Та показалась ей искалеченной. Или это ее саму опять зрение подводило?

Откуда-то возник Уинтроу и встал рядом с теткой у поручней.

– Проказница, ты… ты прекрасна в моем восприятии! – воскликнул он в восторге, и Альтия почувствовала, как юношу оставляет труднообъяснимое, но отчетливое напряжение. – Ты… тебя можно ощутить и понять, – продолжал Уинтроу. – Ты теперь воистину полноценная личность!

– Уйди отсюда, – раздельно проговорила Альтия.

– Тебе надо бы отдохнуть, – сказал он.

Знать бы ему, как резанула ее эта сладкоречивая забота! Уинтроу до такой степени напомнил ей Кеннита, что она не долго думая размахнулась. Уинтроу успел отшатнуться.

– Убирайся! – закричала она. По ее лицу покатились слезы, бесполезные слезы. И куда только делась вся ее сила? А хуже всего было то, что корабль – против всех ее ожиданий – не тянулся к ней, не стремился поддержать ее в миг нужды.

– Теперь ты должна сама сделать это, Альтия, – тихо ответила Проказница на ее невысказанную мысль. – Каждой из нас придется справляться самой.

Чувство было такое, словно родная мать отпихнула ее.

– Но ты же была со мной, – выговорила Альтия запинаясь. – Ты отлично знаешь, что он сделал со мной, как он меня…

– Да нет, не вполне, – мягко ответил корабль.

И эти несколько слов положили решительный конец их былой общности душ. Проказница была теперь отдельным и независимым существом. И как каждое своеобычное существо, могла что-то недопонять или не понять вовсе. Что-то – или кого-то. Теперь она была вполне способна даже не поверить ей, Альтии.

– Мне известно, насколько реальна была твоя боль. И насколько она поныне вещественна, – пояснила Проказница. – Наверное, я просто очень хорошо знаю тебя. Я же помню годы, что ты провела у меня на борту. Я спала и видела все твои сны, прежде чем пробудиться. Я была в них вместе с тобой. И ты знаешь, это не первый кошмар, от которого нам обеим пришлось страдать. – Она неловко помолчала, потом все же продолжила: – Дейвон на редкость скверно обошелся с тобой, Альтия. И тебе не стоит винить себя за тот случай. Ты ни в чем не была виновата. И смерть Брэшена пусть у тебя на совести не висит. – И Проказница довершила уже вовсе шепотом: – Ты не заслуживаешь наказания.

Опять она подобралась почти вплотную к правде, о которой Альтия предпочла бы не рассуждать вслух. Этой правды ей сейчас было бы просто не вынести. Разные там тонкости взаимосвязей между болью и виной, между ее твердолобым упрямством и гибелью самых любимых, между тем злом, которое было ей причинено, и степенью вины, принесшей ей на голову это самое зло… Что тут было причиной, что – следствием? Альтия ни в чем не могла разобраться, у нее голова шла кругом. Если бы она не переупрямила мать, начав против ее воли ходить в море вместе с отцом, мать больше любила бы ее. И в итоге отдала бы корабль ей, а не Кефрии. А если бы Дейвон не лишил ее девственности, ей не пришлось бы рассказывать о случившемся Кефрии, и Кефрия не презирала бы ее все последующие годы, и нынешние события не возымели бы места, и Совершенный не был бы сожжен – или затоплен? – и Брэшен не умер бы, и Янтарь, и малыш Клеф, который… про которого…

– Мне… обратно в каюту… – хрипло прошептала она.

– Я тебя отведу, – обняла ее Йек.

* * *

Уинтроу осторожно постучал в дверь. И отшатнулся, когда Йек рывком распахнула ее. Какое-то мгновение он молча и с некоторым испугом смотрел на грозную северянку. Потом вспомнил, с чем сюда пришел. Он сказал:

– Кенниту подумалось, что вам могут пригодиться хорошие одежды и разные женские штуки.

Йек нахмурилась, как если бы он собрался нешуточно оскорбить ее. Тем не менее она посторонилась и жестом пригласила его пройти. Альтия сидела на койке, подтянув колени к груди. Тюфяк, брошенный на пол, составлял ложе Йек. Альтия выглядела лучше прежнего – бледная, вконец осунувшаяся, но с трезвыми и живыми глазами. Воздух в комнате был полон безошибочно ощущаемого напряжения, и Уинтроу сообразил, что обитательницы каюты о чем-то отчаянно спорили.

Тетка брезгливо покосилась на груду переливчатых тканей, которую он внес.

– Убери, – сказала она. – От него я ничего не приму.

– Погоди, – вмешалась Йек. И объяснила извиняющимся тоном: – Лично я не переодевалась с тех самых пор, как свалилась за борт. До смерти охота натянуть что-нибудь свеженькое! – И опасливо добавила: – Тебе тоже сменить одежки не помешало бы. Дело, конечно, твое, но запашок…

– Да неужели ты не понимаешь, что они такое, эти наряды? – взвилась Альтия. – Это же взятка! Если я хоть что-нибудь из этого надену, все скажут: она потаскуха, готовая продаться за красивое платье. Тогда-то уже никто не поверит, что он взял меня силой!

– Не думаю, чтобы Кеннит хотел выставить тебя в таком свете, – негромко вставил Уинтроу. Про себя он подозревал, что подарок призван был завоевать расположение не столько Альтии, сколько корабля, но взгляд, который бросила на него тетка, заставил юношу прикусить язык. Он очень хотел поговорить с ней, но не знал, как подступиться. «Подождем, – решил он наконец. – Пусть она сама первая со мной заговорит…»

Он закрыл за собой дверь и опустил охапку платьев в изножье койки. Потом поставил рядом с ними небольшую шкатулку с украшениями и несколько баночек духов. Йек окинула взглядом принесенные сокровища и со значением подняла бровь. Потом оглянулась на Альтию.

– Ничего, если я во всем этом немножко пороюсь? – спросила она.

– Ройся, если хочешь. Мне все равно, – солгала Альтия. – Ты и так уже ясно дала понять, что сомневаешься в достоверности моего рассказа.

Йек откинула крышку шкатулки и присмотрелась к переливающемуся содержимому.

– Я не говорила, что ты врешь, Альтия. – Сделала над собой усилие и неохотно добавила: – Просто обстоятельства, знаешь, таковы, что я испытываю некоторые сомнения. Начнем с того, что я вообще в толк не возьму, какой смысл ему был тебя насильничать? У него своя женщина есть. Он запретил насилования на своем корабле. И все кругом только и говорят, что о его благородстве. Помнишь, как мы ходили по Делипаю? Хоть бы кто про него полсловечка худого сказал. А здесь, когда нас подняли на борт! Он два раза в день непременно заглядывал ко мне в рундук – и был неизменно любезен, хотя я и сидела в цепях. И даже корабль вообразить себе не может, чтобы он этакую гадость содеял! – Рассуждая, Йек одновременно перебирала одежду и наконец выбрала мягкую синюю юбку. Она вытащила ее из вороха и приложила к себе. – Надеть такую – и наверх по снастям! – пошутила она.

Альтия на шутку не отозвалась.

– Значит, – сказала она, – ты полагаешь, что это был лишь сон, навеянный маковым дурманом?

Йек пожала плечами.

– Он давал мне бренди с маковым сиропом, чтобы ожоги легче было терпеть. Помогать-то оно помогало… Но знала бы ты, что за сны я все время видела! От яви не отличишь. – И она сурово нахмурилась. – Я тоже его ненавижу, Альтия. Это из-за него погибли мои друзья. Но с другой стороны, все говорит о том, что у мужика есть чувство чести, которое…

– Это не было сном! – Альтия перевела обвиняющий взгляд на Уинтроу. – Ты тоже мне не веришь, так ведь? Ты стал его покорным прислужником, верно я говорю? Ты даже наш фамильный корабль сдал ему с потрохами без всякой борьбы.

Уинтроу собрался ответить, но тут Йек заговорила снова.

– Ты попробуй поставить себя на мое место, Альтия. Допустим, я начну тебе задвигать, что, мол, Брэшен начал тискать меня в уголке. Ты что, мне прямо так и поверила бы? Ты многое перенесла. Для начала мало не потонула, а едва очухалась – и здрасьте пожалуйста: твой корабль, оказывается, потонул, и на нем Брэшен со всеми матросами. Ты сейчас страшно горюешь, понятное дело, и Кеннит тебе кажется сущим чудовищем, способным на любое бесчестье. Да тут вообще разумом тронуться можно.

– Ты-то не тронулась, – заметила Альтия.

Йек некоторое время молчала.

– Я тоже горюю, только по-своему, – тихо проговорила она. – Янтарь для меня, чтобы ты знала, была не сбоку припеку. Я срезала прядь волос в знак скорби… ну, да ты все равно навряд ли поймешь. Я к тому, что я-то потеряла близкую подругу. А ты – возлюбленного. Ты потеряла Брэшена, и эта потеря сильнее сказалась на тебе, чем на мне – утрата Янтарь.

До Уинтроу не сразу дошел смысл сказанного воительницей. Но когда дошел – челюсть у него отвисла. Он вытаращил на тетку глаза, тщетно пытаясь сообразить, как такое могло произойти. Взгляд Альтии точно золотой монетой его одарил.

– Да, я спала с Треллом, – заявила она. – Полагаю, ты вполне разделяешь мнение своей матушки на сей счет. Невозможно изнасиловать потаскуху, верно, Уинтроу?

Это было до такой степени несправедливо, что Уинтроу и сам обозлился в ответ. Его былая робость осталась в прошлом. Общение со вспыльчивой и ядовитой на язык Эттой научило-таки его стоять за себя.

– Я совсем не собирался осуждать тебя, – сказал он, – мне что, теперь уже и удивиться нельзя? Изумиться, испытать потрясение? Не каждый все же день дочь торговца совершает такие поступки. Но это вовсе не значит, что я…

– Да иди ты в жопу, Уинтроу! – грубо выругалась она. – Ты-то ведешь себя именно так, как и пристало сыну Кайла Хэвена!

Это было уже оскорбление, причем незаслуженное. Уинтроу понадобилось усилие, чтобы ответить ровным голосом:

– Ты несправедлива ко мне. Тебе хочется на ком-то сорвать зло, вот ты и выискиваешь в моих словах издевку, которой там не было и в помине. А сама даже труда себе не дала моим мнением поинтересоваться. Между тем я не говорил, будто не верю тебе!

– Да начхать мне, что ты там говоришь или не говоришь. Ты руками и ногами на стороне Кеннита, так что без разговоров ясно, кому ты поверил. Вали отсюда, короче. И говно это с собой забери!

Она высунула ногу из-под одеяла и презрительно сбросила на пол шкатулку.

Уинтроу повернулся и пошел к двери.

– А может, я не на стороне Кеннита, – все же сказал он. – Я на стороне моего корабля!

– Да заткнись ты наконец! – взревела она. – Избавь меня от своих оправданий! Хватит, досыта наслушалась!

– Будешь вести себя точно припадочная, люди и будут соответственно с тобой поступать, – резко предупредил он.

И не то чтобы хлопнул дверью – просто крепко притворил ее за собой. С другой стороны о деревянные доски с треском разлетелась бутылочка благовоний. В коридоре было безлюдно и темновато. Уинтроу прислонился к двери спиной и некоторое время стоял так, прикрыв глаза. Себе не соврешь: следовало признать, что некоторые из теткиных обвинений были вполне справедливы. А еще ему не следовало бы верить ей. В ее россказнях не было ни смысла, ни логики. Уинтроу весьма сомневался, чтобы хоть один человек на борту поверил ее бредням про Кеннита.

За одним исключением – самого Уинтроу. И вовсе не потому, что ее слово имело для него такой уж непререкаемый вес.

Его убедила Этта.

Глава 30

Все сходится

– Ну вот и все. Придется только дырочку в мочке уха просверлить. Потерпишь?

– После всего, что ты со мной вытворяла, даже и не замечу! Только можно, я сначала пощупаю?

Янтарь положила крупную серьгу на подставленную ладонь Совершенного.

– Держи. Знаешь, ты вообще-то мог бы просто открыть глаза и посмотреть. У тебя нет больше необходимости все делать ощупью.

– Не время еще мне глаза открывать, – отвечал Совершенный. А про себя подумал: зря она на эту тему заговорила. Потому что он все равно не взялся бы толком объяснить ей, почему он покуда не мог открыть глаза и обрести зрение. Не время – и все. Он взвесил серьгу на ладони и улыбнулся, радуясь ощущениям, которые дарило ему новое лицо. – Ага, – сказал он. – Похоже на сеточку, составленную из резных звеньев! А в сеточке что-то еще и перекатывается! Там что, кусочек застрял?

– Какое лестное описание, – усмехнулась Янтарь. – Во всяком случае, согласно замыслу, это серебряная сеть с запутавшимся в ней голубым камнем. Я сама ношу такую сережку. Так… Я сейчас сижу на поручнях. Ну-ка, подержи меня так, чтобы я добралась до твоего уха.

Совершенный подставил ей широкую ладонь, и резчица ступила на нее без сомнений и без опаски. Он поднес ее к своей голове и даже не вздрогнул, когда в мочку уха вонзилось сверло. Даром ли она переделывала ему все лицо! Пока Янтарь делала свое дело, то, что он испытывал, не было болью в человеческом понимании. Она прижималась к его щеке, балансируя в такт налетавшим волнам. Сверло вызывало странное пощипывание, тонкие стружки диводрева сыпались вниз и падали в подставленный широкий фартук Янтарь. Когда она кончит работу, он их проглотит. Так он поступал в конце каждого дня. Ничто из его воспоминаний не оказалось утрачено.

Он более не делал секрета из того, что хранила его память. Мама каждый день приходила на бак и подолгу сидела с ним рядом, читая старые бортжурналы. Если шел дождь, она пряталась вместе с книгами под парусиновым пологом. Она читала вслух, вернее, невнятно бормотала, поскольку когда-то ей вырезали язык, но это не имело большого значения. Она усаживалась на его палубу и прислонялась к поручням, а ее глаза скользили по страницам, и в его памяти все оживало, ибо бортжурналы содержали скупые пометки, сделанные его капитанами в течение множества лет, – и сколько всего стояло за краткими, порой корявыми строчками! Он следовал им, точно путеводным вехам, и его покалеченная память оживала, оживала…

Сверло прошло мочку насквозь. Янтарь извлекла его и, повозившись немного, пристроила на место серьгу, застегнув с тыльной стороны хитроумный замочек. И отстранилась, глядя, как он воссоединяется с позаимствованным у него кусочком диводрева. Когда слияние произошло, он для пробы подергал серьгу, потом тряхнул головой, привыкая к болтающемуся украшению.

– Мне нравится, – заявил он. – Ну как, угадал я с цветом?

– И мне тоже нравится, – удовлетворенно отозвалась резчица. – А цвет как занятно проявлялся! Серое сначала порозовело, а сейчас так сверкает серебром, что мне даже глаза режет! И камешек что надо. Перекатывается, мерцает синим среди серебра. Прямо как море под солнцем. Жалко, ты сам не хочешь взглянуть.

– Взгляну, – пообещал Совершенный. – Со временем.

– В любом случае, твой новый облик готов, – сказала она. – Конечно, еще понадобится где-то что-то доработать, но так, по мелочи. Сразу предупреждаю: с окончательной отделкой и полировкой я буду до-олго возиться.

И ее обнаженные ладони снова прошлись по его лицу. Такое странное движение: наполовину ласка, наполовину – поиск шершавых мест и иных недоделок. Янтарь явилась к нему со всем своим инструментом, когда Ключ-остров еще толком не скрылся за горизонтом. Без большого шума обвязалась страховочным концом и перелезла через фальшборт. Она тщательно измерила его лицо и принялась размечать его куском древесного угля, мурлыча себе под нос какую-то песенку. Скоро через поручни выглянула Мама и невнятно что-то спросила.

«Я ему глаза чиню, – пояснила Янтарь. – И заодно лицо переделываю. Он сам меня попросил его изменить. Там набросок лежит, я его колотушкой прижала, чтобы не улетел. Посмотри, если любопытно!»

Говоря так, Янтарь лазила туда и сюда по его необъятной груди. Она еще берегла ошпаренную сторону тела, и Совершенный осторожно подставлял ладони, чтобы в случае чего ее подхватить.

Когда Мама вернулась к поручням, в ее бормотании слышалось одобрение. С тех пор она неизменно наблюдала за работой Янтарь. Для этого требовалось немалое терпение и упорство, поскольку резчица трудилась над носовым изваянием чуть не круглые сутки. Сперва она орудовала пилой и большой стамеской, откраивая порядочные ломти от его физиономии, причем не только от бороды, но и от лба и даже от носа. Потом занялась его плечами и грудью.

«Это чтобы соблюсти пропорции», – сказала она.

Он ощупывал себя, слегка холодея, но покамест осязал лишь отдаленные намеки на новые черты лица. Этот страшноватый этап, впрочем, быстро миновал, поскольку трудилась она с рвением, какого Совершенному доселе не приходилось встречать. Ни дождь, ни ветер не могли ее запугать. Когда солнце уходило с небес, она развешивала светильники и знай продолжала точить и резать; Совершенный крепко подозревал, что временами она, как и он, руководствовалась больше осязанием. Однажды Брэшен предостерег ее, что этак недолго и перетрудиться. Она ответила капитану, что работа исцеляла ее душу лучше всякого сна. И продолжала свое дело, менее всего обращая внимание на боль от затягивавшихся ожогов. И что самое занятное, действовала она не только фигурными стамесочками и подпилками. Она обнаружила способность управляться с диводревом и просто пальцами! Прикосновение у нее было попросту чудотворное. Нажатие кончиков пальцев вполне могло распрямить морщину древесных слоев, а поглаживание – закруглить острый угол. Даже и теперь, когда дошло до тонкой отделки, ее пальцы порхали по его лицу, и мелкое зерно диводрева с радостью подчинялось щекочущему, покалывающему прикосновению.

– Ты любил его, верно? – спросила она.

– Еще как любил. Зачем спрашиваешь?

Порою, когда она занималась его лицом, он чувствовал, как нравится ей вновь созданный облик. Она совсем убрала ему бороду, свирепый пожилой воин превратился в молодого мужчину. Это гораздо более прежнего соответствовало и его голосу, и внутреннему самоощущению. Равно как и пробуждало свербящее любопытство: не было ли его новое лицо лицом какого-то человека, которого некогда любила Янтарь? Сама она ни о чем прямо не говорила, но иногда прикосновение ее пальцев передавало ему образ, стоявший перед ее внутренним оком.

– Теперь я точно слоеный пирог, – заметил он однажды, подсаживая ее обратно на палубу. – Два дракона друг на дружке верхом, над ними Совершенный, то бишь Парагон Ладлак, а еще выше… этот, как его там. Может, ты еще и его имя мне дашь?

– «Совершенный» подходит тебе как нельзя лучше, – ответила она. И тихо переспросила: – Два дракона друг на дружке верхом?

– Добрый вечер, до свидания, спасибо, пожалуйста, – отшутился он, но шутка была шуткой лишь отчасти. Его драконы были глубоко его личным делом. В точности как и персона человека, чье лицо он отныне носил, была личным делом Янтарь.

Брэшен вышел к ним на бак. Увидев Янтарь, устало перелезавшую через перила, молодой капитан нахмурился и сурово заметил:

– Не нравится мне, что ты повадилась лазить там без страховки. Мы, знаешь ли, под всеми парусами идем! Вот свалишься в воду – пока кто-нибудь заметит, пока туда, пока сюда… можем и опоздать!

Совершенный на это заявил со всей торжественностью:

– Ты в самом деле веришь, Брэшен, что она свалится в воду и некому будет заметить?

* * *

Брэшен стоял у форштевня и рассматривал сомкнутые веки носового изваяния, его чистый юношеский лоб. Совершенный с самым безмятежным видом ждал от него ответа. Брэшен внутренне поежился и сказал:

– Долг капитана – предупреждать людей о возможной опасности, кораблик. – И сменил тему, обратившись к Янтарь: – А ты молодец. Славная получилась сережка! Стало быть, у тебя к концу дело движется?

– Да я уже, собственно, кончила. Кое-где на лице надо только немножко пошлифовать. – И она задумчиво поджала губы. – И еще я, возможно, вырежу кое-какой орнамент на его снаряжении.

Брэшен свесился наружу, придерживаясь за фальшборт, и критически оглядел обновленное изваяние. Ничего не скажешь, Янтарь за очень короткий срок свернула сущую гору работы. Причем, судя по невероятному количеству набросков, все это она планировала с момента их отплытия из Удачного – запреты там, не запреты. Помимо серьги, срезанные куски диводрева успели превратиться в широкий медный браслет на запястье Совершенного и в боевую перевязь, пришпиленную к груди незаметными нагелями. Помолодевший воин остался воином: с перевязи свисал боевой топорик на коротком топорище.

– Замечательно, – провозгласил Брэшен. Потом понизил голос и осведомился: – А нос ему исправлять будешь?

– Его нос полностью соответствует замыслу, – ответила Янтарь тоном, содержавшим недвусмысленное предупреждение.

– Ну… Я как бы… – Брэшен еще раз проследил глазами неровную линию. – Пожалуй, моряку, а тем более воину не повредит парочка шрамов на физиономии! А сломанный нос ему такое решительное выражение придает… Ну а топориком ты его тоже, наверное, не случайно снабдила?

– У меня осталось диводрево, его надо было использовать, – несколько рассеянно пояснила Янтарь. – Впрочем, топорик чисто декоративный. Совершенный хоть и придал ему окраску настоящего оружия, но диводрево от этого не превратилось в металл.

Мама сопроводила ее слова согласным кивком. Она сидела на палубе, скрестив ноги, на коленях у нее лежал раскрытый бортжурнал. Казалось, она вовсе не покидала носовой палубы – и знай себе бормотала да бормотала. Ее рвение напоминало тот молитвенный восторг, с которым иные особо набожные люди читают и перечитывают Эдикты Са.

– Верно, топорик придает ему некую завершенность, – с удовольствием согласилась Янтарь. Она подобрала с палубы и натянула перчатки, потом принялась собирать инструменты. – Ох, как же я вдруг устала…

– Ничего удивительного, – хмыкнул Брэшен. – Вот что, давай поспи немного, потом приходи ко мне. Ветер быстро несет нас в Делипай; надо загодя обсудить, как мы будем держаться и что делать.

Янтарь криво улыбнулась.

– Я-то думала, – сказала она, – мы уже решили, что никаких далеко идущих планов строить не будем: просто явимся в Делипай – и объявим во всеуслышание, что намерены выменять Кеннитову матушку на Альтию.

Ясные глаза Мамы пристально следили за Брэшеном и Янтарь. При этих словах она снова кивнула, выражая согласие.

– И ты не усматриваешь особых препятствий на пути к успеху? – осведомился Брэшен. – А что, если весь город ополчится на нас в едином порыве, чтобы вырвать Маму из наших лап и тем завоевать расположение Кеннита?

Мама энергично замотала головой. Ее жесты не оставляли сомнений: она сделала бы все от нее зависевшее, чтобы этого не случилось.

– Изъяны… – протянула Янтарь. – Вообще-то, в нашем так называемом плане их столько, что о вещах столь очевидных не стоило бы и упоминать!

Брэшен нахмурился.

– Позволь напомнить тебе: речь идет о жизни Альтии. Для меня это не шуточки.

– А для меня и подавно, – отозвалась резчица. – Я знаю, ты страшно переживаешь. И есть отчего! Но я не считаю возможным сидеть и волноваться вместе с тобой. Я предпочитаю надеяться. И тебе посоветую то же. Если мы будем без конца бояться, как бы чего не вышло, – считай, мы уже проиграли. – Янтарь вскинула было мешок со своими принадлежностями на плечо, но все же помедлила, сочувственно глядя на Брэшена. – Не знаю, утешит ли это тебя, но вот что я тебе скажу. Я еще увижу Альтию. Я не то чтобы верю или надеюсь на это, я знаю… Наступит время, когда мы еще соберемся все вместе. Что будет потом – от меня сокрыто. Но наша встреча обязательно произойдет.

Странные глаза резчицы смотрели куда-то вдаль, сквозь пространство и время. И цвет их переливался от темно-золотого до светло-карего. У Брэшена промчался по спине холодок. Тем не менее на душе некоторым образом сделалось легче. Нет, у него не было железной веры в пророчества Янтарь. Но и сомнений в их правдивости не возникало.

– Так-то вот, – сказала она. – Ну? Убедился? Твоя вера таки сильнее сомнений. – Янтарь улыбнулась ему и добавила уже менее замогильным голосом: – Да, а Кайл тебе хоть что-нибудь полезное рассказал?

Брэшен досадливо сморщился и отрицательно покачал головой.

– У меня уже сил никаких нет его слушать, – пожаловался молодой капитан. – Он мне уже сто один раз поведал во всех подробностях, как все его, любимого, предали: и Уинтроу, и Проказница. И на иные темы он рассуждать решительно не согласен. Думаю, он, пока сидел в погребе на цепи, только это все время и пережевывал. Ну и, ясное дело, у него не находится доброго слова ни для сына, ни для корабля. Еще он твердит, что Альтия сама навлекла на себя все свои беды и, стало быть, надо предоставить ей в одиночку с ними и разбираться. Честно, ну так и охота в морду ему дать, еле сдерживаюсь. Он требует, чтобы мы немедленно повернули в Удачный. Он хочет все-все забыть – и Альтию, и своего сына, и семейный корабль. Когда я ему говорю, что мы не можем отправиться прямо туда, он начинает браниться. Можешь себе представить? При нашей последней беседе он осведомился, этак коварно, – дескать, а не стакнулись ли мы с Альтией и Уинтроу с самого начала против него? Даже намекнул гад, будто мы тут все в заговоре против него. – И Брэшен зло мотнул головой. – Ну да ты сама слышала эту дикую побасенку про то, что-де Уинтроу захватил корабль и сместил его, Кайла, чтобы без помех передать Проказницу Кенниту. Можешь вообразить? Как по-твоему, есть тут хотя бы зерно здравого смысла?

Янтарь слегка пожала плечами.

– Я не была знакома с Уинтроу, – сказала она. – Но вот что я знаю точно: когда сходятся всякие обстоятельства, люди иной раз выдают такие пенки, которых от них в обычной жизни и не заподозришь. Когда наступает момент, судьбоносный для всего мира, события так стекаются во времени и пространстве, что совершенно запросто происходят самые невероятные вещи. Да ты оглядись хорошенько, Брэшен! Мы же мчимся у самого центра водоворота, так близко, что сами не замечаем чудес, творящихся на каждом шагу! Нас все ближе подносит к поворотной точке истории: будет сделан выбор, от которого зависит, в какое русло направится будущее мира, в одно либо в другое. Задумайся, Брэшен! Живые корабли пробуждаются и осознают свое истинное прошлое. Случайно ли это? А морские змеи, во времена твоего детства бывшие смутными персонажами легенд, сделались всем привычной реальностью. Только вдуматься: эти самые змеи разговаривают с Совершенным, а Совершенный беседует с нами. Спроси-ка себя, бывало ли такое, чтобы человечество усматривало разум у других существ кроме самих себя? И как это может сказаться на твоих детях, Брэшен, и на детях твоих детей? На нас катится девятый вал событий: скоро нас поднимет на его гребне, и тут-то наш мир окажется на перепутье. – Янтарь подумала, сбавила тон и чуть улыбнулась: – А ты способен думать лишь о том, что тебя разлучили с Альтией. Вот так и поймешь, что является истинным движителем истории: деятельность мужчины, у которого отняли возлюбленную. Вот что воистину вращает миры! Неужели ты не видишь, насколько это странно и в то же время чудесно? Вся история вертится вокруг сердечного чувства!

Открывшаяся перспектива не очень-то смутила молодого капитана.

– А я не так на все смотрю, Янтарь, – сказал он. – Совсем даже не так. Я просто пытаюсь жить своей жизнью. И я наконец-то понял, чего мне не хватает для полного счастья. Вернее, кого. И во имя этого я готов на плаху голову положить. Вот и все.

Янтарь улыбнулась.

– Вот и все, – повторила она. – Да, ты прав. Это воистину ВСЕ. И всегда было.

Брэшен вдруг судорожно вздохнул. Какие-то потусторонние тайны, какие-то скрытые смыслы.

– Я просто обычный моряк, – вырвалось у него.

Мама с обостренным вниманием следила за их беседой. При этих словах она улыбнулась. Улыбка была самая что ни на есть мирная, безмятежная и в то же время отчетливо жутковатая, если учесть, о чем только что шла речь. Она как бы подтверждала незыблемую истинность сказанного Янтарь. Брэшен почувствовал себя так, словно эти две женщины сообща загнали его в угол, не оставив иного выхода, кроме как двигаться навстречу чему-то… чему-то неведомому и непонятному.

Он посмотрел на Маму.

– Ты хорошо знаешь сына, – сказал он. – Как по-твоему, есть хоть какая-то вероятность, что у нас все получится?

Она вновь улыбнулась, на сей раз с оттенком печали. И пожала плечами, этак по-старушечьи.

Вместо нее заговорил Совершенный:

– Она думает, что вы одержите победу. Но поймете ли вы сами, что победили? И такова ли будет победа, о которой вы сейчас мечтаете? Этого никому знать не дано. Однако Мама полагает, что вы успешно исполните то, в чем ваше предназначение.

«Еще один взялся загадками говорить…» – подумал Брэшен с тоской. Он начал было размышлять над этой загадкой, потом отступился и вздохнул.

– Ты-то хоть меня от головоломок избавь! – сказал он кораблю.

* * *

Малта сидела за столом у капитана Рыжика, переплетя перед собой пальцы.

– Вот это я называю дельным предложением, – сказала она. – Таким, которое выгодно всем. Я не вижу веских причин кому-либо отказываться от него.

И она послала капитану Рыжику очаровательную улыбку. Рядом с нею сидел сатрап. Он был молчалив и бесстрастен.

Что до капитана, он выглядел ошарашенным. Остальные члены застолья также потрясенно помалкивали. Малта с большим знанием дела выбрала время. А еще она сделала почти невозможное: убедила сатрапа, что все должно быть сделано согласно ее предначертаниям. Она собственноручно одела его и привела в должный вид, для начала и лаской и таской заставив его посетить капитанский обед. Она также во всех подробностях расписала, как он должен был себя вести за столом. Вежливо, но не слишком любезно. И главное, побольше молчать. И сатрап – о чудо из чудес! – подчинился. Он все сделал как надо. Обед был почти завершен, когда сатрап наконец прокашлялся, привлекая внимание. И обратился к капитану.

«Прошу тебя, капитан Рыжик, выслушай Малту Вестрит: я уполномочил ее вести от моего лица переговоры».

Капитан ничего подобного не ожидал и сумел только кивнуть.

И тогда Малта разразилась речью, которую она до мелочей отшлифовала перед маленьким зеркальцем в своей спальне. Речь была посвящена предложению – роскошному, неотразимому предложению! – которое пиратам хотел сделать сатрап. Малта начала издалека. Она объяснила, что ценность государя как заложника измерялась отнюдь не презренным металлом; его власть – вот что самое главное. А посему джамелийский самодержец и в мыслях не держал предлагать пиратам за себя выкуп. И слезных писем подданным не намеревался писать, умоляя их пустить шапку по кругу. Нет! Он самолично намерен был все обсудить. Она же покамест хотела лишь в общих чертах обрисовать его предложение. Он, Касго, признает Кеннита законным королем Пиратских островов, а вот охотники за рабами будут, наоборот, высочайшим указом объявлены вне закона. Также будут немедленно отозваны все калсидийские сторожевики. Естественно, каждый пункт включал массу тонкостей, которые государь отшлифует при личных переговорах с королем Кеннитом. Не исключено, что высокие договаривающиеся стороны обсудят и различные торговые соглашения, равно как и амнистию беглецам из Джамелии, буде те вознамерятся вернуться на родину.

Малта намеренно огласила свое – вернее, сатрапское – предложение, пока приближенные Рыжика еще не разошлись из-за стола. Зря ли она не упускала случай поболтать с матросами из команды! – она имела полное представление как о самых сокровенных чаяниях пиратов, так и о мучивших их страхах. Все они боялись, что однажды вернутся в Делипай или в Бычье Устье и тут-то окажется, что возвращаться, собственно, некуда и не к кому. А еще у многих остались в столице родственники и друзья, и каждый хотел повидать близких. Не говоря уже о возможности снова выступить со столичных театральных подмостков.

Вот эти-то чаяния, надежды и страхи Малта и переплавила в отточенную форму «сатрапского предложения».

Молчание капитана было более чем красноречиво. Вот он потер подбородок, обвел глазами сидевших за столом. И слегка наклонился в сторону сатрапа.

– Ты прав, – сказал он. – Дальше презренного злата у меня в самом деле фантазия не пошла. Но это… это же… – Он смотрел на сатрапа почти подозрительно. – Ты в самом деле желаешь все это нам предложить?

Самодержец ответил со спокойным достоинством:

– Глупо было бы с моей стороны заставлять Малту высказывать вещи, которые я не могу или не желаю обеспечить.

– Но почему? Почему именно теперь?

Этого вопроса Малта не предусмотрела. Соответственно, и ответ у нее не был загодя приготовлен. «Улыбаться, – напомнила она себе. – Улыбаться…» Они с ним договорились, что в случае чего он будет позволять отвечать ей. Тем не менее она не слишком удивилась, когда Касго преспокойно попрал их договоренность.

– Потому, – сказал он, – что я не лишен способности делать выводы из совершенных ошибок. – Такое заявление само по себе было способно лишить Малту дара речи. Но то, что она услышала далее, едва не заставило ее разинуть рот: – Путешествие из Джамелии по городам и весям моего государства раскрыло мне глаза и уши на многое и многое, что мои советники либо утаивали от меня, либо не ведали сами. Моя бесшабашная поездка, начавшаяся как развлечение, принесла обильные плоды. Многие мне говорили, что покидать столицу есть глупость. Так вот: это было мудрейшее решение, которое я когда-либо принимал. – И сатрап улыбнулся сразу всем присутствовавшим. – Моим советникам и моей знати всегда было свойственно недооценивать мой ум. Как же они просчитались!

Вот так-то. Вот теперь они были с потрохами у него в руках. Все ждали, что он скажет еще. И сатрап, слегка подавшись вперед, начал пристукивать по столу пальцем, как бы вбивая по каждому пункту гвоздик. Малта и та слушала завороженно. И это человек, которого она думала, что знает? Невероятно.

– Я оказался в обществе пиратов, – говорил Касго. – Вокруг меня мужчины и женщины, носящие позорные рабские татуировки. И вы оказались совсем не такими, какими мне вас рисовали. Я не вижу в вас ни следа глупости или невежества, дикости или жестокости – при том что меня убеждали, будто именно эти качества приводят человека в неволю. Теперь о калсидийских сторожевиках, вошедших в джамелийские воды согласно нашему с ними договору. Да, был такой договор, но их такое количество! Это превосходит всякие пределы. Я не говорю уже о награбленном ими богатстве. Это что – законная плата за безопасность? Мне не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы осознать: я выбрал себе скверных союзников. Я доверился не тем. Чего доброго, калсидийские корабли повернут прямо на мою столицу – и она окажется беззащитна! Как же мне не подумать об иных, более благородных союзниках, покуда еще не поздно? И кого же мне призвать на подмогу, как не тех, кто уже научился успешно бить калсидийцев, чему я сам не так давно оказался свидетелем?

– В самом деле, злее нас у них врагов нет! – Капитан Рыжик широко улыбнулся, потом слегка посерьезнел и добавил: – Конечно, окончательное решение принимать королю Кенниту, и только ему. Но я подозреваю, мы в этот раз привезем ему добычу, несоизмеримую со всем золотом, что когда-либо проходило через наши с ним руки! Сейчас мы всего в нескольких днях пути от Делипая. Нужно немедленно отправить вперед птицу: пусть Кеннит будет готов к нашему возвращению! – И капитан поднял бокал, провозглашая тост: – Так выпьем же за выкупы, оплаченные не золотом и даже не кровью, а кое-чем превыше!

Все с готовностью присоединились. И тут-то Малта расслышала крик впередсмотрящего;

– Парус!

Сидевшие за столом стали встревоженно переглядываться. Встреч с калсидийскими кораблями следовало избегать, поскольку «Пеструшка» была нагружена по самое некуда.

В дверь каюты постучали.

– Входи, – позвал капитан не без раздражения. Он и в обычное-то время не выносил, когда его беспокоили за трапезой. А тут в такой момент!

Дверь отворилась, на пороге возник юнга. Щеки у него раскраснелись от возбуждения. Улыбаясь до ушей, он объявил:

– Мы узнали корабли, кэп! Это Проказница, и «Мариетта» при ней!

* * *

Кеннит со смешанным чувством наблюдал за тем, как подходила шлюпка с «Пеструшки». Соркор даже приехал со своего корабля ради такого дела. И разоделся в полном соответствии со своими понятиями о хорошем вкусе. Намотал на себя несколько квадратных миль алого шелка – и в таком-то виде торчал у Кеннита за правым плечом. Капитан Рыжик – тоже губа не дура до пестрых и ярких одежд – стоял с другой стороны. И так упивался своими невероятными достижениями, что в упор не видел сомнений предводителя. Он, Рыжик, вручал королю Кенниту добычу, равную которой никогда не добывал и в жизни своей не добудет ни один другой капитан. Выражаясь словами, привычными для театрального деятеля, он переживал высочайший триумф. Звездный час. Отныне и во веки веков о нем станут говорить как о «том самом капитане, что поднес королю Кенниту джамелийского сатрапа прямо на блюдечке».

Когда корабли встретились и сошлись, капитан Рыжик тотчас поспешил на борт Проказницы и огласил жгучие новости. И вот настало время перейти от слов к делу: он стоял подле Кеннита и наблюдал за вручением бесценной добычи.

Что до самого Кеннита, восторг мешался в его душе с раздражением. Пленение сатрапа было событием далеко не рядовым. Оно открывало широчайшие перспективы в смысле выкупа. Но как же не ко времени оно произошло! Увы, мысли Кеннита были безраздельно заняты совсем иными материями. Помимо собственной воли он все косился туда, где стояла у фальшборта и тоже смотрела на шлюпку Альтия Вестрит. А рядом с подругой стояла Йек. Йек теперь ни под каким видом не оставляла ее одну. Ветер развевал волосы женщин и яркую юбку, в которую облачилась воительница. Да, Йек была в своем роде привлекательна – рослая, красивая, смелая. Но… Всеми помыслами Кеннита владела Альтия Вестрит, и только она одна. Иные женщины для него просто не существовали.

Кеннит очень осторожно вел себя с нею – с тех самых пор, как ему волей-неволей пришлось выпустить ее из каютного заточения и разрешить свободное перемещение по кораблю. Кажется, он вполне убедил всех и каждого, что пережитый ею жуткий кошмар был всего лишь следствием макового сиропа, призванного подлечить ей ушибленную спину. Кеннит при всех извинился перед Альтией за то, что дал ей слишком сильное снадобье. Он не забыл мягко напомнить ей, что она сама жаловалась на боли в спине: неужели она запамятовала, как принимала сироп? Она ответила яростным «нет!», и Кеннит безнадежно развел руками.

«Ну, помнишь, ты еще говорила, что тебе нравится, когда мужчины носят кружева?» – подсказал он ей, топорща пальцами кружево, пенившееся в вороте его камзола. И дружески улыбнулся.

«Только не вздумай намекать, будто я заигрывала с тобой!» – прорычала она.

И Кеннит в очередной раз изобразил оскорбленную добродетель.

«Кто же мог знать, до какой степени ты чувствительна к маку», – проговорил он учтиво.

Госпожа Удача была даже в мелочах на его стороне. Ему таки удалось одеть Альтию, как он считал нужным. Не могла же она до бесконечности ходить в измаранной и засаленной одежде Уинтроу. Волей-неволей пришлось воспользоваться нарядами, которые он сам выбрал из запасенной в недрах судна добычи и прислал ей в каюту. Наряды, а также украшения, духи, всякие там яркие шарфики… Йек распорядилась этими женскими богатствами сразу, без всякого стыда и с большим толком. Альтия продержалась несколько дней. И даже теперь была одета настолько просто, насколько это было возможно: в шелковые штаны и жилетку из однотонной парчи. Кеннита прямо-таки грела мысль, что эти цвета он выбирал для нее сам, что он прикасался ко всему, что обнимало сейчас ее тело. Долго ли она сможет сопротивляться такой щедрости? Птица, посаженная в клетку, рано или поздно прилетает на руку тому, кто ее кормит.

Альтия избегала его, насколько это от нее зависело. Одна беда – огромным кораблем Проказницу было не назвать, и они поневоле сталкивались лицом к лицу. Сперва Альтия неизменно грозила убить его и по-боцмански виртуозно материлась при встрече. Теперь просто исходила молчаливой ненавистью, да и взгляд у нее был – ни дать ни взять примеривалась пырнуть. Сам Кеннит неизменно так и лучился дружеской заботой и галантной учтивостью, а в самых тайниках души забавлялся. Удача и тут благоволила ему: он поставил Альтию в такое положение и обрел над ней такую власть, на которую не смел бы даже рассчитывать, приди ему вдохновение нарочно разыграть всю эту эпопею. Альтия верила, что является жертвой насильника; все прочие обращались с ней точно с умалишенной истеричкой, оклеветавшей невинного человека. Когда она заговаривала об этом, ее слушали с жалостью, но без какого-либо сострадания. И даже Йек, чью ненависть он снискал, погубив Совершенного, сомневалась в справедливости ее обвинений. То есть ни от кого ни малейшей поддержки. Следует ли бояться, что в таких-то условиях она всерьез попытается его убить?

Ну а его команде было в основном наплевать, что там он сделал с ней или не сделал. Он был, в конце концов, их капитаном. А его пираты, мягко говоря, отнюдь не являлись светочами нравственности. Да, были среди них те, кто водил с Эттой особо крепкую дружбу; но даже их больше беспокоило отсутствие Этты, нежели присутствие Альтии. Кое-кто, вероятно, полагал, что Кеннит обошелся с Эттой до некоторой степени некрасиво. Кажется, среди этих последних был и Уинтроу. Мальчишка ни о чем прямо не говорил, но время от времени Кеннит чувствовал на себе его до странности задумчивый взгляд. На счастье Уинтроу, происходило это нечасто, поскольку бо́льшую часть времени юноша проводил в бесплодных попытках завязать худо-бедно родственные отношения с теткой.

Эти попытки разбивались о полное нежелание Альтии иметь дело с племянником. Она раз за разом отталкивала его, Уинтроу стоически терпел – и почти все свое свободное время проводил где-нибудь поблизости от нее. Похоже, он все-таки надеялся на примирение. Чтобы этого не произошло, Кеннит принялся нагружать парня, все более передавая ему каждодневные заботы по командованию кораблем, благо мозгов у бывшего священника было определенно побольше, чем у Йолы. При других обстоятельствах Кеннит, пожалуй, даже сделал бы Уинтроу старпомом: парень знал, как управляться с людьми.

Короче, все шло более-менее благополучно. Единственное, что мешало Кенниту жить, – это то, что ему никак не удавалось улучить ни минутки наедине с Альтией. Та либо сидела в каюте вместо с Йек – либо торчала на баке около носового изваяния. Вот это было не только забавно, но еще и странно. Насколько пиратскому капитану было известно, Проказница не жалела сил, убеждая Альтию, что-де Кеннит ни в коем разе не мог так вероломно надругаться над ней. И эти разговоры в немалой степени подрывали веру Альтии в свою правоту.

Дошло до того, что, когда Кеннит выходил на бак для ежевечерней беседы с Проказницей, Альтия больше не удирала прочь, сопровождаемая (а как же!) Йек. Она просто отходила в сторонку и слушала, вернее подслушивала, о чем говорилось. Она пристально следила за каждым движением Кеннита, пытаясь найти в нем какие-то черты чудовища из своего «сна». И не находила. Его притворства ей было не одолеть.

А шлюпка подходила все ближе, и Кеннит уже видел, что везла она не только сатрапа, по-царски разодетого в наряды с чужого плеча, но и юную Сердечную Подругу. Монарх смотрел прямо вперед, видеть не видя змей, окруживших суденышко. Девушка же таращилась на близившийся корабль, и лицо у нее было белое. Даже на расстоянии ее глаза казались огромными и совсем черными. Ее голову венчал странноватого вида тюрбан – несомненно, последний писк джамелийской моды. Кеннит задумался о том, как выглядела бы в таком головном уборе Альтия…

* * *

Альтия же косилась на Уинтроу, следившего за продвижением шлюпки с «Пеструшки». Со времени их последней встречи в удачнинской гавани племянничек здорово вымахал и возмужал. Даже странно было глядеть на него вот так, в профиль. Альтия сознавала, что Уинтроу очень похож на нее; прямо-таки те же черты, только в мужской ипостаси. И это сходство делало мысль о его предательстве еще невыносимей. Никогда она не сможет простить его. Никогда.

Думая так, она держалась за поручни, и вот оттуда, из толщи диводрева, просочился бессловесный укор.

– Да знаю я, знаю. Отстань, – пробормотала она. Корабль без устали продолжал твердить ей, чтобы она изгнала из души гнев. Проказнице легко было говорить. Откажись она от своего гнева, все, что ей останется, – это безнадежность, горе и боль. Озлобление делало жизнь проще, поскольку было направлено вовне. А горе разъедало душу изнутри.

А еще она не могла не думать о Кенните и о том насилии, которое он над нею учинил. Все верно: его деяние было бессмысленно, никакой логикой не объяснимо. Альтия и не спорила. Речь шла о поступке сумасшедшего, а капитан Кеннит, обходительный, обаятельный, хитрый, отнюдь не был безумцем. Так что же все-таки произошло? И почему ее воспоминания о насилии были густо замешаны на образах Дейвона и Кефрии? Неужели все так, как ей внушают, и она всего лишь увидела дурной сон, навеянный маковым дурманом? Корабль пытался заставить ее смягчиться, предположив, что ее обесчестил не Кеннит, а какой-то матрос. Альтия отказалась даже обсуждать такую возможность. Она держалась за истину так же яростно, как и за свой здравый рассудок, ибо отречься от одного значило отречение и от другого. Внутренне кипя, она даже думала: на самом деле не то важно, изнасиловал ее Кеннит или нет. Важно то, что он убил Брэшена и затопил Совершенного. Вот и все. Нужны ли еще причины для ненависти к нему? Не говоря уж про то, что он украл у нее ее любимицу Проказницу и под его началом бедняжка до такой степени переменилась, что обзавелась убеждениями и понятиями, Альтии абсолютно не свойственными. Она теперь рассуждала и выносила суждения, руководствуясь своей глубинной драконьей природой. Когда-то Альтия привычно полагала, что знает свое фамильное судно насквозь, точно близкого родственника. А теперь сквозь привычную – ну почти – внешность все чаще проглядывал лик незнакомки. Причем незнакомки, которая руководствовалась ценностями и заботами, мало похожими на человеческие, и Альтию это окончательно ставило в тупик. Например, то, что Проказница буквально убивалась по поводу несчастья, постигшего морских змей. Верность, некогда безраздельно принадлежавшая семейству Вестритов, была теперь отдана этим скользким чешуйчатым тварям.

И все-таки ее былая связь с кораблем восстановилась настолько, что Альтия услышала мысль Проказницы столь же четко, как если бы носовое изваяние высказало ее вслух.

Неужели ты ревнуешь и жалеешь, что я обрела свою подлинную личность? Неужели ты хотела бы, чтобы я стала притворяться ради тебя? Но ведь такое притворство было бы ложью. Неужели ты настолько не желаешь знать моей истинной природы, что удовольствовалась бы неправдой?

Конечно нет! – мысленно вскричала Альтия. – Ни за что!

И тем не менее корабль отдалился от нее, и Альтия чувствовала себя брошенной. Оттого, наверное, она так и цеплялась за весьма несимпатичную реальность, которую все остальные считали обычным ночным кошмаром. Кстати, случившееся наяву теперь действительно раз за разом возвращалось к ней во сне: вот и попробуй забудь. Не получится, даже если захочешь! Альтия уже счет потеряла, сколько раз Йек встряхивала ее за плечо, заставляя проснуться и вырывая из пут тягостного сновидения. Она то захлебывалась в воде вместе с Брэшеном, то силилась вдохнуть воздух, удушаемая на койке в каюте. В итоге Альтия почти не спала, и недостаток сна уже начал сказываться. Она чувствовала себя щепкой на волнах, былинкой на ветру, беззащитной перед любым дуновением. Она тосковала по Проказнице, какой та некогда была: зеркалом и оплотом ее души. Она тосковала по Брэшену – единственному мужчине, который целиком и полностью знал и понимал ее. Настал черед Альтии задаваться вопросом, когда-то мучившим Проказницу: «Так кто же я такая?»

И ей не на кого было опереться.

– Та юная женщина в шлюпке, – пробормотало носовое изваяние. – Она… не знаю, как объяснить. Ты тоже это улавливаешь?

– Не знаю, – отозвалась Альтия. – Ничего я не чувствую.

* * *

Малта смотрела на людей у корабельного борта, и сердце колотилось в ее груди. Ей было страшно. Резкие злые волны били в борта, обдавая холодными брызгами, ветер, сносивший маленькую шлюпку, и в особенности змеи с их беспрестанным взревыванием и свистом… Все пугало ее, все казалось опасным. У гребцов лица были такие же белые, как и у нее самой. Им было, как и ей, неуютно. Малта отчетливо видела это по их застывшим взглядам и по тому, как бешено они орудовали веслами. А морские гиганты то и дело высовывали головы из воды совсем рядом с лодочкой и таращились на Малту громадными глазами, то золотыми, то серебряными, то бронзовыми. А потом раскрывали ярко-алые пасти, усеянные мириадами острейших зубов, и ужасно кричали. Если бы Малте не довелось уже в свое время иметь дело с Тинтальей, она вряд ли поверила бы, что присутствие чуждого разума может обладать подобным напором. Змеи смотрели на нее так, словно знали о ней все. И даже хуже: они как будто старались проникнуть в ее душу и назвать ее своей кровной сестрой. Это было до того страшно, что Малта старалась вообще не отводить глаз от Проказницы. Все что угодно, лишь бы не играть в гляделки с этими страшилищами!

А ведь ей, ко всему прочему, еще надо было предстать перед пиратским королем хотя бы внешне сосредоточенной и спокойной. Что ж, за их с Касго внешний лоск следовало сказать спасибо пиратам с «Пеструшки». Они так хотели, чтобы их «подарок» предстал перед великим предводителем в наилучшем виде, что добровольно вызвались помогать сатрапу с мытьем, а уж разодели Касго так, что его наряд на том балу в Удачном смешно было вспоминать. Ну а его самомнение – как она, впрочем, и предвидела – вовсе взвилось на недосягаемую высоту.

Малта также не оказалась обойдена их вниманием. К ней явился здоровенный матрос, чье лицо украшала бледновато вытатуированная змея, и настоятельно предложил ей сделать приличествующий случаю макияж. После чего в ее каюте появилось невероятное количество баночек с красками и притирками – половина совершенно ей незнакомые, – не говоря уже об инструментах для наведения красоты, о существовании которых она – она! – в жизни своей даже не подозревала. Другой пират изобрел для нее необыкновенный тюрбан. Третий перерыл весь трюм, но подобрал для нее не только безумно красивое платье, но к нему еще самые лучшие драгоценности, самые подходящие духи. Малта, помнится, внутренне ликовала, радуясь их заботе и – как выяснилось – полному совпадению вкусов.

Так не годится же ей теперь пустить все их усилия прахом.

Малта смотрела на приближавшийся корабль и гнала от себя мысль о том, был ли до сих пор жив ее отец. И если да, то что он станет думать о ней, столь преображенной.

А потом она заметила Уинтроу, стоявшего у фальшборта. Это зрелище до того потрясло Малту, что она едва не вскочила.

– Уинтроу! – во все горло окликнула она брата, но тот смотрел на нее, явно не узнавая.

Потом внимание Малты привлекла рослая фигура, увенчанная золотой шевелюрой. Сердце подпрыгнуло, исполнившись невероятной надежды. Но нет, это не был отец. И вообще не мужчина. Рослой и золотоволосой оказалась какая-то женщина.

Сатрап хмуро оглянулся на Малту, дескать, что за несдержанность! Она не обратила особого внимания на его недовольство. Она во все глаза смотрела на людей у фальшборта, продолжая отчаянно надеяться, что Кайл Хэвен все-таки шагнет вперед и окликнет ее по имени. Нет, по имени ее никто не назвал. Зато кто-то вытянул руку, указывая на нее.

И этот кто-то был не кем иным, как ее теткой Альтией.

* * *

Альтия рискованно свесилась через поручни и, ухватив Йек за руку, принялась указывать воительнице на девушку в шлюпке.

– Во имя животворящего дыхания Са! Да это же Малта!

– Не может быть! – Уинтроу возник рядом с теткой возле фальшборта и тоже стал пристально вглядываться. Потом произнес запинаясь: – Хотя и похожа необыкновенно.

– Малта – это кто такая? – не удержавшись, поинтересовался подошедший Кеннит.

– Моя младшая сестренка, – рассеянно ответил Уинтроу. Он уже считал взмахи весел, которые осталось сделать гребцам. – То есть Подруга сатрапа ну так на нее похожа. Нет, это невероятно!

– Да уж, совпадение было бы исключительное. А впрочем, скоро все станет ясно, – весело ответил капитан.

Ему, впрочем, тотчас показалось, будто ветер шепотом повторил сказанное. Чуть вздрогнув, Кеннит поднял руку, якобы затем, чтобы поправить волосы, а на самом деле – чтобы поднести вплотную к уху свой талисман.

– Исключительных совпадений на свете не бывает, – сообщил ему деревянный злослов. – Есть лишь судьба. Так, по крайней мере, считают верные Са. – И совсем уже тихо добавил: – Учти, я тебе не счастье пророчу, а гибель предсказываю. Са накажет тебя за то, что ты бросил Этту!

Кеннит на это лишь фыркнул. И небрежным движением убрал руки за спину. Бросил? Шлюху? Отнюдь. Он ее просто отставил в сторонку на время. Са не за что его наказывать. Равно как и кому-либо другому. И он, Кеннит, не намерен был трепетать, когда ему прямо в руки плыла величайшая в его жизни удача. Он заслужил эту удачу. Лучшая добыча всегда достается самому смелому; это истина, с которой не будет спорить ни один пират. Кеннит даже улыбнулся про себя. Его пятерня крепко облегала запястье, перекрывая рот и глаза деревянного личика – сквозь толщу кружев, разумеется.

Но тут подал голос Уинтроу, и у Кеннита все-таки поползли по спине мурашки. Ибо Уинтроу, вглядываясь в близящуюся шлюпку и запрокинутое лицо сидящей в ней девушки, произнес тоном почти потусторонним:

– По вере Са исключительных совпадений на свете не бывает. Есть лишь судьба!

* * *

А Малта смотрела на них, смотрела и в себя прийти не могла. Каким образом они оказались все вместе? Что бы это могло означать? Неужто Альтия, вроде бы собиравшаяся освобождать семейный корабль, вместо этого присоединилась к Кеннитовой пиратской команде? Да нет, не могла же тетка оказаться настолько вероломной. Или все же могла? А Уинтроу?

Когда они подошли к борту, сатрапа первым подняли наверх. Потом вниз сбросили веревочную лестницу, и Малта, подбадриваемая моряками, забралась на нижнюю ступеньку. Канаты были мокрыми и грубыми и немилосердно раскачивались, поэтому следом за Малтой на всякий случай полез один из пиратов. Малта же изо всех сил старалась, чтобы подъем выглядел легким и непринужденным, и пыталась не обращать внимания, что жесткие веревочные ступеньки грозили порвать тонкие перчатки, призванные укрыть ее огрубевшие руки. Однако все старания и тяготы преодоления лестницы мгновенно забылись, когда она достигла фальшборта, была подхвачена пиратами и поставлена на палубу. Вот тут Малта испытала нечто поистине странное. Сквозь нее хлынула некая удивительная энергия, исходившая как будто из самой палубы! Наверное, поэтому Малта даже забыла смотреть на короля Кеннита. Она выискивала глазами отца.

Но в следующий миг подле нее очутился Уинтроу. Она-то помнила его худеньким мальчиком – и угодила в крепкие мужские объятия брата. Как же он вырос, как раздался в плечах, до чего окреп!

– Малта, – воскликнул он, – это Са привел тебя к нам живой и невредимой!

И голос у него тоже был не мальчишеский, а мужской. Между прочим, почти отцовский. У Малты подступили к глазам слезы – куда и подевалась вся ее «придворная» выдержка, – и она уткнулась в грудь брату, блаженствуя от долгожданной близости сильного, уверенного человека, который к тому же был ей искренне рад.

А потом, спустя беспредельно долгое мгновение, она обнаружила, что ее обнимает не только брат, но и тетка.

– Малта, но каким образом? Откуда ты тут взялась? – спрашивала Альтия.

Увы-увы – ей недосуг было отвечать на взволнованные расспросы родни. Первостепенное внимание должно было быть посвящено иным и гораздо более важным вещам. Она чуть отстранилась от Уинтроу и заново изумилась тому, как же он вытянулся за время разлуки.

– А папа где? – задыхаясь от волнения, спросила она.

Выражение боли, возникшее в его глазах, сказало ей все.

– Его нет здесь, – тихо ответил Уинтроу, и Малта, сразу обо всем догадавшись (по крайней мере так ей показалось), не стала спрашивать, где же именно. Папа ушел – ушел навсегда. А она, Малта, всем рисковала и всего натерпелась – впустую.

Потому что папа умер.

И в это время заговорил корабль, и голос Проказницы обладал чуточку незнакомым тембром, вернее очень знакомым: похожим голосом Тинталья когда-то говорила с ней через сновидческую шкатулку. И жутковатое, но безошибочное ощущение родства пронизало Малту, ибо корабль сказал ей:

– Рада приветствовать Друга Драконов у себя на борту!

Глава 31

Высокие ставки

Все взгляды обратились на носовое изваяние. Малта высвободилась из объятий Уинтроу и шагнула вперед. Остальные, кажется, просто не поняли, что Проказница обращалась именно к ней. Люди смотрели то на изваяние, то на сатрапа. А тот с изумлением разглядывал движущуюся, говорящую статую: он впервые попал на живой корабль. Малта обратила внимание на рослого темноволосого мужчину, стоявшего рядом с сатрапом. Одна нога у него была деревянная, а красивое, полное самообладания лицо имело недовольное выражение. Державшийся подле него капитан Рыжик, напротив, на глазах утрачивал самодовольство. Он перестал быть главным артистом на этой сцене – ну как подобное пережить? Вот он снова покосился на одноногого, и Малта испытала миг озарения, поняв, кто перед ней. Капитан Кеннит, король Пиратских островов собственной персоной! Она не преминула воспользоваться легкой сумятицей, чтобы пристальнее присмотреться к нему. Первое впечатление оказалось двояким. Несомненно, привлекательный, даже притягательный человек, но доверять такому опасно. От него, точно от оставшегося в Удачном Роэда Керна, так и веяло опасностью. Когда-то – в другой жизни – Малта пришла бы в восторг от того, какой он весь из себя таинственный и влекущий. Она давно переросла такие детские ахи. Она успела убедиться: общение с опасными людьми не сулит ни романтики, ни необычности. А вот боль, скорее всего, такой человек тебе причинит.

Ну и кругом пальца обвести его будет далеко не так легко, как капитана Рыжика.

– Не застенчивость ли мешает тебе со мной говорить? – снова обратился к ней корабль. В голосе звучала дружеская теплота.

Малта метнула Проказнице отчаянный, умоляющий взгляд. «Не надо, ох не надо, чтобы одноногий счел меня какой-то особенной! Пусть я буду всего лишь скромной советницей государя сатрапа…»

Показалось ли ей, что в глазах носового изваяния промелькнула искорка понимания?

А сатрап, который тоже решил, что Другом Драконов является именно он, слегка даже обиделся на слова насчет стеснительности.

– Приветствую тебя, живой корабль, – ответил он чопорно.

Миг удивленного любования чудом успел миновать для него. «Вот что получается, – подумала Малта, – когда тебя всю жизнь только и делают, что осыпают все более изумительными подарками! Ты понемногу утрачиваешь способность удивляться…»

А также испытывать благодарность. Добро и то, что он явно вспомнил ее, Малты, совет: «Только не веди себя ни как пленник, ни как проситель!»

Джамелийский самодержец повернулся к Кенниту. Он обошелся без поклонов и иных каких-либо приветствий.

– Капитан Кеннит, – проговорил он без улыбки. Именно «капитан». Признание Кеннита королем Пиратских островов было одним из пунктов, о которых пойдет торг между ними.

Кеннит взирал на него со спокойной насмешкой.

– Сатрап Касго, – ответствовал он так, что было ясно: он уже чувствовал себя с ним на равных. Самое меньшее – на равных. Сатрап тоже это почувствовал. – Прошу, – сказал Кеннит, указывая рукой. Оглянулся на стоявших вместе Вестритов и позвал: – Уинтроу! Пошли.

Для Малты это прозвучало так, словно он позвал собачку. Или слугу.

– Малта! – точно так же обратился к ней сатрап, и его ледяной тон напомнил ей о ее придворных обязанностях.

Они, эти обязательства, на все накладывали отпечаток. Сейчас она не имела права быть просто сестрой Уинтроу или племянницей Альтии.

– Ни о чем не спрашивайте, – тихо и торопливо обратилась она к родне. – Поговорим позже. Пожалуйста! Доверьтесь мне и, ради всего святого, не вмешивайтесь в то, что я буду делать и говорить!

Она отступила прочь, и Альтия отпустила ее, но глаза у тетки были как два камешка. А Уинтроу уже убежал следом за капитаном.

* * *

Когда носовая палуба опустела, Альтия спросила вслух:

– Ну и откуда, интересно бы знать, она здесь взялась? И что все это значит?

– Она – твоя племянница, – по обыкновению прямодушно заметила Йек. Воительница еще смотрела вслед ушедшим, и глаза у нее были круглые.

– Исчерпывающий ответ на все жгучие вопросы, – хмыкнула Альтия. – Ладно, я буду держать язык за зубами и постараюсь ни во что не вмешиваться. Только не потому, что это кажется мне самым мудрым решением, а просто у меня возможности нет встрять! Одна надежда – девочка она умненькая; может, успела понять, какая скользкая гадюка наш Кеннит.

– Альтия, – устало вздохнул корабль.

Альтия крутанулась на месте.

– А ты! – сказала она. – Ты-то чего ради его приветствовала как Друга Драконов? Когда это он был вам другом?

– Я имела в виду не сатрапа, – несколько уклончиво отозвалась Проказница. – И право, сейчас мне не хотелось бы об этом говорить.

– Почему? – спросила Альтия в лоб.

Проказница ответила:

– Я слишком волнуюсь кое о чем.

Настал черед Альтии вздохнуть.

– Ну конечно, ты все о своих змеях, – проговорила она. – Их надо отвести в реку, где они смогут сплести коконы, и проводить до нужного места. Знаешь, все никак не привыкну видеть в тебе драконицу. – «И к тому не привыкну, – добавила она про себя, – что твоя верность отныне принадлежит кому-то другому». Но если змеи стояли в сердце Проказницы прежде Вестритов, то, может быть, она ценила их даже выше, чем Кеннита? И Альтия поинтересовалась: – А почему бы тебе просто не потребовать, чтобы Кеннит это сделал?

Проказница покачала головой.

– Назови мне хоть кого-нибудь, – сказала она, – кого радовали бы требования и приказы!

– Ага, – сказала Альтия. – Ты боишься, что он откажет тебе.

Проказница промолчала. И ее молчание наконец-то разорвало замкнутый круг собственных переживаний Альтии. Вот так тебя приподнимает неожиданная волна – и ты вдруг видишь вдалеке берег. Альтия впервые попыталась, так сказать, влезть в шкуру Проказницы. Каково это – душе драконицы оказаться замурованной в деревянное тело, зависевшее и от людей, что ставили на ней паруса, и от волн, и от ветров? «Чем не изнасилование…» – пронеслось у нее в голове, и эта мысль ранила ее в самое сердце. Тем не менее она проговорила совершенно по-детски:

– Будь ты, как прежде, моей, мы повели бы твоих змей прямо сегодня, прямо сейчас.

– Ты говоришь от чистого сердца, – ответила Проказница. – Спасибо тебе.

Альтия успела почти запамятовать о присутствии Йек, а та вдруг подала голос, посоветовав:

– Так ты заставь его. Пригрози, что течь в трюме устроишь!

Проказница горько улыбнулась.

– Я же не свихнувшийся Совершенный, чтобы рисковать жизнями всей команды ради неповиновения капитану. Нет, не могу. – И она вздохнула. – Тем более что угрозами и требованиями от Кеннита ничего не добьешься. Даже если бы у меня хватило решимости, гордыня помешала бы ему сделать по-моему. Так что, видно, придется мне прибегнуть к унаследованной мудрости твоей семьи, Альтия. Я вынуждена буду торговаться – и это притом что мне нечего ему предложить!

Альтия попыталась все взвесить холодно и рассудочно.

– Начнем с того, – сказала она, – чего именно ты от него хотела бы? И во-вторых, что же все-таки мы предложим взамен?

– Чего я хочу… Чтобы он немедленно взял курс на Дождевую реку и шел туда со всей мыслимой скоростью. Вверх по течению, туда, где отмели и грязевые поля закукливания. И чтобы затем я всю зиму там находилась, рядом с коконами змей, и чтобы мы делали все возможное, уберегая их от беды, покуда они не вылупятся драконами. – И она рассмеялась, но без всякой надежды. – Еще лучше, чтобы нас сопровождали его боевые корабли, чтобы моих бедных, смертельно усталых малышей никто не обидел в дальнем пути. Но все это настолько противоречит интересам Кеннита, что… даже не знаю!

Альтия мысленно обозвала себя дурой. Как же получилось, что она раньше всего этого не понимала, не видела?

– Выходит, – проговорила она, – что если он возьмется помогать змеям, то некоторое время не сможет использовать их. Прежде чем стать драконами, им необходимо полежать в коконах. И все это время у него не будет могущественного козыря против Джамелии!

– Та часть меня, что звалась Молнией, слишком поторопилась явить ему свою власть. Она не сумела предвидеть, чем все обернется, – пожаловалась Проказница и покачала головой. – Что же до твоего второго вопроса… Мне действительно нечего ему предложить. Он и без того уже всем завладел!

– А если предложить, что вылупившиеся драконы станут ему помогать? – вслух подумала Йек.

Проказница снова покачала головой.

– Не получится. Они не принадлежат мне, чтобы связывать их таким обещанием. Но если бы я могла это сделать, я все равно не стала бы. Хватит уже и того, что я сама обязана служить людям, пока не рассыплется мое диводрево. Обречь на неволю еще и следующее поколение? Нет уж. Ни за что.

– Ну, тогда вообще все напрасно, – сказала воительница. – Получается, у него и так уже есть все, чего он хочет. – Невесело улыбнулась и добавила: – Кроме Альтии.

Воцарилось поистине жуткое молчание.

* * *

Кеннит же раздраженно думал о том, что Этты не оказалось на борту именно тогда, когда она могла быть по-настоящему полезна ему. Теперь он был вынужден буквально обо всем заботиться самолично, поскольку Уинтроу выглядел совершенно выбитым из колеи внезапным появлением сестры.

– Накрой стол в комнате, где лежат карты, – только и успел он отдать торопливый приказ. – Ну там, столы, стулья, скатерть. И еду с питьем не забудь!

– Я ему помогу, – добродушно вызвался Соркор. И тяжеловесно заторопился следом за Уинтроу.

Ну и пусть его, рассудил Кеннит. Соркор и вся его семья достаточно натерпелись сперва от сатрапских сборщиков налогов, а потом и от надсмотрщиков за рабами. Зря ли когда-то, в первые годы их совместных плаваний, Соркор, особенно по пьянке, любил рассуждать, что именно и в каком порядке он учинит над сатрапом, попади тот когда-нибудь ему в руки. Небось и думать не думал, что однажды у него появится шанс исполнить угрозу. А ведь поди ж ты – вот он сатрап. Так что лучше подержать Соркора в удалении от царственного заложника. Чисто на всякий случай.

Сам Кеннит шел сугубо не торопясь, чтобы Уинтроу с Соркором успели все приготовить. От него не укрылось, что молодая женщина украдкой поглядывала на его деревянную ногу. Да, Малта Вестрит была определенно схожа с отцом. Такая же самоуверенная: стоит только посмотреть на ее поджатые губы, на суженные глаза. Кеннит неожиданно остановился и, опираясь на костыль, вытянул перед ней свою деревяшку для лучшего обозрения.

– Змея когда-то оттяпала, – пояснил он небрежно. – Морская жизнь, знаешь ли, изобилует опасностями!

Сатрап так и шарахнулся от неприятного зрелища. Кеннит отметил про себя, что его юная Подруга выказала куда меньше испуга и отвращения, и незаметно улыбнулся. Ах да. Он успел позабыть, какой ужас питали благородные джамелийцы по отношению к телесным увечьям. Может, ему этим воспользоваться? Капитан Рыжик уже обрисовал ему в общих чертах щедрые сатрапские посулы. Чего уж там – действительно щедрые. У Кеннита аж слюнки текли. И ведь это было лишь первое предложение, а какой следует торг еще и не начинался!

Кеннит привел их прямо в помещение для карт и с удовлетворением убедился, что все было должным образом подготовлено. Уинтроу расстелил на столе тяжелую толстую скатерть и принес серебряные подсвечники. Сам он держал серебряный же поднос, уставленный бутылками роскошных вин. Было там и несколько блестящих керамических бутылочек с опьяняющим средством откуда-то с южных островов. Все свеженькое, все из только что награбленного. Кроме того, на столе красовались бокалы, фужеры, рюмочки, стопочки – все, что может потребоваться для вкушения того или иного напитка. Такая неброская, но весьма впечатляющая демонстрация богатства. Кеннит был доволен. Он жестом пригласил высоких гостей к столу:

– Прошу, рассаживайтесь. Уинтроу, мальчик мой, присмотри, чтобы никто не скучал.

Малта обводила каюту глазами, и Кеннит, не удержавшись, сказал:

– Без сомнения, здесь сильно все изменилось с тех пор, как ты последний раз посещала эту каюту, госпожа Подруга. Но, прошу, чувствуй себя так, как если бы твой отец здесь по-прежнему всем заправлял!

Говоря так, он не ждал, что нарвется на непредвиденный ответ.

– Малта Вестрит не является моей Сердечной Подругой. Можешь называть ее советницей, – высокомерно уведомил его сатрап.

Впрочем, Кеннит больше внимания обратил на то, как резко побледнела Малта, а на ее лице тотчас промелькнуло изгнанное выражение страдания.

Так, так! Чужая слабость создана для того, чтобы человек более дальновидный ею пользовался. Капитан Рыжик уже предупредил Кеннита, что Малта – изрядная дока по части переговоров и торга. Значит, не повредит хорошенько ошарашить ее: глядишь, малость поглупеет. Кеннит лукаво посмотрел на нее и чуть заметно пожал плечами.

– Какая жалость, – сказал он, – что капитан Хэвен впутался в торговлю невольниками. Если бы он не сделал этой ошибки, возможно, сей корабль и поныне принадлежал бы ему. Полагаю, вам известно, какое обещание я дал моему народу. Я поклялся освободить Пиратские острова от работорговцев. И захват Проказницы был одним из первых моих шагов на этом пути.

Он смотрел на Малту и улыбался. От него не укрылось, как дрогнули ее губы. Однако мучительные вопросы так и остались невысказанными.

– Мы собрались здесь, чтобы обсудить условия моего возвращения в Джамелию, – строго напомнил сатрап. Сам он уже сидел за столом, предназначенным для переговоров. Прочие присутствующие тоже выбрали себе места, но не садились – ждали, пока сядет Кеннит. Столь надменное пренебрежение негласным протоколом не укрылось от пиратского предводителя.

– О да, конечно, – сказал он и широко улыбнулся, хромая к креслу во главе стола. – Уинтроу, – позвал он, и юноша заботливо пододвинул ему кресло и принял костыль. – Прошу вас, рассаживайтесь, – повторил Кеннит, и приглашенные последовали его примеру.

Соркор сел справа, дальше поместился капитан Рыжик, а по левую руку от Кеннита сел Уинтроу. Сатрап и Малта – напротив. К Малте, кажется, вернулось самообладание. Она сцепила пальцы на скатерти и стала ждать.

Кеннит поудобнее устроился в кресле и проговорил:

– Конечно, твой отец жив и пребывает на моем попечении. Нет, конечно, не на этом корабле. Для этого Кайл Хэвен нажил себе слишком много недоброжелателей среди команды. Однако там, где он находится, ему не грозит никакая беда. И пожалуй, если сегодня мы достигнем взаимоприемлемого итога, я отпущу его просто так, в знак расположения к уважаемой советнице Малте Вестрит и в благодарность за помощь в нынешних переговорах!

Мальчишеское лицо сатрапа так и вспыхнуло от ярости. «Ага! – сказал себе Кеннит. – Вот я их и поссорил!» Как ни быстро Малта вновь овладела собой, в ее глазах мелькнула-таки неистовая надежда. Теперь она не сатрапские интересы будет отстаивать, а скорее ему, Кенниту, угождать.

Она успокоила несколько сбившееся дыхание и проговорила голосом, в котором почти не было дрожи:

– Это необычайно великодушно с твоей стороны, капитан Кеннит. Однако сегодня я должна думать не только и не столько об интересах своей семьи. – Она пыталась перехватить взгляд сатрапа, но тот упрямо смотрел только на Кеннита, и Малта докончила: – Сколько об интересах Джамелии. Я здесь всего лишь верноподданная государя.

Она придала своему тону оттенок непоколебимой уверенности, но Кеннит нюхом чуял сомнения, раздиравшие ее душу.

– Естественно, дорогая моя, естественно, – промурлыкал пират.

Вот теперь он действительно готов был начать с ними переговоры!

* * *

Брэшен чутко, вполглаза дремал на своей койке. До Делипая оставался всего лишь суточный переход, и Брэшен совсем потерял сон. Вот и теперь он без конца ворочался с боку на бок, тщетно пытаясь уснуть. Он даже натянул на себя одеяло Альтии, все еще хранившее ее запах. Он думал, это утешит и успокоит его, но ошибся: тоска по любимой лишь стала еще мучительней. Как же он за нее боялся! Что будет, если у них все-таки ничего не получится? Брэшен напомнил себе, что последние дни все шло просто как нельзя лучше. Начать с того, что настроение команды разительно переменилось. Денек на берегу, свежее мясо и овощи да ко всему еще удачное «похищение» Кеннитовой матушки – и люди заново уверовали в себя и исполнились победного духа. Между тем, кажется, само присутствие Мамы удивительно благотворно повлияло на них. Когда непогода выгоняла пожилую женщину с носовой палубы, она отправлялась на камбуз и являла там чудеса поварского искусства. Например, творила из каменно-твердых корабельных галет нечто вроде пудингов, скоро ставших любимым лакомством у матросов. Но всего более душу Брэшена согрело сообщение Клефа. Юнга заверил его, что моряки готовы были «жизнь положить, но Альтию возвернуть». Одни просто потому, что за время плавания успели зауважать и сердечно полюбить ее. Другие из чувства попранной гордости: они не могли забыть трепку, которую в прошлый раз задали им пираты.

Неожиданно в дремотные размышления молодого капитана вторгся некий низкий повторяющийся звук. Сон мигом с него слетел, Брэшен скатился с койки, кое-как продрал глаза (под веки точно песок насыпался), торопливо сунул ноги в сапоги и устремился на палубу.

Там властвовало яркое зимнее солнце и дул свежий ветер. Совершенный непринужденно резал волны. Брэшен вскинул голову и увидел, что матросы ставили дополнительные паруса. При этом они пели хором, как водится во время дружной работы, и сам Совершенный подпевал им, задавая ритм. Его низкий мощный голос разносился по палубе, заставляя весь корпус трепетать в унисон. Тут Брэшен понял, что за звук его разбудил. По спине молодого капитана прокатился озноб, а сердце стукнуло невпопад – и вознеслось до небес. Уж кому-кому, как не ему, было знать, насколько сильно влияет настроение живого корабля на боевой дух команды. Тем не менее даже он к подобному оказался не готов. Люди на мачтах трудились весело, слаженно, энергично. Брэшен поспешил на бак и встретил Симоя, исполнявшего в отсутствие Альтии обязанности старпома.

– Жаль показалось упускать такой славный ветер, кэп! – щербато улыбаясь, доложил тот. – Так дело пойдет – еще до полудня завтра в Делипае окажемся! – И добавил с этаким решительным прищуром: – Чтоб я сдох, кэп! Мы точно Альтию возвернем!

Брэшен кивнул в ответ, чувствуя, какой неуверенной получилась его собственная улыбка. Когда он достиг бака, он увидел там Маму и Янтарь. Кто-то из них успел заплести длинные темные волосы Совершенного в косицу, приличествующую воину.

– Это что тут происходит? – с тихим недоверием осведомился Брэшен.

Совершенный повернулся к нему, во все горло допевая последнюю ноту. Потом весело прогудел:

– Добрый вечер, капитан Трелл!

Янтарь расхохоталась.

– Ох, – сказала она. – Сама ничего не пойму. Просто сегодня он в таком настроении, что никто с собой ничего поделать не может. Не знаю, отчего так. Может, оттого, что Мама кончила читать ему его бортжурналы. Или, может, он просто…

– Принял решение! – торжественно перебил Совершенный. – Я принял решение. Сам для себя, Брэшен. Я никогда прежде таких решений не принимал. Отныне я буду всей душой участвовать в том, что вы делаете. То есть что МЫ делаем. Я так решил не ради вас, а ради себя. Теперь я поверил, что мы способны победить. И Мама верит. Она полагает, что, действуя сообща, мы сумеем заставить Кеннита внять доводам разума!

Пожилая женщина ласково улыбнулась. Ее щеки разрумянились на холодном ветру. Удивительное дело: она показалась Брэшену и более хрупкой, и более исполненной жизненной силы, чем прежде.

– Бортжурналы сыграли большую роль, Брэшен, но не главную, – продолжал Совершенный. – Главное оказалось во мне. Для меня было необычайно полезно оглянуться на прожитое и увидеть свои путешествия глазами моего капитана. Места, где я побывал, Брэшен, все, что я повидал в качестве корабля. Все это – часть меня. – Он отвернулся. Он по-прежнему не открывал глаз, но впечатление было такое, будто он смотрел вдаль. – Боль – всего лишь часть гораздо большего целого. Знаешь, у меня ведь были жизни и до этого, и все они тоже мои. Тоже часть меня. Я могу обладать своим множественным прошлым, хранить его – и определять свое будущее. Мне не нужно быть тем, кем кто-то сделал меня. Я могу быть собою самим – Совершенным!

Брэшен отнял руки от поручней. Услышал ли кто-нибудь кроме него безрассудное отчаяние за полными радужных надежд словами корабля? Кажется, Совершенный предпринимал очередную попытку обрести внутреннюю целостность, самость. И если у него опять не получится – как бы он вовсе не скатился в потемки безумия.

– Конечно ты можешь! – горячо пожелал он кораблю.

Правда, в темных тайниках его собственной души гнездились такие сомнения, что Брэшен сам себе показался брюзгливым старикашкой. Как бы то ни было, полностью довериться неожиданно восторженному настроению корабля он просто не мог. Больно уж резким оказался переход от былой мрачности и уныния. Кабы все не взяло да так же быстро не улетучилось.

– Парус! – долетел сверху тонкий голосок Клефа. Мгновением позже юнга поправился: – Паруса то есть! Да такое множество, просто тьма-тьмущая! Джамейские корабли!

«Джамелийские» он по-прежнему не выговаривал.

– Чушь какая-то, – высказался Брэшен.

– Может, мне залезть туда и самой посмотреть? – предложила Янтарь.

– Сам посмотрю, – сказал Брэшен. Ему всяко требовалось немного побыть одному и поразмыслить над положением дел. Да и взглянуть на всякий случай, как там плоды недавней починки: Брэшен не бывал на снастях со времени того памятного ремонта. Он отправился наверх. И очень скоро ему стало не до придирчивого осмотра рей и канатов.

Клеф оказался прав. Далекие корабли оказались джамелийскими. Разномастный флот нес флаги сатрапии и столицы. На палубах крупных судов уже можно было разглядеть баллисты и иные осадные приспособления. Да, этот флот производил впечатление отнюдь не торгового. Брэшен, однако, сомневался, чтобы джамелийцы шли в Делипай. А потому и привлекать их внимание определенно не стоило.

Вернувшись на палубу, он велел Симою сбавить ход.

– Только постепенно, – предупредил он старпома. – Если они уже заметили нас, пускай им покажется, будто мы просто отстали из-за того, что они очень ходко идут. Не надо, чтобы они заподозрили, что мы от них уворачиваемся. Покамест у них нет причин нами особо интересоваться. Вот пускай и дальше не будет!

– Альтия что-то говорила о слухах, ходивших в Делипае, – подала голос Янтарь. – Она, правда, думала, что это лишь досужие выдумки. Что-то насчет того, будто торговцы Удачного как-то нехорошо обошлись с сатрапом и Джамелия высылает туда карательный флот.

– Так или иначе, – сказал Брэшен, – сатрапу, видно, вконец надоели и настоящие пираты, и те, что косят под калсидийских сторожевиков.

– Значит, это наши возможные союзники против Кеннита? – задумалась Янтарь.

Но Брэшен лишь мотнул головой и хохотнул:

– Союзники! Да они будут не столько за пиратами по проливам гоняться, сколько грабить и заниматься ловлей рабов. Будут захватывать все встречные корабли вместе с командами. Нет уж! Давайте лучше молить Са, чтобы Проказница им ни в коем случае на глаза не попалась. Потому что, если Альтия к ним попадет, мы ее потом всю жизнь по невольничьим рынкам будем искать.

* * *

– Принеси еще свечей, Уинтроу, – весело приказал Кеннит.

Уинтроу подавил вздох и послушно поднялся. Сатрап уже казался бесплотным привидением, а на бледном лице Малты обозначился грим. Даже Соркор и капитан Рыжик явно устали. И лишь Кеннит был по-прежнему полон неистовой энергии.

Малта пришла за этот стол с достоинством и самообладанием истинной наследницы старинных торговцев. Уинтроу с гордостью наблюдал за младшей сестрой. Она излагала свои предложения отточенными и вместе с тем очень осторожными фразами, не забывая по каждому пункту перечислить выгоды, которых следует ожидать сатрапу и Кенниту. Признание Кеннита королем Пиратских островов, которые отныне становятся суверенным и независимым государством. Соответственно, бесповоротное окончание нападений джамелийских работорговцев на Пиратские острова. Само собой, никаких более калсидийских «сторожевиков» в водах Пиратских островов.

Капитаны Соркор и Рыжик торжествующе улыбались. Их улыбки чуть-чуть погасли, когда Малта перешла к тому, чего бы желал взамен государь. Безопасного возвращения в столицу под защитой кораблей Кеннита. Заверения, что суверенное государство Пиратские острова станет признавать и поддерживать его как сатрапа всея Джамелии, и прочая, и прочая. В будущем от Кеннита также ожидалось, что он станет невозбранно пропускать любые корабли под флагами Джамелии. И пресекать поползновения «независимых» пиратов, которым вздумается данное соглашение не уважать.

Поначалу Кеннит был само воодушевление. Он отправил Уинтроу за пергаментом, пером и чернилами и велел все записать. Уинтроу так и поступил, правда, чуть мозоли на пальцах не нажил, выводя полный титул сатрапа, занявший едва не половину страницы. «Его Славнейшее и Могущественнейшее Величество…» и так далее. Едва он справился с этим, как уже Кеннит преисполнился вдохновения и пожелал титуловаться «Храбрым среди храбрецов, дерзким среди дерзновенных, никем не побежденным пиратским капитаном Кеннитом, королем Пиратских островов по святому праву смелости и хитроумия». Записывая сии блистательные «почеты», Уинтроу видел искрящееся веселье в глазах капитана Рыжика и законную гордость на лице Соркора. Сам Уинтроу по наивности полагал, что тут-то переговорам и настанет скорый конец. Он ошибся. Кеннит еще толком и не начинал.

Он быстро и уверенно повел речь о всяких оговорках и поправках к достигнутому вроде бы соглашению. Ну не может же всерьез требовать баснословно могущественный сатрап, чтобы он, король нескольких далеко разбросанных городков и деревушек, охранял здешние воды от «неверных» пиратов без всякого вознаграждения? Уж верно, калсидийцы, занимавшиеся этим раньше, служили сатрапу не безвозмездно. Значит, будет лишь справедливо, если Кеннит потребует для себя за те же услуги той же оплаты. И веских возражений тут быть, право, не может, ибо от сатрапа даже не потребуется против прежнего новых затрат. Выплаты останутся теми же, изменится лишь получатель. И естественно, в качестве ответной любезности корабли под Кеннитовым флагом Ворона станут в своих походах на юг невозбранно посещать джамелийские воды. Что же касается частного амнистирования разного рода преступников, некогда бежавших на Пиратские острова, – о, тут недолго и запутаться. Лучше уж выдать высочайшее прощение всем чохом.

Сатрап возразил, что подобного рода татуированные – так, кажется, их теперь велено называть? – будут неотличимы от джамелийцев, законным образом пребывающих в рабстве. Кеннит, похоже, воспринял это затруднение очень серьезно. И тут же предложил сатрапу зататуировать особыми метками всех свободных джамелийцев. При этих словах на капитана Рыжика напал приступ жуткого кашля, ибо хохотать вслух было бы уж совсем неприлично, сатрап же побагровел. Поднявшись, он объявил, что ему нанесено несмываемое оскорбление. После чего проследовал к двери и вышел вон из каюты, и за ним побежала совершенно несчастная Малта. Она явно понимала то, чего не понимал Касго, а именно: идти ему было некуда. А так называемые переговоры высоких сторон плавно перетекали в документально обоснованный грабеж.

Пока оставшиеся в каюте дожидались окончания высочайшей истерики, Кеннит велел Уинтроу налить своим приближенным самых лучших вин. Потом отправил его за подносиком различных сыров и всяких удивительных фруктов, также ведших свое происхождение с недавно взятого корабля. Так что когда через некоторое время сатрап возвратился за стол и с ним приплелась Малта, выглядевшая сломленной, пираты сидели довольные собой и вполне готовые к новым свершениям того же порядка.

Все снова расселись, и сатрап ледяным тоном предложил Кенниту сто штук подписанных, но незаполненных высочайших прошений, чтобы король Пиратских островов распорядился ими по своему усмотрению.

– Тысячу, – столь же непреклонно ответствовал Кеннит. И откинулся в кресле. – Кроме того, я оставляю за собой право выписывать новые, если возникнет необходимость.

– Принимается, – угрюмо отрезал сатрап. Малта открыла рот, собираясь возразить, и молодой правитель наградил ее неласковым взглядом. – Мне же это ничего не стоит! Почему и не дать ему этого, если он хочет?

Начало было положено – дальше все покатилось в том же духе. Малта явно собиралась по каждому пункту торговаться до последнего и если уступать, то неохотно и в борьбе. Но ее усилия шли прахом из-за того, что сатрап, кажется, махнул на все рукой да и вообще ему все успело наскучить. И вот уже джамелийские корабли, зашедшие на Пиратские острова пополнить запасы воды, съестного или просто ради торговли, обязывались платить пошлину Кенниту. Джамелия не вмешивалась в торговые дела Кеннита с иными кораблями, могущими посетить острова. А вот кое-что лично для Соркора: лицам, угодившим в долговую яму, отныне будет предоставляться выбор: либо рабство, либо ссылка на Пиратские острова. Капитан Рыжик внес сюда же частное определение, что долги целой труппы более не могут вменяться в вину отдельным артистам.

Далее, насколько мог судить Уинтроу, Кеннит счел политическую сторону дела урегулированной и начал просто требовать привилегий в том порядке, в каком они ему приходили на ум. Так, в сатрапском дворце должны были содержаться особые покои на тот случай, если ему, Кенниту, однажды вздумается посетить дружественную столицу. Морские змеи, замеченные в водах Внутреннего прохода, безоговорочно считались собственностью Кеннита, и, соответственно, никто не смел их обижать. Далее, Кеннит должен был всегда упоминаться как Кеннит Милостивый и Справедливый, король Пиратских островов.

Словом, переговоры приблизились к завершению лишь тогда, когда изобретательность Кеннита начала иссякать. Неся на стол новые свечи, Уинтроу мимолетно подумал о том, что, пожалуй, в искусственном освещении скоро не будет нужды. Переговоры заняли целую ночь, над морем уже занимался поздний зимний рассвет. Он стоял совсем рядом с сестрой, заменяя свечку в подсвечнике на столе, и мечтал, как хорошо бы изловчиться и соприкоснуться с ней так, как ему это удавалось с кораблем, – одним лишь напряжением мысли. Он так хотел, чтобы она знала: пускай он сегодня и сидел среди тех, кто ей противостоял, он все равно ею гордился. Она торговалась в лучших традициях Удачного. И даже если у нее неотступно держалось в мыслях брошенное Кеннитом слово насчет возвращения их отца, она умудрилась так ничем этого и не показать. (Невелика, правда, была надежда, что Кеннит свое обещание сдержит…) Как случилось, что Малта оказалась при сатрапе да еще и в ранге советницы, по-прежнему составляло для него тайну, покрытую мраком, но путешествие сестренке выпало очень нелегкое, Уинтроу видел это по ее лицу. Ладно, но если переговоры все-таки завершатся успешно, тогда что? Она так и уедет в столицу вместе с сатрапом?

Уинтроу страстно хотел, чтобы все поскорей кончилось – так или иначе. Тогда он сумел бы наконец переговорить с ней. Какая еда, какой сон? Более всего Уинтроу жаждал новостей из дому.

Он зажег последнюю свечку и вернулся на место. И Кеннит, к немалому изумлению юноши, отечески похлопал его по плечу.

– Устал, сынок? Ну, мы почитай что закончили. Осталось обсудить сущую малость: собственно выкуп. Кое-кто предпочитает исключительно монеты, но я не настолько разборчив. Мне сгодятся и драгоценные камни, и жемчуга, и меха, и стенные шпалеры, и даже…

– Это превосходит все пределы!

Сатрап, невзирая на смертельную усталость, снова вскочил, хоть и не так резво, как прежде. Губы у него побелели, сжатые кулаки дрожали от ярости. Уинтроу успел замереть от ужаса: ему показалось, что сейчас самодержец разразится злыми слезами. Малта приготовилась поддержать Касго под руку. Она наградила Кеннита испепеляющим взглядом. Впрочем, когда она заговорила, ее голос оставался невозмутимым.

– Государь мой сатрап, – сказала она, – если подумать, в этом усматривается некая правда. Люди, как правило, не ценят того, что достается бесплатно. Вот и твои вельможи станут еще больше чтить тебя, если им придется заплатить за твое возвращение. Подумай об этом! К тому же таким способом ты с легкостью установишь, кто тебе воистину верен, а кто – лишь на словах. Первых ты по достоинству вознаградишь, вторые же в полной мере изведают твой царственный гнев! Ну а король Кеннит – ведь он, в сущности, как был пиратом, так им и остался. – И она скупо улыбнулась Кенниту, дабы убедиться, что колючка попала в цель. – Твои собственные придворные не поверили бы в подлинность вашего договора, вздумай король Кеннит ограничиться лишь выгодами для своего народа и отказаться от доли малой в свой личный карман!

Ее речь, впрочем, произвела жалкое впечатление. Она ведь и сама видела, что у сатрапа уже нет сил противостоять Кенниту. Она стремилась хоть как-то оградить гордость мальчишки. Сатрап открыл рот и закрыл. Зло посмотрел на Малту. Потом почти прошипел:

– Да уж, именно так дело и обстоит. Не то чтобы ты пыталась любой ценой вызволить папеньку, а? – И повернулся к Кенниту, чтобы горько и резко осведомиться: – Сколько?

– ПАРУСА!!! – заорали снаружи.

Все повернулись на этот крик впередсмотрящего, но на лице Кеннита отразилось лишь раздражение.

– Позаботишься обо всем там, Соркор? – проговорил он лениво. И вновь поглядел на сатрапа – большой черный кот, играющий с пойманной мышкой. Однако Соркор еще не успел дойти до двери, как снаружи послышался топот множества бегущих ног. Йола не постучал в дверь – он принялся в нее попросту колошматить.

Соркор рывком отворил.

– Корабли, кэп, джамелийские корабли! – задыхаясь выпалил Йола. – Цельный флот валит с юга прямо на нас! Впередсмотрящий говорит, на палубах сплошь всякие боевые машины. – Отдышался и добавил: – Надо на якорь вставать, тогда, может, и увернемся.

Взгляд сатрапа разгорелся надеждой.

– Вот теперь поглядим! – провозгласил он во всеуслышание.

– Именно поглядим, – легко согласился Кеннит. И с упреком обратился к старпому: – Йола, Йола! Ну вот скажи, чего ради нам уворачиваться и бежать, когда судьба дала мне все преимущества? Мы в своих родных водах, нас окружают наши верные змеи, и к тому же его величество сатрап собственной персоной у нас в гостях. Нет, нам не удирать должно, а, наоборот, слегка силу продемонстрировать! – И вновь повернулся к сатрапу. – Думается, твои флотоводцы скорее уважат наше с тобой соглашение, если для начала их осчастливят своим вниманием несколько морских змей. Тогда и посмотрим, сколь успешно они будут вести переговоры о твоем освобождении. – Он хищно улыбнулся сатрапу и пододвинул ему составленный Уинтроу документ. – Рад завершить наши с тобой труды, государь. Прошу, поставь свою подпись. Потом и я подпишусь. И тогда, если они вздумают нападать, поглядим, насколько они уважают волю сатрапа. Равно как и его жизнь. – И он улыбнулся Соркору. – Думается, среди нашей добычи сыщется несколько флагов Джамелии. И поскольку нашим гостем является государь Джамелийский сатрап, я считаю, мы просто обязаны их поднять!

И Кеннит встал из-за стола, превращаясь из хитрого торговца и политика в морского капитана.

– Хватит дергаться, Йола! – резко пристыдил он старпома. – Ступай проследи, чтобы рядом с нашим флагом был поднят сатрапский, но люди пускай готовятся к бою. Соркор, Рыжик! Вам, полагаю, лучше отправиться на свои корабли и заняться тем же. Мне же нужно посоветоваться с моим судном и моими змеями. Так что… Ах да. Наши гости! Уинтроу, проследишь, чтобы они уютно и безопасно устроились в каюте у Альтии, добро? Они с Йек присоединятся к ним, когда кончится эта маленькая заварушка.

Он не упомянул вслух о том, что гостей следовало засадить под замок. И Уинтроу решил непременно этим воспользоваться. Гори все синим огнем, но минутку наедине с сестрой он таки улучит!

Глава 32

Ультиматум

Альтия все никак не хотела уходить с носовой палубы. Она, естественно, видела надвигавшиеся паруса, и страх за Проказницу мешался в ее душе с надеждой увидеть Кеннита побежденным. Уинтроу так и этак упрашивал ее спуститься в каюту, но она пропускала его просьбы мимо ушей, пока сама Проказница не повернулась к ней.

– Альтия, прошу тебя, поди вниз, – негромко проговорило носовое изваяние. – Может, сейчас мне подвернется случай все-таки уломать Кеннита, вынудить его пойти на сделку. Мне просто легче будет сделать это без тебя!

Альтия мрачно нахмурилась при этих словах, но все-таки двинулась прочь, и Йек, как всегда, – за ней по пятам.

Уинтроу еще забежал на камбуз, чтобы подхватить там большой поднос и уставить его яствами и напитками, какие подвернулись под руку. Когда он достиг каюты, Альтия и Малта уже смотрели одна на другую, сидя у противоположных стен. Что до сатрапа, то он уже расположился на койке и созерцал стену. Йек угрюмо затаилась в уголке. Малта же была вне себя.

– Убейте, не пойму, с какой стати вам всем или кому-то из вас быть на его стороне! – возмущалась она. – Разве это не он захватил наш живой корабль, перебил всю команду и держит моего папу в плену?

– Ты просто не слушаешь, что тебе говорят, – холодно и явно не в первый раз повторяла Альтия. – Лично я Кеннита ненавижу и презираю. Так что выводы, которые ты неизвестно почему сделала, неверны!

Уинтроу со стуком опустил поднос на маленький столик.

– Вам всем необходимо перекусить и выпить немного, – сказал он. – Всем без исключения. Потом уже станете говорить! Желательно по очереди.

Сатрап перекатился на спину, чтобы покоситься в сторону стола и подноса на нем. Его глаза были налиты кровью. Уинтроу даже спросил себя, уж не плакал ли тот потихоньку, отвернувшись к стене! Когда же сатрап заговорил, голос едва повиновался ему. Вероятно, от величайшего возмущения.

– Неужели от меня ждут, – сказал он, – чтобы я уселся есть прямо здесь, в этой ужасающей тесноте, среди каких-то простолюдинок?

– Государь сатрап, – тут же ответствовала Малта, – уверяю тебя, унизительного здесь не больше, чем в трапезе за одним столом с пиратами. Или в том, чтобы есть одному у себя в каюте. Прошу тебя, поешь. Силы еще очень пригодятся тебе!

Уинтроу с Альтией только переглянулись. И его и ее потряс Малтин подобострастный и заботливый тон. Уинтроу вдруг почувствовал себя не в своей тарелке и всерьез задумался: Малта и сатрап… неужели они любовники? А что! После всего, чего он наслушался от тетки, уже ничто не казалось ему невозможным.

– Я пойду на палубу, буду смотреть, что там происходит, – сказал он. – Как смогу, вернусь расскажу!

И торопливо покинул маленькую каюту.

* * *

Джамелийские корабли подбирались все ближе, разворачиваясь широким полумесяцем. Они явно хотели перерезать Кенниту путь отхода на юг и в дальнейшем окружить его. То-то корабли по флангам полумесяца знай набирали скорость. Если он решит отрываться от них, поворачивать придется совсем скоро, не дожидаясь, пока джамелийцы захлопнут ловушку!

В общем, не самое лучшее время для разговоров. Тем не менее носовое изваяние заговорило.

– Кеннит, – сказала Проказница. – Думаю, у тебя нет сомнений в моей верности. Однако мои змеи слишком устали. Им требуется пища и отдых. Но всего более им необходимо, чтобы я как можно скорее отвела их домой!

– Несомненно, – ответствовал Кеннит. Он, впрочем, тут же расслышал в собственном голосе раздраженное нетерпение и постарался сменить тон. – Поверь мне, прекрасная королева морей, твои заботы мне отнюдь не безразличны. И мы с тобой, как и договаривались, проводим их домой в целости и сохранности. Тогда я дам тебе время, о котором ты меня когда-то просила, – ну там, чтобы присматривать за ними, оберегать. Вот как только все это отгремит, тотчас же и отправимся.

Один из кораблей поменьше отделился от прочего флота и пошел прямо к Проказнице. Уже скоро Кеннита оттуда окликнут. И это значило, что ему следовало быть во всеоружии и наготове, а не заниматься болтовней с носовым изваянием! Перед его умственным взором покачивались чаши весов: на одной было полное и величайшее торжество, на другой – столь же полное и окончательное поражение. Если змеи его сейчас не поддержат, у трех его кораблей не будет ни малейшего шанса выстоять против джамелийской армады!

– Чего ты хочешь от нас? – устало спросила Проказница.

Кенниту очень не понравилось, как она это произнесла, и он попытался воодушевить свой корабль.

– Мы с тобой, – сказал он, – попросим их сбить спесь с этого флота. Право же, для них это не составит большого труда. Возможно, одного их присутствия хватит, чтобы джамелийцы запросили пощады. А уж когда там узнают, что у нас на борту сатрап, несомненно, они вовсе забудут о непокорстве. Затем змеи сопроводят нас в Джамелию, просто чтобы все увидели нашу силу. Когда же сатрап и его придворные торжественно скрепят наш нынешний договор – о, тогда мы наконец сможем последовать зову наших сердец! Я вызову все корабли, что мне подчиняются. И мы с должной охраной сопроводим наших змей домой!

Пока длилась его речь, лицо Проказницы постепенно мрачнело. Когда же он кончил, она грустно покачала головой, а в глазах появилось отчаяние.

– Кеннит, – проговорила она. – Молния в своей опрометчивости надавала тебе обещаний, которых мы не можем сдержать. Прости меня, но это воистину так. Змеи просто не располагают таким длительным сроком. Их жизни угасают день ото дня. Чтобы им не погибнуть, мы должны отправиться в путь как можно скорее. Хорошо бы прямо назавтра.

– Назавтра? – Кенниту показалось, будто палуба начала уходить у него из-под ног. – Невозможно! Это значит, мне придется выдать сатрапа на джамелийские корабли, а самому удирать, точно псу, поджавшему хвост? Проказница, да это же пустит прахом все то, ради чего мы с тобой бились так долго! Да еще как раз тогда, когда мы в одном шаге от полной победы!

– Что ж, – сказала она, – я могу попросить их помочь тебе в этот раз, и он будет последним. Когда их флот покорится тебе, перевези сатрапа на «Мариетту», а «Пеструшку» отправь в Делипай с новостями. Распорядись, чтобы все твои корабли присоединились к тебе в походе на юг. Они произведут на тамошний люд уж не меньшее впечатление, чем жалкая стая измученных и умирающих змей. – Проказница расслышала возникший в ее голосе сарказм и поправилась: – Пусть Уинтроу с Альтией отведут меня на север. Меня и моих змей. Там они останутся со мной и помогут присматривать за коконами, избавив тебя от этого долга. Клянусь, летом я снова буду с тобой, Кеннит!

То, о чем она сейчас с ним говорила, составляло ее трагедию, но для Кеннита это был высказанный вслух замысел предательства. Итак, она собиралась бросить его в тот самый час, когда он всего более в ней нуждался, она хотела вернуться к своей удачнинской семье. Вот так. Кеннит мысленно обматерил себя самого за то, что когда-то не послушал Молнию. А ведь та была права. Не следовало ему притаскивать Альтию сюда, на борт. Кеннит поудобнее перехватил костыль и заставил себя успокоиться. Хотя легко ли тут успокоиться, когда тебя то возносит к вершинам торжества, то швыряет в бездну крушения всех надежд!

– Ясно, – кое-как выдавил он.

А позади него на палубе люди загодя праздновали победу. Не подозревая о предательстве корабля, пираты обменивались грубыми шутками, сгорая от нетерпения как следует посмеяться над джамелийцами. Благо капитан Рыжик не преминул расхвастаться успехом переговоров Кеннита с сатрапом. Ну и конечно, ни одна живая душа не сомневалась в победе. Так что же ему – потерпеть поражение именно теперь, у всех на глазах?

Немыслимо.

– Помоги мне сегодня всем, чем только сможешь, – предложил Кеннит Проказнице. Нет, он не умолял ее, о каких-либо мольбах он запретил себе даже думать. – А завтра будет завтра: тогда и разберемся с остальным, хорошо?

По лицу Проказницы проползло странное выражение, подозрительно похожее на предчувствие боли. Она на миг прикрыла огромные зеленые глаза. Когда же она вновь подняла веки, ее взгляд был каким-то далеким.

– Нет, Кеннит, – выговорила она очень тихо. – Только если ты дашь мне слово, что завтра же мы поведем змей на север. Это непременное условие их сегодняшней помощи.

– Да. Конечно, – сказал пиратский король. Он даже в мыслях тщательно гнал от себя слово «ложь». Проказница слишком хорошо успела узнать его. Если он хоть кратко задумается на сей счет, она тотчас уловит фальшь. – Я даю слово, Проказница. Если это так важно для тебя, значит и для меня тоже. – Что ж, завтра, как он только что ей сказал, будет завтра, до него еще надо дожить. А если он доживет, значит сумеет и разобраться с последствиями сегодняшних решений.

Он смотрел на джамелийский корабль, что шел к ним, отделившись от остального флота. Скоро оттуда окликнут его.

* * *

– Ну? – спросила Йек. – Видишь хоть что-нибудь?

Альтия не ответила. Ее лоб был плотно прижат к толстому стеклу маленького иллюминатора. Устройство этого самого иллюминатора в свое время стоило немалых денег ее отцу, но для любимой дочери капитан Ефрон Вестрит только рад был расстараться. Прочее убранство каюты весьма сильно переменилось с тех пор, но, прикоснувшись к этому стеклу, Альтия поневоле вспомнила об отце. Что, интересно, он сейчас думал бы о ней? Альтию обожгло невольным стыдом. Это был ее фамильный корабль, а она, носившая фамилию Вестрит, пряталась под палубой, пока на палубе – ее палубе! – вел с врагом переговоры пират.

– Хотела бы я знать, что там происходит! – пробормотала она. – Что он им говорит?

Тут открылась дверь, и вошел Уинтроу. Лицо у него было красное от холодного ветра.

– Джамелийцы спросили, по какому праву он идет этими водами, – начал юноша без предисловий. – Кеннит назвался королем Пиратских островов и потребовал, чтобы его пропустили невозбранно. Они ответили отказом. Тогда он заявил, что у него на борту сам джамелийский сатрап и что этот сатрап признал его законным правителем, королем Пиратских островов. Они только посмеялись и сказали ему, что сатрап давно мертв. Кеннит на это ответил, что сатрап, напротив, весьма даже жив и что он везет его в Джамелию, чтобы посадить обратно на трон. Они потребовали доказательств. Кеннит крикнул в ответ, что доказательство, которое он может предъявить, им не слишком понравится. Тогда они пообещали, что пропустят его, если прежде он выдаст им сатрапа. Кеннит спросил, вы, мол, что, за дурака меня держите? Теперь джамелийский корабль, который вел переговоры, отошел прочь, и Кеннит говорит – если хотите подумать, пожалуйста, он подождет, только далеко чтобы не отходили. Так что теперь все сидят и ждут, кто сделает следующий ход!

– Ждать, опять ждать! – простонала Альтия. – Уж верно, он не будет сидеть сложа руки и ждать, чтобы его окружили! Единственный разумный выход – рвать когти, и поскорее! – И она повернулась к сатрапу. – Это правда? Ну, то, что Кеннит им наговорил? Что ты будто бы признал его королем? Неужели ты правда такую глупость сморозил?

– Все сложно, – ответила Малта вместо сатрапа, который предпочел хранить возмущенное молчание. – Гораздо глупее было бы отказать ему в этом! – И, понизив голос, она добавила: – У нас был только один шанс выжить, и мы им воспользовались. Правда, не думаю, чтобы ты как следует поняла.

– Да где уж мне, – хмыкнула Альтия. – Я, кстати, до сих пор в толк не возьму, каким ветром тебя вообще сюда занесло? Не говоря уж про то, как ты оказалась в обществе сатрапа всея Джамелии и прочая. – Она подумала и проговорила уже спокойнее: – Слушай, коли уж мы все равно здесь застряли и можем только сидеть и ждать, может, расскажешь, как было дело? Начнем с того, как случилось, что ты уехала из Удачного?

* * *

Сперва у Малты не было никакого желания рассказывать. Мимолетный взгляд, брошенный ею на сатрапа, объяснил Уинтроу причину ее нежелания. Альтия же ничего не заметила. Да, их с Малтой тетка никогда не была сильна в таких тонкостях. Затянувшееся молчание Малты заставило ее сердито нахмуриться, и Малта испытала явное облегчение, когда Уинтроу счел за благо вмешаться:

– На самом деле это я первый уехал из Удачного. Альтии кое-что известно о том, что со мной за это время произошло, но ты, Малта, ничего ведь не знаешь. Альтия права: раз уж волей-неволей приходится ждать, надо с толком использовать время! Давайте-ка я первый расскажу о моих похождениях. – Он смотрел на младшую сестру с сочувствием и некоторым стыдом. – Я знаю, ты перво-наперво хотела бы побольше узнать об отце. Боюсь, мне почти нечего рассказать!

И Уинтроу принялся без утайки, хотя и весьма вкратце, повествовать обо всем, что успело произойти с ним за время разлуки. Малта широко раскрыла глаза, когда он ей поведал, как по приказу отца его наградили рабской татуировкой. Малта едва успела прикусить язык, чтобы не обозвать его лжецом. Если он говорил правду, то где тогда татуировка? Ну а его рассказ о внезапном исчезновении отца был так же баснословен, как и история о спасении морской змеи. Когда же Уинтроу упомянул о том, как корабль его исцелил и даже убрал шрамы, Малта предпочла оставить свое недоверие при себе.

Альтия, если судить по лицу, тоже в первый раз слышала полную повесть о путешествии и приключениях Уинтроу. Ну и она-то уж точно ни на йоту не сомневалась, что Кайл Хэвен был способен на всякую низость. И она лишь покачала головой, выслушав, как отец Уинтроу куда-то пропал при непосредственном участии Кеннита.

Йек, могучая воительница из Шести Герцогств, слушала Уинтроу внимательно, определенно наслаждаясь добротно сложенной побасенкой. Сатрап же, сидевший рядом с Малтой, все это время ел и пил, нимало не задумываясь о прочих обитателях каюты. Уинтроу еще не кончил рассказа, когда, утолив голод, самодержец снова устроился на койке и отвернулся к стене.

Когда же Уинтроу наконец умолк, Альтия с ожиданием поглядела на Малту. Но та лишь предложила:

– Давайте рассказывать по порядку. Ты уехала из Удачного позже, чем Уинтроу, но раньше меня!

Альтия прокашлялась. История, поведанная Уинтроу, тронула ее гораздо больше, чем она сочла нужным показывать. Теперь ей ясны были причины многих решений, за которые она недавно всячески клеймила его. Нужно было ей с самого начала выслушать парня. А то теперь впору хоть извиняться! Ладно. Для этого еще будет время. Пока надо только учесть: если иметь в виду все то, через что он прошел вместе с Кеннитом, ничего удивительного, что в итоге он взял его сторону. Не то чтобы это было простительно. Но все же понятно.

Тут до Альтии дошло, что она сидит и молча таращится на Уинтроу, так что тот даже покраснел. Она отвернулась и попробовала привести свои мысли в порядок. Сколько всего было у нее за плечами такого, чем ей отнюдь не хотелось бы делиться с этими желторотыми… Она что, обязана была выкладывать Малте все подробности своих отношений с Брэшеном? Нет уж. Она станет рассказывать им о событиях, но не о своих чувствах.

Чувства принадлежали лишь ей. Никто больше не имел на них права.

* * *

– Малта, наверное, припомнит тот день, когда мы ушли из Удачного на Совершенном, – начала Альтия. – Корабль неплохо управлялся, и первые несколько дней плавание было очень даже сносным.

– Погоди, – отважился Уинтроу прервать теткин рассказ. – Лучше вернись к тому времени, когда мы с тобой последний раз виделись. С тех пор и до вашего отплытия несколько месяцев ведь прошло!

– Ну хорошо, – неохотно согласилась Альтия.

Некоторое время она молча рассматривала кусочек неба в иллюминаторе, а Уинтроу рассматривал ее лицо. И явственно видел, как она решает – чем делиться с ним, чем не делиться. Когда же она наконец заговорила, то стала излагать события сухо и бесстрастно, причем тем в большей степени, чем ближе дело придвигалось к дням недавно минувшим. Быть может, только так она вообще была способна о них рассказывать. На Уинтроу же она не глядела вовсе. И казалось, обращалась лишь к Малте, повествуя о затоплении Совершенного со всей командой, в том числе и с капитаном по имени Брэшен Трелл. А потом – все тем же ровным, бесстрастным тоном – о том, как была изнасилована. Уинтроу заметил, каким пониманием и ненавистью вспыхнул взгляд Малты, и поспешно потупился. Он больше не прерывал тетку. И молчал до тех пор, пока она не проговорила:

– Да, я знаю, никто на борту мне не верит. Кеннит слишком впечатлил всех своей показной обходительностью. Даже мой собственный корабль сомневается, правду ли я говорю.

Горло Уинтроу вконец пересохло, но все же он ей ответил:

– Альтия… Я – не сомневаюсь.

Это были едва ли не самые мучительные слова, которые ему когда-либо приходилось произносить.

Тетка так посмотрела на него, что у юноши чуть сердце не разорвалось. Она сказала:

– И ты ни словечка за меня не замолвил!

– А то много было бы от этого добра, – вздохнул Уинтроу, но такие речи ему самому показались трусливыми. И он честно признался: – Я верю тебе потому, что Этта мне сказала, что она тебе поверила. Она поэтому и уехала с корабля. Потому что не могла жить здесь как свидетельница того, что он натворил. Да поможет мне Са! – я-то остался, но я молчал в тряпочку.

– Почему?

Это спросила не Альтия. Это говорила Малта. И он заставил себя посмотреть ей в глаза.

– Потому, что я знаю Кеннита, – сказал он. И эта правда резала его хуже ножа. – Кеннит совершал добрые поступки. Даже великие! Но одна из причин, по которым он оказывался на это способен, – это потому, что он никогда не стеснял себя какими-то правилами. – Он переводил взгляд с лица Малты, отражавшего немалые сомнения, на застывшее лицо Альтии. – Он действительно совершил немало добра, – продолжал Уинтроу совсем тихо. – И я хотел быть частью его дел. Поэтому я и стал его последователем. И я старательно отворачивался от того зла, которое сопутствовало его добру. Я, наверное, выработал в себе неплохую способность закрывать глаза на то, чего не смог бы стерпеть. Пока наконец не случилось зло, направленное на моего кровного родственника. Но и тогда оказалось так легко просто смолчать! – Теперь Уинтроу не говорил, а шептал. – И даже теперь, когда я вслух признаю это, оно как будто марает меня самого. Это трудно. Я мечтал разделить славу, которой он добился бы своими благородными делами. Но если быть причастным к ним, тогда уж и к…

– Да уж, – сухо заметила сидевшая в углу Йек. – Играться среди дерьма да нисколечко не замараться – так не бывает! – И она положила широкую ладонь Альтии на колено, просто сказав: – Прости меня.

Уинтроу готов был сгореть со стыда.

– И меня прости, Альтия, – произнес он. – Мне так жаль… И того, что он так с тобой поступил, и что тебе пришлось еще и мое молчание вытерпеть.

– Придется замочить гада, – подытожила Йек, когда ни Альтия, ни Малта так ничего и не сказали. – Другого выхода нет!

…Был леденящий миг, когда Уинтроу показалось – Йек говорила о нем! Но вот Альтия покачала головой, в ее глазах стояли так и не пролившиеся слезы.

– Я думала об этом, – сказала она. – Правду сказать, поначалу я об этом только и думала. Да и сейчас я бы при первом же удобном случае его грохнула, если бы только могла это сделать, не навредив кораблю. Дело в том, что, прежде чем мне пойти на такой шаг, Проказница должна увидеть его в истинном свете. Уинтроу, ты готов мне в этом помочь? Открыть Проказнице глаза на то, каков он на самом деле?

Уинтроу вскинул подбородок и ответил:

– Я должен. Не ради тебя, не ради корабля – ради меня самого. Я должен наконец поступить, как велит мне совесть.

– Но как же папа? – спросила Малта, и ее тихий голос был полон неподдельного страдания. – Подумай об этом, Альтия, умоляю! Если не ради нас, его детей, так хоть ради твоей сестры Кефрии. Думай о Кайле что хочешь, но пусть он к нам вернется! Прошу тебя, удержись от мести Кенниту хотя бы доколе…

* * *

И вот тут корабль вдруг завибрировал низким, негромким звуком. Альтия услышала его ушами и одновременно – всем телом. Все ее кости отозвались на этот звук, а кожа покрылась мурашками, она была готова что-то понять, но вот что? Она сразу все позабыла, всем существом устремившись к своему кораблю.

– Это Проказница, – пояснил Уинтроу неизвестно зачем.

Малта смотрела куда-то сквозь стену.

– Она зовет змей! – сказала она.

Альтия и Уинтроу уставились на Малту. Глаза у той были огромными и очень темными.

Последовала тишина, которую нарушил лишь продолжительный всплеск храпа, донесшийся с койки сатрапа. Малта вздрогнула, точно проснувшись, и негромко, с горечью рассмеялась.

– Похоже, я наконец-то могу говорить свободно, не опасаясь, что меня немедленно перебьют и поправят, если не в государственной измене обвинят, – сказала она. И к вящему изумлению Альтии, смахнула неожиданные слезы, а с ними и половину краски с лица. Потом судорожно вздохнула и сдернула с рук перчатки, показывая докрасна обожженные кисти. Сорвала с головы замысловатый тюрбан и швырнула его на пол. На голове обнаружился бугристый, выпуклый, ярко-алый шрам, начинавшийся посередине лба и тянувшийся куда-то в волосы. – Ну? Насмотрелись? – хрипло и безнадежно осведомилась она. – Хорошо, тогда буду рассказывать. – Тут ее голос сорвался. – Столько всего… Да и не так важно, что случилось лично со мной. Наш Удачный весь разрушен. Когда я последний раз видела город, там все горело, а на улицах шла резня.

Альтия во все глаза смотрела на племянницу. Та рассказывала беспощадно, тихо и быстро. Альтия услышала о смерти Давада Рестара и ощутила, как покатились по щекам слезы. Она сама удивилась силе своего чувства, но последующий рассказ вовсе выбил ее из колеи. Слухи о смутах в Удачном внезапно приобрели остроту глубоко личного переживания. У Альтии просто сердце зашлось, когда выяснилось, что Малта не имела никакого понятия о дальнейшей судьбе своей бабушки и маленького Сельдена. Были ли они там еще живы? Малта рассказывала об Удачном и Трехоге как-то отстраненно, ни дать ни взять старуха, повествующая о деяниях давно минувшей молодости. Она совершенно бесстрастно поведала брату о приготовлениях к своей свадьбе с Рэйном Хупрусом, о бегстве в дом его семьи из разрушенного Удачного, о любопытстве, которое завело ее в погребенный город Старших, и о землетрясении, при котором она едва не погибла. О да, некогда Малта устроила бы из такой истории целое представление. А теперь она ее просто рассказывала – и все. Ко всему прочему, внимательно слушавшая Альтия заподозрила, что молодой Рэйн все же завоевал сердце ее своенравной племянницы. Про себя Альтия полагала, что Малта была все же еще слишком юна для подобных решений… но лишь про себя. К тому же, слушая ее тихий и торопливый рассказ о днях, проведенных в обществе сатрапа, Альтия переменила свое мнение, ибо удостоверилась: Малта смотрела на жизнь уже не как девочка, а как вполне взрослая женщина. Альтия содрогнулась, выслушав рассказ о выпавшем на ее долю на калсидийской галере. Малта же рассмеялась – тихо и страшно – и поведала им, как безобразный гноящийся рубец уберег ее от окончательного бесчестья.

Короче, к тому времени, когда Малта завершила свою повесть, Альтия исполнилась глубокого презрения к сатрапу, зато начала понимать, почему Малта так ценила его и возлагала на сопляка столь обширные надежды. Подлежало большому сомнению, выполнит ли он данные обещания, когда (и если!) вернется на трон. Но Альтию до глубины души тронуло, что даже в час опасности и нужды Малта не забывала о своей семье и своем доме и делала для них все, что могла. Да, выросла девочка… Альтия даже припомнила – с немалым стыдом – свои давние мысли насчет того, что какое-нибудь серьезное испытание должно было пойти Малте на пользу. Что ж, ее племянница, несомненно, изменилась к лучшему. Но какую цену ей пришлось за это заплатить! Кожа на руках девушки выглядела грубой, точно на куриных коленках. А этот рубец на лбу… Вот уж поистине жуткое зрелище – и по цвету, и по величине! И само собой, физическим увечьем дело не кончилось. Малта как-то пригасла, что ли… Во всяком случае, девичьи романтические мечты о блестящей будущности сменились женской решимостью дожить до завтрашнего утра. Альтия подумала об этом… И испытала чувство утраты.

– Ну, по крайней мере, ты теперь с нами, – сказала она, когда Малта завершила свой рассказ.

На самом деле ей хотелось добавить: «И теперь все будет хорошо». Увы, она была сама не слишком в этом уверена. А Малта больше не была маленькой девочкой, которую можно кормить сладкими сказками.

– Я только гадаю, надолго ли мы вместе, – с несчастным видом отозвалась Малта. – Потому что я должна следовать за ним, куда бы он ни отправился, пока не уверюсь, что он благополучно вернет себе власть – и выполнит данное мне обещание. А не то получится, что все было зря. А с другой стороны, ну вот оставлю я вас здесь, и как знать, увижу ли снова? Уж Альтии-то, по крайней мере, всяко надо придумать способ удрать с корабля и избавиться от Кеннита.

Альтия покачала головой и грустно улыбнулась.

– Я не могу оставить ему наш корабль, Малта, – сказала она тихо. – Что бы там ни было.

Малта отвела глаза. Подбородок у нее задрожал. Однако она справилась с собой и ответила почти грубо:

– Корабль! Все время этот корабль! Из-за него у нас в семье все вечно вверх дном, ради него без конца требуются какие-то жертвы. Ты когда-нибудь пробовала вообразить, насколько иными получились бы все наши жизни, если бы наша прапрабабушка однажды не запродала их все чохом за этот самый корабль?

– Нет. – Голос Альтии сделался холоден помимо ее осознанной воли. – Невзирая ни на что, я ни о чем не жалею. Прапрабабка все сделала правильно.

– Она тебя рабыней сделала, – горько заметила Малта. – Ты видишь только корабль. А ко всему остальному слепа!

– Ну нет, ни в коем случае! – Альтия пыталась подобрать слова, способные верно отобразить ее чувства.

«В ней заключена моя истинная свобода…» – чуть не сказала она, но потом подумала, а так ли это? Некогда это была бы правда святая, но с тех пор Проказница переменилась. Альтия и корабль больше не были половинками одного целого. И к тому же некая вероломная часть ее существа знай подсовывала тот их с Брэшеном «краденый» денек в Делипае. Будь жив Брэшен, стала бы она с такой определенностью рассуждать об истинной свободе? Может, она вообще цеплялась за Проказницу больше оттого, что у нее ничего другого и не осталось?

Корабль вдруг снова завибрировал, на сей раз – эхом голосов трубивших змей.

– Они пришли, – прошептала Малта.

– Самое безопасное для всех вас сейчас – сидеть здесь и не высовываться, – заявил Уинтроу. – А я пойду посмотрю, что там происходит!

* * *

Кеннит стоял на баке, опираясь на костыль. Великое облегчение оказалось так же непросто пережить, как и ощущение бездны под ногами. Итак, змеи все же пришли на его зов. Ведя краткие переговоры с посыльными джамелийского флота, Кеннит все это время гадал про себя, явятся ли змеи ему на помощь. Когда он этак милостиво давал джамелийцам время подумать, он на самом деле выгадывал время для себя. Для Проказницы, чтобы она сумела уговорить своих чешуйчатых подданных. Когда Проказница в первый раз их позвала, волны кругом, так и кишевшие змеями, вдруг опустели, и он с ужасом подумывал, а не решились ли они бросить его. Вот джамелийский корабль присоединился к своим, и с разных сторон к нему тут же помчались шлюпки за новостями. Для Кеннита время тянулось невыносимо медленно. Там, по ту сторону широкого водного пространства, джамелийские флотоводцы советовались, как им лучше вытряхнуть из него душу. А он смирно стоял тут, на носовой палубе, на колючем ветру, и ждал решения «своих» змей, и ничегошеньки поделать не мог!

Спустя некоторое время джамелийцы разъехались наконец по своим кораблям. Кенниту хотелось спросить Проказницу, что происходит, но он не отваживался. Его собственная команда пребывала в полной боевой готовности и с нетерпением ожидала развития событий. Напряжение прямо-таки витало в воздухе. Кеннит знал: пираты ждали, что змеи вот-вот устремятся к неприятельским кораблям. Тем не менее Кеннит видел вдали бурление воды и слышал отдаленные голоса змей, но близко к Проказнице твари не подходили. Видно, скоро ему придется единолично решать, оставаться ли на месте и противостоять джамелийскому флоту – или разворачиваться и удирать. Если он даст деру, джамелийцы, несомненно, устремятся в погоню. Даже если они не поверили, что сатрап в самом деле у него на борту, их численный перевес таков, что они наверняка поддадутся искушению. Он ведь пират да еще и злостный искоренитель работорговли. Как тут не напасть?

А потом, с редкостной внезапностью, исторгнувшей у его команды вопли восхищения, кругом Проказницы вырос из воды целый лес змеиных голов. Змеи стали что-то говорить кораблю, а Проказница – отвечать им на их языке. Потом она покосилась на Кеннита через плечо. Он сразу придвинулся ближе, чтобы услышать ее тихую речь, предназначенную для него одного.

– Они расходятся во мнениях, – вполголоса предупредила Проказница. – Некоторые жалуются на крайнюю усталость и хотели бы сохранить остатки сил для предстоящего путешествия. Другие говорят, что готовы еще один последний раз помочь тебе. Но если мы прямо завтра не поведем их на север, знай: они отправятся туда и без нас. Так что если я не сдержу данного слова… – Она помолчала, потом сухо добавила: – Иные стоят за то, чтобы убить меня, а потом уже отправляться на север. Они хотят разорвать меня и съесть мое диводрево, надеясь, что мои воспоминания окажутся им полезны в пути.

Кенниту никогда прежде не приходило на ум, что змеи способны напасть на Проказницу. И если они вправду сделают это, ему ее не спасти. Ему придется удирать прочь на «Мариетте», молясь, что змеи за ними не погонятся.

– Завтра поворачиваем на север, – подтвердил он вслух.

Проказница что-то пробормотала. Кажется, соглашение было заключено.

Кеннит же стремительно размышлял. Итак, назавтра может случиться, что его главное оружие окажется более не подвластно ему. Значит, сегодня следует воспользоваться им так, чтобы позже об этом долго-долго рассказывали легенды. Он должен сломить морскую мощь Джамелии, пока еще способен на это.

– Нападите на них, – через посредство Проказницы сообщил он морским змеям. – И никому никакой пощады, пока я вас не отзову!

Казалось, Проказница испытала мгновение нерешительности. Но потом все же воздела руки и запела жутким, неземным голосом, обращаясь к скопищу змей. Гривастые головы одна за другой обратились в сторону джамелийского флота. Когда же Проказница замолчала, змеи устремились вперед – живые стрелы, летящие к указанной им цели.

Не все устремились на врага, лишь около трети. Прочие остались около корабля – могучий почетный караул, непроницаемая защита!

Кеннит ощутил позади себя присутствие Уинтроу и поспешно пояснил:

– В этот раз я не стал посылать сразу многих. Чего доброго, перетопят все корабли, как в тот раз – Совершенного.

– Да и самим змеям безопаснее, – отозвался Уинтроу. – Они не будут тесниться, так что в каждую по отдельности труднее будет попасть.

Эта мысль, правду молвить, Кенниту в голову не приходила. Он смотрел на удалявшихся змей. Пожалуй, никакой иной человеческий глаз не смог бы уловить, что их ход уже не обладал той мощью и скоростью, как когда-то. И даже разноцветные чешуи уже не переливались, точно яркие драгоценные камни. Да, силы морских исполинов в самом деле близились к пределу. И те, что остались возле Проказницы, своим видом лишь подтверждали худшие опасения Кеннита. Помутневшие глаза, тусклая чешуя… Капитан обратил внимание на клочья шкуры, свисавшие с шеи темно-малинового змея. Казалось, он пытался сменить кожу, но сил не хватило. «Это не имеет значения, – сказал себе Кеннит. – Это не имеет значения». Пусть они выиграют для него эту последнюю битву. А дальше они будут ему не нужны. Он вполне успешно пиратствовал задолго до своего с ними союза. Он сможет вновь тем же самым заняться.

Тем временем на палубах джамелийского флота поднялась отчаянная суматоха. Боевые машины спешно приводили в готовность, надеясь отразить с их помощью нападение змей. И вот человеческие выкрики смешались с голосами мчащихся змей. С меньших кораблей залпами полетели стрелы. На крупных кораблях сработали катапульты: камни пронеслись над водой и упали в волны, поднимая тучи сверкающих брызг. Им невероятно повезло: одним из первых же выстрелов им удалось задеть одно из созданий, и с джамелийских кораблей донесся ликующий рев. Подбитый змей пронзительно кричал от боли, тощее зеленое тело извивалось и билось на поверхности. Другие змеи присоединились к его крикам.

– Хребет перебили бедняге, – хрипло пробормотал Уинтроу. Его глаза были полны боли и жалости.

Носовое изваяние горестно застонало и зарылось лицом в ладони.

– Это моя вина, – прошептала Проказница. – Он прожил долгую жизнь и проделал такой длинный путь только затем, чтобы погибнуть вот так. Это я во всем виновата. Прости меня, Теллар, прости, если можешь.

Еще прежде, чем несчастный зеленый навсегда ушел в глубину, змеи, оставшиеся было возле Проказницы, сорвались с места. И, стремительно буравя волны, понеслись навстречу обидчикам своего соплеменника. Джамелийцы лихорадочно трудились, взводя и перезаряжая баллисты. Змеи больше не утруждали себя устрашающим ревом. Теперь были отчетливо слышны лишь испуганные крики людей. Кеннит услышал, как Уинтроу, стоявший у него за плечом, резко вобрал воздух, а столпившаяся команда начала переговариваться и бормотать. Кеннит покосился на них и увидел: матросы замерли, побросав все дела и приготовившись лицезреть УЖАС.

И разочароваться никому не пришлось.

Змеи окружили судно, с которого был сделан тот счастливый – или злосчастный? – выстрел. Длинные шеи чудовищ напомнили Кенниту захлопывающиеся щупальца хищной актинии. Ревя, разбрызгивая во все стороны яд, змеи просто насели на обреченный корабль. Паруса, сожженные едкой отравой, клочьями повисли на мачтах, потом и сами мачты вместе с реями и прочим рухнули, переломанные как лучина. Дикие вопли команды умолкли, едва зазвучав, и лишь рев змей остался висеть в воздухе. Потом самые крупные змеи оплели палубу, словно живые тросы. Их вес быстро увлек судно под воду, где его корпус тотчас развалился на части.

Из-за спины Кеннита раздавались приглушенные восклицания, полные благоговейного ужаса. А сам Кеннит с исключительной яркостью представил себе, как Проказница точно так же тонет и разваливается в объятиях змей.

Джамелийские корабли как могли отдалились от гибнущей жертвы змей, не прекращая, впрочем, стрелять. Змеи переловили в воде утонувших и тонущих моряков с растерзанного корабля и съели их всех. Потом занялись оставшимися кораблями. Некоторые разворачивались и ставили дополнительные паруса, пытаясь бежать, но было уже слишком поздно. Змеи были повсюду, точно водоросли, из которых, однажды попавшись, выпутаться невозможно. Они больше не набрасывались все вместе на один корабль, и от этого казалось, будто дело у них шло медленнее. Они кружили туда и сюда, поливая корабли ядом. Самые крупные таранили головами хрупкие деревянные корпуса. Вот и еще один корабль лишился парусов. Между тем камень угодил во второго змея. Тот свирепо взревел и бросился вперед, но почти сразу обмяк и безжизненно закачался на волнах. Зато корабль сделался мишенью для совокупной ярости оставшихся змеев.

– Отзови их, – тихо взмолился Уинтроу.

– С чего бы? – полуобернувшись, ответствовал Кеннит. – Может, ты полагаешь, – поменяйся мы вдруг с ними местами, они испытали бы приступ внезапной жалости к нам?

– Пожалуйста, Проказница! Прошу тебя, отзови их! – крикнул Уинтроу, обращаясь уже к самому кораблю.

Проказница медленно покачала огромной головой. У Кеннита душа взлетела прямо до небес при виде такой верности его приказу, но счастье оказалось недолгим. Проказница ответила очень тихо, так чтобы лишь Уинтроу да Кеннит могли слышать ее:

– Я не могу. Они больше не слушают ни меня, ни кого бы то ни было другого. Месть и отчаяние помутили их разум. И я боюсь, что, разделавшись с джамелийцами, они примутся за меня.

Уинтроу побледнел.

– Может, нам бежать? – предположил он. – Как, мы еще можем успеть?

Кеннит как никто другой знал: успеть не удастся. А раз так…

Он сказал себе: все равно никто не переживет меня и не сможет ничего рассказать.

Он хлопнул Уинтроу по плечу:

– Положись на удачу, Уинтроу. Все будет хорошо! Просто положись на удачу. Са так долго вел меня отнюдь не затем, чтобы в итоге взять да змеям скормить! – Тут его посетила неожиданная мысль, и он приказал: – Отсемафорь[22] Соркору на «Мариетту». Пусть Этту немедленно привезут ко мне сюда.

– Этту? Прямо сейчас? – с ужасом переспросил Уинтроу. – Посреди всего, что…

Кеннит расхохотался:

– Да на тебя прямо не угодишь, парень! Будто не ты говорил мне, что, мол, место Этты – при мне? Вот я и решил, что ты, верно, прав. Пусть Этта будет рядом со мной, и в особенности – в подобный денек! Иди сигналь Соркору!

* * *

С высоты калсидийские галеры, сопровождавшие тяжело переваливавшийся парусник, выглядели совсем крохотными.

– Ну как? Порезвимся? – пророкотала Тинталья.

– Ох, не надо, пожалуйста, – простонал Рэйн.

Из-за бесконечных синяков на груди ему было больно даже дышать. А думать о том, как она станет сжимать его исполинскими когтями – то проваливаясь вниз, то стремительно взмывая, – было попросту страшно. Тем не менее он ощутил овладевшее ею предвкушение и даже застонал про себя. Однако Тинталья, уже собравшаяся спикировать на корабль, внезапно помедлила.

– Ого! – сказала она. – Ты слышал?

– А что я должен был услышать? – переспросил Рэйн недоуменно.

Однако ответа не дождался. Зато громадные крылья драконицы вдруг заработали с невероятной энергией. А океан и корабли на волнах начали проваливаться все дальше вниз, да так быстро, что Рэйн поневоле зажмурился. Когда он снова дерзнул открыть глаза, море под ногами показалось ему чуть сморщенной тканью, а острова – небрежно раскиданными игрушками.

Он никак не мог отдышаться.

– П-пожалуйста… – взмолился он сквозь звон в ушах, но Тинталья не ответила.

Поймав крыльями поток холодного воздуха, она повисла и стала парить. Рэйну ничего не оставалось, как только терпеть.

– Там! Вон там! – внезапно закричала Тинталья. Рэйну недостало воздуха даже спросить, что же именно она увидела там.

Раскинутые крылья чуть шевельнулись, и драконица, набирая скорость, пошла вниз. Ветер, овевавший Рэйна, достиг чудовищной силы, холод впился в самые кости. И вот, когда ему всерьез показалось, будто ничего худшего уже и придумать нельзя, Тинталья завопила так, что у него чуть не лопнули уши. В голове еще стоял звон, когда крохотную человеческую душу объял мысленный шквал драконьего торжества:

«Вот они! Я их вижу!»

* * *

– Что-то стряслось, – объявила Альтия своим товарищам по каюте. – Змеи прекращают нападение. Они все поворачивают головы…

Она по-прежнему вглядывалась в маленький иллюминатор. Не видя общей картины, она судила о битве по тому клочку, что был доступен ее взгляду. Пять джамелийских кораблей, доступные ее взору, тяжело пострадали. На одном паруса свисали жалкими клочьями, а на палубе почти не осталось людей. Вряд ли это судно вернется в родной порт. Змеи нарушили строй флота и разогнали его, не давая врагам отбиваться сообща. А потом… Потом они вдруг прекратили сражение, и огромные горящие глаза обратились куда-то в поднебесье.

– Что там? – взволнованно спросила Малта и выпрямилась на стуле.

Йек, сторожившая у двери, покинула свой пост и подошла.

– Дай-ка я… – сказала она и потянулась к иллюминатору.

Альтия поднырнула под ее руки, вышла на середину помещения и, поднявшись на цыпочки, прижала обе ладони к потолочному бимсу.

– Ну почему у меня нет совсем плотной связи с Проказницей, – досадливо пробормотала она. – Я все увидела бы ее глазами. Когда-то я это могла.

– Но что хоть она чувствует? Погоди! Куда это все змеи поплыли? – вырвалось у Йек.

– Чувствует она… слишком много всего сразу. Страх, заботу, печаль. А что, змеи уплывают прочь?

– Ну, по крайней мере, куда-то, – отозвалась воительница. И, досадливо фыркнув, отвернулась от иллюминатора. – А что мы, собственно, здесь торчим? Пошли на палубу, небось сразу во всем разберемся!

– Почему бы и нет, – угрюмо поддержала ее Альтия.

– Но Уинтроу сказал, что здесь нам безопасней, – напомнила Малта. И вдруг вскинула руки к голове, как если бы самая мысль о выходе на палубу причинила ей боль.

– Думаю, Уинтроу никак не предполагал, что дело обернется подобным образом, – постаралась ободрить ее Альтия. – Но надо же нам действительно выяснить, что там стряслось!

– А я требую, чтобы все вы сидели здесь и не дергались! – внезапно рявкнул сатрап. Он сел на койке, его лицо исказил гнев. – Еще чего выдумали, покинуть меня! Вы – мои подданные и обязаны хранить мне верность! Вы должны остаться здесь, чтобы защитить меня, если придется!

Йек скривила губы.

– Прости, недомерок, но я не твоя подданная, – проговорила она. – А и была бы, все равно вышла бы на палубу. Другое дело, если ты направишься с нами, я, так уж и быть, за тобой присмотрю!

Малта отняла от лица руки. Она тяжело дышала открытым ртом. Потом сказала:

– Нам нужно на палубу! Прямо сейчас! К нам Тинталья летит! Драконица зовет змей.

– Что? – Альтия явно не поверила услышанному. – Драконица?

– Я чувствую ее приближение, – шепнула Малта благоговейно. И вскочила на ноги, а темные глаза сделались еще больше. – Я чувствую драконицу! И я слышу ее! Да, так же как ты могла видеть и слышать с помощью корабля. Только не сомневайся во мне, тетя Альтия! Я истинную правду говорю! – И тут бледность залила ее лицо, а благоговение сменилось отчаянием. – И там Рэйн с ней. Он ищет меня. Он столько пролетел, разыскивая меня. Меня!

Она прикрыла рот ладонью, она была готова заплакать.

– Тебе нечего бояться, – сказала ей Альтия, но про себя задалась мыслью о здравости Малтиного рассудка. Неужели бедная девочка настолько боялась навязанной ей свадьбы с жителем Чащоб? Малта между тем сгорбилась на своем стуле, кончики пальцев ощупывали гребнистый шрам. Вот она отдернула руки, как будто рубец жегся, и в ужасе уставилась на свои пальцы, подобные птичьим когтям. – Нет, – прошептала она. – Нет, это несправедливо.

– Да что с ней такое? – презрительно осведомился сатрап. – Она что, заболела? А если заболела, пускай ее немедленно уведут!

Альтия, не слушая, припала подле племянницы на колени.

– Малта? – окликнула она встревоженно.

– Погоди, – отозвалась Малта. Это была мольба и одновременно приказ. Потом она тяжело поднялась на ноги. Она двигалась так, словно была сложена из отдельных частей, не слишком хорошо подходивших одна к другой. Ее глаза ничего не выражали. Она взяла со стола свой тюрбан, тупо посмотрела на него – и выронила. – Все это не имеет значения, – проговорила она. Ее голос прозвучал бесстрастно и словно бы издалека. – Так вот, значит, кто я теперь… – Не договорив, она направилась к двери, причем так, словно в каюте никого, кроме нее, не было.

Йек распахнула перед ней дверь и оглянулась на Альтию:

– Ну что, ты идешь?

– А как же, – рассеянно отозвалась Альтия.

До нее вдруг дошло, что́, наверное, на протяжении многих лет чувствовала ее мать, желавшая дочерям добра – и не имевшая власти должным образом направить их жизни. То еще было чувство!

– Погодите! А как же я? Вы не можете просто так бросить меня здесь! – гневался в каюте сатрап.

– Ну так поторопись, недомерок, а то вправду один останешься, – на ходу бросила Йек.

Альтия, впрочем, заметила, что дверь сатрапу воительница все-таки подержала.

* * *

Кеннит смотрел вверх, сознавая, что у него полностью отвисла челюсть, но будучи не в состоянии что-либо по этому поводу предпринять. Еще он смутно осознавал, что и Проказница уставилась в небеса, сцепив руки перед грудью, словно в молитве. А вот кто в самом деле молился, так это Уинтроу. Но не о милости и пощаде, как мог бы предположить Кеннит; с губ юноши радостным потоком лились восторженные слова, прославлявшие великое чудо Са. Казалось, парнишка впал в восторженный транс.

– Ты – отец чудес, весь мир – слава Твоя, о Создатель наш Са.

Кеннит не взялся бы сказать, произносил ли Уинтроу некогда затверженную молитву, или же явление величественного создания подвигло его на вдохновенную импровизацию.

Вот драконица заложила еще круг, и свет зимнего солнца пустил по обширному боку серебряные и синие блики. Она снова закричала, в крике слышалась разумная речь, и Кеннит ощутил, как отозвалась Проказница. Страшное несбыточное желание скрутило судорогой все ее существо – и передалось ему. Она тоже хотела легко и свободно парить над морскими волнами, взвиваться в небесную высь, и падать оттуда в волны, и кружиться, если придет такое желание… Корабль думал обо всем, чем мог бы стать, но волею обстоятельств не стал – и никогда уже не станет. Какое это было отчаяние! Невыносимое, отравляющее самую кровь.

Между тем змеи оставили в покое джамелийские корабли и собрались на открытом пространстве. Некоторые из них оставались почти недвижными, лишь смотрели, задрав головы, на кружившую драконицу. Другие, наоборот, играли и извивались, словно желая тем самым вернее привлечь внимание удивительной гостьи. Остатки джамелийского флота решили использовать так кстати подвернувшуюся передышку. Одно из меньших судов как раз тонуло, по его палубам уже перекатывалась вода. Команда торопилась перебраться на другой корабль. На прочих судах силились навести хоть какой-то порядок. Матросы рубили канаты, выкидывали за борт съеденные ядом паруса и сломанные снасти, чтобы корабли смогли хоть как-то двигаться прочь.

Но и там люди знай смотрели вверх, кричали, указывали руками.

Этта пригибалась к самому дну шлюпки, спущенной ради нее Соркором. Она глядела то на играющих змей, то на драконицу над головой. Ее лицо заливала бледность, она то и дело принималась искать глазами Кеннита. Гребцы, отряженные в шлюпку, яростно орудовали веслами и знай втягивали головы в плечи.

Драконица же с каждым кругом снижалась. И центром ее кружения – ошибки быть не могло – являлась Проказница. Кеннит уже видел: царственная красавица что-то держала в передних лапах. Добычу, наверное. Какую именно – он был пока не в силах рассмотреть. Его больше занимало, зачем она облетала Проказницу. Может, примеривалась, прежде чем напасть? И если так, сядет ли она на воду, как чайка, или нападет с воздуха?

Вот она снова пронеслась мимо так близко, что порыв ветра ударил в паруса и ощутимо покачнул корабль. Морские же змеи подняли невероятный вой и крик, делавшийся все громче по мере снижения драконицы. И вот, пролетая в очередной раз непосредственно над Эттиной шлюпкой, драконица выпустила из лап то, что принесла! Она промахнулась по шлюпке, но ненамного. Ее ноша свалилась в воду, подняв изрядный фонтан брызг. А драконица мощно заработала крыльями и стала набирать высоту. Она что-то проревела – и змеи завопили в ответ. Потом небесная пришелица полетела в сторону – неизмеримо медленнее, чем раньше.

И змеи последовали за ней. Потянулись следом, словно осенние листья, подхваченные дуновением ветра. Самые быстрые мчались впереди, менее проворные изо всех сил поспевали за ними. В воде расходился пенистый след… И вот рядом с Проказницей не осталось никого, совсем никого. Ушли все.

Драконица закричала в последний раз, летя прочь.

Вместе с ней у Кеннита из рук улетала победа.

* * *

Это был человек. Мужчина. И притом живой! Этта успела на миг увидеть его, прежде чем он обрушился в воду. Он беспорядочно барахтался на лету, а потом взвилась туча брызг, и волны поглотили его. Драконица сбросила его так близко от шлюпки, что ту едва не захлестнуло, и Этта могла бы поклясться, что все было проделано намеренно. Шлюпка еще раскачивалась, когда Этта ухватилась за борт и свесилась наружу, пытаясь высмотреть упавшего. Может, он уже потонул, не выдержав удара о воду? Может, он и всплыть не сумеет?

– Где он? – закричала Этта. – Не прозевайте его!

Гребцы, однако, особого внимания на ее приказ не обратили. Драконица улетала, следом за нею уплывали морские змеи – и матросы решили воспользоваться случаем, чтобы скорей добраться до Проказницы. Туда, где среди взволнованно шептавшихся моряков стояли и смотрели вслед драконице Кеннит и Уинтроу.

И только носовому изваянию, как выяснилось, была небезразлична судьба упавшего в воду человека. Вот Проказница бросила вслед драконице последний взгляд, полный муки. И стала обшаривать взглядом волны кругом шлюпки. Тем не менее Этта первой заметила некое движение в морской глубине и вытянула руку:

– Вот он, вот он!

В следующий момент упавший, задыхаясь, пробил головой поверхность воды. И Этта сразу увидела, что это был не человек. Вернее, не вполне человек. При более-менее людских очертаниях фигуры у него были глаза, горевшие медью. А вьющиеся темные волосы, с которых стекала вода, почему-то напомнили Этте клубок спутанных водорослей. Он заметил вблизи лодку и потянулся к ней, и Этта увидела, что его рука блестела не просто из-за воды. Ее покрывали чешуи.

Он издал захлебывающийся крик и погрузился опять. Гребцы, успевшие худо-бедно его рассмотреть, взревели от ужаса и пуще навалились на весла. Этта и сама потрясенно замерла, глядя на сомкнувшиеся над ним волны.

– Выловите его! Пожалуйста! – долетел с палубы Проказницы отчаянный девичий крик. Этта вскинула глаза и увидела девушку в красивом платье, стоявшую у фальшборта. «Сердечная Подруга…» – сообразила она. Право, эта Подруга выглядела ничуть не старше Уинтроу!

И тогда над водой простерся указующий перст самой Проказницы.

– Вон он! – рявкнуло носовое изваяние. – Вот же он, олухи, он снова всплывает! А ну живо вытаскивайте его из воды!

Перепуганные гребцы могли пропустить мимо ушей призывы Этты, но приказ живого корабля – это совсем другая материя. Лица у них побелели, но грести прочь они перестали. А когда утопающий действительно вынырнул – дружным усилием развернули к нему шлюпку. Он увидел их и попытался плыть, но мало что получилось. Он опять погрузился.

– Кранты ему, – предрек один из матросов.

Тем не менее из воды снова показались сперва руки, а потом и голова. Он судорожно вбирал в себя воздух. Кто-то сунул ему весло, и он так вцепился в него, что едва не выдернул из рук у матроса. Его подтянули к лодке, и он мертвой хваткой ухватился за борт. Забраться внутрь он был уже не в состоянии. Двое дюжих матросов схватили его за кожаную куртку и затащили в шлюпку. Он свалился на дно, с его волос и одежды струями стекала вода. Он глотал воздух и никак не мог отдышаться. Вот наконец он выгнал воду из ноздрей, и следом потекла кровь. Нечеловеческие глаза нашли Этту и уставились на нее. Кажется, он не сразу рассмотрел склонившуюся над ним женщину. Потом выговорил одними губами:

– Спасибо…

Его голова перекатилась к плечу, медные глаза закрылись.

Глава 33

Корабль судьбы

Матросы расступились, давая дорогу своему капитану. Кеннит подошел и вгляделся в непонятное создание, распростертое на палубе лицом вниз. С его одежды продолжали сбегать струи воды, мокрые волосы не давали толком рассмотреть лицо.

– И чего только ты из воды не выловишь, Этта, – сказал он, просто чтобы что-то сказать.

Кто бы ни был этот человек (это существо, мысленно поправился капитан, присмотревшись к его рукам, торчавшим из рукавов), перед Кеннитом всяко было еще одно свидетельство усложнения и без того непростой ситуации, в которой они все оказались. И заниматься еще и этим у него элементарно не было времени.

– Ты его выловила – ну и можешь взять себе, – объявил было Кеннит, но тут его чуть не сбила с ног юная советница сатрапа, как раз протолкавшаяся между столпившимися моряками.

Кеннит наградил ее взглядом, соответствовавшим дерзости поступка, но она ничего не заметила. Он хотел сделать ей замечание, но так ничего и не сказал. Ее голова. Что такое там, у нее на голове?

А за Малтой уже спешила Альтия. Она шмыгнула мимо Кеннита, как мимо пустого места. Йек осталась с краю толпы вместе с надувшим губы сатрапом.

– Он дышит? Рэйн! Рэйн, ответь мне! Ты жив? – вопрошала Малта. Она упала на колени подле утопленника, но не решалась прикоснуться к нему.

Альтия опустилась на палубу подле нее. И осторожно приложила пальцы к его шее. Вот она сосредоточенно замерла, а потом широко улыбнулась племяннице.

– Жив он, жив твой Рэйн! – сказала она.

Уинтроу, успевший присоединиться к ним, слегка вздрогнул при этих словах. И робко заулыбался, поглядывая на сестру.

При виде этой улыбки на лице Этты возникло странное выражение, подозрительно смахивавшее на ревность. Впрочем, в следующий миг оно исчезло. Этта перевела взгляд на Кеннита и спросила почти угрюмо:

– Ты за мной посылал?

– Посылал, – ответил он довольно резко, но за разговором пристально следила собравшаяся команда, и Кеннит поневоле смягчил тон: – И ты пришла. Как прежде и теперь – ты пришла. – И Кеннит улыбнулся. Вот так-то вам. Пусть Этта и матросы делают выводы, кому какие захочется. Он указал рукой на распростертого человека. – Это кто? Или что?

– Его драконица уронила, – пояснила Этта.

– И уже поэтому тебе понадобилось его подобрать, – не удержавшись, съязвил Кеннит.

– Это Проказница велела, чтобы мы его выловили, – подал голос один из Соркоровых гребцов.

Парню явно было не по себе: неужели их поступок вызвал недовольство короля Кеннита?

– Это Рэйн Хупрус, житель Дождевых чащоб, – пояснил Уинтроу. – Моя сестра с ним помолвлена. – Юноша произносил эти удивительные слова совершенно спокойно, как нечто само собой разумеющееся. – Одному Са известно, каким образом он сумел нас здесь разыскать. Но ведь разыскал же! Помогите мне перевернуть его, – добавил Уинтроу.

Он ухватил Рэйна за плечо и потянул. Тот застонал и беспомощно заскреб пальцами палубу.

Альтия склонилась над ним вместе с Уинтроу.

– Погоди, – сказала она. – Пускай сперва воду из легких вытряхнет!

Рэйн точно услышал ее и принялся кашлять. Потом он хрипло задышал и попытался поднять голову с палубы, но не смог.

– Малта… – прохрипел он.

Малта ахнула и отскочила прочь, прикрывая руками лицо.

– Нет! – вскрикнула она и принялась проталкиваться прочь сквозь толпу. Этта, хмурясь, двинулась следом за ней.

– Что вообще происходит? – спрашивала она то одного, то другого. Но прежде, чем кто-либо успел хоть что-то ей объяснить, прозвучал крик впередсмотрящего:

– Кэп! Джамелийские корабли возвращаются!

Настал черед Кенниту резко повернуться на каблуке и ринуться прочь. При этом он успел всячески изругать себя за то, что позволил кому-то или чему-то отвлечь свое внимание от врага, – хотя бы тот казался совершенно разбитым и более не опасным! Кеннит достиг носовой палубы со всей доступной ему быстротой. Да, джамелийцы снова пытались окружить три его корабля. Они что там, с ума все посходили? Некоторые их суда еле-еле держались на воде, но те, что выглядели получше, возглавляли атаку. И на их палубах уже суетились люди, вне сомнения приводившие в действие боевые машины. Что ж, следовало отдать должное их мужеству. Кеннит мысленно взвесил свои силы. При нем были «Мариетта» и «Пеструшка»; на той и на другой – отважные, закаленные в битвах команды. Джамелийцы же вымотаны (это еще мягко говоря!), да и стрелять им из этих машин, надо думать, почти уже нечем. Да, формально джамелийцы по-прежнему превосходили числом, но большинство их кораблей существенно пострадало. Два корабля попросту погружались – Кеннит видел, как команды спешно пересаживались в шлюпки.

И ко всему прочему, у Кеннита оставался еще козырь в лице государя сатрапа. Так почему бы не оповестить об этом джамелийцев прямо сейчас?

– Йола! – отдал он приказ. – Вели всем стоять по местам и быть наготове!

Носовое изваяние тоже внимательно следило за подходившими кораблями, но думало, как выяснилось, о другом.

– Как там этот житель Чащоб? – спросила Проказница.

– Жив, – коротко ответил Кеннит.

– Его принесла драконица, – проговорила Проказница задумчиво. – Прямо сюда, ко мне.

Кеннит вновь не удержался от легкой шпильки.

– А Уинтроу полагает, – сказал он, – что драконица притащила его сюда ради его сестры!

– И в этом есть смысл, – кивнула Проказница. – Они предназначены друг для друга.

– Во всем, что сегодня творится, смысла хоть отбавляй, – усмехнулся Кеннит. – Сама прикинь, Проказница, ну есть ли хоть малейшая вероятность, что драконица, кружась над таким скопищем кораблей, выронит Малтиного возлюбленного прямо под борт именно того судна, где находится его девушка?

– А здесь ничего случайного нет, – спокойно возразила Проказница. – Драконица нарочно искала Малту. И нашла ее. – Говоря так, носовое изваяние осматривало строй близившихся кораблей. И вдруг оно добавило, понизив голос: – Что-то сгущается здесь, Кеннит. Что-то гораздо более значительное, нежели Госпожа Удача, которую ты чтишь! – Проказница улыбнулась, но в улыбке сквозила грусть. – Судьбе мало дела до вероятностей, – уже вовсе таинственно проговорила она.

Кеннит не ответил, потому что не знал как. Мысль о судьбе раздражала его. Вот когда речь шла о судьбе как о предназначении, как о победе – его победе и преуспевании! – это да, это он понимал. Однако сегодня судьба ну просто безостановочно подбавляла на противоположную чашу весов!

Он услышал позади себя шаги и узнал поступь Этты. Кеннит повернулся навстречу:

– Приведи сюда сатрапа. И Малту. – Она не ответила, и Кеннит повторил: – Ну?

Она как-то странно смотрела на него. Да что с ней сегодня такое? Он же вернул ее на корабль, чего ей еще от него надо? И почему она вознамерилась подступить с этим к нему прямо сейчас? Выбрала время!

– Мне надо кое-что сказать тебе. Кое-что важное, – проговорила она.

– Даже важнее, чем наша жизнь или смерть? – Кеннит указал ей на джамелийские корабли. Может, они сперва сбавят ход и вступят в переговоры. А может, решат сразу напасть. Кеннит не собирался зря рисковать. Он распорядился: – И еще пришли ко мне Йолу с Уинтроу!

– Сейчас пришлю, – кивнула она. Перевела дух и добавила: – А я ведь беременна. От тебя.

Потом повернулась и пошла прочь.

Ее слова остановили для Кеннита время. Он вдруг ощутил себя в этаком пузыре, от которого тонкими нитями отходили дорожки. Как много и какие все разные! Ребенок. Дитя. Зачаток семьи. Он, Кеннит, мог стать отцом – как его собственный отец в свое время. Нет. Он лучше справится с этим. Он воистину сможет защитить своего сына. Его отец попытался оградить его, но не сумел. А он, Кеннит, будет королем. И сделает своего сына принцем. А еще он мог избавиться от Этты. Отвезти ее куда-нибудь, оставить там и забыть. Пусть никто не зависит от него, пусть никто не надеется на него, чтобы потом обмануться. Мысли даже не метались у него в голове, они звенели, точно камешки, отскакивающие от стенок. А может, Этта ему солгала. Или попросту ошибалась. А сам он? Хотел ли он этого ребенка? А если вдруг родится девчонка?

– И что тогда? Ты и ее назовешь Парагон – Совершенной? – ядовито осведомился талисман на запястье. И негромко рассмеялся. – Не скажу, чтобы судьба сгущалась и висела, как выразилась Проказница. Часть ее улетела прочь вместе с драконицей. Она повелевает, чтобы Властелины Трех Стихий вновь встали на крыло. А вот оставшаяся часть сегодняшней судьбы только что свалилась тебе прямо на голову. Ну и как оно? Небось потяжелее короны?

– Отвяжись, – прошептал Кеннит. Обращался он, впрочем, не столько к мерзкой деревяшке, сколько к прошлому, которое дотянулось до него сквозь время. И вызвало к жизни воспоминания, бесконечные воспоминания, которые он так долго и старательно хоронил. Вот он стоит в кругу рук отца, ведущего корабль, и сам тянется ручонками к спицам штурвала Совершенного. А вот они идут по Делипаю, и он сидит у отца на плечах, а мать смотрит на него снизу вверх и смеется, и в ее темных волосах вьется яркий-яркий шарф.

Воспоминания о былом счастье были еще невыносимее, чем память о боли. Потому что они казались жестокой и лживой насмешкой. Потому что все они были стерты одной темной, страшной, кровавой ночью.

И вот Этта желала все начать заново. Да что она, спятила? Она что, не понимала, чем все должно было кончиться? Наступит время, и ему неизбежно придется причинить боль ребенку. Не оттого, что он этого хотел бы, просто в силу неизбежности. Нынешний миг был поворотной точкой маятника; далее он полетит обратно и понесет их с собой, а на другом конце размаха он станет Игротом, а Игрот станет им, и… И тогда-то ребенку не миновать участи, которую некогда претерпел сам Кеннит от его рук.

– Несчастный, жалкий ублюдок! – в ужасе прошептал талисман, но Кеннит не слушал.

Он знал: жалость не остановит приговора судьбы. Ничто не спасет ни его, ни ребенка. События потекут по кругу, начертанному временем и судьбой, и этой колеи ничто не изменит. Так всегда было в прошлом. Так всегда будет и впредь.

* * *

– Кэп? – позвал Йола, и Кеннит чуть не вздрогнул.

Как долго стоял с ним рядом старпом, прежде чем окликнуть? Кеннит тряхнул головой, и одолевавшие его мысли разлетелись, точно пух с одуванчика. Да о чем он, собственно, думал? И когда это успел начаться дождь?.. Чтоб ей провалиться, этой шлюхе. Нашла же время – вот так отвлечь его от всего!

А старпом сглотнул и добавил:

– Кэп, нам джамелийцы сигналят.

– Где сатрап? – сердито осведомился Кеннит. Плотнее завернулся в плащ и смахнул с лица дождевую сырость. Зимний дождь был очень холодным.

Йола посмотрел на него со страхом:

– Сатрап здесь, позади тебя стоит.

Кеннит покосился назад. Рядом с сатрапом он увидел Малту, причем ее тюрбан снова был на своем месте. А рядом с сестрой торчал Уинтроу. Когда это они все успели подняться на бак? Сколько же, получается, он простоял столбом, оглоушенный Эттиными новостями?

– Вот именно, – проворчал Кеннит, перенаправляя свой гнев. – Позади меня. Там, где ему самое место. Так. Ответь на их сигнал. Отсемафорь: дескать, король Кеннит предлагает им хорошенько подумать. Напомни, что одно мое слово – и змеи вернутся. А потом сообщи, что я не уничтожить их стремлюсь, но лишь вынуждаю чтить законное соглашение. Если хотят, пусть вышлют вперед один корабль со своими представителями. Они будут допущены на борт и смогут услышать из уст самого сатрапа, что все мои претензии суть истина!

Йола явно оживился.

– Значит, змеи нас не покинули? Они вернутся, если ты их позовешь?

Найдись поблизости хоть одна змея, Кеннит в подтверждение своих слов немедленно скормил бы ей Йолу.

– Иди передай мое сообщение! – рявкнул он на старпома.

И вновь повернулся лицом к джамелийским судам. Он хорошо знал, как собирается подобный флот. Каждый корабль принадлежит какому-нибудь вельможе. И конечно, этот вельможа мечтает вернуться домой с немеркнущей славой и с богатой добычей. Кабы они там не передрались, кому именно возвращать сатрапа домой и кому вести об этом переговоры! Интересно, хватит у них глупости прислать ему по заложнику от каждого корабля? Кеннит крепко на это надеялся. Но и возможность кровавой рукопашной из виду не упускал.

* * *

Когда Малта убежала от начавшего приходить в себя Рэйна, Альтия и Йек подняли ее жениха и перенесли в каюту Альтии. И там, лежа на ее койке, он мало-помалу очнулся.

– Где Малта? – спросил он, еле ворочая языком. – Разве я не нашел ее?

Из одной ноздри, мало-помалу утихая, еще текла кровь.

– Нашел, нашел, – успокоила его Альтия. – Просто ее капитан Кеннит позвал.

Рэйн вдруг прижал обе ладони к своему лишенному вуали лицу.

– Она… видела меня? – спросил он с ужасом.

Подобный вопрос, да еще заданный при таких обстоятельствах, требовал правдивого ответа.

– Да, видела, – ответила Альтия тихо. Не было толку лгать или как-то еще пробовать щадить его чувства. Выражение медных глаз постичь было трудно, а вот сжатые губы – вполне. – Она очень молода, Рэйн, – сказала Альтия. – Ты знал это, когда впервые начал за нею ухаживать. – Она пыталась говорить утешающе и вместе с тем твердо. – Не ждешь же ты в самом деле…

– Оставьте меня, пожалуйста, – попросил он негромко.

Йек, неотрывно смотревшая на него все это время, молча отворила дверь, и Альтия вышла вслед за подругой.

– Там, на деревянных гвоздиках, одежда Уинтроу, – сказала она уже через плечо. – Если хочешь, переоденься в сухое.

Правда, она весьма сомневалась, что одежки племянника ему подойдут. Если не считать птичьих глаз и чешуи на лице, Рэйн был видный парень, весьма рослый и мускулистый.

Выйдя из каюты, Альтия прислонилась к стене, и Йек устроилась с нею рядом.

– Мне бы на баке быть, а не здесь, – ворчливо пожаловалась Альтия подруге.

– А с какой стати? – ответствовала та. – Все равно ты ничем не можешь повлиять на то, что там происходит. – Кажется, у Альтии стал такой вид, будто она прикидывала, а не сойти ли с ума, и Йек мечтательно добавила: – Глядя на такое славное чешуйчатое рыльце, невольно задумываешься, а как же выглядит все остальное.

– Не задумывалась, – ледяным тоном отрезала Альтия.

Ей действительно не хотелось ни о чем таком думать. Парень был потомственным торговцем из Чащоб, родичем торговцам Удачного. Значит, она обязана была сочувствовать ему и быть на его стороне, а не гадать, как выглядит его тело. Это казалось ей непристойным. К тому же она и раньше видела жителей Чащоб – и не сказать, чтобы очень уж была потрясена. Тем более что они не были ни в чем виноваты: это делали с ними Чащобы и река. А семейство Хупрусов славилось не только несметным богатством, но и незапятнанной честностью. Так что Рэйн Хупрус – чешуи там, не чешуи – был очень неплохой парой для Малты. То, что он разыскал ее в подобной дали да еще и таким удивительным способом – это ли не доказательство храброго и верного сердца?

Но и Малту винить за то, что та убежала, Альтия не могла. Наверное, бедная девочка навоображала себе писаного красавчика под вуалью. А жених вон каким оказался. Даже не бородавчатым, как она когда-то боялась, а вовсе чешуйчатым.

* * *

Рэйн стащил с плеч мокрую рубашку, и она шлепнулась на пол поверх кучи прочей одежды. Он вздохнул – сквозь зубы, со свистом – и стал смотреть в маленькое зеркальце на стене, стараясь увидеть себя Малтиными глазами. Что ж, Тинталья ему не солгала. Путешествие вместе с нею многократно ускорило и усилило изменения, присущие его роду. Он провел пальцем по тонким драконьим чешуям на лице, опустил и вновь поднял веки, за которыми светились медные рептильи глаза. На обнаженной груди чешуя отливала бронзой, а кожа под ней казалась синеватой. Интересно, это из-за бесконечных синяков или уже и цвет начал меняться? Он видывал пятидесятилетних соплеменников, которые не могли похвастаться подобными переменами. Что-то будет с ним через несколько лет, не говоря уже о старости? Может, у него вырастут настоящие когти, зубы станут остроконечными, а язык раздвоится?

Да только все это не имело никакого значения. Теперь ему предстоит стариться в одиночестве. И то большей частью в подземельях, где он будет выкапывать коконы драконов, уцелевшие с прежних времен. Так что его внешность отныне уже никого не волнует. Тинталья выполнила свою часть сделки. И он выполнит свою. Смешно. Он прозакладывал всю свою будущность в надежде отыскать Малту. Да, фантазия у него всегда была на высоте. Как он мечтал, что обретет ее невредимой, невзирая на бесчисленные напасти, и тут-то она упадет в его распахнутые объятия и тотчас поклянется навеки быть с ним. А когда он наконец снимет перед ней вуаль, она улыбнется, погладит чешуи и скажет: это не важно, она любит не его лицо, а его самого.

Реальность, как ей и положено, оказалась грубее и проще. Тинталья сбросила его в воду – и была такова во главе своих драгоценных змеенышей. А он, измотанный бесконечными перелетами и холодными ночевками на никому не ведомых островках, чуть не утонул. Пришлось родственникам Малты вытаскивать его из воды. Каким, наверное, идиотом он выглядел в их глазах! Да и весь его поиск, по сути, кончился пшиком, ведь Малту уже ни от кого не надо было спасать. Правда, он покамест еще не понял, с какой стати над Проказницей развевался джамелийский флаг, но судя по всему, Альтия Вестрит сумела как-то отбить свой корабль и вызволить племянницу. Так что его жалкие усилия не только оказались никому не нужны – его самого еще пришлось от смерти спасать.

Он взял с нагеля одну из рубашек Уинтроу, повертел ее в руках и со вздохом повесил обратно. Потом поднял с пола свою. С нее по-прежнему текло. Вместе с рубашкой была скомкана его злополучная вуаль. Рэйн молча смотрел на нее какое-то время. Потом выпутал из рубашки, отжал.

И она стала первым предметом, который он на себя натянул.

* * *

Малта стояла под проливным дождем и смотрела перед собой невидящим взглядом. Тонкая чешуя на лице Рэйна была подобна серебристой кольчуге, а медные глаза светились теплыми огоньками, словно два маяка. Однажды она коснулась его губ сквозь вуаль. Малта поднесла руку к губам, заново ощутила, каким шершавым и грубым стало то и другое, – и отдернула пальцы. Зачем думать о том, что стало недостижимо? Она подняла лицо навстречу ледяному дождю, радуясь его потокам. «Ну пожалуйста, заморозь меня. Хоть будет не так больно…»

– Мне холодно! – заскулил рядом сатрап. – И я устал здесь стоять!

Кеннит метнул на него взгляд, в котором сквозило предупреждение.

Сатрап стоял, плотно обхватив себя руками, и трясся всем телом.

– Не думаю, чтобы они прибыли! – заявил он. – Чего ради я должен стоять здесь, под дождем, на ветру?

– Потому, – отрезал Кеннит, – что я так приказал!

Уинтроу отважился вмешаться.

– Возьми мой плащ, если хочешь, – предложил он сатрапу.

Джамелийский самодержец нахмурился.

– Что толку с твоего плаща? – сказал он. – С него же течет!

– Ну так мокни и помалкивай! – прорычал Кеннит.

Малта только вздохнула. Она успела утвердиться во мнении, что пират и сатрап на самом деле были очень похожи. Значит, коли уж она справлялась с одним, так и с другим как-нибудь совладает. Одним словом, вовсе не избыток мужества, а величайшее отчаяние подвигнуло ее сделать несколько шагов по палубе и встать перед Кеннитом, сложив на груди руки. Да, это был очень опасный и вспыльчивый человек, но она его не боялась. Ибо что он мог ей причинить? Сломать ей жизнь?

Эта мысль едва не заставила ее улыбнуться.

Она заговорила тихо, ровным голосом, обращаясь только к Кенниту. Однако к сказанному прислушалась и рослая стройная женщина, что стояла у него за плечом.

– Прошу тебя, король Кеннит, – сказала Малта, – раз уж ты не позволяешь моему государю укрыться от непогоды, позволь мне хотя бы раздобыть для него плащ потолще и какой-нибудь стул!

Он первым долгом посмотрел на ее лоб, на край тюрбана – не виден ли шрам. И вполне бессердечно ответил:

– Лучше скажи ему, чтобы не дурил. Подумаешь, дождик! Не растает небось. Да и твое-то какое дело?

– Ты, господин мой, поступаешь гораздо глупее, чем он. – Малту более не заботило, как будут восприняты ее слова. – Мне какое дело, говоришь? А ты о своем деле подумал? Может, ты и получаешь некое удовольствие, заставляя его мерзнуть тут под дождем, но проиграть в итоге можешь гораздо, гораздо больше. Если ты вправду хочешь, чтобы джамелийские капитаны ради него расшиблись в лепешку, не грех бы тебе самому обращаться с ним как с блистательным государем Джамелии, и прочая, и прочая. Потому что тебе дадут выкуп за государя сатрапа, а не за вымокшего, простуженного и сопливого недоноска, в которого ты по своей прихоти решил его превратить.

Она лишь на миг оторвала взгляд от бледно-голубых глаз Кеннита, чтобы посмотреть на его женщину. К ее изумлению, та смотрела на нее чуть ли не с одобрением! Вот бы знать, почувствовал ли это Кеннит?

Как бы то ни было, Кеннит, глядя на Малту, обратился к своей спутнице.

– Этта, позаботься о нем, – сказал он. – Я хочу, чтобы они его сразу увидели.

– Сейчас.

Женщина говорила мягким контральто, да и во взгляде светился недюжинный ум. В целом она выглядела гораздо более утонченной, чем можно было ждать от наложницы пиратского капитана. Малта посмотрела ей в глаза и склонилась в реверансе:

– Прими, госпожа, мою благодарность.

Она вместе с Эттой спустилась с носовой палубы. Ветер успел раскачать неровную зыбь, так что Проказница ощутимо покачивалась, однако Малта шла как по суше. За это следовало благодарить плавание на «Пеструшке», где она окончательно наловчилась справляться с качкой. Малта отстраненно наблюдала за собой и только диву давалась. Сколько всяческих бед обрушилось на ее бедную голову, а она, оказывается, еще способна была гордиться, что так лихо вышагивает по папиному кораблю. Да… Ее папа… Малта решительно прогнала прочь и эти мысли тоже. Она ни за что не будет думать ни о папе, ни о Рэйне, который между тем находился так близко, что она ощущала его присутствие. Рано или поздно ей придется-таки предстать перед ним. Он увидит ее утраченную красоту и этот жуткий рубец. И в прекрасных, необычных, медных глазах отразится горькое разочарование.

Малта почувствовала, как глаза начали жечь слезы, и свирепо стиснула зубы. Нет уж, не теперь! Никаких личных переживаний. Все ее мысли, все усилия должны быть направлены к единственной цели: вернуть сатрапа на трон.

К тому времени, когда они с Эттой вошли в бывшую папину каюту, к девушке успела вернуться утраченная было ясность мыслей.

Каюта выглядела почти как в те времена, когда на Проказнице капитанствовал еще дедушка – Ефрон Вестрит. У Малты сердце закололо при виде такой знакомой обстановки. А Этта уже распахнула перед ней крышку кедрового, богато украшенного резьбой сундука. Ах, какими дивными нарядами оказался доверху набит тот сундук! Какие цвета, какое изящество! В другое время Малта уже извелась бы завистью и любопытством – но не теперь. Она просто стояла, мало что видя перед собой, пока Этта перебирала одежды.

– Вот, – сказала наконец та. И вытянула толстый, плотный плащ благородного алого цвета с черной бисерной вышивкой. – Великоват будет, наверное, но, если мы его в кресло посадим, навряд ли кто внимание обратит. – И добавила: – Кеннит счел этот плащ слишком ярким для себя, но нашему сатрапу, по-моему, будет самое то!

– Несомненно, – тусклым голосом согласилась Малта.

Конечно, у Кеннита был отменный вкус. Но не все ли равно, какой вкус у насильника?

Этта бросила роскошное одеяние себе на руку.

– Тут еще и капюшон мехом подбит, – сказала она. И внезапно спросила: – О чем ты задумалась?

Говорить резкости этой женщине вряд ли имело смысл. Тем более что, по словам Уинтроу, она знала, что представляет собой Кеннит. Знала – и смогла так или иначе с этим примириться. Ну и пусть продолжает хранить ему верность, если ей так хочется. Это ее дело. Может, и Малта в ее глазах так же униженно прислуживает сатрапу.

Вслух она сказала:

– Я просто гадаю, приходило ли Кенниту кое-что в голову. Мне, например, сдается, что определенные круги джамелийских вельмож приложили немало усилий к тому, чтобы сатрап умер в Удачном. Тогда они смогли бы обвинить в его смерти наших торговцев, напасть на нас и разграбить город. Вот и спрашивается, что за люди находятся на тех кораблях? Верные последователи сатрапа, заинтересованные в его освобождении, или предатели, намеренные докончить то, чего не сумели в Удачном? Почему бы в самом деле им не свалить вину вместо Удачного на Пиратские острова? А еще лучше – и на нас, и на вас. – Малта задумчиво свела брови. – Как бы не попытались они толкнуть Кеннита на убийство сатрапа.

– Я уверена, Кеннит предусмотрел все, – ответила Этта несколько свысока. – Кеннит не чета обычным мужчинам. Он далеко заглядывает в будущее. А когда нависает опасность, являет способности столь же удивительные, сколь и могущественные. Если не веришь мне, спроси хоть своего брата. Он видел, как Кеннит укротил шторм и приказал морским змеям явиться себе на подмогу. Да что там! Он самого Уинтроу исцелил от змеиных ожогов простым наложением рук. И даже рабскую татуировку, сделанную собственным отцом, вывел с лица Уинтроу его капитан! – В глазах Малты читалось сомнение, но взгляд Этты не дрогнул. – Быть может, мужчина, повелевающий подобными силами, и не обязан руководствоваться обыденными правилами, – продолжала она. – Что, если способность провидения ведет его путями, заказанными большинству обычных людей?

Малта склонила голову набок.

– О чем это мы? – поинтересовалась она. – О возвращении сатрапа на трон? Или ты пытаешься оправдать то, что он причинил моему отцу?

А про себя добавила: «И моей тетке!»

– Твоему отцу было бы тяжелей оправдаться, чем Кенниту, – сурово заметила Этта. – Ты бы спросила у Уинтроу, каково это – таскать невольничьи кандалы и красоваться с татуировкой! Твой отец получил по заслугам!

– Должно быть, мы все получаем то, что заслуживаем, – резко ответила Малта. При этом она смерила Этту взглядом, и от нее не укрылось, что та зарделась от гнева. А в глазах женщины на миг промелькнула такая боль, что Малта ощутила укол совести.

– Должно быть, так оно и есть, – проговорила Этта холодно. – Ладно. Тащи кресло.

«Я дура, – подумала Малта. – Позарилась на мелкую месть…» Кресло было тяжелым и неуклюжим, она все время задевала им то о стенки, то билась о него ногами.

* * *

Рэйн Хупрус старался держаться подальше от носовой палубы – так чтобы видеть побольше, а к себе привлекать как можно меньше внимания. Он смотрел на Малту. Вуаль мешала ему, но тем не менее он смотрел, смотрел и насмотреться не мог. То, что он видел, причиняло ему боль, и все равно отвести глаза было выше его сил. Вот она поставила кресло и с любезной улыбкой предложила сатрапу сесть. Потом повернулась к рослой женщине, что сопровождала ее, и радостно указала на теплый красный плащ, который та принесла. Сатрап, храня гордый вид, поднял подбородок. И Рэйну точно нож в сердце воткнули: Малта – его Малта! – расстегнула застежку, продолжая сиять все той же улыбкой. Что она при этом говорила, Рэйн слышать не мог, но нежная забота, отражавшаяся у нее на лице, никакому сомнению не подлежала. Вот она небрежно бросила на палубу вымокший плащ и закутала плечи сатрапа великолепным алым полотнищем. Поправила капюшон и застегнула его, чтобы было тепло и уютно. Даже осторожно отвела со лба и щек самодержца промокшие пряди волос! Когда же сатрап наконец уселся, она с бесконечным тщанием расправила свесившиеся складки плаща. На одно колено ради этого встала.

Каждое ее прикосновение прямо-таки дышало любовью. Рэйн не мог ее за это винить. О да! Сатрап с его изысканной бледностью и царственными повадками был для нее парой гораздо более подходящей, нежели он сам – прошедший огонь и воду, обросший чешуями житель Чащоб. У Рэйна сердце стукнуло невпопад, когда он вспомнил: именно этот человек вел ее в самом первом танце на балу Представления. Быть может, она уже тогда начала понемногу влюбляться в него?

Вот она встала за креслом сатрапа и явно по привычке положила руки на резную спинку… Наверное, они с сатрапом многое пережили вместе, и это наверняка связало их. Да и какой мужчина способен долго противостоять Малтиному обаянию и красоте? Наверняка сатрап помимо прочего чувствовал и огромную благодарность. Он же не мог не понимать, что без Малты наверняка бы погиб!

Постепенно Рэйну начало казаться, будто сердце совсем исчезло у него из груди, оставив пустую дыру. Ничего удивительного, что при виде его Малта шарахнулась прочь. Рэйн трудно сглотнул. Неужели у нее для него даже приветливого словечка не сыщется? Просто как для друга? Неужели она боится, что он принудит ее исполнять некогда данное обещание? Или что он некоторым образом унизит ее перед сатрапом?

Он смотрел на Малту, и боль наполняла все его существо. Никогда уже ему не назвать ее своей.

* * *

Альтия помогла племяннице втащить на бак тяжелое кресло. Про себя она полагала, что делается изрядная глупость, но что с того? Кеннит затеял опасную игру, ему вздумалось показать силу, и они так или иначе принуждены были участвовать в этой игре. Альтия видела, как Малта освободила сатрапа от вымокшего плаща и заботливо надела на него новый. А потом застегнула капюшон, как если бы перед ней был Сельден. И даже, усадив его на импровизированный трон, потеплее закутала ему ноги полами плаща. Альтии больно было смотреть на такое приниженное служение. Хуже была только самодовольная ухмылочка, с которой наблюдал за происходившим Кеннит.

При виде этой ухмылочки Альтию накрыла такая волна ненависти, что перед глазами на миг повисла багровая пелена, а ногти больно впились в ладони. Пришлось даже прислониться спиной к поручням и подождать, пока все пройдет.

– До чего же тебе хочется убить его… – тихонько заметил корабль.

Проказница обращалась лишь к Альтии, но та заметила, как Кеннит покосился в их сторону. Потом насмешливо приподнял бровь.

– Да, – ответила Альтия. – Очень.

И пусть его читает по губам, если больно охота.

* * *

Кеннит этак скорбно покачал головой. И опять стал смотреть на небольшой корабль, что постепенно подходил к ним все ближе. Он медленно двигался в сгущавшихся сумерках. Кеннит даже задумался, насколько сильно этот корабль пострадал от нападения змей. Но, так или иначе, на его палубе уже можно было рассмотреть порядочную кучку богато разодетых людей. И даже просторные плащи не скрывали полноты, присущей многим из них. Матросы уже готовились помогать знатным господам перебираться на Проказницу.

Губы Кеннита скривились в улыбке. Вот будет занятно, если подбитая калоша примется тонуть, стоя борт о борт с его кораблем!

– Не собрался я переодеться к случаю, – посетовал он, обращаясь к Этте. – Что ж, хоть сатрапа соответствующим образом принарядили, и то хорошо. Может, они его только по царственным одеждам и признают? – И он сложил на груди руки, предвкушающе улыбаясь. – Приготовь швартовы, Йола! Закиньте им легкость[23] – посмотрим, какой будет улов!

* * *

– Вот они, – тихо проговорила Малта почти на ухо сатрапу. – Выпрямись, приосанься, держись как подобает. Узнаешь кого-нибудь? Как ты думаешь, это твои верные люди?

Касго мрачно смотрел на своих вельмож.

– Узнаю цвета старого Криата, – проговорил он затем. – Он горячее всех подговаривал меня поехать на север, но сам остался дома, заявив, что морское путешествие вредно для его суставов. А сам вон как резво перебирается к нам на борт, как лихо шагает! Даже рука для опоры ему не больно нужна. Ага, а вон тот, пятый по счету, который сейчас перелезает, – на нем цвета дома Фердио, вот только сам Фердио – тощенький коротышка, так что здесь, похоже, его здоровяк сын. Остальные… я даже не знаю. Все в шляпах, в плащах с капюшонами, с поднятыми воротниками – лиц не рассмотреть.

И тут Малта на миг раньше всех прочих увидела и заподозрила кое-что странное. Ей показалось, будто там, на чужой палубе, было многовато матросов. Многовато для того, чтобы просто помочь нескольким вельможам с переходом через борт. Причем матросы выглядели головорезами как на подбор, и взгляды у них были ой нехорошие.

– Измена!!! – во все горло завопила она.

И этот крик побудил врагов действовать – действовать раньше, чем они собиралась. Еще не все фальшивые вельможи успели перейти на Проказницу, но те, что успели, разом отбросили плащи и схватились за оружие. И с ними их спутники матросы. Тут стало видно, что под яркими плащами скрывались простые рубаки, причем вооруженные до зубов. Джамелийцы с ревом устремились на абордаж, и с нижних палуб немедленно показалось подкрепление.

На свое счастье, люди Кеннита никогда особой доверчивостью не страдали. Они мгновенно поняли, что происходило, и бросились в бой. Палуба Проказницы тотчас превратилась в поле сражения: всюду мелькали клинки, метались бойцы. Малта поворачивалась туда и сюда: всюду хаос. Кеннит стоял со шпагой наголо, выкрикивая команды, приказывая рубить швартовы. Этта прикрывала ему спину, держа в одной руке саблю, в другой – длинный боевой нож. И даже Уинтроу, Малтин тихоня братишка, с ножом наготове караулил всякого, кто попытался бы взобраться на бак. Йек с Альтией, безоружные, придвинулись к нему – в случае чего оказать помощь.

И все это произошло буквально в мгновение ока!

Сатрап от ужаса потерял человеческий облик. Он вжался в кресло, даже оторвал ноги от палубы. Малта неподвижно стояла с ним рядом. А что она могла сделать?

– Защити меня! – выкрикнул он пронзительно. – Защити, потому что они пришли убить меня! – И он с неожиданной силой стиснул ее запястье, потом выпрыгнул из кресла, чуть не запутавшись в слишком длинном плаще, и заслонился Малтой, словно щитом. – Защити меня, защити! – повторял он как заведенный.

Кончилось тем, что он забился к самому форштевню и скрючился там, продолжая стискивать руку Малты и судорожно трясясь.

Та изо всех сил пыталась выдернуть руку. Ей требовалось хотя бы видеть, что происходит на главной палубе.

– Пусти! – крикнула она, но сатрап был слишком напуган, чтобы услышать. А с вражеского корабля по-прежнему лезли нападающие.

Потом раздался громкий треск: это Йек подхватила бывший сатрапский «трон» и сильным ударом расколотила его о палубу. Одной ножкой она завладела сама, другую бросила Альтии. Йек широко улыбалась: дескать, ну наконец-то. Малте ее улыбка показалась безумной.

– Держи! – крикнула ей Йек и бросила тяжелую деревяшку. – Бей их!

И сама кинулась к трапу, чтобы мигом проломить череп какому-то врагу, готовому ворваться на бак. Альтия без промедления присоединилась к могучей подруге. Уинтроу остался подле Кеннита, продолжавшего командовать своими людьми.

Малта дико озиралась. К ним уже подбирались другие корабли джамелийского флота. Малта увидела, как наперерез им бесстрашно понеслась «Мариетта». «Пеструшки» покамест не было видно, но не сбежала же она в самом-то деле!

И тут Малта заметила еще одно судно. Оно быстро приближалось к месту сражения, и джамелийского флага на нем не было. Еще один пиратский корабль спешил на помощь королю Кенниту?

Она заметила, как пошевелилась на нем носовая фигура.

– Живой корабль! – воскликнула она. – Живой корабль из Удачного спешит нам на подмогу!

Никто не обратил внимания на ее крик. Зато сатрап ухватил ее за плечи и принялся трясти.

– Уведи меня вниз! – визжал он. – Уведи меня туда, где безопасно! Ты должна меня защитить!

– Да пусти же! – кричала она. – Как я буду тебя защищать, если ты на мне виснешь?

Кое-как ей удалось дотянуться до ножки кресла, что бросила ей Йек, и перехватить ее, как дубинку. Вот только уверенности от этого не намного прибавилось.

* * *

– Знать бы еще, во что мы ввязываемся! – глядя снизу вверх, кричала ему Янтарь.

– Я знаю, что там у них Альтия, и мне этого довольно! – рявкнул в ответ Брэшен, торопливо спускаясь с мачты. – И я не собираюсь болтаться поодаль и смотреть со стороны, как эти хреновы джамелийцы захватывают Проказницу! Я им доверяю не больше, чем Кенниту! Ее или убьют, или продадут рабство. А мне совсем не хотелось бы увидеть у нее на щеке рабскую татуировку! Так что давайте-ка используем все это к нашей выгоде. – И молодой капитан спрыгнул на палубу. – Симой! Раздать оружие!

Старпом подлетел к нему со всех ног.

– Это мы мигом, кэп. Только скажи людям, против кого драться-то будем?

Брэшен улыбнулся вдохновенной и бесстрашной улыбкой.

– С любым, – сказал он, – кто посмеет встать между нами и Альтией!

Ему неожиданно ответил Совершенный.

– Только Кеннита, – проревел корабль, – прибереги для меня!

* * *

Битва, первоначально бушевавшая на главной палубе Проказницы, начала угрожающе распространяться. Джамелийцы, продолжавшие лезть через борт, просто брали числом. Малта с ужасом увидела, как сбили с ног Йек. Альтия бросилась ее выручать, и тут с вражеского корабля хлынул новый вал нападающих. Малта еще заметила Уинтроу, Этту и Кеннита: эти трое так и держались все вместе и сообща дрались за свою жизнь.

– Вот он! – проревел джамелийский матрос и ринулся к ней.

Малта что было сил треснула его своей деревяшкой. Удар пришелся ему в правую руку, но опытный рубака принял его вскользь. И свободной рукой без видимого усилия выдернул у Малты дубинку. Потом расхохотался, а вернее, взревел и отпихнул ее в сторону. Но сзади на Малте висел вцепившийся сатрап, так что она просто полетела на палубу. Джамелиец сгреб сатрапа за шиворот, встряхнул, как крысу, и по-прежнему без большого труда заставил выпустить Малту. Теперь уже она попыталась схватиться за сатрапа. Воин не дал ей этого сделать и ударил саблей, желая пригвоздить Малту к палубе. И вдруг вытаращил глаза, уставившись на кончик клинка, высунувшийся из его собственной груди. За его спиной стоял некто рослый, сильный и яростный. Этот человек одним рывком отшвырнул джамелийца и его саблю от Малты – навстречу наседавшим врагам.

Это был Рэйн.

– Лежи и не вставай! – гаркнул он, обращаясь к Малте, и повернулся к ней спиной, только медные глаза сверкнули сквозь разодранную вуаль. Она успела разглядеть, что его левый рукав был уже пропитан кровью. А потом он свалился на палубу у нее на глазах.

– Рэйн! Нет!!! – закричала она и рванулась вперед, таща за собой визжащего, цепляющегося сатрапа.

Он висел на ней, точно пиявка, к тому же скулящая и невнятно бормочущая. Первый же враг схватил Малту за волосы и небрежно отбросил прочь. А потом метнулся к сатрапу, точно мальчишка, ловящий загнанного в угол щенка.

– Поймал! – взревел он. – Поймал!

Малта не успела толком увернуться от пинка: ее задело по голове, так что в глазах заплясали звезды. Собственно, пинок вышел не вполне намеренным, ибо теперь, когда они схватили сатрапа, никому больше не было до нее особого дела. Она видела, как кто-то подхватил его и вскинул на плечо, точно мешок. Могучий воин понес его прочь, громогласно заявляя о своей победе, и толпа перед ним расступалась, чтобы сомкнуться за спиной. Цель джамелийцев была достигнута, они начали отступать обратно на свой корабль. Малта все-таки разглядела белое лицо сатрапа с глазами и ртом, широко распахнутыми от ужаса. А где же Рэйн? Рэйна вообще нигде не было видно. Малта кое-как приподнялась на колени и принялась дико озираться. Сатрапа уносили по палубе, заваленной неподвижными мертвецами и стонущими ранеными. Пираты – те из них, кто еще дрался, – в основном защищались, отстаивая свою жизнь. Им было не до того, чтобы еще кого-то спасать.

Да, сатрап ежечасно выводил ее из себя, а пользы от него не было никакой, но Малта привыкла заботиться о нем, точно о малом дитяти. Она день и ночь была подле него. Она не могла равнодушно смотреть, как его похищают, чтобы убить.

– Малта! – кричал он и тянулся к ней, высвободив одну руку.

– Сатрап! – закричала она что было мочи. – Они взяли сатрапа! Спасите его, спасите!

Но никто не мог ей помочь, никто даже не ответил на ее крик. Его похитителя уже окружили другие джамелийцы. Они торжествующе орали, чувствуя себя победителями.

Битва начала смещаться к борту, и Малта углядела наконец Альтию. Та, оказывается, завладела чьей-то саблей. Они с Йек рубились сразу против нескольких джамелийцев. Альтия услышала крик племянницы и попыталась было вырваться из кольца, но Йек ее удержала.

– Не стоит он твоей жизни! – рявкнула воительница. Ее светлые волосы слиплись от крови.

А потом на палубе зашевелилась куча сраженных тел, и из-под нее возник Рэйн. Малта закричала от радости. Она-то думала, что уже не увидит его живого!

– Рэйн! – вырвалось у нее. Она увидела, как он подобрал с палубы саблю и заковылял следом за похитителями сатрапа, и отчаянно завопила: – Нет, Рэйн, не надо! Вернись, Рэйн!

Ему и так не удалось продвинуться далеко. Какой-то очнувшийся джамелиец схватил его за ногу, и Рэйн тяжело свалился. Малта вскочила на ноги. Рэйн – вот и все, что она способна была сейчас видеть. Он уже боролся с воином, свалившим его. У того мелькнул в руке окровавленный нож.

Малта бросилась к ним.

* * *

– Пусти! – Альтия пыталась вырваться, но Йек держала крепко.

– Не пущу! Да ну его, – сказала она. – Смотри, они его уже к себе на палубу утащили. Не туда же к ним лезть, на верную смерть? Мы его потеряли, Альтия, пока во всяком случае!

Альтия и сама понимала, что воительница судила верно. Джамелиец, несший сатрапа, ухватился за свисающий трос и перелетел на нем на палубу своего корабля. Враги уходили с победой, обрубая швартовы. Скоротечный и жестокий бой завершался в их пользу. Мгновенное нападение, мгновенный отход – и сатрап был ими захвачен.

Альтия видела неудачную попытку Рэйна. Она уже думала, что вот сейчас он поднимется и попробует что-то еще предпринять, но тут на помощь сатрапу явился совсем неожиданный защитник. Кеннит издал страшный крик ярости и, покинув Этту с Уинтроу, бросился в самую свалку.

– Не позволять им его увозить! – разнесся по всему кораблю его гневный приказ.

Он опирался одной рукой на костыль, в другой сжимал короткий клинок. Альтия ждала, что ему удастся сделать считаные шаги, но Кеннит буквально летел по заваленной трупами палубе, двигаясь с силой и грацией, помимо воли изумившими ее.

– За мной! – кричал он на бегу. – За мной!

Верные пираты понеслись следом за ним. Этта и Уинтроу первыми сорвались с места, но другие подоспели даже раньше и оттерли их прочь.

Достигнув фальшборта, Кеннит ни мгновения не промедлил. Его деревяшка уперлась в палубу, здоровая нога встала на поручни – и он прыгнул вперед! И прыжком, которого не постыдился бы и тигр, перелетел на уже отваливавший прочь джамелийский корабль. Альтия наполовину ждала, чтобы он свалился в воду, но Кеннит все же угодил на палубу и, перекатившись, невероятно ловко вскочил.

За ним удалось последовать всего горстке пиратов. Один все же не долетел и с воплем рухнул в море. И что было с Кеннитом дальше, Альтия видеть уже не могла. Слишком много джамелийцев одновременно обрушилось на пиратского короля и его людей. Этта яростно закричала и уже подобралась для прыжка, но Уинтроу вовремя успел перехватить ее: расстояние между двумя кораблями стало слишком велико для человеческих сил. С джамелийского судна раздавались оскорбления и крики торжества: оно уходило прочь. Двое держали белого, бьющегося сатрапа на весу и трясли, показывая посрамленной команде Проказницы.

Этта бешено отшвырнула Уинтроу.

– Ты, недоумок! Ты позволишь, чтобы они схватили его? Его же убьют! Убьют, и ты это отлично знаешь!

– Ничего я не хочу! – ответил юноша. – Просто, если ты сейчас утонешь, это его не спасет! – И возвысил голос, принимая командование: – Йола! Они взяли Кеннита! Проказница! За ними, Проказница, скорее за ними! Там у них Кеннит – в погоню!

– Поднять якорь! – подхватила Проказница. – Паруса ставить! В погоню! Спасем Кеннита!

– Нет, – простонала Альтия вполголоса. – Не надо. Не надо его спасать.

Впрочем, она знала, что корабль все равно не послушает. Она чувствовала отчаянное беспокойство, сотрясавшее диводрево Проказницы. Проказница любила Кеннита. И хотела его выручить – любой ценой. Альтия посмотрела на джамелийский флот, растянувшийся перед ними. У Проказницы не было шанса. Даже вместе с «Пеструшкой» и «Мариеттой». Будет битва, страшная и упорная битва, и еще множество людей умрет на палубе Проказницы, прежде чем она неизбежно окажется во вражеских руках. Дело было очевидно безнадежным, но Альтия понимала, что Проказница не отступится.

А значит, и ей, Альтии, предстояло встретить неизбежный и жестокий конец.

Но в это время над водой прокатился раскат далекого голоса, низкого, звучного – такого, что у Альтии волосы зашевелились.

– Эй, Проказница! Это кто там Кеннита захватил?

Альтия медленно оглянулась. Медленно – оттого, что ее пробрал внезапный озноб. Этот голос… голос из могилы!

Голос Совершенного.

Расстояние было еще слишком велико. Человек не мог докричаться из такой дали. Живой корабль – мог.

Альтия посмотрела на него. Отвернулась и посмотрела снова. Нет, это был не Совершенный. Потрепанный живой корабль, мчавшийся к ним, имел знакомые обводы и кое-как восстановленные обгорелые мачты. Но вот носовое изваяние было определенно другим. Теперь на форштевне красовался молодой воин с открытым и безбородым лицом и волосами, связанными сзади в косицу. А около него… У Альтии остановилось сердце: рядом с носовым изваянием она увидела золотую женщину, неистово размахивавшую руками.

На несколько мгновений Альтия просто утратила способность соображать. Нет, она не увидела Брэшена, у нее как бы даже не было оснований для уверенности, что он тоже был жив, и тем не менее она уже знала – Брэшен уцелел. А глаза Совершенного были зажмурены, и двигался он как прежде – слепо вытянув перед собой руки. Альтия даже охнула про себя. Значит, оправдались их самые худшие предположения. Янтарь заново изваяла его, но зрения вернуть не смогла.

А возле корабельного носа быстро плыл, извивался в воде белый змей.

– Они живы!!! – Рядом с Альтией выросла Йек.

Воительница запрыгала от радости, колотя подругу по спине окровавленным кулаком. А потом просто подхватила ее и закружила, оторвав от палубы, даже не крича, а просто завывая от радости.

– Эй, Совершенный! – не своим голосом кричала между тем Проказница. – Вон он, вон этот корабль, там на нем Кеннит! Они убьют его, Совершенный! Они убьют его! Помоги!

И она вытягивала руку, бесполезным жестом указывая слепому кораблю направление.

Ее якорь только-только высвобождался из придонного ила.

Зато крик Проказницы хорошо слышали на «Пеструшке» и «Мариетте». Альтия видела, как оба пиратских корабля переменили курс, пускаясь в погоню за джамелийцами, удиравшими под прикрытие своих основных сил.

Совершенный тем не менее оказался всех ближе. И воля живого корабля подгоняла его паче любых парусов. Альтия видела, как он принялся набирать скорость: необъяснимым, чудесным, немыслимым образом. Он просто стрелой пролетел мимо Проказницы, и пираты, уж на что знакомые с повадками живого корабля, невольно разинули рты. Альтия заметила Брэшена, бежавшего по палубе; за ним неотступно следовал Клеф. Альтия ощутила, как заново наполняется жизнью все ее существо. В следующий миг Совершенный пронесся мимо и стал быстро удаляться. Альтия смотрела ему вслед, ослабев и поглупев от счастья.

Осиротевшая команда Проказницы между тем бегала как сумасшедшая: известие о пленении капитана подстегнуло к немедленным действиям всех, кто еще способен был двигаться. Люди лезли на мачты, вытаскивали из воды якорь. На мертвецов, усеявших палубы, не обращали внимания – не до того! Раненые и те стремились помочь. Малта бродила туда и сюда, потрясенная, сбитая с толку. Искала кого-то среди убитых… Уинтроу выкрикивал приказы, толково и властно распоряжаясь, и Йола рад был повиноваться ему. Этта, казалось, присутствовала в десяти местах одновременно. Кому-то помогала, на кого-то свирепо кричала, призывая ко всей мыслимой быстроте.

– Альтия! – рявкнула Йек, возвращая подругу к реальности. – Шевелись!

Сама она уже налегала на якорную цепь.

– За ними! – подхватила Альтия боевой клич Уинтроу. – Не бросим Совершенного одного!

Якорь еще не успел показаться из воды, а Проказница уже разгонялась.

Глава 34

Все спасены

– Да чхать я хотел на твоего Кеннита! – надрывался Брэшен. – Вернись, нам Альтию надо спасать!

– Сейчас ей ничто не грозит, – отвечал строптивый корабль. – А я должен вернуть Кеннита. Он необходим мне.

Брэшен только зубами заскрежетал. Альтия была совсем рядом, но лишь на мгновение, и они пронеслись мимо. Брэшен все отдал бы за то, чтобы увидеть ее, убедиться, что с нею все в порядке. Однако упрямый корабль продолжал мчаться навстречу верной погибели. Вот как. Который уже раз Брэшен начинал худо-бедно ему доверять – и лишь для того, чтобы тот снова пустил все прахом. В данный момент Совершенному просто не было дела ни до руля, ни подавно до капитанских приказов. Он мчался за удирающим джамелийским кораблем – и знать ничего больше не знал. И белый змей знай себе нырял и прыгал возле форштевня, словно дельфин. А на баке возле поручней стояла Мама и тянулась вперед, как будто тем самым могла придать еще больше скорости кораблю. Янтарь стояла рядом с ней, держась очень прямо, ветер развевал ее волосы. Глаза резчицы были широко раскрыты, как если бы она вслушивалась в далекую музыку.

– Ну хоть сбавь ход! – взмолился молодой капитан. – Пусть другие корабли нас догонят! Куда же нам в одиночку против целого флота!

Но Совершенный, не слушая, продолжал незряче мчаться вперед. В конце концов Брэшен понял, что это белый змей некоторым образом указывает ему путь.

– Я не могу медлить, – сказал корабль. – Они ведь правда убьют его, Брэшен. Может, прямо сейчас как раз убивают. И он не должен умереть там без меня!

Довольно-таки зловещее заявление. Брэшен ощутил легкое прикосновение к запястью, опустил глаза и увидел мать Кеннита. Ее бледно-голубые глаза встретились с темными глазами молодого капитана и поведали все, о чем не мог рассказать язык. Брэшен сразу понял, что не сможет отвернуться от этой мольбы. И только покачал головой, сетуя не на ее настойчивость, а только на собственную глупость.

– Ну так давай жми! – внезапно заорал он, обращаясь к кораблю. – Несись сломя голову! Утоли раз и навсегда свою безумную жажду!

– Как мне и должно, – бросил в ответ Совершенный.

– Как должно всем нам, – тихо согласилась Янтарь.

Брэшен немедленно повернулся к ней, найдя новый выход своей ярости.

– Значит, вот о каком предназначении ты все время говорила! – напустился он на Янтарь, впрочем, вполне беспомощно.

Она улыбнулась ему откуда-то с горних высот.

– О да, – ответила она тоном обещания. – И я говорила не только о судьбе Совершенного, но и о своей тоже. И о твоей. – И Янтарь широко раскинула руки. – Я говорила о судьбе всего мира.

* * *

Никогда еще Кеннит не попадал в худшее положение.

Он сидел на палубе без оружия, даже без костыля, а кругом преспокойно разгуливали чужие матросы. Немногочисленные пираты, последовавшие за Кеннитом на джамелийский корабль, лежали окровавленные и бездыханные. Они, конечно, прихватили с собой сколько-то джамелийцев, но это было слабенькое утешение. Сатрап бесформенным комком валялся на палубе рядом с Кеннитом. Он не был ранен, просто грохнулся в обморок. Что до самого Кеннита – ему изрядно досталось, но и он пока серьезных ранений не получил.

Он сидел на палубе рядом с надстройкой и был вынужден снизу вверх смотреть на своих стражей. Смотреть на них ему не хотелось. Хватит уже, сыт был по горло их насмешками и наглыми рожами. Они довольно позабавились, когда отняли у него костыль, сбили с ног и попинали сапогами. Теперь у Кеннита нещадно болели все ребра, но гораздо хуже телесной боли было осознание чудовищного поражения. Где же ты, Госпожа Удача, неужели отвернулась, покинула своего любимца? Неужели все это наяву и действительно происходит с ним – с ним, Кеннитом, королем Пиратских островов? Ведь буквально считанные мгновения назад он держал в плену сатрапа всея Джамелии и прочая, он вынудил его подписать договор и признать его, Кеннита, королем. Он уже прикасался к сбывшейся мечте, уже держал ее в руках. И все ради вот такого конца.

Со времен мальчишества он не чувствовал себя настолько растоптанным.

Он яростно отверг эту мысль. И вообще с ним ничего подобного не случилось бы, если бы Этта и Уинтроу последовали за ним, как им и надлежало. Их мужество и вера в удачу – в его удачу – не должны были бы им изменить.

Он все им выскажет, когда они его спасут.

Кеннит почувствовал, как за спиной у него, пробуждаясь после глубокого обморока, зашевелился сатрап. Вот он тихо застонал. Кеннит по возможности незаметно поддал ему локтем и приказал:

– Тихо. Сядь и постарайся выглядеть хозяином положения. Чем больше слабости ты проявишь, тем больше будут издеваться. А мне ты нужен целым!

Государь джамелийский самодержец кое-как сел, шмыгнул носом и с ужасом огляделся. Матросы с топотом носились по палубе туда-сюда, изо всех сил стараясь выжать из корабля как можно больше скорости. Лишь двое стояли на страже – стерегли пленников. У одного был длинный нож, у другого – дубинка, весьма неприятная даже на вид. Левая рука Кеннита уже успела свести с нею знакомство. И до сих пор еле двигалась.

– Я пропал. Все пропало, – всхлипнул сатрап и начал было раскачиваться взад-вперед.

– Заткнись! – прошипел Кеннит. – Покуда ты ноешь и стонешь, ты вряд ли думаешь, – продолжал он шепотом. – А ты оглядись получше. Именно сейчас, как никогда прежде, ты должен быть джамелийским сатрапом! Если хочешь, чтобы с тобой обращались как с государем, веди себя соответственно. Сядь, выпрями спину! Напусти на себя гордый и оскорбленный вид! Смотри так, как будто волен немедленно казнить или помиловать все это быдло!

Сам Кеннит уже действовал в соответствии с собственным советом. Он сказал себе: если бы джамелийцы захватили сатрапа лишь затем, чтобы избавиться от него, они его давно бы убили. Но нет, их обоих не спешили убивать, хотя и могли. Значит, живой сатрап обладал в их глазах определенной ценностью. А коли так и если сатрап питал к нему, Кенниту, хоть малую толику благодарности, быть может, он и пирату поможет жизнь сохранить… Кеннит собрал остатки сил и постарался придать своему голосу убедительности.

– То, что они подобным образом с нами поступают, им даром не пройдет, – продолжал он нашептывать. – Мои корабли уже теперь их преследуют. Так что смотри на наших пленителей и предвкушай, кого из них какой казни предашь!

– Медленной, – заметно окрепшим голосом ответил сатрап. – Все они умрут очень медленной смертью. У каждого хватит времени вспомнить свою нынешнюю глупость и раскаяться в ней. – Он вправду выпрямился и, плотнее запахнувшись в алый плащ, грозным взглядом обвел джамелийцев. Кеннит покосился на сатрапа и пришел к выводу, что гнев ему определенно к лицу. Во всяком случае, перепуганным мальчишкой он более не казался. – Итак, мои собственные вельможи обратились против меня. Что ж, им придется жестоко заплатить за измену. И их семьям с ними вместе. Я разрушу их роскошные дома, сровняю с землей их леса, выжгу засеянные поля. Все их потомство до десятого колена будет нести бремя моего гнева. Ибо я знаю их имена!

Эти слова достигли ушей одного из стражей, и рослый воин пренебрежительно пнул сатрапа ногой.

– Хватит болтать, – сказал он презрительно. – Ты все равно умрешь еще до вечера. Я слышал, о чем говорилось! Они просто хотят сделать это в таком месте и так, чтобы все видели. Кровавая порука – вот как они это называли! – И он ухмыльнулся, показывая гнилые зубы. – Это и тебя касается, «король» Кеннит. Может, мне даже позволят самому с тобой разделаться! Твои поганые змеи двух матросов сожрали у меня на корабле!

– КЕННИТ! – раскатилось над морем.

Так мог бы говорить ветер, если бы внезапно обрел голос. Так могло бы реветь оскорбленное божество. Страж сразу перестал насмешничать и крутанулся посмотреть, кто же это кричал. А у Кеннита по спине пробежал потусторонний мороз. Ему не потребовалось никуда смотреть. Он сразу узнал голос своего корабля. Голос своего мертвого корабля. И этот голос звал его к себе. За собой. Кеннит попытался встать, но без костыля у него получилось не сразу.

– Помоги! – приказал он сатрапу.

В другое время и при других обстоятельствах царственный сопляк, вероятно, и ухом не повел бы, но эхо невероятного голоса еще гремело в ушах, и сатрап, быстро поднявшись, подал руку пирату. Даже носившиеся по палубе моряки как-то замедлили бег, поглядывая за корму. И кое у кого на лицах начал проявляться отчетливый ужас. Кеннит наконец поднялся, опираясь на тщедушное плечико самодержца, и начал судорожно искать глазами призрачный корабль, позвавший его.

Он сразу же увидел его. Корабль был уже близко, он быстро настигал их с правого борта.

Невозможное дело! Это был Совершенный, после смерти превратившийся в юношу. Призрачно-белый змей вился у его форштевня. Живой корабль несся быстрей ветра, держа неправдоподобную скорость, и грозил вот-вот поравняться с джамелийским разбойником. Когда Кеннит увидел свою мать, стоявшую на самом носу, кошмар сделался абсолютным. Ее седые волосы летели по ветру. Вот она тоже увидела его. И протянула к нему руку. А рядом с матерью стояла золотая богиня. И мертвец отдавал приказы команде.

У Кеннита язык прилип к нёбу. Призраки из его прошлого неслись, почти не касаясь воды, мимо джамелийского корабля, чтобы затем развернуться ему навстречу.

– Кеннит! – снова прогремел потусторонний гром. – Я иду за тобой! – В голосе Совершенного звучала холодная ярость. – Вы там! Отдайте мне Кеннита! Я приказываю вам! Ибо он принадлежит мне!

– Сдавайтесь! – расколол небеса голос Проказницы, раздавшийся с левого борта. Кеннит со своего места не мог видеть ее, но чувствовал, что она тоже была совсем близко. Сердце болезненно стукнуло. О да! Она вполне могла спасти его. – Сдавайся, джамелийский корабль, не то мы отправим тебя на дно!

Джамелийскому кораблю некуда было деваться. Капитан что-то кричал, но остановить добротно разогнанное судно было не в человеческих силах. А Совершенный между тем бесстрашно мчался врагу прямо в лоб! Джамелиец попытался отвернуть, но не успел. Раздался жуткий треск и за ним – не менее жуткий стон сминаемого дерева: Совершенный ударил его прямо в борт. Его диводреву удар ущерба не причинил, а вот от джамелийца полетели щепки. Он беспомощно накренился, неуправляемо разворачиваясь, над головами людей бешено хлопали паруса. В это время снова раздался скрежет и треск: это к его противоположному борту с разбегу притерлась Проказница. Это был весьма рисковый маневр, вполне способный утопить все три корабля. Но этого не случилось, сцепившиеся корабли только начали медленно кружиться. С палуб слышались крики ужаса, снасти грозили перепутаться. Слева и справа пронеслись «Пеструшка» и «Мариетта». Пираты не собирались подпускать близко джамелийский флот.

Палуба у Кеннита под ногами еще содрогалась от первоначального сотрясения, когда в нее начали впиваться абордажные крючья. В следующий миг через борта посыпались нападающие. И вновь кругом закипела ревущая битва, которой еще добавляли жару крики самих живых кораблей. Даже змей высунулся из воды и затрубил во все горло. А джамелийцам, только что торжествовавшим победу, пришлось отчаянно защищаться.

– Сатрап! Нам нужно на Проказницу перебраться! – Кеннит кричал сатрапу в ухо, продолжая крепко держать его за плечо. – Я тебя отведу! – добавил он на всякий случай, чтобы его «живой костыль» не вздумал спасаться в одиночку.

– Убейте их! – перекрыл все звуки сражения рев джамелийского капитана. Это был яростный крик человека, которому нечего стало терять. – Господин Криат приказал, чтобы их не брали живыми! Убейте сатрапа и пиратского короля! Не дайте им уйти!

* * *

Палуба Проказницы была завалена трупами. Кровь сочилась и перекатывалась каплями, не впитываясь в замкнувшееся диводрево. Идти было попросту скользко. Бегущие матросы, тянущиеся отовсюду руки раненых, не говоря уже о сущих пустяках вроде качки. Малта шла туда, где ей довелось в последний раз увидеть Рэйна, точно в кошмарном бреду. Одна-одинешенька, она очень медленно пробиралась куда-то на другой край света. Пираты носились туда и сюда, мимо нее, повинуясь командам, которые выкрикивал Уинтроу. Только Малта совсем не слышала их. Рэйн проделал такой путь, разыскивая ее, а у нее недостало мужества ему хоть словечко сказать. Она до того боялась неизбежного отторжения, которое он должен был испытать, что в итоге даже не поблагодарила его. А теперь, похоже, она собиралась благодарить мертвого.

Рэйн лежал на палубе лицом вниз. Чтобы добраться до него, Малте пришлось оттащить тело, навалившееся сверху. Оно оказалось очень тяжелым, ей не по силенкам. Она тянула и толкала, а всюду кругом нее весь мир сходил с ума, несясь куда-то в отчаянном стремлении спасти Кеннита. И ни одна живая душа не хотела помочь Малте, ни тетка, ни брат. Она заплакала, хотя и без слез, и продолжала свой труд. Краем уха она слышала, как что-то кричали друг дружке два живых корабля. Матросы обегали ее и чуть ли не перепрыгивали, не обращая внимания на то, чем она была занята. Наконец она припала на колени прямо в кровавую лужу, налегла плечом – и все-таки спихнула мертвеца с Рэйна.

Смотреть на него оказалось попросту страшно. Кровь пропитала всю его одежду и собралась под ним озерком. Так он и лежал – неподвижный.

– Рэйн, Рэйн, любовь моя… – выдохнула она заветные слова, так и обитавшие в ее сердце непроизнесенными со времен первой сновидческой встречи. И, не обращая внимания на кровь, нагнулась обнять Рэйна. Его тело было еще теплым. – Никогда, – простонала она, раскачиваясь. – Никогда…

Она словно бы заново теряла свой дом и семью. В этот миг она осознала, что лишь в его объятиях она могла быть по-прежнему той самой Малтой. Но не довелось. Вместе с Рэйном умерла ее красота, ее юность, все ее мечты.

Она перевернула его так бережно, как будто он еще мог чувствовать боль. Она все-таки увидит напоследок его лицо. Заглянет в чудесные медные глаза, пусть даже неспособные более ответить на ее взгляд. Вот и все, что им, оказывается, в этой жизни уготовано было разделить!

Руками, липкими от крови, она отстегнула его вуаль от ворота рубашки, потом откинула с лица. Там, где напитанная кровью вуаль соприкасалась с кожей, запеклись кровавые следы. Малта с бесконечной нежностью стерла их краем плаща. Потом нагнулась и стала целовать его неподвижные губы. Вот так-то – и не во сне, а наяву, и не через вуаль… Мир, в котором были корабли, паруса, битва и оружие, несся своим ходом мимо нее и помимо нее. Малте не было до него дела. Ее жизнь прекратилась здесь и сейчас. Она водила пальцами по его лбу, по тонким чешуйкам, осязавшимся, словно звенья великолепной кольчуги.

– Рэйн… – повторяла она чуть слышно. – Рэйн, мой Рэйн…

Тут его глаза чуть-чуть приоткрылись, из-под ресниц блеснула медь. Малта позабыла дышать: Рэйн дважды моргнул, потом глаза в самом деле открылись. Он сощурился, вглядываясь в ее лицо, потом шевельнулся, ахнул от боли и потянулся правой рукой к окровавленному левому рукаву.

– Больно… – прохрипел он.

Малта ниже склонилась над ним, кровь грохотала у нее в ушах.

– Рэйн, лежи тихо, у тебя кровь идет, – проговорила она, едва слыша собственный голос. – Сейчас я все сделаю.

И принялась расстегивать на нем рубашку. Она не позволяла себе надеяться, она не смела даже молиться – ни о спасении его жизни, ни подавно о том, чтобы он любил ее, как когда-то. Нет-нет, надежды были попросту неуместны.

У нее тряслись руки, она никак не могла совладать с пуговицами и наконец просто взяла и разорвала плотную ткань, ожидая увидеть страшные раны.

– Да ты почти цел! – вырвалось у нее. – Хвала Са, Жизнь Дарящей!

И она благоговейно провела рукой по гладкой бронзовой груди. Чешуйки переливались в лучах бледного зимнего солнца.

– Малта? – Рэйн только теперь наконец разглядел, кто именно стоял над ним на коленях.

Окровавленная правая рука схватила обе ее ладони и отвела от груди; он пристально вглядывался в ее лоб. Вот глаза у него округлились, и он буквально выронил ее руки. Боль и кромешный стыд опалили Малту огнем, но она не отвела взгляда. Рэйн поднял руку, но не коснулся ее щеки, как велела ее умирающая надежда. Нет, он потянулся прямо к бугрящемуся рубцу и проследил его в гуще волос.

Глаза Малты наполнились слезами.

– Ты коронована! – прошептал он. – Как могло такое случиться? У тебя точно такой же гребень, как у королевы Старших на древних шпалерах. И чешуйки намечаются красными нитями. О госпожа моя, моя красавица, моя королева. Тинталья была кругом права! Только ты, ты одна достойна стать матерью детям, которых мы с тобою зачнем.

Малта ровным счетом ничегошеньки не поняла из его слов, но какая разница? На его лице была любовь. Да. И благоговение. Он снова и снова в восторге оглядывал ее лицо – и наглядеться не мог. – Твой лоб, – бормотал он, – твои губы… Даже губы! Чешуйки растут… – И потребовал: – Помоги мне встать! Я хочу как следует посмотреть на тебя! Я хочу обнять тебя и убедиться, что это не бред! Я такой путь одолел… И все время только о тебе думал, а ночью видел во сне…

– Ты ранен, – кое-как выговорила она. – Столько крови…

– Ну не вся же моя. – Рэйн ощупал голову и сморщился. – Кажется, меня оглушили. И по левой руке саблей задели. Ничего, заживет! – Он попробовал пошевелиться и охнул: – Вот только сплошь все болит.

Все же он подтянул под себя ноги и кое-как встал. Малта поднялась вместе с ним, поддерживая его. Рэйн потер ладонью глаза и вдруг спохватился:

– Моя вуаль!

Потом посмотрел на нее сверху вниз. Малте еще не доводилось видеть на мужском лице подобной радости.

– Так, значит, ты выйдешь за меня замуж? – спросил он в восторге.

– Если ты примешь меня такой, какая я есть. – Она решила быть до конца откровенной и говорить правду. Она не могла позволить, чтобы он принял окончательное решение вслепую, думать не думая о том, что станут другие люди позже болтать о его невесте. – Рэйн, тебе следует сперва кое-что узнать обо мне.

В это время Проказница прокричала что-то насчет сдачи. А мгновением позже чудовищный удар вновь свалил и Рэйна и Малту обратно на палубу. Рэйн вскрикнул от боли в руке, но тотчас перекатился, прикрывая Малту своим телом. Корабль под ними содрогнулся, но Малта знала лишь то, что Рэйн с нею рядом, что он крепко обнимает ее здоровой рукой, заслоняя от всех опасностей этого мира. Раздался топот ног, где-то снова началась битва.

– Все, что мне требуется знать, – прошептал Рэйн ей на ухо, – это то, что ты отныне моя.

* * *

А Уинтроу здорово управлялся на корабле. Носясь вместе с прочими моряками по снастям и по палубе во исполнение приказов, отдаваемых племянником, Альтия имела возможность осознать, насколько осмысленными и толковыми были эти приказы. И еще она видела нечто даже гораздо более важное, чем ее одобрение или успехи его командования. А именно: матросы, эти прожженные пираты, верили в Уинтроу. Даже Йола, старпом, ни на йоту не усомнился в способности или праве юнца занять место Кеннита. И Этта не усомнилась. И Проказница вверилась его руке без малейшего колебания. Альтия все время чувствовала – и несказанно ревновала, до какой степени понимали друг дружку Проказница и Уинтроу. С полуслова – неверно сказано, гораздо глубже и тоньше! И это понимание, эта взаимосвязь струилась мимо нее, мимо Альтии… Важные сведения, указания, взаимная поддержка – все это как бы не касалось ее. Нет, они не отторгали и не отвергали ее. То, что было между ними, всего лишь пролетало мимо нее, как пролетает взрослая беседа над головой маленького ребенка.

Уинтроу, бывший когда-то недоучкой жрецом, ее невысокий и хрупкий племянник – этот Уинтроу превратился в худощавого, но полного энергии юношу, даже можно сказать, молодого мужчину, властного и знающего свое дело. И голос у него тоже стал совершенно мужским. Альтия испытала внезапное чувство вины, поняв, что даже ее собственный отец не сумел разглядеть скрытого таланта Уинтроу. Иначе Ефрон Вестрит всячески воспротивился бы намерению Кефрии отдать мальчика в монастырь. И даже отец Уинтроу собирался использовать Уинтроу лишь в качестве этакого «местоблюстителя», покуда не подрастет его младший и бойкий сын, Сельден. И только Кеннит смог разглядеть душу Уинтроу, смог пробудить и должным образом воспитать юный талант. Кеннит, этот гнусный насильник, при всем том был вожаком, которому Уинтроу чуть ли не поклонялся. И учителем, благодаря которому Уинтроу смог занять свое место на этой палубе и наконец принять командование на себя.

Такие и подобные им мысли проносились в голове Альтии столь же стремительно, как и ветер, наполнявший паруса Проказницы. Яростная работа не оставляла ни времени, ни сил углубляться в переживания. Гнев придавал Альтии силу, и всю ее она вкладывала в борьбу с очередным канатом. Да, она ненавидела Кеннита и презирала его. Она по-прежнему желала убить его, а еще больше желала выставить перед людьми в истинном свете. Пусть любовь и верность его людей будут отняты у него так же, как было отнято у нее телесное достоинство. Словом, Альтия хотела отнять у него все то, что он отобрал у нее: нечто такое, чего он никогда не сумеет вернуть. Оставить его до конца дней непоправимо искалеченным духовно. Вот только причинять какой-либо вред этим двоим – своему племяннику и своему кораблю – у Альтии никогда не повернулась бы рука. Но и простить ради них Кеннита она тоже ни в коем случае не могла.

И вообще, прежняя душевная боль только усилилась оттого, что она уверилась: Брэшен был жив. Каждый раз, когда ей удавалось заметить его на палубе Совершенного, ее сердце радостно подпрыгивало и тут же замирало, пронзенное ужасом. Она ведь обязательно должна будет ему все рассказать, когда они встретятся. Сумеет ли Брэшен – даже Брэшен! – понять ее и поверить? Альтия не знала, чего больше бояться: что Брэшен придет в ярость, почувствовав себя обокраденным? что он прогонит ее как «оскверненную»? или посоветует ей пережить случившееся как рану, которая когда-нибудь да заживет? Ей никак не удавалось предвидеть его реакцию, и она с ужасом думала о том, что, по сути, толком и не знает его. То, что они открыто любили и доверяли друг дружке, было им обоим, честно говоря, в новинку. Выдержит ли их любовь удар такой правды?

Так неужели же Кеннит и это умудрится разрушить?

А потом думать сделалось уже решительно некогда, потому что они вплотную приблизились к джамелийскому кораблю. Альтия услышала страшный звук столкновения. «Совершенный?..» – подумала она с болью. Ее несчастный безумный корабль бросился в это сражение ради Кеннита. А джамелийское судно было все ближе, все ближе, и вот…

– Держись, ребята! – заорал кто-то.

Миг спустя до нее дошел смысл предупреждения, но было уже поздно, она уже катилась по палубе. Барахтаясь и скользя, она испытывала слепящую ярость. Да как посмел паршивец Уинтроу так рисковать ее кораблем? Но потом ее тело коснулось диводрева, и она вмиг поняла, насколько сам корабль рвался в эту погоню. Проказница готова были идти на любой риск, Уинтроу же, наоборот, сделал все, чтобы по возможности уменьшить его. Альтию в конце концов остановило одно из мертвых тел на палубе, она содрогнулась, но тут же вскочила. До джамелийского борта было не дальше, чем до пирса при швартовке. Этта уже летела в прыжке, держа в руке блестящий клинок. Кто возглавлял абордажную команду? Уинтроу? Во всяком случае, его нигде не было видно. Альтия выхватила саблю из руки мертвеца.

Еще миг спустя ее босые пятки соприкоснулись с палубой джамелийца. Всюду шла тесная и яростная резня. Кто одерживал верх – понять невозможно. И где племянник? К Альтии, замахиваясь, прыгнул здоровенный вражеский матрос. Альтия довольно неуклюже отбила два его первых выпада, предназначенных убить ее. Потом неизвестно откуда выхлестнуло еще одно лезвие и пришлось здоровяку поперек груди. Он завопил и, шатаясь, повернулся прочь, а у плеча Альтии возникла Йек. Ее лицо расплывалось в той же безумной улыбке, которая всегда нисходила на воительницу в миг настоящей опасности.

– Как по-твоему, если я вдруг спасу сатрапа, он на мне женится? – поинтересовалась она. – Небось занятно быть сатрапессой… или как там она называется!

Альтия не успела ответить. Палуба под ногами накренилась – и не выпрямилась вновь. Сражавшиеся, теряя равновесие, посыпались друг на дружку. Альтия успела схватиться за незыблемо стоявшую Йек.

– Что это? – вырвалось у нее.

В самом деле, может, это джамелийский флот сажает из катапульт по сцепившимся кораблям?

Ей ответил пронзительный крик матроса-джамелийца:

– Кэп, кэп, поганая змея весь руль начисто оторвала! И в трюме течь – не заткнуть!

– Ясненько, – весело отозвалась Йек. – Похоже, надо поскорей забирать то, за чем пришли, и уматывать с этого корыта, пока оно еще на плаву!

И она ринулась в битву, не вступая в единоборства, а просто прорубая себе путь вперед. Альтия следовала за Йек по пятам. Справным рубакой она так и не сделалась, но спину Йек все-таки охраняла.

– Я вроде видела Этту… Ага, вон она! – веселилась воительница. Вдруг она выругалась: – Во имя животворящего дыхания Са и могучих яиц Эла! Они оба упали – и оба в крови!

* * *

Джамелийский капитан приучил своих людей слушаться не раздумывая. Весьма похвальное дело, но только до тех пор, пока оно не оказывается обращено против тебя! Кеннита окружили люди, чьи глаза светились намерением выполнить капитанский приказ, а приказ гласил: убить обоих. Сейчас они это сделают не задумываясь и не колеблясь. Видимо, сатрап должен был либо пребывать у них в руках, либо лежать мертвым, иного выхода они не видели. Соответственно, ценность Касго в глазах Кеннита мгновенно выросла до небес. Нужно, чтобы сатрап был жив. И остался у него. При таком раскладе он будет являть собой наибольшую угрозу для джамелийцев и цена его, понятно, будет наибольшей. То-то они вытерпели нападение змей и вообще пошли на страшный риск, только чтобы его захватить! Но он, Кеннит, его вернет, и вот тогда они заплатят столько, сколько им и вовсе не снилось. Проказница была уже совсем близко. Ему необходимо лишь чуть-чуть продержаться, пока за ними придут Этта и Уинтроу.

– Держись у меня за спиной! – велел он сатрапу и бесцеремонно отпихнул его назад.

Сам он придерживался за корабельную рубку, чтобы не свалиться, и заслонял съежившегося государя собственным телом. Свободной рукой он сорвал с себя плащ. Наседавшие враги уже замахивались. Кеннит обманул самого первого, опутав его клинок плащом и вынудив промахнуться. Он попытался даже перехватить саблю, вывернувшуюся из руки джамелийца, но та не удержалась в толстых складках плаща.

Второй по счету был здоровущий детина; такому кузнецом бы работать, а не саблей размахивать. Он шагнул вперед и без всякого искусства и мастерства насадил на свой клинок и Кеннита, и сатрапа. Сабельное лезвие прикололо их одного к другому.

– Обоих уложил, – с удовлетворением заявил детина.

Кеннит потрясенно отметил про себя, что полосатая рубаха его убийцы была заляпана жиром. Вот он высвободил саблю и повернулся лицом к подлетевшим пиратам, а Кеннит и сатрап вместе свалились на палубу.

Но даже падая, Кеннит все еще не верил в случившееся. Это не могло произойти. Не имело права. Не с ним! Сзади родился какой-то истошный визг – так кричит раненый кролик. Этот визг вонзился в его тело и стал болью. Боль взорвалась внутри и заполнила все его тело. Она была белой, невыносимо белой, и настолько пронзительной, что он даже не видел нужды кричать. А потом – целую вечность спустя – его приняла палуба. Кеннит прижал руки к груди и увидел, как между пальцами полилась кровь. Потом кровь появилась во рту, его кровь, он почувствовал ее вкус, соленый и сладковатый. Он знал этот вкус. Игрот частенько бил его наотмашь, расшибая губы. Вкус крови во рту, извечный предвестник еще худшей боли.

– Совершенный… – позвал он одними губами, как в детстве, когда страдание делалось невыносимым. – Кораблик, мне больно…

– Дыши, Кеннит, дыши! – ответил тоненький голосок, прозвучавший с запястья. – Держись! Они сейчас будут здесь! Только дыши!

Глупый талисман… А чем он, спрашивается, занимался, как не тем, что дышал? Кеннит неохотно покосился вниз. Кровь. Сколько крови… С каждым выдохом она брызгала у него изо рта и из ноздрей. Она уже непоправимо испортила его замечательную белую рубашку. Ну ничего, Этта ему новую сошьет. Вкус крови, запах крови. Где же Совершенный? Почему не спешит забрать его боль? Кеннит попытался вызвать его, повторяя то, что когда-то говорил корабль ему самому.

– Лежи тихо, мой мальчик, – шептал он себе, как некогда шептал ему Совершенный. – Лежи тихо. Сейчас я ее всю заберу. Отдай ее мне без остатка. Думай только о себе.

– Он еще жив! – закричал кто-то. Кеннит вскинул глаза, надеясь на избавление, но смотревший на него человек был джамелийцем. – Ну у тебя и руки-крюки, Флад! Даже заколоть толком не сумел! – И движением искусного фехтовальщика человек воткнул Кенниту в грудь тонкий клинок и тотчас извлек. – Вот теперь ему крышка!

Удовлетворение в его голосе преследовало Кеннита, пока он не погрузился во тьму.

* * *

Они опоздали! Уинтроу закричал от боли и ярости и убил того, кто только что убил его капитана. Сделал он это без всякой мысли, не говоря уже о зазрениях совести. Абордажная команда, последовавшая за ним с Проказницы, уже расчистила место на вражеской палубе. Этта пронеслась мимо Уинтроу и тотчас бросилась подле Кеннита на колени. Она торопливо коснулась его лица, потом груди…

– Он дышит, он дышит! – взлетел над палубой ее радостный крик. – Помоги мне, Уинтроу! Надо скорее перенести его на Проказницу! Его еще можно спасти!

В отличие от нее Уинтроу понимал, что спасать Кеннита было поздно. Слишком много крови, густой, темной крови, и она продолжала течь, пока они разговаривали. Нет, его уже не спасти. Самое лучшее, что они могли для него сделать, – это дать ему умереть дома. И то для этого следовало действовать быстро. Уинтроу нагнулся и перекинул руку капитана через свои плечи. Этта сделала то же с другой стороны. При этом она все время что-то говорила Кенниту, уговаривала его. Когда они его поднимали, он даже не вскрикнул от боли, и для Уинтроу это явилось лишним свидетельством, что жить ему оставалось очень недолго. А значит, им следовало поторапливаться. Джамелийцев они отогнали, но вот надолго ли…

Под Кеннитом обнаружился и сатрап. Он сжался в комочек и заверещал:

– Нет, нет, нет, не убивайте меня, только не убивайте!

Он пытался прикрыться просторным алым плащом и был похож на дитя, прячущееся под одеялом.

– Вот дерьма кусок… – пробормотал Уинтроу. И тотчас прикусил язык, дивясь себе самому: полно, да он ли выговорил столь святотатственные слова? Они уже шли с Кеннитом к Проказнице, и Уинтроу крикнул через плечо: – Кто-нибудь! Заберите сатрапа!

Так вышло, что его приказ исполнила Йек. Проворно нагнувшись, она подхватила сатрапа на руки, потом взвалила его себе на плечо.

– Пошли! – скомандовала она, не обращая особого внимания на писк и вопли сатрапа, так и не понявшего, что происходит.

И они пошли. Альтия по-прежнему держалась у Йек за спиной, отгоняя джамелийцев взмахами сабли. Уинтроу перехватил теткин взгляд, свирепый и темный. Он не стал ни о чем думать. Он должен был доставить Кеннита на палубу Проказницы, вот и все. Хотел бы он, чтобы она поняла: невзирая на все, что Кеннит ей причинил, между Кеннитом и им самим еще существовала связь. Хотел бы он и сам это понять. Они с Эттой быстрым шагом, почти бегом потащили Кеннита прочь. Его ноги, одна здоровая, другая деревянная, волочились по палубе, за ними полосами тянулся кровавый след. Потом кто-то подхватил эти ноги, помогая перебраться через фальшборт.

– Руби концы! – заорал Уинтроу, обращаясь к Йоле, как только увидел, что Альтия и остальные успешно перелезли назад на Проказницу.

Пираты уже рубились с джамелийцами, которые пытались вновь пойти на абордаж в попытке отбить сатрапа или по крайней мере его тело. Корабли начали расходиться. Вот какой-то не в меру храбрый джамелиец совершил безумный прыжок, но упал в воду. Их корабль между тем все больше кренился, начиная ложиться на борт. По-видимому, белый змей оторвал им руль вместе с изрядной частью кормы, так что трюмы быстро заливало. При этом змей явно соображал, что делал. Он и теперь держался поблизости и с жадным нетерпением поглядывал из-под воды на шлюпку, которую они пытались спустить. Уинтроу понадобилось усилие, чтобы отвести взгляд.

– Уинтроу! Неси сюда Кеннита, отдай его мне! – прокричала Проказница. И добавила уже во всю мощь голоса: – Совершенный, Совершенный! Скорее сюда! Он у нас! Кеннит здесь!

Уинтроу переглянулся с Эттой поверх головы пиратского капитана, беспомощно свисавшего между ними. Кровь все так же текла по его груди, собираясь в лужу на палубе. Глаза Этты были очень темными. И огромными.

– На бак, – негромко приказал Уинтроу. И рявкнул, обращаясь к команде: – Так! Отходим от джамелийца, он тонет! Йола! Живо прочь, пока их флот не подоспел.

– Честно говоря, чуточку поздновато, – жизнерадостно объявила Йек. И без особых церемоний поставила сатрапа на ноги посреди палубы.

Альтия еле успела подхватить его за руку, чтобы он не упал. Сатрап ахнул и собрался возмутиться, но тут Йек ухватила его рубашку и мигом разорвала от ворота до пояса. Стала видна неглубокая рана, из которой по животу медленно растекалась кровь.

– Ничего важного не задето, – тоном знатока заявила Йек. – Твоя смерть досталась Кенниту. Иди-ка лучше вниз да ложись полежи, пока у кого-нибудь не дойдут руки заняться тобой. – И, с прежней легкостью оторвав от его рубашки изрядный лоскут, Йек сунула его в руки сатрапу: – Вот, прижми покрепче, кровь и остановится.

Сатрап посмотрел на тряпку у себя в кулаке, потом на рану, выронил тряпку и угрожающе закачался – вот-вот рухнет. Крепкая хватка Альтии не дала ему завалиться. Йек встала с другой стороны, вновь подлезла под его руку и, посмотрев на Альтию, закатила глаза.

Альтия же смотрела на Уинтроу. У того на плечах лежала бессильная рука Кеннита, ее племянник крепко обнимал умирающего капитана, вместе с Эттой таща его на нос корабля. Альтия скрипнула зубами. Этот человек ее изнасиловал. А Уинтроу жизнью рисковал ради него…

Сатрап со всхлипом вобрал в себя воздух. И воззвал плачущим голосом:

– Малта! У меня кровь идет! Я умираю! Где ты?

«Малта» прозвучало так, как в устах маленького ребенка звучит «мама».

«Хороший вопрос, – подумалось Альтии. – А в самом деле, где она, моя племянница?» Она быстро оглядела палубу – и изумленно вскинула брови. Малта вместе с Рэйном утаскивали вниз раненого пирата. Левая рука Рэйна покоилась в толстой белой повязке, зато он снял свою вуаль, а Малта избавилась от головного убора. В гаснущих солнечных лучах ее шрам отливал алым. Альтия видела, как она обернулась и что-то сказала Рэйну, и тот сразу кивнул, потом в одиночку обхватил и повел пирата, которому они помогали, а Малта поспешила к сатрапу.

Впрочем, перво-наперво она обратилась к Альтии, а не к нему.

– Рэйн сказал, я красивая. Ты только представь! А знаешь, что он говорит о моих руках? Они, скорее всего, густо обрастут чешуей по самые локти. Если я отшелушу старую кожу, я уже смогу увидеть красненькие чешуйки! Какая красота, верно?

Племянница говорила и остановиться не могла, а ее глаза светились счастьем. И не только в переносном смысле! Альтия даже подалась ближе, вгляделась… Да, Рэйн был прав. Глаза у Малты понемногу начинали светиться, как у жителей Чащоб. Альтия невольно поднесла руку ко рту, но Малта даже не заметила ее потрясенного жеста. Она уже заботливо обнимала и поддерживала сатрапа.

– Мой государь, да ты ранен! – воскликнула она. – Я-то думала, ты просто… Ну, не важно, идем скорее, я уложу тебя и все сделаю. Рэйн, Рэйн, иди сюда, ты мне нужен!

И, продолжая успокаивающе ворковать, Малта повлекла самодержца всея Джамелии прочь.

Альтия не стала глазеть, как спешит на зов Малты лишенный вуали Рэйн. И толкнула локтем остолбеневшую Йек.

– Пошли, – сказала она. И они побежали на носовую палубу – туда, куда тянулся кровавый след Кеннита.

Альтия мимолетно подивилась каплям и потекам, почему-то не впитывавшимся в диводрево. И вдруг поняла. Проказница отказывалась принимать эту кровь. Кровь Кеннита так и осталась поверх – как, впрочем, и вся остальная, пролитая здесь сегодня. Альтия задумалась, что бы это могло означать. Уж не отторгала ли Проказница умиравшего пирата? В сердце Альтии зародилась некоторая надежда.

Но эта надежда тотчас сменилась испугом. За бортом произошел здоровенный всплеск, брызги взвились стеной и окатили Альтию с головы до ног.

– Ух ты! – заметила Йек с уважением. – Чуть-чуть промазали!

А вот следующий камень уже не промазал. Он угодил прямо в корпус Проказницы. Прочное дерево зазвенело от удара, корабль содрогнулся. Альтия дико озиралась, пытаясь найти хоть узенький промежуток в кольце окруживших их кораблей. Промежутка не было. «Мариетта» с «Пеструшкой» тоже попались и как раз пытались пробиться наружу. Вот в небо взвился очередной камень из катапульты. И в это время из-за тонущего джамелийца выплыл нос Совершенного.

* * *

– Этта… Этта… – Кеннит сам едва расслышал свой задыхающийся шепот.

– Да, родной, я здесь, успокойся. – Новый всплеск, новое сотрясение корабля. – Мы тебя Проказнице несем. Все будет хорошо!

И она покрепче перехватила Кеннита, торопясь вперед вместе с Уинтроу. Она пыталась действовать осторожно, но еще важней было как можно скорее доставить его на бак. Этта знала, что Проказница могла поделиться с Кеннитом силой; знала и верила, и кромешное отчаяние на лице Уинтроу было не в счет. С Кеннитом будет все в порядке. С Кеннитом обязательно будет все в порядке, иначе никак. Опасность потерять его изгнала все сомнения из ее сердца и разума. Да какое ей вообще дело, что он там причинил или не причинил кому-то другому? Ибо он любил ее. Любил, как никто другой не любил.

– Ничего… уже не будет хорошо, милая, – выдохнул Кеннит. Его голова свисала на грудь, длинные блестяще-черные пряди скрывали лицо. Он слабо закашлялся, разбрызгивая кровь. И откуда он брал силы, чтобы говорить, оставалось загадкой, но он говорил, и слабый шепот был повелительным и призывным. – Любовь моя… Возьми талисман, что у меня на запястье. И носи не снимая, пока не придет срок передать его нашему сыну. Парагону – Совершенному. Ты ведь дашь ему это имя? И талисман будешь носить?

– Обязательно буду! Я все сделаю, но ты только не умирай! Помолчи лучше, побереги силы! Вот уже трап, сейчас будет трудно, родной. Ты дыши, дыши! Проказница!!! Проказница, мы уже здесь, помоги ему, слышишь?!

Уинтроу и пираты за что попало втащили Кеннита на носовую палубу, – о Небо, как грубо… Этта взлетела по трапу и побежала за ними. Сорвав с себя плащ, она расстелила его на палубе.

– Сюда! – закричала она. – Кладите его сюда!

– Нет! – прогремел голос Проказницы. Носовое изваяние извернулось назад как только могло, и его гибкость явно превосходила человеческую. Огромные руки протянулись навстречу Кенниту.

– Ты можешь помочь ему! – воскликнула Этта обнадеженно. – Он не умрет!

Проказница не ответила, но Этта посмотрела ей в глаза и увидела, что они были зелеными, словно вечная океанская бездна.

– Дайте его мне, – негромко повторил корабль.

Этта и хотела бы закричать, но воздуха почему-то не было. Все ее тело испытало странный озноб, а потом вдруг онемело.

– Отдайте его ей, – велела она матросам.

Она сама не почувствовала, как двигались губы, только услышала собственный голос. Уинтроу с Йолой подняли Кеннита и передали его тело Проказнице. Этта еще сжимала вялую руку Кеннита, но вот Проказница приняла капитана в объятия и стала отворачиваться, и руку пришлось выпустить.

– Любовь моя, – простонала Этта.

А Проказница крепко прижала к своей груди безвольное тело и нагнулась над ним. Способен ли живой корабль плакать? Не ведомо никому. И вот Проказница вскинула голову, встряхнув иссиня-черными волосами. Почти сразу в борт врезался очередной камень, так что загудел корпус.

– Совершенный! – закричала Проказница. – Поторопись! Кеннит твой! Поспеши и возьми его!

– Не-е-ет! – взвыла Этта. Она ничего не могла понять. – Ты что, врагу его отдаешь? Не смей! Отдай его мне, слышишь?!

– Успокойся. Происходит то, что до́лжно, – ласково, но твердо отозвалась Проказница. – Совершенный не враг ему. Я лишь возвращаю его в семью, Этта. – И добавила: – Тебе бы тоже пойти с ним туда.

Совершенный между тем придвигался все ближе и незряче тянулся навстречу Проказнице.

– Я здесь! Я здесь! – окликала она, чтобы он мог найти ее по голосу. И надо ли говорить, что маневр, который они совершали, выглядел самоубийственной глупостью. Два больших парусника сходились форштевень к форштевню – и притом под градом камней из вражеских катапульт! Один такой камень упал совсем рядом, обдав водой оба носовых изваяния. Они не обратили внимания. Руки Совершенного уже ткнулись в Проказницу и нащупали у нее в объятиях Кеннита. Одно нескончаемое мгновение два живых корабля качались обнявшись и держа между собою пирата. Потом Проказница молча переложила Кеннита на подставленные ладони Совершенного.

И Этта, стоя у поручней, увидела, как изменилось юношеское лицо корабля, как он прикусил зубами нижнюю губу – должно быть, затем, чтобы она не задрожала. Вот он поднял перед собой Кеннита…

И Совершенный наконец-то открыл глаза. Они были бледно-голубыми. Он долго-долго вглядывался в запрокинутое лицо пирата. Жадно вглядывался в лицо, которого не видел долгие годы. А потом медленно притянул его и прижал к груди. В его объятиях Кеннит выглядел тряпочной куклой. Этта видела, как шевелились его губы, но слов разобрать не могла. Кровь из ран попадала на диводрево и мгновенно впитывалась, не оставляя никакого следа. Потом Совершенный нагнулся и с немыслимой нежностью поцеловал его в макушку. Поднял глаза и посмотрел на Этту бледно-голубыми глазами Кеннита. И улыбнулся. Улыбка получилась невыразимо грустная и в то же время полная внутреннего покоя, наконец-то обретенного единения.

А с палубы Совершенного к телу Кеннита тянулась старая женщина. По ее лицу градом катились слезы, она что-то безъязыко кричала, душераздирающе выла без слез. Рядом с женщиной стоял, скрестив на груди руки, рослый темноволосый мужчина. Стоял, стиснув зубы и щурясь, но вмешиваться не пытался. Наоборот, он даже шагнул вперед и поддержал тело Кеннита, переданное женщине Совершенным. Вдвоем они заботливо уложили пирата на палубу живого корабля.

– Твой черед, – сказала Этте Проказница, и Этта ступила на ее подставленную ладонь.

* * *

В непроглядном мраке кто-то бил в барабан. Удары чередовались неравномерно – за громким следовал тихий, – и звук их постепенно замедлялся, успокаивался, истаивал. Присутствовали еще другие звуки, какие-то крики, но они более не имели никакого значения. Кроме разве что знакомых голосов прямо над ухом.

– Ох, прости, Кеннит, – бормотал Уинтроу, обращаясь к нему и к кому-то еще. – Осторожней, прах побери, держите ногу, я подниму.

– Тихо, тихо, – приговаривала с другой стороны Этта. – Береги силы. Вот уже трап, сейчас будет трудно, родной. Ты дыши, дыши.

Он и на них мог бы не обращать внимания, но если не на них, то на что же? И что теперь было важно, а что – нет?

Он почувствовал, как его взяла на руки Проказница. О да! Так будет лучше всего и проще всего. Он расслабился и попытался «отдать швартовы». Жизнь уходила из его тела, он это чувствовал и ждал окончательного завершения. Но Проказница все еще держала его – держала на ладонях, словно горсть воды, отказываясь испить.

– Подожди, – шептала она. – Держись, побудь еще пару мгновений. Тебе нужно домой, Кеннит. Ты не мой и никогда не был моим, и нам с тобой обоим это известно. Ты должен обрести самость. Подожди, еще чуть-чуть подожди… – И вдруг закричала: – Совершенный! Поторопись! Кеннит твой! Поспеши и возьми его!

Совершенный? Душу Кеннита пронзил страх. Совершенный был потерян для него. Теперь это был лишь призрак родом из детства. И он убил его. Его корабль больше не примет его. Так что домой ему не попасть. Совершенный вышвырнет его и отправит тонуть в морских волнах, как он когда-то поступил с…

Он узнал прикосновение огромных рук и тотчас понял, что принят. Он бы, наверное, заплакал, но слез больше не было. Он хотел говорить, хотел вслух сказать о том, как ему жаль, как он виноват.

– Тихо, тихо, – услышал он чей-то голос. Кто это был? Совершенный? Или, может, отец? – Не бойся ничего, – продолжал любимый и любящий голос. – Теперь ты со мной, и я больше не брошу тебя. Больше тебя никто не обидит. – И Кеннит ощутил поцелуй, разом и без всякого суда отпустивший все его грехи. – Иди ко мне. Вернись. Вернись домой…

И мрак перестал быть мраком. Он сделался серо-серебряным, как шелковистое диводрево, и Совершенный принял Кеннита к себе и в себя, и все растворилось в сияющей белизне.

Глава 35

Трудные решения

– Пойдем скорее вниз, чтобы я могла наложить повязку, – увещевала Малта. – Государь, побереги же себя!

Очередной камень рухнул у самого борта, и она невольно отшатнулась. Потом оглянулась, и Рэйн проследил ее взгляд. Джамелийцы целились все лучше. Наверное, потому, что расстояние сокращалось.

– Нет! Погоди! – Сатрап крепко сжимал поручни и злорадно смотрел вниз.

Малта не отходила от него, держа тряпку крепко прижатой к сабельной ране у него на животе, ибо сатрап наотрез отказывался прикасаться к себе. Для этого, по его мнению, годилась только Малта. Рэйн более не позволял себе ревновать. Сатрап так цеплялся за присутствие Малты, словно без нее весь его мир рассыпался бы на части, но, кажется, даже себе самому не сознавался в том, насколько стал зависимым от нее. Рэйн только забавлялся, наблюдая за самодержцем, в упор не слышавшим отчаянной фальши в любезно-почтительном голосе Малты.

Вот Касго наклонился вперед и приложил руки рупором ко рту, чтобы люди на тонущем джамелийском корабле вернее расслышали его голос.

– Прощай, господин Криат! Верно, твои добрые советы очень пригодятся моему белому змею. А уж я прослежу, чтобы твоя семья в столице доподлинно узнала, как храбро ты молил о помощи. Что-что, Фердио? Плавать не умеешь? Ну, тебе не о чем беспокоиться. Ты не долго пробудешь в воде, а у змея в брюхе плавать тебе уже не придется. А-а, и ты здесь, господин Крейо! Твоим сыновьям не придется ссориться из-за наследства: они ничего не получат. Ни земельных пожалований в Удачном, ни джамелийских наделов! А ты, Пэтон, владетель Всхолмья, с которым мы так весело курили вдвоем! То-то славно будут куриться твои сады и леса – светлая память! А ты что прячешь лицо в ладонях, благородный Виссет? Не бойся, я про тебя ни в коем случае не забыл! У тебя ведь, кажется, дочь есть?

Вельможные заговорщики беспомощно смотрели на своего государя. Кто-то молил о пощаде, кто-то пытался гордо молчать, а некоторые отвечали оскорблениями на оскорбления. Какая разница? Все равно всех ждал один и тот же конец. Они отказались сесть в шлюпки, убоявшись шнырявшего поблизости змея, и тогда команда бросила их на корабле. Впрочем, матросы не много от этого выгадали. От шлюпок остались одни щепки, кружившиеся на волнах, и Рэйн не видел, чтобы спасся хоть один человек.

Уроженцу Чащоб вконец опротивело происходившее, и он попрекнул сатрапа, заметив:

– Ты смеешься над гибнущими…

– Я смеюсь над изменниками! – гневно отрезал самодержец. – И сладка будет моя месть! – вновь крикнул он во весь голос.

Он с жадным нетерпением смотрел на своих вельмож, стоявших на палубе, по которой уже перекатывалась вода, и бормотал какие-то имена, явно запоминая покрепче, чтобы никого не пропустить, когда придет время отыграться на их семействах. Рэйн обменялся взглядами с Малтой. И вот этот мстительный, не ведающий жалости мальчишка в самом деле был монархом всея Джамелии, государем сатрапом? А Касго продолжал кричать:

– Погоди, мой прекрасный змей, не уплывай от нас, здесь для тебя еще несколько нежных, жирных… Ой-ой-ой!

Его голос оборвался, он согнулся вдвое.

– Государь мой, довольно изливать свой царственный гнев на этих ничтожных, у тебя опять кровь пошла, – с самым невинным видом объявила Малта, чья рука с тряпкой все так же крепко прижимала его рану. – Пойдем, нам нужно поспешить вниз! А над этими людьми пусть свершится правосудие Са!

– Кровь? Значит, эти трусы и предатели заслуживают еще худшего наказания. Кеннит был прав! Ты знаешь, а ведь он меня спас. – И сатрап оперся на Рэйна, словно так тому и следовало быть. Вдвоем с Малтой они повели его к рубке. – Под конец Кеннит все-таки понял, что моя жизнь была ценнее его собственной. Храбрец! Конечно, я тоже явил беспримерное мужество, но когда они бросились убивать нас, Кеннит заслонил меня и принял назначенный мне смертельный удар. Что ж, мы всегда будем чтить имя Кеннита, короля Пиратских островов!

Стало ясно, что сатрап вознамерился приписать себе деяния и репутацию Кеннита. Рэйн решил ему подыграть.

– Без сомнения, – сказал он, – певцы сложат дивные баллады, в которых воспоют твое удивительное приключение. О том, как отважный молодой сатрап посетил Удачный и Дождевые чащобы. Как он претерпел немалые опасности и в конце концов был спасен благородным пиратским королем, успевшим понять, сколь важен для этого мира джамелийский государь.

Рэйн говорил с самым серьезным видом и слегка нараспев, косясь на Малту и с немалым удовольствием наблюдая, как она гонит с лица улыбку.

Сатрап же так и засиял от восторга.

– Да-да! Отличный замысел, – похвалил он Рэйна. – И там непременно должен быть целый стих с перечислением имен гнусных отступников. И как они погибли, растерзанные змеями, которым Кеннит повелел меня охранять. И пусть могущие взлелеять преступный помысел услышат эту песнь и убоятся злоумышлять против меня!

– Несомненно, государь, – кивнула Малта. – Но сейчас нам непременно нужно укрыться внизу.

И она с прежней твердостью направляла Касго вперед, а взгляд, брошенный Рэйну, ясно говорил: она не была уверена, что они доживут хотя бы до вечера. Но даже невзирая на столь черные сомнения, Рэйн радовался уже тому, сколь ясно он ощущал ее чувства и мысли, просто стоя вблизи. В свою очередь, он собрался с силами и попытался поделиться с нею спокойствием и уверенностью. А что? Наверняка капитану Кенниту доводилось бывать еще и не в таких переделках. А значит, его команда уж что-нибудь да придумает.

* * *

– Я сделаю саван из парусины, – предложила Янтарь.

– Ага, – отсутствующе кивнул Брэшен.

Он смотрел на тело Кеннита, распростертое на палубе. Пират, из-за которого все они едва не погибли, лежал мертвый. Его мать обнимала и укачивала погибшего сына. Она плакала без слез, а по губам блуждала улыбка. Что же до Совершенного, то, вручив Кеннита матери, корабль погрузился в глубокое молчание, и Брэшен даже не отваживался с ним заговорить, опасаясь, что тот попросту не ответит. В душе корабля определенно что-то происходило, и это что-то не было предназначено для посторонних. Так что Брэшен просто ждал. Ждал, признаться, не без определенного страха.

– Ну и как мы будем выпутываться? – деловито осведомился Клеф.

Брэшен сверху вниз посмотрел на юнгу и коротко ответил:

– Не знаю пока. Попробуем что-нибудь придумать.

Юнга со знанием дела обвел взглядом неприятельские корабли и поинтересовался:

– А почему они вплотную не подходят?

– Подозреваю, – ответил Брэшен, – они побаиваются живых кораблей. Зачем им лезть на рожон, если можно метать камни издалека?

Ну а джамелийское судно, которое они протаранили, продолжало погружаться. Оставшиеся на борту в отчаянии карабкались вверх по снастям: белый змей, круживший вблизи, успел уже наглядно показать им, что пытаться спастись на шлюпках было бесполезно. Два других корабля Кеннита вовсю дрались с ближайшими джамелийцами, пытаясь прорвать окружение. Еще один камень шлепнулся в воду в неприятной близости от Совершенного. Не подлежало сомнению: как только он отойдет подальше от тонущего корабля, стрельба сразу сделается чаще.

– Вот бы попросить белого змея помочь тем двум пиратским судам, – проговорил Брэшен задумчиво. – Тогда, глядишь, и удалось бы прорваться. Правда, пришлось бы от всего флота удирать.

– Веселенькие возможности, – вздохнул Клеф.

– Веселенькие, – кивнул Брэшен. И улыбнулся. – Но покуда мы живы, значит, еще не все потеряно!

Носовое изваяние между тем подсаживало через фальшборт незнакомую женщину. Эта женщина даже не взглянула на Брэшена, сразу преклонив колени рядом с почившим пиратом. Невыразимое горе туманило взгляд ее черных глаз. Она подняла руку Кеннита и прижала ее к своей щеке. Мама потянулась к ней, положила ладонь ей на плечо. Две женщины посмотрели друг другу в глаза поверх недвижного тела. Темноволосая красавица всматривалась в морщинистое лицо Мамы. Потом она тихо проговорила:

– Я любила его. И он меня любил, я полагаю. Я ношу его дитя.

И она разгладила волосы Кеннита, отводя их с застывающего лицо. Брэшен невольно отвел глаза, почувствовав себя лишним, и стал смотреть на отходящую прочь Проказницу. Там, на носовой палубе, стояли Альтия и Уинтроу. Они совещались, что-то обсуждая. Брэшен запоздало обозвал себя идиотом и бросился к поручням. Если одна женщина перебралась с корабля на корабль, то почему бы и другой не сделать того же?

– Альтия!!! – позвал он во все горло, но было поздно: корабли уже разошлись.

Тем не менее Альтия услышала его голос и крутанулась навстречу. И бросилась на самый нос корабля. У Брэшена сердце ушло в пятки, когда Альтия выскочила через поручни прямо на плечо носовой фигуры, – видно, ее посетила та же мысль, что и его, и она решила перепрыгнуть на Совершенного. На счастье, Проказница успела подхватить ее прямо в прыжке. Выражение ее лица при этом нужно было видеть!

Ко всему прочему, Брэшен очень ясно расслышал, что Альтия говорила своему кораблю.

– Ну пожалуйста, Проказница! Я ведь не нужна тебе! Я хочу к нему!

Вот Проказница посмотрела на Совершенного. Ее голос четко прозвучал над водой:

– Совершенный! Я и ее тебе отдаю!

И как родитель подбрасывает на руках дитя, носовое изваяние мощно качнуло Альтию вниз, потом вверх и с размаху перебросило ее слепому кораблю!

– Нет! – испытав ни с чем не сравнимый ужас, взвыл Брэшен.

– Поймал! – прогудел Совершенный.

И действительно некоторым чудом поймал Альтию. Живую и невредимую. Принял на ладони, как мог развернулся – и препроводил прямо в распахнутые объятия Брэшена. Тот некоторое время даже не пытался сказать нечто членораздельное – просто держал Альтию, крепко-крепко прижимая к себе, и молчал. Потом посмотрел на Совершенного. И их взгляды встретились. Корабль, оказывается, открыл наконец глаза. Теперь он еще и подмигивал своему капитану.

Брэшен окончательно потерял дар речи.

– Добро пожаловать на борт, – за него сказал Альтии Клеф. – Вот теперь вправду пора когти отсюда рвать!

– Ох, Брэшен… – пискнула Альтия куда-то ему в грудь, и звук ее голоса вернул молодого капитана к реальности. Она подняла голову и стала смотреть на него, продолжая тем не менее держаться за него изо всех сил. Потом наконец перевела дух и сказала: – Уинтроу кое-что придумал. Если сумеем прорваться, надо лететь на север, в Делипай. Тамошняя гавань теперь неплохо защищена, в ней можно держаться сколько угодно, пока почтовые птицы не соберут другие корабли Кеннита нам на помощь.

Тут она запнулась и посмотрела на безжизненное тело пирата. Над телом сидела Этта, и по другую сторону – некая пожилая женщина, и видно было, что остальной мир для них не существует.

– Он умер, – шепнул Брэшен Альтии. – Умер у Совершенного на руках.

Альтия еще крепче вцепилась в него, и Брэшен не разжимал рук, горько сетуя, что прямо сейчас у них не было времени друг для друга. Что поделаешь! Когда со всех сторон грозит смерть, поневоле становится не до нежностей.

– Прорваться, – буркнул он. – Вот бы знать, каким образом?

Ему неожиданно ответил Совершенный. Он смотрел на Брэшена поверх головы Альтии и говорил так, словно они с капитаном были наедине.

– Когда-то я пообещал не убивать тебя, – сказал он. – Я был тогда сумасшедшим, и ты это знал и все-таки мне поверил! – Корабль отвернул голову и обвел сомкнутый неприятельский строй холодным взглядом голубых глаз. – Теперь я наконец обрел полноту. И хочу дать вам обоим новое обещание. Я сделаю все от меня зависящее, чтобы вы остались в живых!

* * *

– Поднять их на борт!

Приказ прозвучал откуда-то сзади, и все обернулись: Малта, Рэйн и сатрап. Оказывается, приказ исходил от Уинтроу. Его рубашка была красна от крови Кеннита. Он указывал на джамелийских вельмож, топтавшихся на заливаемой волнами палубе обреченного корабля.

Йола подбежал к Уинтроу, чтобы опасливо спросить:

– Нам шлюпку спустить?

– Нет, – ответил Уинтроу. – Я своими людьми ради них рисковать не намерен. – И возвысил голос, обращаясь к дворянам: – Сейчас мы вам бросим конец! У кого хватит смелости, тот спасется! Так что выбирайте сами! Ваш флот не дает нам времени оказывать вам помощь. Йола! Займись!

И он вновь отправился на бак.

Гибнущие вельможи засуетились пуще прежнего, сгрудившись у борта кренившегося судна. Какой-то старец, воздев руки, молил Са о милосердии. Молодой придворный, наоборот, решил обойтись земными мероприятиями и кинулся к противоположному борту, размахивая ярким плащом и призывая свои корабли прекратить обстрел. Никто его, конечно, не послушал, а волны уже перекатывались через борт. Йола приготовил канат и, раскрутив, бросил. Долетевший конец ухватило сразу множество рук, а самый проворный немедленно попытался лезть по канату.

– Да не так, дурень! – заорал на него старпом. – Сперва закрепите за что-нибудь, и тогда уже… по одному…

Но там половина были старики, а большинство других привыкло вести праздную жизнь. Где уж им вскарабкаться по канату без подмоги! В конце концов над водой полетело еще несколько канатов и была кое-как налажена переправа. Вельмож выуживали одного за другим, и, конечно, шелковые наряды, не предназначенные для грубого обращения, по ходу дела превращались в лохмотья.

– Еще скажите спасибо, что у нас живой корабль, – самым черствым образом хмыкнул Йола. – Живые в отличие от обычных ракушками не обрастают. Случись килевание, так хоть шкуру не обдерет!

И вот они стояли перед сатрапом. Дюжина мужчин, чьи имена он хорошо знал. Люди, с которыми он ел за одним столом, которым он доверял… Малта отдала должное кое-какому мужеству, которое наверняка потребовалось ему, чтобы посмотреть в эти лица. У некоторых хватило присутствия духа выдержать его взгляд, но большинство смотрело либо себе под ноги, либо на горизонт. Потом сатрап заговорил, и Малта изумилась до глубины души: чего-чего, а подобных речей она от него никак не ждала.

– Почему? – спросил Касго. И обвел глазами каждого по очереди, и Малта, по-прежнему зажимавшая его рану, чувствовала, как он дрожал. Она вскинула глаза и увидела на его лице то, чего, скорее всего, никто другой не заметил. Его больно ранила их измена. – Почему? – повторил он. – Вы так меня ненавидели, что надумали отнять у меня жизнь и решились ради этого на измену?

Тот, кого сатрап называл господином Криатом, поднял на него серые глаза.

– Да ты на себя посмотри, – проворчал он. – Ты глупец и слабак. Ты способен думать только о себе любимом, и ни о чем больше. Ты растранжирил сокровищницу, а что будет с городом, тебе наплевать. Ну и что делать с таким сатрапом, как не убить его? Да ты и сатрапом-то, по сути, никогда не был!

Касго ответил ему столь же прямым взглядом.

– А ты был моим первейшим советником с тех пор, как мне пятнадцать лет стукнуло, – ответил он хмуро. – И я следовал твоим советам, Криат. А ты, Фердио, все это время ведал сокровищницей. Пэтон, Крейо! Скажете, вы мне ценных советов не подбрасывали? И я слушал вас, не считаясь с мнением некоторых Сердечных Подруг: я хотел, чтобы вы думали обо мне хорошо. – Он смотрел то на одного, то на другого, то на третьего. – Теперь я понимаю, как ошибался. Я судил о себе по вашим льстивым, сладким речам. И я таков, каким вы меня сделали, господа мои. Вернее сказать – таким я был раньше! – И Касго выпятил челюсть. – Но с тех пор мне довелось провести некоторое время во внешнем мире, среди настоящих людей, и это просветило меня. Я более не тот мальчишка, которым вы сначала вертели как хотели, а потом предали. И вам еще придется в этом убедиться. – И он обратился к Йоле, как будто имел на то право: – Запри их внизу. И не стоит слишком заботиться об их удобстве!

– Нет, – подал голос вернувшийся Уинтроу. Юноша даже не стал извиняться за приказ, отданный через голову самодержца. – Расставь их вокруг рубки, Йола, так чтобы с тех кораблей их как следует видели. Может, хоть немножко меньше стрел и камней получим, когда будем прорываться. – Уинтроу бросил быстрый взгляд на сестру, но Малта едва узнала его. Горе проложило черты по его щекам и выстудило глаза. Он попытался смягчить голос, но мало что вышло. – Малта, отправляйся в капитанскую каюту, там безопасней всего. Отведешь ее туда, Рэйн? Ну и сатрапа, конечно.

Малта в последний раз посмотрела на тонущее джамелийское судно. Ну а на то, как из вельмож станут сооружать подобие живого щита, смотреть у нее и вовсе никакой охоты не было. «Это война», – сказала она себе. Уинтроу просто делал то, что следовало сделать ради их общего спасения. И если вельможи погибнут, то лишь от неприятельских стрел. А то они с самого начала не шли на смертельный риск, взявшись злоумышлять против сатрапа!

Не то чтобы эта мысль доставила ей какое-то удовлетворение. Наоборот, она с горечью припомнила, сколько жителей Удачного, начиная от обездоленных рабов и кончая именитыми торговцами, умерло из-за непомерного честолюбия этих людей. А если бы заговор увенчался успехом, Удачный неминуемо пал бы. А там, спустя некоторое время, и Дождевые чащобы.

Вот пусть теперь они и узнают на собственной шкуре, что это такое – опасность, от которой некуда деться!

* * *

Альтия хорошо видела с верхушки мачты Совершенного, как разворачивалось сражение. Брэшену она сказала, что хочет попытаться высмотреть сверху путь к спасению, и он ей поверил. Откуда ему было знать, что она просто бежала и от бледно-голубых глаз Совершенного, и от его прикосновений, вдруг показавшихся ей собственническими. От всего этого ей вдруг стало очень не по себе. Брэшен ничего не заметил. Он приставил Симоя выстраивать убогую команду Совершенного в боевые порядки, сам же взялся за штурвал. Альтии больно было смотреть на то, как поредела команда, на увечья и раны уцелевших матросов. Обожженное лицо и наполовину сгоревшие волосы Янтарь привели ее в ужас. Как и еще шелушившиеся волдыри Клефа. Альтии стало некоторым образом даже стыдно оттого, что ее не было с ними, пока они все это претерпевали.

Вид, открывавшийся с мачты, был ничуть не радостнее. Альтия видела, как покидали команды погубленные змеями корабли, как другие суда еле-еле ковыляли с порванными снастями, на ходу пытаясь латать пробоины. Впрочем, те джамелийские суда, что выглядели боеспособными, сражения не оставляли, и бреши в их строю Альтия высмотреть не могла. Она видела, как «Пеструшка» протаранила корабль, пытавшийся перерезать ей путь. Теперь они были намертво сцеплены, их снасти захлестнулись и перепутались, а на обеих палубах шла кровавая резня. Альтия про себя заподозрила: кто бы ни одержал верх, победителя в этой схватке не будет. «Мариетта», пожалуй, сумела бы просочиться наружу, но Соркор вместо этого как мог помогал «Пеструшке». Его стрелки истребляли джамелийское воинство, а маленькая катапульта грозила вражеским кораблям, без особого успеха пытаясь удержать их на расстоянии.

Словом, битва происходила неравная, и с каждым мгновением положение делалось все хуже. Теперь, когда Проказница и Совершенный заново набирали ход, лишь стремление полнее использовать катапульты удерживало джамелийцев от попытки плотно окружить и остановить два живых корабля. Да и белый змей, крутившийся под форштевнем Совершенного, явно отпугивал кое-кого. А другие и хотели бы сунуться вперед, но мешали повреждения, полученные чуть раньше. Альтия видела, как на одном корабле внезапно рухнула вниз сразу половина парусов вместе с реями. Это сказалось действие яда, окончательно разъевшего тросы.

Итак, единственная надежда состояла в том, чтобы вырваться из окружения и удрать в Делипай. Уинтроу говорил, что пиратская столица вполне способна за себя постоять. Это да, но одно дело – отбить нападение, и совсем другое – выдержать длительную осаду. Про себя Альтия полагала: пока будет жив сатрап, джамелийцы вряд ли отступятся. А если он умрет – постараются уничтожить всех свидетелей. И если это будет означать полное уничтожение целого пиратского поселения – значит быть по сему.

А внизу, на палубе, люди подняли тело Кеннита и несли его прочь. И старая женщина пошла за телом сына, а Этта осталась на носу. Она держалась за поручни и смотрела через плечо носового изваяния, не очень-то обращая внимание на битву. Наверное, она тоже чувствовала, что в Совершенном было больше от Кеннита, чем в безжизненном трупе. Ибо Кеннит был теперь частью Совершенного. Он умер на палубе Совершенного, и корабль приветствовал его возвращение.

Хотя Альтия – ну убейте – не могла взять в толк почему.

Снизу неожиданно подала голос Янтарь.

– Слезай лучше, – окликнула резчица. – А то Брэшен боится, что тебя оттуда камнем сшибут!

Совершенному уже пришлось выдержать одно попадание. Снаряд из катапульты снес часть фальшборта и пробороздил палубу.

– Я тоже слезу, пожалуй, – добавила Янтарь. – Там, кажется, Кайл из-за тела Кеннита расшумелся.

– Кайл?! – вырвалось у Альтии. – Какими судьбами?

– А тебе Брэшен что, не сказал? Его Мама с собой на борт привела. Кеннит ведь его на Ключ-острове содержал.

– Нет, не сказал, – отозвалась Альтия. – Мы с ним почти ни о чем и поговорить не успели.

А следовало бы. Мама? Ключ-остров? Сколько всего! Альтия так заторопилась на палубу, что даже обогнала Янтарь. Ей-то, дуре, казалось, за сегодня и так произошло вполне достаточно событий, а тут еще!

И она не ошиблась.

Кайл Хэвен, пропавший муж ее сестрицы Кефрии, стоял в дверях корабельной рубки, не давая пройти скорбной процессии. Альтия издалека услышала его голос.

– Выкиньте «это» за борт! – хрипло командовал Кайл. – Убийца! Г-г-головорез! – Он заикался от ярости, не владея собой. – Сдох, и поделом ему! Теперь скормите его змеям! Как он мою команду скормил!

Двое, несшие тело, ограничивались недовольными взглядами, но мать Кеннита выглядела попросту потрясенной. Она еще держала руку мертвого сына в своей.

Альтия легко спрыгнула на палубу и поспешила к ним.

– Дай ей пройти, Кайл, – сказала она. – Не надо издеваться над ней: сделанного Кеннитом это все равно не изменит.

Произнеся это, она словно со стороны услышала собственные слова и внезапно осознала их глубокую справедливость. И впервые смогла бесстрастно взглянуть в мертвое лицо Кеннита. Теперь он стал недостижим для ее мести, а срывать зло на пожилой женщине, и без того потрясенной горем, Альтия не считала возможным. Кайл же, в отличие от Кеннита, стоял перед нею очень даже живой, и Альтия поняла: вот она, долгожданная встреча с человеком, чья корыстная наглость едва не пустила прахом всю ее жизнь!

И тем не менее когда Кайл к ней повернулся, ее законная ненависть уступила место тихому ужасу. Тем более что отпор с ее стороны начисто лишил его яростной самоуверенности, с которой он перегораживал путь матери Кеннита. Кайл смотрел на Альтию, явно не узнавая, а руки у него начали судорожно дергаться.

– Что? – спросил он довольно-таки бессмысленно. – Кто?

– Альтия Вестрит, – представилась она негромко и стала ждать, что будет дальше.

Судя по всему, в плену его били смертным боем, причем неоднократно и со вкусом. Во рту недоставало зубов, лицо пробороздили шрамы. Ему явно частенько доставалось по голове: то-то голова и руки у него почти беспрестанно тряслись. И двигался Кайл неуверенно, словно глубокий старик.

Янтарь подошла к ним и остановилась у Альтии за плечом. Она заговорила с Кайлом ласково и спокойно – точь-в-точь как с Совершенным во время приступов безумия.

– Оставь, Кайл, – сказала она. – Он все равно мертв, так что какой смысл? Главное, ты сам спасен. Теперь у тебя все будет хорошо.

– Какой смысл? – возмутился он. И продолжал, брызгая слюной: – Очень даже большой смысл! Да посмотрите же на меня! Во что я превратился! А все ты виновата! – объявил он внезапно и наставил на Альтию кривой трясущийся палец. Альтию и без того уже мутило от одного вида его рук, носивших следы множества переломов. – Ты во всем виновата! Ты… извращенка, желавшая быть мужчиной! Позор семьи! Это из-за тебя корабль возненавидел меня! Ты виновата! Ты, ты, ты!

Альтия не очень-то прислушивалась к сказанному, лишь наблюдала, как эта человеческая развалина мучительно подбирала слова, а потом силилась их разборчиво выговорить. Вот он набрал полную грудь воздуха, и его лицо покрылось пятнами от непомерного усилия.

– Будь проклята! – выкрикнул он. – Сдохни на этом чокнутом корабле! Пусть тебе никогда и ни в чем не будет удачи! Пусть этот труп на борту и тебя утащит с собой! Ты тоже упадешь на эту палубу и умрешь! Запомни! Будь проклята, проклята, проклята! И вы все, я всех вас проклинаю!

Он стоял, широко распахнув руки, по подбородку сбегала слюна.

Альтия смотрела на него, не находя слов. По ее мнению, истинное проклятие состояло в том, что этот бывший человек по-прежнему доводился мужем ее сестре Кефрии, а Уинтроу, Малте и Сельдену – отцом. А значит, долг повелевал ей спасти его и вернуть в лоно семьи. Только почему-то кровь в жилах стыла при мысли о таком возвращении. Не довольно ли уже выстрадала Малта, чтобы наказывать ее еще и встречей с отцом, которого она себе рисовала чуть ли не идеальным героем? А Кефрия? Жить дальше с озлобленной карикатурой на человека, которого она когда-то любила?

Между тем Кайл убедился, что проклятие не больно-то испугало невестку, и его ярость перешла уже всякие пределы. Он плюнул на палубу у ее ног, думая тем самым нанести оскорбление, но плевок не получился, слюна в основном попала на него самого, и Альтия испытала лишь отвращение.

– Кайл, – сказала она спокойно. – Уважь горе его матери, позволь им пройти.

Он смотрел на нее, пытаясь что-то понять. Матросы воспользовались моментом и внесли тело Кеннита в рубку. Мама последовала за ними, бросив на Кайла лишь один укоризненный взгляд. Этта проскользнула следом за ней. Она перехватила взгляд Альтии. Какие слова могли достойно выразить чувства двух женщин?

– Спасибо, – только и проговорила Этта, проговорила чопорно и неохотно.

В ее глазах еще тлела ненависть, но обращена эта ненависть была не на Альтию. Скорее уж причиной была постыдная правда, терзавшая их обеих. Кеннит изнасиловал Альтию, и Этта знала об этом. И это знание отравляло все ее воспоминания о любви к почившему капитану. И ни той ни другой женщине некуда было деваться от памяти о том, что Кеннит причинил им обеим.

Альтия невольно отвела взгляд. Но лишь для того, чтобы снова увидеть перед собой Кайла. Он по-прежнему что-то бормотал и размахивал кулаками в бессильном приступе ярости, медленно двигаясь прочь. Левую ступню он ставил неловко и косо.

– Помнишь, как по вечерам в каюте ты мечтала встретиться с ним еще раз? – тихо напомнила Янтарь. – Встретиться и призвать к ответу за все, что он натворил.

– Помню, – ответила Альтия. – Он украл у меня мой корабль. Он растоптал мои мечты. – Выстраданные обвинения ей самой теперь казались пустым звуком при виде ничтожного, сломленного заточением Кайла, ковылявшего по палубе. – Са, спаси и помилуй, – вырвалось у нее. Вот, значит, и постояла она с ним лицом к лицу, как хотела когда-то. Всего несколько мгновений, но их хватило, чтобы она почувствовала себя старухой. Альтия с усилием оторвала взгляд от шаткой фигуры Кайла и неверным голосом заметила, обращаясь к подруге: – Ну где справедливость? Дважды за сегодняшний день у меня отняли возможность как следует отомстить.

Янтарь удивленно подняла брови.

– И тебе жаль? – спросила она.

– Нет. Ни в коем случае. – Альтия заглянула поглубже к себе в сердце и сама изумилась собственным чувствам. – Знаешь… Я благодарна, – сказала она. – За то, что жива, что руки-ноги при мне. За то, что в моей жизни есть такой мужчина, как Брэшен. Во имя животворящего дыхания Са, Янтарь! Да мне просто не на что жаловаться! – И Альтия огляделась, ни дать ни взять испытав радостное пробуждение от кошмарного сна. – Так что сегодня мы обязаны остаться живыми, Янтарь! Просто обязаны! Мне лично еще жизнь жить.

– И тебе, и нам всем, – ответила резчица. Она смотрела туда, где на палубах сцепившихся кораблей шла жестокая битва. Потом добавила совсем тихо: – И жизнь прожить, и за край смерти шагнуть.

* * *

– Ну и что бы сейчас делал Кеннит? – вслух спросил себя Уинтроу, оглядывая смыкающееся кольцо вражеских кораблей.

Начать следовало с того, что он велел выловить с тонущего корабля джамелийскую знать просто потому, что был не в силах смотреть, как они захлебнутся или будут заживо съедены. Кеннит уж точно назвал бы это слабостью. Еще он сказал бы, что Уинтроу потратил драгоценное время на их спасение, вместо того чтобы скорее уводить корабль и прорываться. Как бы то ни было, Йола уже приковывал вельмож цепями во исполнение его, Уинтроу, приказа. От одной мысли об этом у юноши голова шла кругом, но вдаваться в разные тонкости было поистине некогда. Ему всяко-разно предстояло справляться одному, без чьей-либо помощи и совета. Кеннит был мертв, и Этта горевала над ним на палубе Совершенного. И Альтия перешла туда. А он, Уинтроу, принял командование Проказницей, ибо отдать ее Йоле было свыше его сил. И вот она безраздельно принадлежала ему, а он смертельно боялся, что весьма скоро потеряет и ее, и всю свою команду. Уинтроу поневоле вспомнил тот первый и последний раз, когда он ею командовал. Тогда он заменил отца во время жестокого шторма. А теперь заступил место Кеннита, причем посреди битвы. И неуверенность чувствовал совершенно прежнюю.

– Ну и что бы сейчас делал Кеннит? – в который раз спросил он себя.

Голова положительно отказывалась думать.

– Кеннит умер, – негромко произнесла Проказница. – А ты жив, Уинтроу Вестрит. И тебе спасать нас обоих.

– Каким образом? Если бы я знал…

Он огляделся. Нужно было действовать, и немедленно. Команда верила в него, он это чувствовал. Пираты бегом бросались выполнять каждую его команду. А он – он стоял точно в столбняке, вместо того чтобы принимать спасительное решение. Вот Кеннит, тот бы наверняка что-то придумал.

– Прекрати, – сказала Проказница разом мысленно и вслух. – Ты же не Кеннит. Ты не можешь командовать в точности как он. Ты должен вести себя как Уинтроу Вестрит, и все тут! Говоришь, тебя страшит неудача? А что ты сам говорил Этте, да так часто, что эти слова впитались в мои деревянные кости? Когда ты боишься проиграть, ты боишься чего-то такого, что еще не произошло. Ты предсказываешь себе поражение, и твое недеяние исполняет предсказанное. Разве не так ты ее поучал?

– Много раз. – Уинтроу почти улыбнулся. – Еще в те времена, когда она не желала даже попробовать научиться читать.

– Ну и?

Уинтроу успокоил дыхание и постарался обрести внутреннее равновесие. И в который раз обвел глазами боевые порядки врага. Жреческая выучка неожиданно начала всплывать у него в памяти. Он снова набрал воздуха в грудь, а когда выдохнул, то выдохнул и все свои сомнения, и морское сражение представилось ему чем-то вроде игральной доски.

– Любое противостояние подразумевает наличие слабого места, – проговорил он. – Там-то мы и прорвемся.

И он указал на «Мариетту» с «Пеструшкой», что резались с джамелийцами. В ту сторону уже двигалось еще несколько кораблей.

– Там? – переспросила Проказница. Кажется, настал ее черед сомневаться.

– Именно там, – подтвердил Уинтроу. – И мы сделаем все от нас зависящее, чтобы еще и их с собой вытащить! – И он возвысил голос, отдавая приказ: – Йола! Разворачиваемся! Стрелков по местам!

Похоже, пираты не ждали подобных распоряжений. Зато для Уинтроу вдруг стало все просто, лишь стоило ему уразуметь, что друзей в беде бросать не годится. Проказница послушно отозвалась на движение руля. И – благословение свыше! – попутный ветер развернул ее паруса. Совершенный последовал за ними без колебаний. Уинтроу успел даже разглядеть за штурвалом Брэшена Трелла. Он тоже верил Уинтроу, и, поняв это, юноша окончательно обрел веру в себя.

– Смелее вперед! – подбодрил он Проказницу. – Заставь их перед тобой расступиться!

Джамелийский корабль уже затеял маневр, разворачиваясь к ним бортом. Судно было невелико, зато очень проворно, и на нем было полно стрелков. Заложники подняли крик, и джамелийцы промедлили с залпом. Однако потом все же стали стрелять. Уинтроу ничком бросился на палубу и тем избежал двух стрел, нацеленных непосредственно в него. Еще одна стрела угодила в плечо Проказнице, но отскочила от диводрева. Носовое изваяние ответило возмущенным воплем, пронзительным, словно клич морской змеи. Проказнице не страшны были стрелы. Вот горшки с зажигательной смесью – это да. Однако Уинтроу весьма сомневался, чтобы джамелийцы отважились их использовать в такой тесноте. Ветер мгновенно раздует огонь, полетит горящая парусина – тут недолго сгореть не только чужим, но и своим.

Стрелки Проказницы тем временем дали ответный залп, причем гораздо более точный. Неприятельское судно отвернуло в сторону. Уинтроу решил, что новости о заложниках должны были скоро распространиться.

Юный капитан даже понадеялся, что на его корабле обошлось без жертв. Но как раз в это время сверху, со снастей, упал сраженный матрос. В горле у него торчала стрела. Это был старый Ганкис, давний сподвижник Кеннита. Когда его тело ударилось о палубу, Проказница закричала. Это не был крик женщины – скорее уж нарастающий визг оскорбленной драконицы. Ярость, исходившая от носового изваяния, наполнила сердце Уинтроу. Он нисколько не удивился, когда сзади прозвучал ответный рев Совершенного и точно эхо затрубил белый змей.

Крупное джамелийское судно выдвигалось навстречу, стремясь преградить им путь. Его маневр был понятен: оттереть Проказницу назад, в сжимавшееся кольцо. Уинтроу взвесил шансы на успех и сказал:

– Подрежь его как можно плотнее, красавица моя, госпожа ветра и волн! Командуй штурвальному как пожелаешь!

А сам вцепился в носовые поручни, только надеясь, что этот неистовый бросок не приведет их всех к гибели. Проказница под развернутыми парусами неслась прямо на таран. И в последний миг джамелийцы все-таки дрогнули. Их паруса обмякли, а нос покатил в сторону. Проказница пролетела мимо, едва не чиркнув об их форштевень. Уинтроу не сразу, но все же заметил, что белый змей переместился к борту его корабля. И, плывя мимо джамелийского корабля, не преминул грозно взреветь и обдать его хорошей порцией яда.

Теперь прямо перед Проказницей была занятая боем «Пеструшка». Один из расписных парусов пиратского корабля уже был сорван и беспомощно хлопал. Команда почти отбилась от нападавших, но корабли оставались связаны друг с другом абордажными концами и перепутавшимися снастями. Проказница мчалась к ним на всех парусах, дико крича по-драконьи, и стрелки стояли вдоль борта со стрелами на тетивах. «Мариетта» отодвинулась в сторону, давая ей дорогу. Должно быть, у Соркора и стрелы и камни для катапульты были уже на исходе.

– Ты только взгляни! – вырвалось у Уинтроу.

Белый змей всплыл на поверхность подле джамелийского корабля, что дрался с «Пеструшкой». Он коротко проревел – дескать, знаю, что делаю! – и, разинув пасть, принялся поливать вражескую палубу ядом. Сразу раздались жуткие крики людей. Змей был совсем рядом, что делало невозможным использование катапульты, а стрелы не могли пробить чешую. Морской исполин нырнул, чтобы снова появиться возле форштевня. Брызнул ядом – и, наклонив голову, уперся лбом в корпус. И принялся бешено толкать, взбивая море хвостом в белую пену. Уинтроу слышал, как скрипело и стонало дерево. Доски и брусья дымились от яда и мало-помалу поддавались напору. Пираты на «Пеструшке» что было сил помогали змею, высвобождая свой корабль. Захлестнутые снасти еще держали крепко, но на мачты уже лезли матросы, вооруженные топорами. Спустя некоторое время оба корабля с силой качнулись – и начали отходить один от другого.

Команда «Пеструшки» разразилась торжествующим криком. Белый змей снова высунулся из воды, чтобы еще наподдать ядом джамелийский корабль. И надо же, чтобы там нашелся на палубе один-единственный воин, еще способный стрелять. Яд обжег его, но он спустил тетиву, и стрела полетела, чтобы попасть белому змею как раз с краю челюсти. Стрела ударила и целиком ушла в его плоть, а миг спустя змей закричал в предсмертной муке и замотал головой, силясь избавиться от стрелы. Уинтроу с ужасом наблюдал, как в его шее начала разверзаться страшная рана. Оттуда хлестала кровь пополам с густым белым ядом, и яд мгновенно разъедал плоть. Проказница завопила от ярости и отчаяния.

Совершенный вдруг стремительно набрал ход, пронесся мимо них – и со всего маху врезался в джамелийское судно, ударив его непосредственно носовым изваянием. Удар пришелся в среднюю часть корпуса. Уинтроу видел, как огромные руки Совершенного ухватили фальшборт и сразу вырвали огромный кусок.

Оказывается, Уинтроу и не подозревал, какой чудовищной силой обладало носовое изваяние живого корабля. Теперь ему довелось увидеть, как Совершенный размахивал вырванным куском фальшборта и молотил им вражеское судно, точно дубиной. Щепки летели во все стороны, матросы разбегались, ища укрытия и спасения. Когда же импровизированная дубина сломалась, Совершенный сорвал с пояса боевой топорик, вытесанный Янтарь. И обеими руками взялся за топорище. Он ревел и крушил, ревел и крушил, пока не проломил палубу. Потом дотянулся и сгреб паруса и канаты – все, что смог ухватить, и, продолжая действовать руками и топором, принялся окончательно уничтожать судно, превращая его в плавучую развалину.

Его собственная команда знай пряталась от летящих обломков.

* * *

Джамелийские корабли волей-неволей подались назад, уходя от бревен, которые швырял в них Совершенный. Вот он раскрутил якорь на куске цепи и снес им весь рангоут одному кораблю. В другое судно он запустил шлюпкой, и та вскользь пролетела по палубе, унеся с собой чуть не половину бойцов. Джамелийские капитаны так спешили оказаться подальше, что два судна вскоре столкнулись и начали медленно кружиться, сцепившись снастями. Ярость Совершенного наконец-то расчистила брешь для бегства. И в эту брешь уже устремилась «Мариетта», сопровождаемая подбитой, но упорно двигающейся «Пеструшкой». Что ж, они спасутся. Тогда как живые корабли…

– Совершенный! Совершенный! – срывая голос, кричал Брэшен.

Это не помогало. Кораблем овладела ярость дракона, рвавшаяся наружу с каждым страшным ударом, с каждым пронзительным криком.

Вот уже и Проказница двинулась в прорыв.

– За мной, за мной! – крикнула она Совершенному, но тот как будто не услышал ее.

Даже ветер в парусах силился унести его прочь, но что он мог, если носовое изваяние одной рукой держалось за джамелийское судно, а другой продолжало крушить? Два корабля со стоном терлись бортами. Вот в корму пришелся камень из катапульты, и Альтия сообразила, что джамелийцы отнюдь не отказались от боя. Еще одно попадание – и уже Совершенному пришлось расстаться с частью фальшборта. А если повредят руль? Такой удар будет поистине смертельным. Новый камень громыхнул по борту. Смерть придвигалась все ближе.

Посреди хаоса и разорения откуда-то вновь появился Кайл Хэвен. И затеял безумный танец посреди палубы.

– Умрите, умрите все! – распевал он во все горло. – Сдохните, а я погляжу! Будет вам по заслугам! Неча было труп на борт принимать! Вот и унесете его с собой на дно.

Этта, ушедшая вниз вместе с Мамой, вновь высунулась наверх. И решительно бросилась через палубу. Альтия проследила за ней глазами – и увидела, как рядом возникло то самое джамелийское судно, что прежде обстреляло Проказницу.

– Ложись! – не своим голосом заорала Альтия.

Крик прозвучал почти одновременно с залпом стрелков. Этта услышала – и послушалась. Со всего разгону растянулась на палубе. А вот Кайл – не послушал.

В него угодили сразу две стрелы, и он свалился, дергаясь. Этта даже не взглянула на него. Она подхватилась с палубы и побежала дальше. Единым духом взлетела на бак – и ее крик прозвучал подобно порыву холодного ветра.

– Бесстыжий корабль!!! – закричала она. – Ну-ка, давай живо неси нас отсюда! Или ты хочешь, чтобы сын Кеннита погиб не родившись? Сын, которого он велел мне назвать Парагоном – Совершенным?!!

Носовое изваяние оглянулось и посмотрело на нее. В голубых глазах корабля плескалось безумие. В одной руке Совершенный держал здоровенную балку, вывороченную из вражеского корабля. Вот он вскинул ее над головой… И запустил в паруса приближавшегося джамелийского судна. Потом сунул обратно в чехол свою боевую секиру. И наконец мощно оттолкнулся от останков растерзанного корабля. Это движение направило Совершенного в уже готовый сомкнуться проход, зато развалины джамелийца надежно загородили дорогу преследователям. Ветер ударил в паруса, и Совершенный, более ничем не удерживаемый, помчался вперед. Помчался так, как способны лишь живые корабли. Пронесся мимо последнего джамелийского корабля – и вырвался на свободу.

Зрелище открытого океана показалось его команде истинным благословением Са. Совершенный, казалось, почти не касался воды. Подгоняемый ветром, летел он следом за уходившей Проказницей. А по палубе растекалась кровь Кайла Хэвена, и диводрево отказывалось ее принимать.

Глава 36

Тайны

Прорыв из вражеского кольца заставил их отклониться к северу, в противоположную сторону от Делипая.

День уже окончательно догорал, когда Совершенный присоединился к остальным кораблям. Проказница быстро шла впереди, уверенно возглавляя их маленький флот. Было очевидно, что общее командование так и осталось за Уинтроу. Альтия невольно гордилась племянником. «Как жаль, – думалось ей, – его отец так и не разглядел в парне того, что сумел подметить Кеннит!»

И надо ли объяснять, что никто из когда-либо любивших Кайла Хэвена не порадовался бы, глядя на то, что с ним сталось. Янтарь молча помогла Альтии отправить его тело за борт, и Альтия самолично смыла с палубы кровь, которую не захотело принимать диводрево. Она пока еще не знала, что станет рассказывать Малте и Кефрии, зная лишь, о чем предпочтет умолчать. И ей заранее было тошно. Вот что значит носить в себе скверные тайны!

Покончив с уборкой, Альтия стала придирчиво осматривать корабли. Проказница шла легко и свободно, с особой грацией, присущей лишь живым кораблям. «Мариетта», небольшое, но ходкое судно Соркора, не без труда держалось за ней. «Пеструшка», сильно пострадавшая в битве, тащилась позади. И последним двигался Совершенный. Альтия чувствовала, как скорбел он по своему другу, белому змею. По спине пробежал озноб, похожий больше на легкую судорогу. Она была нерасторжимо связана с этим кораблем и даже не пыталась отъединиться, хоть и сознавала, что Кеннит был его частью.

Потом она отправилась на корму, разыскивая Брэшена. Она сказала себе, что еще не готова к общению с носовым изваянием. Тем более что там, на баке, стояла Этта, и Этте определенно хотелось сейчас побыть одной.

Пока Альтия пересекала палубу, раскрылся люк и появилась Янтарь. Резчица держала в руках плошку, полную тушеного мяса. От запаха съестного у Альтии мгновенно подвело живот. Она тут только сообразила, что не помнит, когда последний раз ела!

У штурвала стоял Симой. Он приветствовал Альтию улыбкой и подмигнул ей.

– Я всегда говорил, что мы тебя назад заполучим! – объявил старпом.

Альтия в ответ похлопала его по плечу, удивившись про себя, отчего ее так растрогала его дружеская улыбка. Янтарь подошла следом за нею и вручила Симою плошку с едой. Он передал резчице штурвал и, жуя на ходу, направился следом за Альтией.

– Смотри-ка, – сказал он, кивнув за корму. – Все никак не отстанут!

Там, позади них, джамелийские корабли наконец-то строились, приходя в себя от разгрома, учиненного Совершенным. И некоторые действительно уже устремлялись в погоню.

– Я думаю, они просто не смеют нас отпустить, – проговорила Альтия. – Доколе у нас сатрап и он жив, они не могут бросить погоню. Если они не убьют его, у них же все остальные планы прахом пойдут. Они потеряют все. – Она вглядывалась в неприятельские корабли. – Мы правильно делаем, что удираем. Некоторые из этих судов не продержатся до утра. Знаешь, я видела, что делает змеиный яд с кораблем. Тебе кажется, что парус не пострадал – а он вдруг расползается, как гнилое мочало. Так что нам надо уходить как можно быстрее и дальше. Если все-таки придется снова сражаться, пусть их будет поменьше теперешнего!

– А совсем хорошо будет, если мы от них сумеем вовсе оторваться в ночи, – прозвучал у них за спинами голос Брэшена. – Впрочем, если и не сумеем, у Уинтроу теперь есть заложники! – И тень прошла по его лицу. – Надо полагать, он использует их без колебаний.

– Заложники? – переспросила Альтия.

Брэшен встал вместе с ними у кормовых поручней. Лицо у него было серое, молодой капитан выглядел так, словно этот день состарил его самое меньшее на год. И все же он обнял Альтию за плечи и притянул ее поближе к себе, а она обхватила его за пояс. Она никак не могла решить по его тону, одобрял он действия Уинтроу или пришел от них в ужас.

– В последний момент Уинтроу успел снять с тонущего корабля около дюжины знатных вельмож, – пояснил Брэшен. – Наряды у них, во всяком случае, были как у очень знатных господ. Значит, им и цена немалая должна быть как заложникам. Только я все равно думаю, что сейчас нам лучше всего удирать. Вот сумеем занять выгодную позицию, тогда можно и поторговаться. Пиратские острова изобилуют всякими укромными уголками, знаете ли. Ну а мы следуем за тремя кораблями, отлично знающими здешние воды. Так что, может, еще и не придется сегодня нам помирать.

Симой покончил с ужином и, поблагодарив Янтарь, вернул ей плошку, а сам вновь встал к штурвалу. Даже странно было, что в подобный день на корабле продолжалась более-менее обычная жизнь: люди хотели есть, на камбузе стряпалась для них пища. Альтии, право, казалось, что мирному распорядку в этой жизни больше не было места!

Брэшен вдруг обратился к Янтарь.

– Декоративный, говоришь, топорик, – покачал он головой.

Она пожала плечами, в удивительных золотых глазах было непонимание случившегося.

– Я сама прикрепила топорик нагелем, – сказала она. – Я понятия не имела, что он сможет выхватить его и воспользоваться. – И добавила задумчиво: – Странная все же штука – диводрево. Чем больше с ним работаю, тем меньше что-либо понимаю!

– Ну а по мне, так нам с этим топориком здорово повезло, – довольным голосом отозвался из-за штурвала Симой. – Только вспомнить, как от них щепки летели.

Ему никто не ответил.

Альтия плотнее прижалась к Брэшену, наблюдая, как неуклонно увеличивалось расстояние, отделявшее их от преследователей. Сколько всего ей следовало бы рассказать Брэшену! И в то же время – вот оно, простое прикосновение, и вроде уже не о чем говорить.

Тут к ним подошел Клеф. Он посмотрел на Альтию и Брэшена и осуждающе покачал головой.

– Ну никакого стыда! – заявил он. – Прямо на глазах у команды!

И ухмыльнулся. Альтия играючи замахнулась на юнгу. К ее удивлению, парнишка перехватил ее руку и плотно прижал к своей щеке.

– Вот ты и тут опять! – сказал он. – Живая! – Выпустил ее руку и осведомился: – А с Совершенным ты что же до сих пор не поболтала? У него теперь новое лицо, ты заметила? И топор – во какой! И глаза! Голубые, как у меня, вот!

– Голубые? – неожиданно ахнула Янтарь. – Да они же темно-карими должны были быть! То есть даже почти совсем черными!

И, крутанувшись на месте, она взволнованно побежала на бак.

– Странная штука – диводрево, – хмыкнул ей вслед Брэшен. Он явно чувствовал себя отомщенным.

– А переделывать-то и поздно, – поддержал капитана Клеф. – И вообще, такие глаза мне больше нравятся. Они добрые. Как у Мамы!

И юнга убежал следом за резчицей.

Теперь Брэшен и Альтия были почти наедине, если не считать стоявшего у штурвала Симоя. Ну а тот – старый морской волк – сосредоточенно смотрел вперед и видеть не видел, как у него за спиной молодой капитан целует подругу. Надобно сказать, что в душе Альтии на миг всколыхнулась память о насилии, что учинил над нею Кеннит. Но только на миг. Она крепко обняла Брэшена и ответила на его поцелуй, свирепо запретив себе даже мысленно сравнивать его ласку с тем страшным переживанием. Она нипочем не допустит, чтобы между ними встала та постыдная память!

И все-таки когда поцелуй завершился, она заметила в глазах Брэшена некую тень. Похоже, он слишком хорошо ее знал, слишком тонко чувствовал. Он вопросительно смотрел ей в лицо, и она ответила чуть заметным пожатием плеч. Неподходящий момент, чтобы ему рассказывать. Подумав так, Альтия спросила себя: а когда будет подходящий? И будет ли вообще?

Брэшен предложил, думая, что тем самым сменит тему:

– Почему бы правда не пойти к Совершенному и не заверить его, что ты снова у нас и притом в добром здравии?

– Так он же знает, что я здесь. Собственно, без него меня бы тут и не было, – вырвалось у нее.

Она еще толком не пришла в себя от потрясения, которое испытала, очутившись на руках у носового изваяния и обнаружив, что у него глаза Кеннита. Те самые, бледно-голубые глаза. Помнится, она чуть не завопила самым постыдным образом, когда корабль поймал ее огромными ладонями. И она отлично знала, что Совершенный успел уловить ее состояние. То-то он не стал держать ее ни единого лишнего мига, а сразу поставил на палубу, более того – сунул Брэшену прямо в руки.

Брэшен озадаченно молчал, и она добавила:

– Я схожу повидаю его и поговорю с ним, но не сейчас, а когда будет поспокойнее. – И сказала: – Кеннит теперь стал его частью, так ведь?

Он попытался объяснить, что к чему:

– Понимаешь, Кеннит ведь был из рода Ладлаков. А ты разве не догадалась?

– Нет, не догадалась, – проговорила она медленно.

Так Кеннит, ко всему прочему, происходил из сословия торговцев Удачного! Альтию так и передернуло. Тот еще подарочек.

А Брэшен дал ей некоторое время, чтобы усвоить эту мысль, и добавил:

– Ну а мы со времени посещения Делипая стали потихоньку подозревать, что Совершенный и есть тот баснословный корабль Игрота Страхолюда. В Удачном всегда отрицали самую возможность того, чтобы у пирата да был живой корабль. И тем не менее именно так дело и обстояло. У него был живой корабль. По имени Совершенный. А Кеннит был заложником, с помощью которого Игрот держал корабль в подчинении!

– Са всемогущая, – выдохнула Альтия. Вот теперь все кусочки мозаики вставали каждый на свое место, и она силилась обозреть общую картину. – Так получается, Кеннит вернулся домой, чтобы умереть на его палубе. Чтобы слиться воедино со своим кораблем.

И по спине у нее пробежал холодок жути.

Брэшен кивнул, не сводя глаз с ее лица.

– А они и были едины, Альтия, – сказал он. – До такой степени, что я даже не думаю, чтобы его смерть сильно переменила Совершенного. Разве что дала ему душевный покой! Наконец-то наш корабль обрел единство, стал полноценной личностью. Драконы и Ладлаки, мужчины и мальчик, и с ними Кеннит – все они слились в единое целое. – При этих словах Альтия отвернулась, но Брэшен взял ее за подбородок и заставил снова поднять голову. – И еще – мы, – продолжал он с немалой страстью. – Ты и я. Янтарь и Йек. И Клеф. Мы все кое-что вложили в него, и это тоже стало его частью. И поэтому я прошу тебя: не отворачивайся от него теперь. Пожалуйста… Люби его, как раньше любила!

Знать бы ему, что Альтия слушала его и не слышала, ибо думала совсем о другом. Она с ужасом представляла себе, как будет рассказывать Брэшену о насилии, однако сознавала, что должна непременно сделать это. Ну и как прикажете это сделать, чтобы не подорвать его любовь и доверие к кораблю?

От таких мыслей у нее даже голова закружилась.

– Альтия? – озабоченно окликнул Брэшен.

– Я… попытаюсь, – выговорила она чуть слышно. Ей стало вконец безразлично, видит их кто или нет. Она прильнула к нему, устраиваясь в кольце его рук. – Обними меня, – попросила она. – Обними меня крепко-крепко. И не отпускай…

* * *

«Попытаюсь», – сказала она. Брэшену очень хотелось потребовать у нее более твердого обещания, но он сдержался. С ней что-то произошло, когда она была на Проказнице. И это что-то теперь не пускало их друг к другу. Он крепко обнял Альтию и опустил подбородок на ее темноволосую макушку. Кажется, он даже знал, что там случилось.

Альтия ни дать ни взять подслушала его мысли, ибо заговорила совсем о другом.

– Качка усиливается, – сказала она.

Брэшен притворился, что не заметил, как она промокнула о его рубашку слезы, выступившие на глазах.

– Усиливается, – сказал он. – И я боюсь, как бы попозже не налетел шквал. Ну да ничего: нам не раз случалось штормовать, а Совершенный – корабль как раз для штормов!

– Шторм может укрыть нас от погони.

– По-моему, мы и так отрываемся от джамелийцев.

– Они притушили фонари. Думают, это поможет им незаметно подобраться к нам в темноте!

– Пускай сперва нас найдут!

– Зато «Мариетте» с «Пеструшкой» труднее будет угнаться за живыми кораблями в потемках.

– Они, кстати, тоже огни пригасили.

– Ничего, Проказница их не бросит. Она будет их защищать, невзирая ни на какой риск для себя!

Так они разговаривали, обсуждая очевидное. Брэшену все сделалось ясно. Она побывала на Проказнице, и старые привязанности вспыхнули с новой силой. И можно ли было ее за это винить? Проказница, в конце концов, была ее фамильным кораблем. И теперь, после смерти Кеннита, у Альтии появился неплохой шанс вернуть судно в лоно семьи. И к тому же в отличие от Совершенного Проказнице не пришлось вбирать душу убийцы-пирата, причинившего столько зла семейству Вестритов. Когда она устремилась с Проказницы на Совершенного, Брэшен по наивности решил, будто она прыгала к нему. А она на самом деле явилась обсуждать планы военных действий. Он и теперь смотрел, как она рассеянно хмурила брови, и знал, где блуждали ее мысли.

Да, она любила его… по-своему. Она делилась с ним всем, чем могла, – но не в ущерб своей семье и своему кораблю. И он не имел никакого права требовать большего. Если бы у него самого была, как прежде, семья и соответствующие обязанности, может, и он точно так же разрывался бы на части. Брэшен на миг даже задумался, а не оставить ли ему Совершенного да не последовать ли за нею. Но нет, он не мог. Никто не знал этот корабль так, как знал его он. Никому другому не довелось столько вытерпеть с ним вместе. Возможно ли вверить Совершенного другому капитану, который, вполне возможно, не пожелает считаться с его переменчивым настроением? А Клеф? Что будет с Клефом? Разлучить мальчишку с кораблем, который его полюбил?.. Или оставить на Совершенном – с рук на руки какому-нибудь не шибко заботливому наставнику? И Симой… У другого капитана ему старшим помощником нипочем не стать. Он тогда точно снова сопьется и утопит в бутылке все те годы, которые ему еще суждено прожить. И поэтому – нет. Любовь любовью, но на нем была слишком большая ответственность. Да и Альтия – станет ли она уважать человека, бросившего свой корабль ради нее? Одним словом – хватит. Брэшен Трелл больше не уворачивался от своих обязанностей и не перекладывал их на других. Он останется здесь. И если так угодно судьбе, будет любить Альтию издалека, довольствуясь нечастыми встречами.

Приняв про себя такое решение, Брэшен неожиданно осознал, что снова обрел семью.

* * *

Этта стояла облокотившись на поручни и глядя вперед, в темное море. Совершенный ощущал ее присутствие, хотя восприятие и ограничивалось теплом ее рук на его диводреве. Чувства женщины для него были закрыты: у него ведь не сложилось с нею никакой связи.

Она вдруг нарушила молчание.

– Я немного знаю живые корабли, – сказала она. – Я ходила на Проказнице.

Он не знал, что на это ответить, и стал ждать продолжения. И Этта произнесла:

– Некоторым образом – каким именно, мне неведомо – Кеннит был тебе родственником. Когда он умер, он ушел в тебя?

Она говорила тихо, и все же на этих последних словах голос заметно охрип, и Совершенный ощутил ее дрожь.

– Можно и так выразиться, – сказал он. Ему тут же показалось, что это прозвучало как-то слишком холодно, и корабль поправился: – Понимаешь… Он всегда был частью меня, а я – его частью. По многим причинам мы были связаны крепче, чем это обычно случается. И для нас обоих было очень важно, чтобы в момент смерти он оказался именно здесь. Я-то это знал с самого начала. А Кеннит, боюсь, понял, только когда тот самый миг уже наступил!

Этта вздохнула и спросила совсем уже задушенным голосом:

– Так ты… ты теперь – Кеннит?

– Нет. Мне жаль, Этта, но Кеннит стал всего лишь частью меня. Он дал мне завершение. Но я – Парагон-Совершенный, и отменить это нельзя!

Ему доставило удовольствие заявить лишний раз о том, кто он такой. Он думал, правда, что причинит Этте боль, и, к своему искреннему удивлению, заранее огорчился. Ему действительно было жаль. Он попытался даже припомнить, когда последний раз испытывал подобное чувство, но так не вспомнил. Может, способность к сочувствиям была свойством, проявлявшимся лишь при обретении полноты личности? Наверное, потребуется время, чтобы привыкнуть к изменившемуся восприятию мира и к новизне собственных чувств!

– Значит, его больше нет, – проговорила Этта тяжело, и он услышал, как она трудно вздохнула. – Но почему ты не смог исцелить его, как Проказница исцелила Уинтроу?

Некоторое время он молча размышлял. Потом ответил:

– Говоришь, она его исцелила? Я на самом деле не знаю. Могу только догадываться, что она в действительности содеяла. Так при необходимости поступают драконы. Они сжигают запас жизненных сил в своем теле, чтобы ускорить выздоровление. И если Проказница в самом деле учинила такое над Уинтроу, ему еще повезло, что он смог это пережить! Не многим из людей дано столько жизненной энергии. И Кеннит не принадлежал к их числу.

Настал черед Этты надолго замолчать. Ночная тьма кругом них тем временем делалась все непроглядней, но даже и темнота есть удовольствие, когда ты недавно заново обрел зрение. К тому же мрак был совсем не абсолютным. Совершенный поднял глаза и увидел тучи, то открывавшие, то прятавшие луну и звезды. А морские волны обрисовывались свечением воды. Глаза у Совершенного были очень острые – наследие предков-драконов. И он даже различал силуэты кораблей, шедших поблизости.

– А вот… – снова заговорила Этта. – Если бы я у тебя кое-что спросила про Кеннита, ты смог бы ответить? Есть у тебя такое знание?

– Не исключено, – уклончиво ответил корабль. И покосился на Этту.

Та как раз сняла ладони с поручней и задумчиво крутила браслет на запястье.

– Он любил меня? – Вопрос вырвался у нее с болью. – Он меня в самом деле любил? Мне необходимо знать это.

– Кеннит – часть меня, – повторил Совершенный. – Но я-то не Кеннит.

Говоря так, он вел сам с собой внутренний спор. Эта женщина носила дитя. Дитя, обещанное ему много-много лет назад. По имени Парагон Ладлак. А дитя нужно было любить. Любить всем сердцем, без всяких там «но».

– Если ты хранишь его воспоминания, ты не можешь не знать правды, – добивалась своего Этта. – Так он любил меня?

– Да. Он тебя любил. – Совершенный дал ей то, в чем она отчаянно нуждалась, а про себя подумал: «Да, во мне память Кеннита, но сам я не Кеннит. Тем не менее я способен лгать не краснея, так же как он. Только с более высокими целями…» – Он любил тебя настолько сильно, насколько его сердце вообще было способно любить.

Вот это, по крайней мере, являлось истинной правдой.

Спасибо тебе!

Чья-то мысль пронеслась четко, мимолетно и неожиданно, словно внезапная дождевая капля. Совершенный попытался было отыскать ее источник, но не сумел. Странно. Ощущение голоса показалось ему очень знакомым. Почти как у Кеннита. Однако мысль пришла извне. Откуда бы?

– Спасибо тебе, – нечаянным эхом отозвалась Этта вслух. – Ты представить не можешь, насколько я тебе благодарна. Спасибо тебе от нас обоих!

И она быстрым шагом покинула бак, оставив Совершенного размышлять над очередной тайной.

Потом впереди в море, на палубе «Пеструшки», неожиданно вспыхнул фонарь. Его трижды подняли вверх и один раз качнули, потом снова прикрыли. Совершенный с некоторым изумлением воззвал к памяти Кеннита. И без труда расшифровал старый пиратский сигнал.

Брэшена вызывали на Проказницу.

* * *

– Хорошо бы тут в самом деле оказалось что-то важное, – ворчал Брэшен, трудясь вместе с Альтией на веслах.

Второй парой весел орудовали Этта с Янтарь. Порывы ветра сдували поредевшие волосы резчицы на испятнанное ожогами лицо. Что до Этты – она смотрела прямо вперед.

– Да уж наверняка, – буркнула Альтия.

Работа была не из легких: догонять передовой корабль, борясь с ветром, волнами и темнотой. Четыре судна значительно сблизились, но не остановились даже ради такой встречи. Проказница вела их сквозь путаницу маленьких островов. Одни островки были иззубренными и отвесными, другие представляли собой всего лишь рифы, над которыми пенились волны. Корабли пробирались медленно, то и дело поворачивая вправо-влево. Брэшен весьма мало сомневался, что, будь прилив чуть пониже, здесь и вовсе пройти было бы нельзя. И только молился, чтобы Проказница с Уинтроу в самом деле хорошо знали дорогу!

Сам Брэшен вполне одобрял намерение Уинтроу как можно дальше оторваться от преследователей. Но нельзя сказать, чтобы он с легким сердцем покинул Совершенного, дабы отправиться на Проказницу. Альтия утверждала, что ее племянник достоин всяческого доверия. Но кто мог поручиться за остальную команду корабля? Равно как за капитанов и пиратов с двух других кораблей? Вынужденный союз – дело чреватое. А у Брэшена были еще слишком свежи воспоминания о сидении в закупоренном трюме тонущего корабля.

Проказница подобрала их, как раз когда снова пошел проливной дождь. Их подняли наверх при свете потайного фонарика. За Проказницей уже тянулись на буксире шлюпки с «Пеструшки» и «Мариетты»: посланцы Совершенного прибыли последними. Когда еще и Этта первой полезла наверх, у Брэшена зашевелились в душе самые черные подозрения. Альтия двинулась было следом, но легкое прикосновение Брэшена остановило ее.

– Я следующим, – проворчал он негромко. – А ты погоди… чуть что – бросай концы и дуй обратно на Совершенного!

– По-моему, тебе нечего опасаться, – начала она, но он лишь мотнул головой.

– Я уже разок тебя потерял, – сказал он. – И снова рисковать не намерен!

– Вот так и мудреют, – заметила Янтарь.

Брэшен же схватил мокрую лестницу и полез вверх. Когда его ладони коснулись поручней Проказницы, он испытал невероятную бурю чувств! Корабль встретил его таким шквалом любви, признательности и тепла, что Брэшен чуть самым немужественным образом не разрыдался на глазах у пиратов. Проказница горячо приветствовала его и радовалась, что он жив и здоров.

Он спрыгнул на палубу, которой его ноги не касались с самого дня пробуждения корабля.

– Брэшен Трелл! – негромким контральто окликнула его Проказница. – А Совершенный неплохо над тобой поработал! Теперь ты чувствуешь нас гораздо, гораздо лучше, чем когда-либо, пока трудился на моей палубе! Так вот, я рада тому, что впервые в сознательной жизни приветствую твое прибытие сюда, на борт!

– Спасибо, – кое-как выдавил он.

Этты нигде не было видно, Уинтроу же стоял под дождем и протягивал ему ладонь для рукопожатия. Застенчивый мальчик, которого Брэшен мельком повидал при кончине Ефрона Вестрита, теперь стоял расправив плечи и смотрел ему прямо в глаза. Да, здоровяком ему никогда не бывать, но настоящим мужчиной он был уже теперь. А тяжкое горе прямо-таки состарило его.

– Полагаю, – сказал он, – ты помнишь, где каюта для карт.

И Брэшен поймал себя на том, что неудержимо улыбается при виде знакомой улыбки. Именно знакомой. У Уинтроу была улыбка Альтии. И вообще, сходством эти двое обладали просто невероятным.

Брэшен оглянулся и увидел Альтию, перелезавшую через борт. Вот и она положила руки на поручни. И внезапно прямо-таки расцвела. Ей навстречу выбежала Малта, и они немедленно заговорили о чем-то, исчезая внутри.

На Янтарь, как показалось Брэшену, соприкосновение с диводревом живого корабля оказало наименьшее влияние. Зато при виде Уинтроу она явно испытала сущее потрясение!

– Мальчишка-раб о девяти пальцах… – вырвалось у нее.

Рука Уинтроу невольно дернулась к щеке. Спохватившись, юноша опустил ее. И покосился на Брэшена: дескать, кто это такая и почему она так на него уставилась?

Янтарь вернулась к реальности, только когда откуда-то из недр корабля стрелой вылетела Йек и стиснула ее в могучих объятиях.

– Уау! – воскликнула воительница. – Да ты выглядишь еще почище меня!..

Уинтроу, улучив момент, поспешил прочь. Брэшен пошел за ним, со смешанным чувством ступая по некогда родной палубе. Да, ничего не скажешь, Кеннит был отменным капитаном. И за чистотой на корабле следил очень внимательно.

Брэшен даже головой покачал, дивясь и досадуя, что такая мысль посетила его.

В каюте для карт было уже полно народу. Присутствовали и Этта, и Малтин жених из Чащоб. Рэйн, кажется, решил упорно не замечать внимания, которое неизбежно привлекала его внешность. Зато сатрап был полон сознания собственной важности. Брэшен выделил взглядом двоих мужчин. Один был настоящий богатырь, другой отличался пышностью одежды. Наверное, это были два других пиратских капитана. Глаза богатыря были красными от недавно пролитых слез. Его рыжеволосый сосед был скорбно-серьезен. Стало быть, о смерти Кеннита они уже знали.

Пленные джамелийские дворяне теснились у стены, вымокшие, напуганные и смертельно усталые. Некоторые по виду были близки к обмороку. Уинтроу закрыл за собой дверь и подождал, пока гости избавятся от мокрых плащей. Потом жестом пригласил всех рассаживаться вокруг стола, а сам остался стоять. Заплаканный капитан уже разливал всем бренди. Брэшен несказанно обрадовался дарующему тепло напитку и даже узнал его запах. Бренди было еще из запасов Ефрона Вестрита, сберегавшихся для особого случая.

Альтия проскользнула к Брэшену и устроилась с ним рядом.

– Какие новости! – торопливо зашептала она. – Когда Рэйн с драконицей улетали из Удачного, моя мама, Кефрия и Сельден находились там и пребывали в полном порядке. – И тут же добавила: – Боюсь, это и все хорошие вести. Моя семья впала в беспросветную нищету, наш дом разграблен, владения обобраны дочиста. Так что живой корабль нам теперь более чем когда-либо… Ой! Потом доскажу!

И она прервалась на полуслове, поскольку все разговоры в комнате успели прекратиться. Пираты смотрели на Уинтроу, стоявшего во главе стола.

Вот он набрал полную грудь воздуха и решительно заговорил.

– Я понимаю, как все вы тревожитесь за свои корабли, которые были вынуждены покинуть. Однако нам необходимо было безотлагательно собраться. Гибель Кеннита вынуждает нас принять немало важных решений. Сейчас я вам расскажу, что решил я. И каждый из вас волен будет выбирать собственный курс.

«Вот оно, – подумал Брэшен. – Парень принял командование, властность в голосе появилась. Интересно, оспорит ли кто-нибудь его право?»

Никто не оспорил. Все молчали, и Брэшен понял, что остальные пиратские капитаны с готовностью подчинились Уинтроу. Они почтительно ждали, и лишь удовлетворенная улыбка сатрапа свидетельствовала: он-то знал, что сейчас будет сказано.

– Договор, – начал Уинтроу, – столь мучительно выработанный Кеннитом, королем Пиратских островов, и Касго, государем сатрапом всея Джамелии, был признан и одобрен присутствующими здесь вельможами.

Это заявление было выслушано в потрясенном молчании. А потом оба капитана – Соркор и Рыжик – вскочили на ноги с победными кличами. Этта подняла глаза на Уинтроу.

– Ты правда сделал это? – изумленно спросила она. – Ты довершил то, что он нам обещал?

– Ну… скорее положил начало тому, – мрачно ответствовал Уинтроу. – Моя сестра Малта проделала основную работу, убеждая их, что такое решение будет воистину мудрым. Правда, работы впереди еще непочатый край.

И он взглядом усадил на место обоих капитанов. Низкий голос Соркора нарушил воцарившуюся было тишину.

– Когда ты мне сказал, что Кеннита больше нет, я уж думал, все наши мечты прахом пошли. Видишь, Уинтроу, какой я маловерный! Кеннит – вот кто знал, что делал! Он выбрал тебя – и все мы не прогадали!

Уинтроу заговорил снова. Его тон был очень серьезен, но в глазах таилось нечто похожее на улыбку.

– Мы хорошо знаем здешние воды, – сказал он. – Думаю, в темноте мы неплохо оторвались от джамелийского флота. Поэтому я предлагаю: как только Соркор и Рыжик вернутся на свои корабли, пусть они, каждый по отдельности, свернут в проливы и пробираются в Делипай. Оттуда надо незамедлительно разослать птиц, собирая весь пиратский флот. А потом – сидеть тихо, ожидая, пока подойдут все корабли.

– А ты, кэп? – спросил Соркор.

Вот так. «Кэп».

– Я отправлюсь с тобой, Соркор, на «Мариетте». Равно как и Этта и наш государь сатрап, а также пленники. То бишь почетные гости, – поправился Уинтроу. И возвысил голос, пресекая возможные вопросы: – Сатрапу необходима наша защита и поддержка. Пусть в Делипае соберется наш флот, и тогда мы отправимся на юг, в столицу, чтобы вернуть сатрапа на трон. Там он сможет представить остальным вельможам наш выстраданный договор, объявляющий его великим союзником королевства Пиратские острова. Что касается наших гостей, о них всячески позаботятся в Делипае, пока это будет происходить. А ты, Этта… – Уинтроу помедлил, потом решительно продолжал: – Королева Этта, избранная Кеннитом, чтобы стоять с ним рядом под парусами, королева Этта, мать еще не рожденного сына Кеннита, поедет вместе с нами, дабы удостовериться, что требования Пиратских островов должным образом признаны и приняты к исполнению. Она будет править от имени сына, пока тот не достигнет должного возраста!

– Ребенок! Так ты носишь его ребенка? – Соркор снова вскочил на ноги, потом подхватил Этту и прижал ее к широченной груди. По лицу могучего пирата катились слезы, которых он и не думал стыдиться. – Чтобы мне никаких больше сражений и фехтования, пока не родишь! – предупредил он новопровозглашенную королеву. И кажется, слегка оскорбился, когда наблюдавший за ним Рыжик попросту взвыл от хохота. Сама королева Этта только моргала. А Соркор, усевшись, все не выпускал ее руку из своей лапищи, словно лишь это могло его убедить: она рядом с ним. И ей ничто не грозит.

– Да, Кеннит оставил нам сына, – подтвердил Уинтроу, когда стих общий гомон. Он смотрел Этте в глаза. – Наследника, к которому перейдет отцовское правление, когда он подрастет. Но до тех пор держать слово, данное Кеннитом, и претворять его замыслы надлежит нам!

Брэшен чувствовал, как судорожно напрягалась Альтия при каждом упоминании имени почившего пирата. Она смотрела на племянника, и глаза у нее были черные-черные. Брэшен отыскал под столом ее руку, и она крепко сжала ее.

В это время неожиданно поднялся сатрап.

– И я сдержу слово, – провозгласил он таким тоном, как будто для всех это было долгожданным подарком. – Минувшие несколько дней воистину убедили меня, что Пиратские острова достойны суверенного правления. Ныне я должен воспользоваться вашей поддержкой, чтобы вернуть себе трон, но как только я окажусь в столице…

– Эй, погодите. А как же Проказница? Почему все перебираются на «Мариетту»? – осведомился Соркор. Кажется, он даже не особо заметил, что перебил его величество.

Уинтроу тотчас завладел ситуацией.

– Проказнице, – сказал он, – надлежит сдержать еще одно обещание, данное Кеннитом. Мы все в долгу перед морскими змеями. Они отправились на север, последовав за драконицей. Однако Проказница утверждает, что в пути им будет необходима ее помощь. Она чувствует, что должна идти следом. И кроме того, это пообещал ей Кеннит. – Он немного помолчал, потом с видимым трудом продолжил: – А я не могу быть там с ней. Я бы очень хотел, потому что сильно тоскую по своей семье. Однако долг удерживает меня здесь еще на некоторое время. – И он наконец-то посмотрел на тетку. – Я должен просить Альтию Вестрит отвести Проказницу на север. Йола уже высказался от лица команды. Люди будут слушаться ее, ибо таково было желание Кеннита. Я только должен предупредить тебя, Альтия. Проказница, в свою очередь, пообещала Кенниту возвратиться, когда ее долг перед змеями будет исполнен. Она и сама желает того же. Поэтому вам с ней следует препроводить змей домой, рассказать о нас в Удачном, а после этого вернуться. Обеим.

Альтия уже открыла рот говорить, но Уинтроу поднял руку, и, о чудо, она послушалась и промолчала. Уинтроу же перевел взгляд на Брэшена, молча смотревшего на него. Брэшен, собственно, подозревал, что примерно так все и будет, но тем не менее голова у него пошла кругом. Уинтроу только что взял и отобрал у него Альтию. Ее снова призывали обязанности перед кораблем и семьей. К тому же исполнялась ее заветная мечта: она будет капитанствовать на Проказнице и с торжеством отведет ее обратно в Удачный. Правда, потом ей придется доставить Проказницу в Делипай. Сможет ли она после всего этого оставить свой корабль и вернуться к нему? Ох, сомнительно что-то. Брэшен еще держал ее крепко за руку, но на самом деле ее с ним уже не было.

Он еле смог сосредоточиться на том, что говорил дальше Уинтроу.

– Ты, Брэшен Трелл, и Совершенный вольны идти отсюда, куда пожелаете. Я лишь прошу, чтобы Совершенный сопровождал Проказницу и змей вверх по Дождевой реке. Проказница, видишь ли, говорит, что два живых корабля справятся не в пример лучше одного. Ну и Малта с Рэйном, несомненно, захотят совершить это путешествие вместе с вами!

Ко всеобщему удивлению, Рэйн подал голос.

– Нам непременно понадобятся оба живых корабля, – сказал он. – Как раз в эту сторону двигалась такая тьма калсидийцев! Один корабль будет нести стражу, второй – драться.

– Вообще-то кое-какие слухи до нас доходили, – встревоженно нахмурился Уинтроу. – Но это были всего лишь слухи.

– Слишком правдивые, к сожалению, – сказал Рэйн. И повернулся в кресле, обращаясь к стоявшим у стены джамелийским вельможам и обводя их взглядом медных светящихся глаз. – Пока мы с Тинтальей летели на юг, мы то и тело видели калсидийские парусники, сопровождаемые галерами. Всем вам отлично известно, что именно таким порядком они идут в серьезный военный поход. И я крепко подозреваю, что цель нынешнего похода – город Джамелия. Полагаю даже, калсидийцы решили про себя: хорошо бы, конечно, пограбить Удачный, но это мелкая добыча, не стоящая, чтобы ради нее биться с драконицей!

Следом взяла слово Малта.

– Вижу по вашим лицам, что вы в нас сомневаетесь, – сказала она. – Но я видела их первый налет на Удачный. А Рэйн присутствовал при последнем по счету. Ваши калсидийские собратья по заговору явно не сочли нужным вас дожидаться. Они решили сами, еще до вашего прибытия, прикарманить все наиболее ценное. И мало верится мне, что они имели в виду передать захваченный Удачный вашим сыновьям и младшим братьям, которых у нас называют «новыми купчиками». А когда им не досталось в Удачном легкой добычи, которую вы им пообещали, когда налетела Тинталья и помогла нам отстоять город, они устремились на юг. Вот таковы люди, которых вы себе избрали в союзники! Ваш сатрап действовал гораздо мудрее… Вы-то подписали нынешнее соглашение лишь по принуждению. Я знаю это; я читаю в ваших сердцах. Вы уже сейчас готовы при малейшей к тому возможности пойти на попятный, хотя это и было бы величайшей глупостью на свете! Наоборот, вам следовало бы всемерно споспешествовать его союзу с Пиратскими островами. Ибо когда сюда нагрянут калсидийские корабли-матки со свитами хищных галер, вам ой как понадобятся любые друзья, способные биться за вас! – И она, подобно Рэйну, обвела глазами понурых вельмож. – Помяните мое слово, джамелийцы. Эти захватчики не ведают милосердия!

Брэшен поневоле вспомнил, как едва ли год тому назад Малта, если можно так выразиться, пробовала на нем свои чары. Слушая ее теперь, он с восхищением наблюдал, как былое хитроумие ветреной девочки вызревает в истинное дипломатическое искусство. Зря ли кое-кто из пленных дворян уже обменивался взглядами: слова Малты явно произвели на них впечатление. И даже сатрап, похоже, был ею доволен. Во всяком случае, он кивал головой с таким видом, словно она лишь высказала вслух его собственные мысли.

* * *

Малта зажала уши руками еще прежде, чем Рэйн услышал какой-либо звук. А когда и его слух стал способен различить услышанное Малтой, Рэйн согнулся в три погибели с нею рядом. Остальные принялись дико озираться.

– Змеи вернулись! – плачущим голосом вскрикнул один из вельмож.

– Нет… Это Тинталья! – ответил Рэйн.

Его уже снедало страшное беспокойство. Драконица летела к ним и отчаянно звала на помощь. Рэйн вскочил и бросился к двери, и за ним последовали все сидевшие за столом. Малта схватила его за руку и выбежала на палубу с ним вместе. Они задрали головы навстречу темноте и дождю. И вот над ними пронеслась Тинталья – едва различимый высверк сини и серебра на фоне пасмурного ночного неба. Она тяжело, устало работала крыльями. Вот она заложила широкий круг – и опять закричала. К немалому удивлению Рэйна, ее крик не остался без ответа. Проказница завопила так, что палуба задрожала и загудела. К ее голосу тотчас присоединился низкий бас Совершенного.

Малта замерла, благоговейно глядя в небеса. Когда стихли раскаты драконьей переклички, она вопросительно оглянулась на Рэйна.

– Она просит о помощи?

Рэйн невольно фыркнул.

– Просит? Какое там. Она требует, чтобы ей помогли! Наша Тинталья очень редко о чем-либо просит.

Эти черствые слова должны были отчасти скрыть его испуг. И как же ему было не испугаться! Они с Тинтальей узнали друг друга достаточно хорошо, и сейчас он безошибочно распознал ее страх. Он отлично чувствовал и усталость драконицы, и глубокое горе, охватившее ее душу.

– Я не понимаю всего, – пробормотала рядом Малта. – Хотя удивительно, скорее, то, что я вообще хоть что-то поняла.

– Чем больше времени ты с нею проводишь, – тихо ответил Рэйн, – тем яснее ты воспринимаешь ее. Причем без помощи слуха.

В это время голоса драконов снова потрясли небеса над их головами. Матросы на палубе с любопытством таращились в небо, где кружила тварь из легенды, либо, наоборот, прятались кто где мог. Рэйн смотрел вверх, не обращая внимания на дождь, хлеставший его по лицу. Потом он заговорил – громко, чтобы его услышали даже сквозь крики кораблей, отвечавших драконице.

– Тинталья совсем вымоталась, – заявил он. – Она повела змей, но оказалось, что им за ней не угнаться. Ей пришлось все время кружить, чтобы они не отстали. К тому же она не охотилась и не кормилась из страха покинуть своих змей хоть ненадолго. Потом они встретили калсидийский корабль, и калсидийцы напали на нее. Они не смогли причинить ей особого вреда, но змеи ополчились на корабль. – Рэйн перевел дух. – И оказалось, что там знают, как убивать змей. Стрелки убили шестерых из Клубка, прежде чем корабль был потоплен. – Горе, ярость и гнев, излучаемые живым кораблем, обуревали его. – Теперь Клубок устроился на ночной отдых, а она полетела просить нашей подмоги! – И он умоляюще обернулся к пиратским капитанам. – Темнота застала ее в полете. Ей необходим песчаный берег для приземления. Да, в общем, любой берег. И хорошо бы там горел огонек, чтобы направить ее!

– А илистый берег подойдет? – неожиданно спросил Соркор. – Он, конечно, малость скользкий, но все же будет помягче скалы.

– Смердючий остров, – кивнула Этта.

– Он тут совсем недалеко, – подхватил Рыжик. – Кажется, она каждый раз пролетает прямо над ним, когда кружит. Правда, кораблю там непросто. Больно мелководно!

– Можно подойти на шлюпке и с разгону выброситься на берег, – отмахнулась Этта. – И там полным-полно плавника для костра!

– Значит, надо немедленно отправляться! – сказал Рэйн и вновь обеспокоенно посмотрел в небо. – Если мы не поторопимся, ей плохо придется! Она до предела изнурена!

Глава 37

Воля драконицы

Сырой плавник все никак не хотел разгораться. Пока Рэйн сражался с трутом, который порывался унести ветер, Малта сняла плащ и затолкала его в кучу собранного хвороста. Рэйн вскинул глаза на звон разбиваемого стекла и увидел, что Малта расколотила о дрова свой фонарь, заправленный маслом. Вспыхнуло пламя и стало лизать края ткани. Рэйн было испугался, что огонь тут и погаснет, но нет – упорные язычки живо подсушили ветки потоньше, и очень скоро дерево затрещало, уверенно разгораясь. К тому времени Малта уже спряталась от непогоды под его, Рэйна, плащом. А когда ее брат несколько косо на них посмотрел, Малта надменно вздернула подбородок, с вызовом поглядела ему в глаза и смотрела, пока он не отвернулся. Она успела вымокнуть и, дрожа, крепко прижималась к Рэйну. Тот воспользовался темнотой, обнял ее и вдохнул аромат ее волос. Потом, осмелев, поцеловал куда-то в макушку. Тонкие чешуйки, проступавшие на ее гребне, защекотали его лицо, а Малта невольно вздрогнула. Он почувствовал, каким жаром вдруг налилось ее тело. Она подняла голову и посмотрела на него. Удивление только усилило бледное свечение ее глаз, глаз жительницы Чащоб.

– Рэйн, – ахнула она, не зная, восторгаться или сердиться. Потом все-таки поджала губки. – Ты не должен…

– А ты точно уверена? – поинтересовался он.

– Пока мой брат смотрит, – лукаво поправилась она.

Костер пылал уже вовсю. Рэйн с беспокойством смотрел в небо. Он уже довольно долго не слышал, чтобы Тинталья проносилась над головой, но ее волнение по-прежнему передавалось ему. Она все так же была где-то там, наверху. Рэйн оглянулся на людей, что вместе с ним вышли на берег. Смердючий остров вполне соответствовал своему малосимпатичному имени. Все они стояли по колено в зловонной грязи. А капитан Рыжик, к своей немалой досаде, успел еще и упасть в эту дрянь. Так что, может, теперь он и жалел о том, что решился вблизи посмотреть на драконицу!

От первого костра уже запалили второй. В море поодаль от острова закричали живые корабли, и драконица ответила им издалека.

– С дороги! – предостерегающе закричал Рэйн.

Тинталья обрушилась прямо сверху, отчаянно молотя крыльями, сражаясь и с дождем, и с порывистым ветром. Рэйн ждал, что, более не обремененная живым грузом, она приземлится легко и изящно. Не тут-то было. Илистая грязь, как и предрекал Соркор, была скользкой донельзя. Выставленные вперед лапы драконицы поехали по нему, грязь полетела во все стороны из-под бешено работающего хвоста. Тинталья кое-как остановилась, едва не въехав прямо в костер, и сердито сверкнула глазами: подобное приземление плохо сочеталось с ее представлением о драконьем достоинстве.

Она отряхнула мокрые крылья, обдав людей дополнительной порцией грязи.

– Какой болван выбрал этот берег? – осведомилась она рассерженно. И тотчас спросила: – Поесть приготовили?

Ее ждали две огромные бочки со свиной солониной.

– Гадость несусветная, – кривилась она, торопливо заглатывая. – Липкая, соленая да еще и нарезанная – толком не укусишь.

И, покончив с трапезой, драконица проследовала к протекавшему неподалеку ручью.

– Какая громадная… – благоговейно выдохнул Соркор.

Рэйн подумало том, что, оказывается, успел привыкнуть к великолепию Тинтальи. Что до Малты, она должна была кое-что помнить со времен их совместного сновидческого путешествия. А вот остальные действительно впервые увидели настоящего живого дракона. Да еще вот так – вплотную.

– Она – сама красота во плоти и в движении, – прошептала Янтарь. – Теперь я понимаю, что имел в виду Совершенный. Вот он, настоящий дракон. Все прочее – неуклюжие подделки.

Йек наградила подругу презрительным взглядом.

– А мне так драконы Шести Герцогств были в самый раз, – заявила она. – И тебе подошли бы как миленькой, если бы ты пожила под страхом Перековки. Впрочем, – неохотно добавила воительница, – она действительно потрясает!

Рэйн тщетно силился понять, о чем они говорили, но так и не понял.

– А я все гадаю, как должна была бы выглядеть Проказница, – негромко проговорила Альтия.

В ее глазах плясали отсветы огня. Она смотрела на драконицу, чей силуэт смутно угадывался в темноте.

– Или драконы Совершенного, – добавил Брэшен, верный своему кораблю.

Рэйн при этих словах испытал мучительное чувство вины. Это ведь его семья превращала нерожденных драконов в живые корабли. Так не настанет ли день, когда им придется платить по счетам? Он прогнал эту мысль.

Тинталья вернулась от ручья, не просто утолив жажду, но и отмыв бо́льшую часть грязи с брюха и крыльев. Серебряные глаза зло сверкнули на Рэйна.

– Я, кажется, говорила о песке! – попрекнула она его. И наклонила громадную голову, рассматривая собравшихся двуногих. – Отлично, – похвалила она. И тут же перешла от упреков к требованиям: – Вам придется сложить еще один костер подальше от берега, где ил сменяется камнем. Камень, конечно, не самое уютное лежбище, но на нем всяко лучше, чем в грязи. А мне сегодня необходимо отдохнуть!

В это время она заметила Малту. И ее глаза сразу замерцали ярче, сияя, как две полные луны.

– Выйди к свету, маленькая сестра, – сказала она. – Дай как следует тебя рассмотреть!

Рэйн успел испугаться, что Малта промедлит, замешкается и тем оскорбит драконицу, но девушка смело вышла вперед. Глаза Тинтальи обежали ее всю, от гребня на голове до самых ног, и в голосе появилась заметная теплота.

– Я вижу, – сказала она, – ты получила награду за участие в моем избавлении, маленькая королева! Алый гребень! Поверь, он принесет тебе немалое наслаждение. – Малта покраснела, и драконица весело хихикнула: – Как, неужели ты до сих пор не поняла, что к чему? Значит, еще поймешь. И тебе предстоит очень долгая жизнь – успеешь распробовать. – И Тинталья перевела взгляд на Рэйна, чтобы одобрительно кивнуть ему: – Ты сделал хороший выбор. Она станет королевой Старших и будет говорить от лица драконов. То-то Сельден обрадуется, узнав, что она тоже изменилась! Он ведь, знаешь ли, беспокоился, по нраву ли ей придутся случившиеся с ним перемены.

Рэйн неловко улыбнулся. Он еще не успел сообщить Вестритам о том, как изменился Сельден. Все посмотрели на него, но Тинталья отвлекла их, сказав:

– Я буду спать ночью, а утром, перед полетом, мне понадобится еще еда. Клубок отдыхает к северу отсюда, на порядочном расстоянии. По крайней мере, до утра змеям ничто не грозит. – Она моргнула, и серебро ее глаз холодно замерцало. – Я, естественно, расправилась с теми, кто посмел их обидеть. Но мои змеи очень устали. Даже будь они в хорошем теле и полной силе, за драконом в полете им не угнаться. В прежние времена сразу несколько наших присматривало бы за ними в пути, да и среди них нашлось бы немало обладателей памяти, способных указать путь. А у них есть только я и одна-единственная такая змея!

Тинталья решительным движением вскинула голову, но Рэйн-то видел, какое отчаяние крылось за показной смелостью. И он всем сердцем отозвался на ее боль, забыв о мелких обидах.

– Я переговорила с живыми кораблями, – продолжала она. – Совершенный поведет моих змей на север. Команда этого корабля поможет мне защищать их. Совершенный будет становиться около них на якорь каждую ночь, когда я волей-неволей должна посещать сушу, чтобы охотиться и отдыхать!

– Оба живых корабля пойдут на север, – смело подал голос Уинтроу. – Мы уже приняли решение.

– Которое меня нимало не интересует! – резко перебила драконица. – Или, может, ты думаешь, что вы по-прежнему «владеете» живыми кораблями? Проказница пойдет на юг, в тот ваш большой город. С ней отправятся мои Старшие. Они будут говорить от моего имени, снаряжая корабли зерном и всяким припасом для рабочих. Они будут нанимать умельцев, которых выберет Рэйн, они будут уведомлять жителей этого города об иных требованиях, которые им предъявят драконы. Они…

– Требования? – холодно осведомился Уинтроу.

Он стоял в напряженной позе, оскорбленный до глубины души.

Драконица раздраженно повернулась к Рэйну.

– Так ты что, ни о чем еще им не рассказал? А чем же ты целый день занимался?

– Если припоминаешь, ты сбросила меня в самую гущу морского сражения, – отозвался житель Чащоб. – Так что, с твоего позволения, мы весь день занимались тем, что пытались остаться в живых!

– Если уж на то пошло, – сказала Тинталья, – я припоминаю, что моих змей подвергали опасности ради мелочных людских целей. Вы, люди, вечно вздорите между собой и убиваете друг дружку. – И она обожгла взглядом всех сразу: – Этого нельзя больше терпеть! Вы отставите все подобные делишки до того времени, пока не будут достигнуты мои цели, – или бойтесь моего гнева! – И Тинталья вскинула голову, полуразвернув крылья. – Кстати, мои Старшие присмотрят еще и за этим. Больше ни единому кораблю не будет позволено обижать морского змея или змею. И никаких мелких свар между двуногими, если это может как-то помешать необходимым поставкам в Дождевые чащобы. Вы также не…

Однако Уинтроу не так-то просто было застращать.

– Да что ты за такое высшее существо, чтобы силой распоряжаться нашими жизнями? – сказал он. – В твоих великих предначертаниях, похоже, никак не учитываются наши мечты, наши планы, наша гордость, наконец?

Драконица потупилась, как будто серьезно обдумывая услышанное. А потом наклонилась близко к нему – так близко, что ветер ее дыхания раздул на нем одежду.

– Я – драконица, человечек. А что до великих предначертаний – то да, ваши мечты, планы и гордость почти никак не учитываются. Ваши жизни просто слишком мимолетны, чтобы с ними считаться! – Она помолчала, а когда заговорила опять, Рэйн мог поклясться, что она пыталась вложить в свои слова какую только могла доброту. – За исключением тех случаев, разумеется, когда вы помогаете драконам. Когда вы справитесь с тем, о чем я сейчас говорила, новые поколения моего народа будут помнить ваше деяние. Может ли человек рассчитывать на высшую честь, нежели эта?

– Человек может рассчитывать, что проживет свою короткую и незначительную жизнь так, как он сам считает нужным, – парировал Уинтроу. Он ни на шаг не отступил перед драконицей. Рэйн посмотрел на разворот его плеч, на линию рта – и понял, что упрямство у них с Малтой было фамильное.

Драконица начала раздувать грудь.

Малта поспешила к ним и решительно встала между Тинтальей и своим братом. Она бесстрашно смотрела то на драконицу, то на Уинтроу.

– Мы все слишком устали, чтобы сейчас еще торговаться! – сказала она.

– Торговаться! – презрительно бросила Тинталья. – О нет, только не это. Уж эти люди с их бесконечными сделками!

– Правильно, – съязвил Уинтроу. – Насколько проще убить всякого, кто с тобой не согласен!

Малта крепко взяла брата за плечо.

– Нам всем нужно выспаться! – твердо проговорила она. – Даже тебе, Тинталья, необходим отдых. Утром, на свежую голову, каждый изложит, что ему требуется. А иначе мы ничего не достигнем!

* * *

Альтия вскоре пришла к выводу, что драконица в итоге будет единственной, кто в эту ночь действительно отоспится. Люди же снова собрались вместе, на сей раз на «Пеструшке», ибо капитан Рыжик расхвастался, будто у него есть запас кофе да и комната для карт самая просторная. Что до Альтии, она уже испытывала завистливое восхищение, наблюдая, какой талант обнаружила Малта к торговле и переговорам. Частично способность управляться с людьми наверняка передалась ей от бабушки Роники, но решающую роль, без сомнения, играло ее врожденное обаяние. И первое, чего она добилась, – это усадила джамелийских вельмож со всеми вместе за стол. Альтия нечаянно подслушала обрывок ее спора с надувшимся было сатрапом. «Ты поставишь их к себе на службу, указав им, что она отвечает их интересам, – горячо настаивала она. – Если ты будешь продолжать втаптывать их в грязь, получишь свору продажных шавок, вечно готовых цапнуть тебя сзади за пятку. А если они почувствуют себя участниками событий, то навряд ли в дальнейшем отрекутся от твоего договора!»

И сатрап – вот уж диво дивное – уступил ее настоянию. Другой гениальной идеей Малты было всех накормить, а за дело браться уже потом. Так что в итоге все собрались вокруг стола у капитана Рыжика с настроениями гораздо благостней прежнего. К тому же Малта явно успела посовещаться с Рэйном наедине, ибо она первым долгом поднялась и объявила, что какие-либо обсуждения будут полностью бесполезны, пока она подробно не расскажет о событиях в Удачном. И она начала говорить, и Альтия, хоть и слушала ее с большим интересом, пристально наблюдала за лицами собравшихся. У джамелийских вельмож, например, волосы прямо-таки поднялись дыбом, когда они постигли всю полноту предательства калсидийцев. Этта сидела тихо и молча внимала. Янтарь не сводила завороженного взгляда с Уинтроу, предаваясь каким-то напряженным и почти трагическим размышлениям. Брэшен, сидевший подле Альтии, против обыкновения помалкивал, лишь сжимал под столом ее руку горячей ладонью. Он заговорил всего один раз – когда Рэйн стал описывать разрушения, причиненные Трехогу землетрясением. Тут Брэшен подался вперед и, привлекая внимание, легонько пристукнул по столу ладонью. И спросил Рэйна:

– С каких пор торговцы из Дождевых чащоб так открыто говорят о своих делах среди чужаков?

Рэйн не обиделся. Он кивнул Брэшену, благодаря за заботу, и ответил:

– Мы поняли, что пора нам становиться частичкой большого мира. Иначе смерть! И я не говорю здесь ничего такого, о чем уже не говорилось бы в открытую в городском Собрании Удачного. Пришло время нам делиться своими секретами – или, охраняя их, так и погибнуть!

– Ясно, – ответил Брэшен очень серьезно. И откинулся в кресле.

Когда Рэйн кончил рассказывать, Уинтроу поднялся, требуя внимания. По мнению Альтии, он от усталости еле стоял на ногах. К его некоторому удивлению, в его голосе прозвучала нотка этакого веселого отчаяния:

– Если учесть то, что поведал нам Рэйн, а также истинную природу наших живых кораблей, полагаю, нам следует исполнить желания Тинтальи…

– Если живые корабли на ее стороне, у нас, боюсь, и выбора особого нет, – согласилась Альтия.

Рэйн обратился к Малте, но услышали все.

– Тебе, наверное, хочется поехать не в Джамелию, а прямо домой?

Малта быстро глянула на брата, на тетку. И громко ответила, прямо глядя ему в глаза:

– Я поеду туда, куда поедешь ты!

За этими словами последовала тишина. Малта разрядила ее, как ни в чем не бывало повернувшись к господину Криату.

– Итак, – сказала она, – как вы все слышали, драконица хочет, чтобы мы устроили поставку съестных припасов в Дождевые чащобы. Дело за малым: выяснить, кто из верных дворян нашего государя сатрапа завоюет честь заняться этими поставками!

Криат озадаченно свел брови. Малта смотрела ему в глаза, не отводя взгляда и ожидая, когда же до него дойдет смысл ее предложения. И вот наконец Криат торжественно прокашлялся. А когда заговорил, то стал оглядывать своих товарищей, легонько кивая, призывая их его поддержать.

– Государь сатрап Касго, – сказал он. – Полагаю, я не одинок в понимании и приятии государственной мудрости, что сподвигла тебя заключить этот союз. Право слово, – тут он улыбнулся Малте, – я рад предложить полномочным представителям драконицы свою всемерную помощь. В Джамелии я владею, помимо прочего, немалыми зерновыми угодьями и стадами мясного скота. Взаимовыгодная торговля с народом Чащоб наверняка многократно покроет убытки, связанные с необходимостью отказа от земель, пожалованных мне в Удачном!

Вот за такой торговлей и минула у них большая часть ночи. Альтия молча внимала происходившему. Она сознавала, что у нее на глазах закладывалось начало новой истории мира. И еще она отдавала должное мудрости Тинтальи, решившей отправить «своих Старших» в Джамелию полномочными представителями. Они не просто наладят оживленные торговые связи между столицей и Дождевыми чащобами. Они – в особенности Рэйн – еще и дадут возможность джамелийцам воочию увидеть чешуйчатое, медноглазое лицо не такого уж далекого завтра.

Крайняя усталость сообщала Альтии чувство удивительной легкости, заставляла созерцать происходившее как бы со стороны. Корабль жизни миновал необыкновенно важную поворотную точку, впереди его ждало быстрое течение. И было уже понятно, что новый мир, которым будут владеть не только люди, но и драконы, во главу угла положит переговоры, а не военную силу. Ибо здесь, в этой каюте, они по кирпичику этот самый угол выкладывали. Когда на Альтию снизошло такое понимание, она попыталась поймать взгляд Янтарь и удостовериться, что и та думала о том же. Но нет – резчица по-прежнему разглядывала Уинтроу.

Ну а джамелийские вельможи вполне уже разобрались, откуда дул ветер и в чем состояла их выгода. Вскоре они уже яростно состязались за то, кому устанавливать цены на хлеб. И даже попробовали отстоять какие-то свои права, касавшиеся Удачного. Но с этим у них ничего не вышло: Малта и Рэйн встали насмерть и ни на какие уступки не пошли. У Альтии даже отлегло от сердца – эти двое отстаивали интересы своих народов столь же ревностно, как и интересы драконицы.

Ночь продвигалась к рассвету. Дворяне торговались между собой, заключая частные сделки, сатрап следил за тем, чтобы должный процент от прибылей отчислялся в казну, а Уинтроу, Этта и два капитана не уставали напоминать остальным, что Пиратским островам будет причитаться мзда со всех товаров, провозимых через их территорию.

В конце концов Альтия начала клевать носом. И, вздрогнув, проснулась оттого, что Брэшен подтолкнул ее локтем.

– Кончили, – шепнул он ей.

И действительно, мужчины за столом подписывали последние бумаги, а Уинтроу подавал руку Этте. «Королева», впрочем, руку не взяла, поднялась сама и повела плечами, разминая затекшие мышцы. Глядя на нее, Альтии и самой захотелось незаметно потянуться. А заодно и выяснить, долго ли она дремала, сидя за столом.

– Я не пропустила что-нибудь, что нас касается? – негромко спросила она.

– Ничего такого, за чем тебе следовало бы присмотреть, – ответил Брэшен. – За Рэйном и Малтой наш Удачный был как за каменной стеной. А когда джамелийцы особенно упирались, мы с Пиратскими островами выступали против них сообща! – И Брэшен коротко рассмеялся. – Знаешь, я тут слушал и все гадал, как бы это понравилось твоему покойному батюшке? Во всяком случае, Малтой он по уши гордился бы, это уж точно! Вот кто воистину рожден торговаться и переговоры вести. Сразу видно породу!

Он так восхищался ее племянницей, что Альтия даже ощутила легкий укол ревности.

– Ну и теперь что? – по-прежнему тихо спросила она.

Все успели подняться на ноги, и заспанный корабельный юнга уже собирал на серебряный поднос кофейные кружки.

– Теперь, – сказал Брэшен, – мы можем поспать несколько часов, после чего распрощаемся и снова поставим паруса.

Говоря так, он не глядел на нее. Альтия вышла за ним следом на палубу. Стылый ночной воздух был истинным благословением после духоты, царившей в каюте. Тем паче что и дождь прекратился.

– Как ты думаешь, – спросила она, – драконица пойдет на наши условия?

Брэшен устало потер кулаками глаза.

– А какие условия? Мы лишь просим ее помочь в том, что она же сама нам предначертала. Положить конец пограничным войнам кругом Внутреннего прохода. Ну а лучший способ добиться здесь мира – это выгнать к такой-то матери калсидийцев. А после того, что упомянутые калсидийцы не далее как вчера причинили ее драгоценным змеям, я думаю, Тинталья с радостью поможет нам их расчехвостить. Остальное – так, мелочи, политическая борьба. – Брэшен тряхнул головой. – Так что, я полагаю, все произошло должным образом. Если не считать того, что нам еще предстоит выслушивать ее указания.

Альтия кивнула.

– Это и меня беспокоит, – сказала она. – Как подумаю, сколько мы боролись, дрались, путешествовали в неизвестность… И все ради того, чтобы с небес спустилась драконица и объявила: «Отныне вы будете жить так-то и так-то». Не очень-то мне по нраву, что она вот так нами распоряжается и единолично решает, кто что будет делать и куда поплывет! И тем не менее, – она передернула плечами, и у нее вырвалось что-то похожее на смешок, – тем не менее я испытываю почти облегчение при мысли о том, что меня избавят кое от каких решений. Лишняя тяжесть с плеч, да и только!

Брэшен криво улыбнулся и кивнул:

– Да, многие это именно так и воспримут.

– Эй, Удачный! – отвлек Альтию оклик Соркора. – Следите за течениями, – предостерег их с Брэшеном пиратский капитан, уже спускавшийся к своей шлюпке. – Они тут довольно коварные, особенно когда прилив поворачивает. Советую проверить, как держат якоря, и оставить на вахте матросов понадежнее!

– Спасибо! – отозвалась Альтия за себя и за Брэшена.

Богатырь-пират – насколько она успела составить о нем впечатление – понравился ей. Он как раз хлопотал кругом Этты – к немалой досаде последней, – помогая ей перебраться в шлюпку Проказницы. Малта и Рэйн были уже там. Малта устало склонила голову на плечо Рэйна, и это заставило Альтию невольно нахмуриться, но тут она заметила нечто еще более странное. Янтарь тоже оказалась в шлюпке Проказницы!

– Я слышала, как она говорила Уинтроу, дескать, ей нечто очень важное надо с ним обсудить, – сообщила Альтии Йек, подошедшая сзади. – Парень вначале не особенно жаждал ее общества, но от нее поди отделайся! Кого угодно проймет, когда у нее лицо делается такое… такое… ну, ты поняла!

– Значит, – спросила Альтия, – только мы трое возвращаемся на Совершенного?

– Не угадала. Только вы двое, – хмыкнула Йек. – Меня, видишь ли, пригласили чуток задержаться на «Пеструшке»!

Альтия повела глазами и – ну конечно! – тотчас увидела молодого красавца пирата, что стоял, прислонившись к мачте, и явно дожидался чего-то.

– Двое, значит двое, – пожала плечами Альтия и оглянулась на Брэшена. Но его уже не было рядом. Она огляделась, потом перегнулась через борт и увидела, что Брэшен вставлял весла в уключины своей шлюпки. – Эй! – крикнула она раздраженно и не спустилась, а скорее съехала к нему по веревочной лестнице. И спрыгнула в лодочку нарочно так, чтобы хорошенько раскачать ее. – Мог бы и сказать, что мы уже отправляемся!

Брэшен непонимающе смотрел на нее некоторое время. Потом оглянулся на шлюпку Проказницы.

– Когда Янтарь отправилась туда, – проговорил он, – я решил, что и ты с ней.

Альтия поглядела вслед шлюпке. Потом туда, где тихонько покачивалась на якоре Проказница. Ее силуэт едва угадывался в потемках. Последняя ночь на борту родного корабля, перед тем как распроститься уже окончательно? Что ж, может, так и следовало поступить. Смутная память шевельнулась в ней, вернее тень или эхо воспоминания: она как будто уже принимала когда-то такое решение. А именно в день пробуждения Проказницы. Тогда она повздорила с Кайлом и в сердцах убежала прочь с корабля, чтобы напиться по каким-то тавернам, где в конце концов ее и подобрал Брэшен. А с кораблем она тогда так и не попрощалась. О чем впоследствии и жалела долго и горько. Может, проведи она ту ночь на борту, вся дальнейшая жизнь сложилась бы иначе? Альтия вновь посмотрела на Брэшена: он сидел, держа весла над водой. Если бы вправду можно было переиграть прошлое – пошла бы она на это, зная заранее, что в таком случае судьба уже не сведет их вместе?

Ну да что толку гадать. Минувшего все равно не изменишь. И Проказница больше не была ее кораблем. Они с нею обе понимали это. А посему – что еще можно было ей сказать, кроме как «до свидания»?

И Альтия оттолкнулась от борта «Пеструшки», потом перебралась на банку и села около Брэшена.

– Давай весло.

Он молча подал ей рукоять, и они вдвоем погребли в сторону Совершенного. Очень скоро им пришлось вспомнить предупреждение Соркора. Течение вправду оказалось коварным, так что по крайней мере Альтии пришлось выложить все остатки сил, удерживая шлюпку на курсе. Брэшен, похоже, тоже выкладывался полностью. Во всяком случае, за всю дорогу он не промолвил ни слова.

Заспанный Клеф бросил им конец, и Симой ворчливо приветствовал вернувшегося капитана. Брэшен передал ему слова Соркора о коварстве здешних течений, потом распорядился поставить двоих на вахту, а остальных отправить спать.

– Мы пойдем на север, – немедленно предположил Совершенный.

– Похоже на то, – отозвался Брэшен устало. – Морских змей будем провожать. Вот уж не думал никогда, что однажды этим займусь! Хотя, так-то говоря, а многое ли у меня по задуманному выходило?

– Да неужели тебе нечего про драконицу мне рассказать? – прорвало вдруг Совершенного. – С ума сойти! Впервые увидел вблизи драконицу – и ни слова о ней?

Брэшен начал медленно расплываться в улыбке. Потом положил руки на поручни, и Альтия отметила про себя, что так он делал всегда, когда разговаривал с кораблем.

– Кораблик, да у меня просто слов подходящих нет! – заявил он пылко. – Между прочим, живой корабль тоже словами не описать. И по той же причине!

Сердце Альтии наполнилось гордостью. Как ни был вымотан Брэшен, у него хватило ума всячески подчеркнуть близкородственную связь живых кораблей и драконов, в то же время не дав Совершенному повода для скорби об утраченном навсегда.

– А ты, Альтия? – спросил корабль.

«Это не Кеннит, – твердо сказала она себе. – Не Кеннит! Это Совершенный! Тот Совершенный, на чьей палубе я играла ребенком, тот самый, что занес меня в этакую даль и многое вытерпел ради успеха моего сумасшедшего предприятия…»

И оказалось, что с этим Совершенным она была вполне способна общаться.

– Она невероятно прекрасна, кораблик. Ее чешуя подобна живым самоцветам, а глаза – точно полная луна, отраженная в море. Но, по совести говоря, заносчивости у нее немерено! Тяжеловато, однако, когда твоей жизнью начинают с налету распоряжаться, словно так тому и следует быть.

Совершенный рассмеялся.

– Чтобы иметь с ней дело, – сказал он, – следует погуще намазывать язык медом. Королевы вроде нее падки на лесть даже больше, чем на мясо! А что касается заносчивости… Полагаю, пришла пора людям научиться не только отдавать приказы, но и самим их получать!

Брэшен чуть не захохотал:

– Вот это справедливо, кораблик. Да уж, справедливо. Ты поглядывай сегодня ночью за якорем, хорошо?

– Есть такое дело. Спите спокойно!

Уж не произнес ли он это последнее пожелание чуточку иронично? Альтия покосилась на него через плечо. И натолкнулась на взгляд бледно-голубых глаз. Потом Совершенный подмигнул ей. «Вполне в его духе, – напомнила она себе. – И сказать такое, и подмигнуть. Он не Кеннит. Не Кеннит!»

Войдя в каюту Брэшена, она увидела свои вещи сложенными в уголке и недоуменно подняла бровь.

– В твою каюту мне пришлось вселить Маму, – почти извиняющимся тоном объяснил Брэшен.

Последовало мгновение неловкого молчания. Но потом Альтия присмотрелась к широкой капитанской кровати с ее мягким тюфяком и грудой теплых одеял – и больше не могла отвести от нее глаз. Спать, спать, спать, пока не разбудит кто-нибудь бессердечный. Тем более что появилась драконица и ей, Альтии, больше ничего не надо было решать. Ну так почему бы не завалиться на боковую, и пусть кто-нибудь скажет ей, что произойдет дальше.

Она со вздохом уселась на краешек кровати и стащила с ног сапоги. Пот пропитал ее кожу, а одежду – ил Смердючего острова. Альтия сама казалась себе липкой. Впрочем, какая разница?

– Мыться не пойду, – предупредила она Брэшена. – Сил нет.

– Вполне тебя понимаю, – сказал он. Его голос стал очень низким и глубоким.

Он подсел к ней и ласково распустил ее волосы, которые она связала в узелок, чтобы не мешались. Она замерла, ощутив его прикосновение, и вдруг до нее дошло, что она стискивает зубы. Альтия заставила себя расслабиться и перевела дух. Она обязательно преодолеет это со временем. Она поймала его руки и бережно сжала.

– Я так устала, – сказала она. – Можно, сегодня я просто посплю рядом с тобой?

Ей показалось, она ранила его в самое сердце. Он высвободил руки. И вдруг встал.

– Будет так, как ты хочешь, – произнес он. – Пожалуйста, вся кровать в твоем распоряжении.

Теперь уже ее обидела такая перемена настроения.

– Я совсем не об этом! – ответила она, как ей самой показалось, резковато. И тут же поправилась: – Глупо это. Еще не хватало нам поссориться, когда у нас обоих от усталости мысли в головах не ворочаются! – И она похлопала по тюфяку рядом с собой. – Брэшен, ну пожалуйста, не дури! Я правда на ходу засыпаю.

Он молча смотрел на нее некоторое время. Потом его напряженные плечи опустились: он сдался. Он вернулся к постели и сел на другой край. Снаружи в это время опять зарядил дождь. Он с силой бил в борт Совершенного и затекал внутрь сквозь разбитый иллюминатор. Надо будет починить его – первым долгом наутро. Да, завтра можно будет многое исправить. Например, похоронить пирата. Попрощаться с живым кораблем. Оставить за кормой очень и очень многое…

Брэшен сбросил с ног сапоги и мрачно заметил:

– У меня, должно быть, совсем никакой гордости нет. В нашу последнюю ночь ты мне предлагаешь просто поспать рядом, а я и тому рад.

И он принялся расстегивать рубашку, даже не глядя в сторону Альтии.

– Ты о чем, вообще? – отозвалась она, полагая, что он, наверное, устал еще почище нее, раз такую чушь порет. – Слушай, давай спать. С нами обоими столько всего сегодня произошло, так сразу и не переваришь. Завтра у нас целый день будет. А потом ночь!

По крайней мере, она на это надеялась.

Его пальцы прилипли к пуговке рубашки и не двигались с места. Он наконец посмотрел на нее, и вид у него был такой беззащитный…

– Брэшен, – сказала она. Решительно отвела его руки и сама расстегнула три оставшиеся пуговки. Потом переместилась в постели, устраиваясь у стены, хотя обычно терпеть не могла такого стесненного положения. Брэшен все сидел неподвижно, и Альтия потянула его за плечо, укладывая рядом с собой. Он попытался повернуться к ней спиной, но она удержала его да еще положила голову ему на плечо. И буркнула: – Вот теперь спи!

Он не ответил. Альтия чувствовала, как он рассматривал темный потолок над собой. Она закрыла глаза и вдохнула его запах. Хороший запах. И все вдруг стало хорошо, знакомо, привычно, и вообще лежать с ним рядом было так приятно и славно. Его сильное тело надежно отгораживало ее от всего мира. Можно успокоиться и отдохнуть… Альтия глубоко вздохнула и положила руку ему на грудь.

Брэшен живо повернулся к ней и обнял. И все ее страхи вновь всколыхнулись. «Глупо, – упрекнула она себя. – Это же Брэшен!»

Она заставила себя ответить на его поцелуй, мысленно повторяя: «Это мое. Это Брэшен!» Он притянул ее к себе и поцеловал уже со всей страстью. А она не могла отделаться от мысли о том, какая тяжелая у него рука, как часто он вдруг задышал. Он, в конце концов, был гораздо крупнее и сильнее ее. Он мог без большого труда взять ее силой, если бы захотел. Ох, только не это!

Альтия уперлась ладонью ему в грудь и слегка отстранилась.

– Я правда очень устала, любовь моя.

Брэшен замер. Потом тихо повторил:

– Любовь моя.

И медленно откинулся на спину. Альтия тихонько отодвинулась прочь. Он не двигался. Она молча уставилась в темноту.

Спустя некоторое время она закрыла глаза, но сон, еще недавно такой желанный, теперь никак не шел к ней. Она уже видела, какой вред им обоим наносила ее мучительная тайна. С каждым мгновением между ними как пропасть ширилось непонимание. «Всего одна ночь, – пообещала она себе, – мне нужна всего одна ночь!»

Завтра все наладится. Завтра она увидит, как Кеннита опускают за борт. Он уйдет навсегда, чтобы больше не возвратиться. Так неужели нельзя позволить себе всего одну ночь передышки? «Неужели я прошу слишком многого?»

Не помогло. Альтия лежала в темноте, ощущая, как от Брэшена распространяется телесное тепло… и обида. Она вздохнула и чуть-чуть отвернулась от него. Завтра она все исправит. Она сможет отрешиться от случившегося и оставить все в прошлом. Она обязательно сможет.

* * *

Странной была эта женщина. По мнению Этты, ее нельзя было назвать даже красивой. Хоть и было в ней что-то завораживающее, в некотором таинственном смысле. Змеиный яд обжег ей лицо и оставил волосы свисать неровными клочьями. Между клочьями розовели пролысины. Их уже покрывал тонкий пушок, свидетельствовавший, что со временем все зарастет, но покамест ни о какой красоте не было и речи.

И тем не менее Уинтроу весь вечер искоса поглядывал на нее. Одно за другим принимал самые важные в своей жизни решения и знай поглядывал на эту женщину! Притом что никто не удосужился объяснить, кто она вообще такая. И по какому праву сидела с ними за столом!

Когда все завершилось, Этта легла в постель Кеннита, уткнулась лицом в подушки, еще пахнувшие его лавандой, закуталась в его одеяла. И не смогла заснуть. Чем больше старалась она окружить себя его вещами, тем полнее делалось одиночество. Этта испытала настоящее облегчение, взявшись размышлять о Янтарь. Собственно, не ее было дело, хотя отчего же? Очень даже ее! Как мог Уинтроу уделять внимание женщине в подобный момент? Он что, не понимал, насколько серьезные дела Кеннит ему завещал?

Необъяснимый интерес Уинтроу к Янтарь был достаточно плох сам по себе, но вот то, как неотступно и жадно она его созерцала, настораживало еще больше! Так ведь и ела его изучающим взглядом своих странных глаз. И хоть была бы то откровенная плотская страсть вроде той, которой лучилась светловолосая женщина-северянка. Нет. Янтарь наблюдала за Уинтроу скорее уж как кошка за птичкой.

Или как мать за ребенком.

Она даже не спросила, можно ли ей отправиться с ними на Проказницу. Она просто забралась в шлюпку и ожидала их там.

«Мне нужно поговорить с Уинтроу Вестритом, – заявила она. – С глазу на глаз!»

Вот и все объяснения, не говоря уже об извинениях. А Уинтроу, при всем том, что ноги у него подгибались, лишь коротко кивнул в знак согласия.

Ну и, спрашивается, почему ее-то все это беспокоило? Может быть, утратив мужчину, она уже спешно подыскивала себе нового спутника? Нет, Уинтроу не принадлежал ей. Да и вообще у нее, так-то говоря, ни на кого не было прав. И тем не менее – Этта начинала отдавать себе в этом отчет – она рассчитывала на Уинтроу. Она ведь понемногу начинала мечтать о том, как будет воспитывать сына Кеннита. И в этих толком еще не оформившихся мечтах неизменно присутствовал Уинтроу. Он, и никто другой, виделся Этте наставником, обучающим малыша читать и писать. Именно он должен был смягчить высокомерное равнодушие Кеннита и ее собственную неуверенность. И вот сегодня Уинтроу титуловал ее королевой, и никто не решился с ним спорить.

К сожалению, все это отнюдь не означало, что Уинтроу всегда будет с нею рядом. Сегодня, например, на него загляделась эта женщина. И кто запретит ему просто отставить Этту в сторонку и отправиться в свой путь по жизни без нее?

Этта взяла гребешок и провела им по темным волосам. Потом покосилась на собственное отражение в Кеннитовом зеркале и вдруг задумалась: чего ради? Чего ради чесать гребешком волосы, зачем спать, зачем даже дышать? Что ни мысль, то мучительное переживание, сплошная головная боль – так зачем думать? Этта вновь зарылась в ладони лицом. Она не плакала – у нее больше не было слез. Под веки словно песку насыпали, горло горело, и облегчения найти не удавалось. Хоть плачь, хоть криком кричи, ничто не помогало. «Кеннит умер. – Словно ножом в сердце. – Кеннит умер…»

Но его дитя живо.

Эта мысль до того ясно отдалась у нее в голове, как будто бы сам Кеннит шепнул на ухо. Этта выпрямилась и постаралась успокоить дыхание. Надо, пожалуй, прогуляться по палубе, привести чувства в порядок. А потом лечь в постель и если не поспать, так хоть отдохнуть. Завтра ей придется соображать много и быстро, отстаивая интересы королевства Пиратские острова.

Этого ждал бы от нее он. Кеннит.

* * *

– Прости, но тебе придется говорить со мной здесь. Дело в том, что собственной каюты у меня пока нет.

– Не имеет значения, где именно мы будем говорить. Главное, чтобы наш разговор состоялся. – Янтарь пристально изучала его глазами, словно какую-нибудь редкую и драгоценную книгу. – К тому же пребывание на людях дарит порой больше возможностей для беседы с глазу на глаз, нежели самое полное уединение.

– Как-как? – невольно переспросил Уинтроу. Эта женщина изъяснялась так загадочно и сложно, что он и сам волей-неволей принимался следить за своей речью. Не говоря уж о том, что услышанное от нее приходилось разгадывать как ребусы. На всякий случай он извинился: – Правду молвить, я до того устал, что плохо соображаю.

– Мы все вымотались, – кивнула она. – Слишком много событий для одного дня. Да и кто бы мог подумать, сколько разных нитей сплетется в один узелок. Но так все обычно и происходит. И конец каждой нитки много-много раз проникает сквозь разные петли, прежде чем все разгладится.

И Янтарь улыбнулась ему. Они стояли на кормовой палубе в потемках, нарушаемых лишь светом далеких костров на берегу. Уинтроу даже толком не различал лица собеседницы, только неясную игру света и тени. Улыбку, впрочем, он различил. И то, как она вертела в руках перчатки.

– Так ты хотела поговорить, – напомнил он в надежде, что она наконец-то доберется до сути дела.

– Да, хотела. Чтобы повторить то, что ты сам мне, кажется, раза три уже сказал: прости. Прости меня, Уинтроу Вестрит. До сегодняшнего дня я сама понятия не имела, как мне недоставало тебя. Я же искала тебя больше двух с половиной лет. Это при том, что мы с тобой, наверное, в Удачном ходили по одним и тем же улицам. Я чувствовала твое присутствие. Некоторое время ты был совсем близко, а потом вдруг исчез. И вместо тебя я встретила твою тетку. А попозже – и сестру. Но я некоторым образом чувствовала, что мне нужен был именно ты. Ведь именно тебя я должна была разыскать. И теперь, когда мы наконец встретились, я окончательно это поняла и могу отбросить все сомнения прочь. – Янтарь вздохнула и, покачав головой, продолжала уже без всякой высокопарной загадочности: – Я не знаю, удалось ли мне совершить то, что я должна была совершить. Не знаю я и того, сыграл ли ты уже свою роль – или только приступаешь к самому важному. Я так устала от незнания, Уинтроу Вестрит. Я устала всего лишь гадать да надеяться, стараясь при этом делать все, что могла. Я хотела бы хоть однажды для разнообразия доподлинно убедиться, что все было правильно!

А у него все кости буквально гудели от изнеможения. Ее слова подталкивали и почти подтолкнули его к какому-то очень важному пониманию. Но в голове не осталось ничего, даже отдаленно похожего на умную мысль, и он решил отделаться вежливостью.

– Будет правильно, – сказал он, – если ты как следует выспишься. Я, например, точно помру, если сейчас же не лягу! Правда, койку я вряд ли смогу тебе предложить, но вот пару чистых одеял найду непременно.

Он не мог видеть ее глаз, но чувствовал, что она смотрит ему в лицо. Она спросила почти с отчаянием:

– Ты в самом деле ничего не ощущаешь? Вот ты глядишь на меня – и никакая искра не пробегает? Ни чувства взаимосвязи, ни эха некоей утраченной возможности, ни тоски о неизведанных путях?

Уинтроу чуть не рассмеялся. Вот бы знать, что за ответ она силилась из него вымучить? Вслух он сказал:

– Сейчас, честно тебе скажу, я только и мечтаю что о несмятой постели.

Давным-давно, еще в монастырские времена, ему однажды пришлось прятаться в деревянной хижине во время грозы. Он стоял в дверях и любовался буйством природы, держась рукой за мокрый косяк, когда молния угодила в дерево совсем рядом с домиком. Небесный огонь надвое расколол дуб, а Уинтроу ощутил столь близкое присутствие вселенской силы, что распластался на земле под дождем. И надо же – нечто подобное вновь настигло его теперь. Золотая женщина содрогнулась так, словно он ударил ее, а в глазах на мгновение очень ярко вспыхнуло пламя далеких костров.

– Несмятая постель, – повторила она. – И женщина, с которой не возлегли. Постель – по праву твоя. Что же до женщины, она, может, и придет со временем на твое ложе, но полностью принадлежать тебе не будет никогда. Однако дитя будет твоим. Ибо дитя принадлежит не зачавшему его, но лишь тому, кто лепит из него человека.

Множественные значения сказанного слоились и кружились, точно капли дождя, вновь посыпавшего с небес. К дождю примешивался мелкий град. Градины прыгали по палубе и отскакивали от плеч Уинтроу.

– Это ты о ребенке Этты говоришь? – спросил он.

– Зачем спрашиваешь? – Она склонила голову к плечу. – Ты сам все знаешь лучше меня. Мои уста произнесли эти слова, но смысл принадлежит другому. А ты хоть сам замечаешь, как ты назвал его? Ты сказал «ребенок Этты», хотя все кругом только и говорят что о «ребенке Кеннита».

Уинтроу поежился и ответил:

– Ну а почему бы мне не называть его по ней? Ребенка как-никак зачинают оба родителя! И это дитя ценно не только потому, что Кеннит был его отцом. А значит, упоминать о нем лишь в связи с Кеннитом – значит как бы принижать Этту. И вот что я тебе еще скажу: незнакомка. Этта во многих отношениях больше подходит на роль матери короля, нежели Кеннит – на роль отца королевича!

– Тем более тебе следует всегда быть подле него, – проговорила Янтарь. – Ибо тебе суждено быть одним из немногих, кто отдает себе в этом отчет.

– Кто ты? – требовательно осведомился Уинтроу. – Кто ты такая?

Но тут проливной дождь внезапно ударил с силой стихийного бедствия, а градины сделались крупнее и стали лупить весьма ощутимо.

– Скорее внутрь! – крикнул Уинтроу и побежал к ближайшей двери.

Юркнув в корабельную рубку, он придержал дверь открытой для Янтарь. Но женщина, вбежавшая под кров следом за ним, оказалась совсем другой. Это была не кто иная, как Этта. Уинтроу выглянул наружу, ища свою недавнюю собеседницу, но там никого не было видно.

Этта тем временем отбросила с головы капюшон. Мокрые волосы слиплись, глаза были невероятно большими. Она никак не могла отдышаться, но не оттого, что запыхалась на бегу. А когда она заговорила, то произнесла слова, шедшие непосредственно из глубины души.

– Уинтроу, я должна сказать тебе кое-что важное! – Она снова начала хватать ртом воздух, а потом вдруг жалобно сморщилась, и слезы смешались с каплями дождя, стекавшими по лицу. – Уинтроу… Я не хочу растить этого ребенка одна.

Нет, Уинтроу не обнял ее, потому что это было бы неправильно. Он просто сказал ей, как о чем-то само собой разумеющемся:

– Тебе не придется воспитывать его в одиночку. Это я тебе обещаю.

* * *

Он набросился на нее в темноте. Навалился всем телом, и страх парализовал ее. Альтия хотела кричать во все горло, но воздуха не хватило даже на слабенький писк. Она забилась, пытаясь высвободиться, но лишь врезалась головой в стену. Воздух! Ей нечем было дышать. Она не могла дать ему отпор. Отчаянным усилием она все-таки выпростала одну руку и врезала ему изо всей мочи.

– Альтия!

Его обиженный вскрик выдернул ее из сна. Альтия вздрогнула всем телом и проснулась. Серый предутренний сумрак сочился сквозь разбитый иллюминатор. Брэшен сидел на кровати, прижав руку к лицу. Альтия кое-как втянула в себя воздух и с трудом выдохнула. Потом тоже села и плотно обхватила себя руками, силясь унять колотившую ее дрожь.

– Что такое? – спросила она. – Зачем ты меня разбудил?

Она пыталась припомнить, что ей снилось, но на грани восприятия плавали только клочья смутного ужаса.

– Я? Зачем разбудил? – переспросил Брэшен. – Да ты мне челюсть чуть не свернула!

Альтия сглотнула. Во рту было сухо.

– Прости… Мне, кажется, страшный сон приснился.

– Догадываюсь, – хмыкнул молодой капитан. Он окинул ее взглядом, и Альтию почему-то ужалило сострадание в его глазах. Уж что-что, а его жалость была ей ни к чему! – Теперь лучше? – спросил он заботливо. – Воображаю, каким должен быть кошмар, чтобы…

Она отмахнулась от его сочувствия:

– Это был всего лишь сон, Брэшен.

Он отвернулся, отводя глаза.

– Ну, – сказал он, – в любом случае, похоже, уже утро. Или близко к тому. А значит, можно и одеваться начать!

Альтия кое-как вымучила улыбку.

– Настал новый день, – проговорила она. – И он обязан быть лучше вчерашнего! – Она села и потянулась, но лучше ей было вовсе этого не делать. Все мышцы ныли, в голове стучали молотки, она чувствовала себя разбитой и какой-то полубольной. – Может, кто и отдохнул, но только не я, – сказала она. – А впрочем, жду не дождусь пуститься в новое плавание!

– Завидую, – проворчал Брэшен. Повернувшись к ней спиной, он подошел к сундуку с одеждой и начал в нем рыться. «Итак, – думалось ему, – сегодня она получит обратно свой драгоценный корабль и отправится в плавание, которого так долго ждала. И я рад за нее. Рад? Да, действительно рад». Он ведь очень хорошо помнил, что это такое – принять командование кораблем. Брэшен разыскал в сундуке чистую рубашку и натянул ее. У Альтии все получится. Он ею гордился. Она тоже радовалась за него, когда он получил под свое начало Совершенного. Нет, честно, он был искренне рад за нее.

Он оглянулся на Альтию. Она сидела на корточках возле своей кисы с вещами, возле кучи раскиданных одежд. Потом с несчастным видом подняла на него глаза. Она была настолько измотана, что Брэшен во всем сразу раскаялся.

– Я, по-моему, нагрубил, – сказал он. – Слушай, не сердись, а? Я просто здорово устал.

– Ну, мы оба хороши, – ответила она. И вдруг улыбнулась: – Слушай, может, ты ляжешь еще полежишь, а? Зачем нам обоим вскакивать в такую рань?

Она что, в самом деле думала, что ему от этого полегчает? Она собиралась уйти не простившись, оставив его спящего? У Брэшена мигом всколыхнулись весьма неприятные воспоминания о том, как скверно они когда-то расстались в Свечном. Может, у Альтии Вестрит была просто такая манера покидать своих мужчин? Вслух он сказал:

– Ты, похоже, вчера в самом деле кое-что проспала. Уинтроу предупреждал, что все должны встать пораньше и выбраться отсюда, пока не начался отлив. Симой – судоводитель что надо, но я предпочел бы сам вывести Совершенного из здешних проливов!

– А мне-то казалось, я управляюсь ничуть не хуже тебя! – Альтия обиженно глянула на него.

– Знаю, знаю, – вздохнул Брэшен. – Но много ли проку будет Совершенному от твоего искусства, если ты на Проказнице у штурвала будешь стоять?

Она непонимающе уставилась на него. Потом до нее постепенно дошло, что к чему.

– Ой, Брэшен, – сказала она и поднялась. – Так ты, оказывается, думал, что я сегодня уплыву от тебя? На Проказнице?

– А ты разве не… – начал он и осекся, а голос немедленно охрип. Он мрачно смотрел на нее, изо всех сил запрещая себе надеяться.

Альтия медленно покачала головой, и он увидел в ее глазах тень утраты.

– Мне там нет больше места, – проговорила она. – Вчера я вполне в этом убедилась, Брэшен. Да, я всегда буду любить ее, но Проказница – корабль Уинтроу. Отнять ее у него… Это будет то же самое, что Кайл Хэвен сделал когда-то со мной. Это будет неправильно! И несправедливо!

Он худо-бедно справился с голосом и выдавил:

– Так ты… остаешься… на Совершенном?

– Да.

– И… со мной?

– Ну, в общем, это как бы подразумевалось, – протянула она. – Я думала, мы оба этого хотели и ждали. В смысле, быть вместе. – Она опустила глаза. – По крайней мере, я этого хочу. Пусть я теряю свой живой корабль, но то, что я хочу быть с тобой – это точно.

– Альтия, прости меня! – Брэшен обрел голос, но теперь никак не мог совладать с лицом. – Слушай, мне до того жаль! Я знаю, что значила… значит для тебя Проказница.

Она невольно усмехнулась.

– Послушай, – сказала она, – если ты перестанешь расплываться до ушей, я, может, тебе и поверю.

– Не могу перестать, – сообщил он ей со всей прямотой. Стремительно шагнул к ней – и заключил подругу в объятия. Она будет с ним. Она хочет быть с ним. Чего еще нужно?! Брэшен просто прижимал ее к себе, и мир для него не существовал.

– А замуж за меня ты выйдешь? – спросил он затем. – В Удачном, в Зале Торговцев?

– Это тоже как бы типа подразумевалось, – был ответ.

– Ох, – только и сказал Брэшен. Ни на что более вразумительное он сейчас был неспособен.

* * *

Она снизу вверх вглядывалась в его лицо. Зря ли говорят, что глаза – зеркало души? И это зеркало ничего теперь не могло от нее утаить. Она ясно видела всю неуверенность и боль, которую, сама того не желая и даже не ведая, причинила ему. Знать бы заранее, как все обернется! Он улыбнулся ей, и она сумела улыбнуться в ответ. Его объятия стали крепче, и Альтия кое-как справилась с внезапным позывом тихонько высвободиться. «Мне надо просто пережить случившееся. Это же Брэшен. И я его люблю…»

Помогло, да не очень. Смела ли она даже предполагать, что однажды ей придется заставлять себя терпеть его прикосновение? А вот пришлось – и она сумеет. Да, она сумеет. Ради себя и ради него, ради них двоих. Она сделает над собой усилие и просто потерпит. Ему ведь так нужны свидетельства ее любви. Заодно она докажет себе самой, что Кеннит не смог уничтожить ее. Один-единственный раз она разыграет страсть, которой не испытывает. У нее получится. Ради Брэшена.

Она запрокинула голову и подставила ему губы.

Часть третья

Весна

Глава 38

Столица

Ее покои поистине превосходили все, что Малта когда-либо даже отваживалась вообразить. Куда бы она ни обратила свой взгляд – со всех сторон в глаза прямо-таки била роскошь. Настенные фрески, изображавшие полные жизни леса, плавно перетекали в опять-таки расписной бледно-голубой потолок, населенный птицами и бабочками в полете. Мохнатый ковер под ногами был зеленым, словно густой мох. В необъятной мраморной ванне курилась паром проточная вода. Ее обрамляли мраморные же изваяния водоплавающих птиц и отгораживала живая стена растений в горшках, в том числе настоящих камышей. И все это великолепие именовалось всего лишь гардеробной!

Зеркало при туалетном столике вмещало всю Малту с головы до пят – и еще оставалось полно места. А на столике!.. По части женской «боевой раскраски» Малта считала себя знатоком и ценителем, но бо́льшая часть крохотных баночек, горшочков и пузырьков помогла ей осознать свое заблуждение. А впрочем… Впрочем, ее познания и не понадобились. Всем этим богатством занялись три девушки-служанки, которые с превеликим мастерством начали его применять.

– Если госпоже будет угодно, не соизволит ли она слегка приподнять брови, чтобы я могла должным образом обвести ее глаза? – осведомилась одна из прислужниц.

Малта подняла ладонь:

– Все и так в порядке, Элиза. Вы все трое замечательно потрудились надо мной!

Думала ли она когда-нибудь, что ей надоест бесконечное внимание и уход? А вот поди ты, дожила. Сейчас ей хотелось просто побыть одной. Она улыбнулась зеркалу и девушкам, отражавшимся в нем вместе с нею. Самое смешное, что Элиза выбрила часть своих густых темных волос вверх ото лба, и там теперь красовалась накладка, украшенная алым стеклом, – искусное подражание гребню на голове у самой «госпожи» Малты. Две другие девушки успели выщипать себе брови и заменить их полосками краски из растертого перламутра. У одной в перламутр было добавлено алое – опять же в честь Малты. У другой блестящие «брови» были синими. Оставалось только гадать, не в подражание ли Рэйну.

Еще один взгляд в зеркало убедил ее, что немалые косметические усилия все-таки не поставили их с нею вровень по необычности. Малта вновь улыбнулась, на сей раз про себя, любуясь, как играет свет на ее чешуе. Медленно повернула голову направо, налево…

– Чудесно, – повторила она. – Можете идти, девушки.

– Но, госпожа, твои чулки… твои туфельки…

– Я сама их надену. Ступайте, милые, ступайте. Или вы хотите, чтобы я вправду поверила, будто там вас не ждут молодые люди в надежде, а не освободитесь ли вы сегодня чуть-чуть пораньше?

Ответные улыбки, просиявшие в зеркале, сказали ей, что она вполне угадала. И неудивительно! Сногсшибательные балы вроде сегодняшнего будоражили снизу доверху все многочисленное население сатрапского дворца. Одни только танцы будут происходить не менее чем в четырех разных залах – для разных уровней аристократии, – и Малта отлично знала, что отблески праздника достигнут даже распоследних закутков, где помещаются слуги. И кому какое дело, что за последний месяц это уже был третий по счету роскошнейший бал. Всем по-прежнему хотелось пусть одним глазком, но посмотреть на печальную, немыслимого изящества красавицу – вдовствующую королеву Пиратских островов. Или узреть людей Старшей расы, упоенно танцующих друг с другом. Недавно призванные советники и прежняя знать вновь будут соревноваться, на все лады восхваляя юного сатрапа, бестрепетно отправившегося навстречу опасностям дикого и безбрежного мира – чтобы вернуться победителем, да еще и приобретя себе таких необыкновенных союзников. Сегодня им в последний раз представится такая возможность. Завтра они с Рэйном уедут на север на Проказнице вместе с Уинтроу и королевой Эттой.

Завтра для них наконец-то начнется дорога домой.

Малта натянула чулки, потом маленькие белые атласные туфельки. Примеряя вторую туфельку, она пристально к ней пригляделась и попыталась припомнить, какую трагедию некогда пережила из-за того, что для первого в жизни бала у нее не нашлось совсем новеньких туфелек и пришлось довольствоваться перешитыми. Малта мысленно пожалела ту бедную, наивную девочку из своего недавнего прошлого и покачала головой, улыбнувшись своему тогдашнему невежеству. Потом взяла с туалетного столика белые кружевные перчатки. Они доходили до самых локтей, причем кружево было нарочно сплетено таким образом, чтобы отнюдь не скрывать, а, наоборот, красиво подчеркивать сверкающие красные чешуи. А не далее как вчера одна из служанок по секрету поведала ей, что на базаре уже начали продавать перчатки со вставочками, производившими сходное впечатление!

Малта еще раз посмотрела на себя в зеркало, пытаясь как следует поверить, что это и вправду она. Ей без конца твердили, как она прекрасна. Ее платье ниспадало белоснежными каскадами, таившими, однако, алые вставки, и эти вставки вспыхивали огнем, лишь когда Рэйн кружил ее в танце. Портниха, создавшая этот шедевр, сказала Малте, что платье явилось ей во сне, причем сон был о драконах. Малта положила руки на узенькую талию платья и быстро повернулась перед зеркалом, одновременно выворачивая шею, чтобы все видеть, и в результате чуть не упала. Рассмеялась собственной глупости и покинула гардеробную.

Вскоре она уже постучала в другую дверь, а потом смело вошла.

– Этта? – позвала она в полумрак комнаты.

– Я здесь, – отозвалась королева Пиратских островов.

Малта пересекла полутемную комнату и вошла в просторную гардеробную Этты. Она увидела раскрытые дверцы шкафов и платья, разложенные по полу. Этта сидела перед зеркалом в нижнем белье.

– А где твои горничные? – поинтересовалась Малта осторожно.

Уинтроу уже предупреждал ее о резком нраве и переменчивом настроении Этты. Сама Малта, впрочем, еще не видела ее гнева – лишь безмерную, непроглядную скорбь.

– Я их отослала, – коротко пояснила Этта. – Их болтовня меня чуть с ума не свела. Одна духи под нос тычет, другая шпильку в волосы сует, третья зеленым и синим платьями размахивает; и все хором – ах, сударыня, только не черное, не в этот раз! Ну прямо чайки на берегу, слетевшиеся мой труп расклевать. Мыслимо ли выдержать? Я их и прогнала.

– Ясно, – протянула Малта.

В это время отворилась другая дверь, и с подносом в руках вошла Мама. На подносе стоял дымящийся чайник и чашки, подобранные к нему в тон. Это был очень нарядный сервиз, белый с синими цветами. Мама неразборчиво поздоровалась с Малтой и поставила поднос на туалетный столик. Ее бледно-голубые глаза с любовью обежали Этту. Разливая чай, она что-то бормотала себе под нос – получалось успокаивающе, словно мурлыканье ласковой кошки. Малта ровным счетом ничего не понимала из ее бормотания, Этта же, напротив, внимательно слушала. Потом ее величество королева вздохнула, взяла чашку и отпила. Мама тоже пользовалась всеми почестями и привилегиями при сатрапском дворе. Тем не менее она от всего отказалась, даже от отдельных покоев, и поселилась вместе с Эттой, чтобы ухаживать за ней и опекать. Малта сперва думала, что постоянные знаки внимания пожилой женщины быстренько доведут Этту до бешенства. Ничуть не бывало. Этту общество Мамы, похоже, только радовало и утешало.

Вот королева Пиратских островов отставила чашку.

– Я снова надену черное, – сказала она, но теперь в ее голосе была лишь грусть, без признаков раздражения или гнева.

Снова вздохнув, она повернулась к зеркалу. Малта подняла черное, простого кроя платье и хорошенько встряхнула его. Этта носила черное в знак траура по Кенниту. А единственными украшениями, которые она себе позволяла, были маленькая деревянная миниатюра – его портрет, который она носила пришнурованным к запястью, да серьги, что он когда-то ей подарил. И кажется, Этта знать не знала, что трагическая простота ее одеяний и поведения уже вдохновили на творчество всех без исключения столичных поэтов.

Сидя перед зеркалом, Этта разглядывала свои руки, Мама же расчесывала ее густые, блестяще-черные волосы и закалывала их шпильками ювелирной работы. Никому другому Этта не позволила бы так себя наряжать, но Мама тихонько напевала какую-то песенку, и Этта терпела. Когда с прической было покончено, голова Этты уподобилась ночному небу с мерцающими звездами. А Мама взяла маленькую бутылочку и нанесла по капельке духов на шею Этты и на запястья.

– Лаванда… – тихо проговорила молодая женщина, и голос ее дрогнул. – Кенниту всегда нравилась лаванда…

И она уронила голову на руки.

Мама со значением покосилась на Малту. Потом пожилая женщина отошла в дальний уголок комнаты и принялась развешивать платья, вытащенные из шкафов, и Малта смиренно взялась ей помогать.

Когда Этта вновь подняла голову, на ее лице не было ни малейшего следа слез. Выглядела она усталой, но все-таки улыбнулась.

– Надо одеваться, – сказала она. – Подозреваю, сегодня вечером мне опять придется быть королевой.

– Уинтроу и Рэйн будут нас ждать, – подхватила Малта.

– Иногда, когда мне бывает совсем худо и никого рядом нет, – поделилась Этта с Малтой, пока та застегивала у нее на спине бесконечную череду пуговок, – мне кажется – то есть я поклясться готова! – что он со мной разговаривает. Он велит мне быть сильной – ради сына, которого я ношу.

Мама согласно пробормотала, подавая ей чулки и бальные туфельки.

– Ночью, перед тем как заснуть, я часто слышу его голос, – тихо продолжала Этта. – Он говорит мне о любви, о поэзии, дает добрые советы, подбадривает меня. Честно, если бы не это, я бы давно уже спятила. А так – я чувствую, что некая лучшая сторона Кеннита чудесным образом по-прежнему здесь, со мной. И всегда будет со мной.

– Наверняка это так и есть, – поддержала Малта.

А про себя задумалась: «Может, и я недостатков Рэйна точно так же в упор не вижу?» Кеннит – каким вспоминала его Этта – не очень-то походил на то, что запомнилось ей самой. А уж когда его тело, зашитое в белую парусину, опустили с палубы Проказницы в море, лично она только вздохнула с большим облегчением!

Этта поднялась, прошуршав черным ниспадающим шелком. Ее беременность еще не была заметна, но о ней знала вся столица. Королева Этта носила во чреве наследника короля Кеннита. Никто не оспаривал ее права на освободившийся трон. И никто не задавал неуместных вопросов по поводу удивительной молодости ее главного флотоводца. Как было исстари заведено у пиратов, Уинтроу унаследовал место Кеннита в результате голосования капитанов. Малта слышала краем уха, что капитаны высказались единогласно.

Уинтроу и Рэйн ждали своих дам внизу лестницы. Брат Малты сильно проигрывал рядом с уроженцем Чащоб, тем более что узкий камзол отнюдь не добавлял Уинтроу ширины плеч и мощи сложения. Наоборот, придворное платье заставляло его выглядеть еще моложе, чем он был в действительности, если не заглядывать в глаза. А если заглянуть в них, то он сразу оказывался подходящей парой для Этты. Ко всему прочему, он неизменно одевался в черное, как и она. Малте оставалось лишь гадать, чего тут было больше – траура по пирату или солидарности с Эттой, равно как и желания выглядеть ей под стать.

Спустившись по ступенькам, пиратская королева чуть помедлила. Малта видела: Этта собиралась с духом, ни дать ни взять готовясь к тяжкому испытанию. Но вот она взяла протянутую руку Уинтроу и вздернула подбородок. Малта проводила ее взглядом, поджала губы и слегка нахмурилась.

– Тебя что-то беспокоит? – спросил Рэйн.

Взяв руку Малты, он утвердил ее на своем локте. Ее пальцам было так хорошо под его теплой ладонью.

– Надеюсь, – пробормотала она, – мой братишка все-таки еще подрастет.

– Малта, что ты говоришь, – упрекнул он ее, но потом расплылся в улыбке.

Ей самой приходилось смотреть на него сугубо снизу вверх, и он знал, что это очень ей нравится. Да и Рэйну по душе была нынешняя джамелийская мода. Плотно облегающий темно-синий камзол выгодно подчеркивал его широкие плечи. А белые кружева в вороте и по краю рукавов замечательно оттеняли обветренную, загорелую кожу. Ко всему этому великолепию отлично подходили белые штаны и черные высокие сапоги. В ушах Рэйн носил маленькие сережки-колечки, блестевшие на фоне вьющихся черных волос. Малта с невольной жалостью подумала о личных слугах, которым пришлось сегодня за Рэйном ухаживать. Когда доходило до одежды, терпения у него не было никакого.

Вот он повернул голову, и щедрый свет ламп пробежал по его чешуе, отбрасывая синие блики. Его глаза сверкали темной бронзой, но Малта знала, что и в них таились отблески синевы.

– Ну? – поинтересовался Рэйн. – Все в порядке?

Он даже слегка покраснел, и тут Малта осознала, что уже довольно долго стоит и просто смотрит на него.

Она кивнула ему – да, дескать, полный порядок! – и они вместе вышли в зал.

Зал был громаден. Высоченный потолок поддерживали мраморные колонны. Рэйн и Малта прошли под аркой и ступили на паркет, предназначенный для танцев. В дальнем конце зала музыканты уже начинали потихоньку играть, создавая у присутствующих должное настроение. По другую руку виднелось возвышение, и там на изящном троне восседал сатрап. Перед возвышением в креслах сидели три его Сердечные Подруги. По сторонам трона благоухали две курильницы, и за ними присматривал особый слуга. Струйки желтоватого ароматного дыма обволакивали молодого самодержца. Касго улыбался, благосклонно кивая собравшимся подданным. На другом возвышении виднелся чуть более скромный трон, предназначенный для королевы Этты. Она как раз поднималась туда по ступенькам, и Малта отметила про себя, что с таким, как у нее, лицом другие люди поднимаются на эшафот. Рядом с троном, немного пониже, было устроено сиденье для Уинтроу.

Места, предназначенные для них с Рэйном, оформлялись в настоящей политической борьбе. Сатрап Касго хоть и со скрипом, но все же признал, что Этта, как правящая королева суверенной страны, вполне заслуживала равного с ним положения, то бишь трона. Малта с Рэйном никаких царских регалий для себя не требовали. Зато Малта при каждом удобном случае повторяла, что Удачный есть независимое город-государство. Рэйн вторил ей, заявляя, что Дождевые чащобы никоим образом Джамелии не подчинены. И оба они отнюдь не претендовали называться чьими-то, кроме Тинтальи, полномочными представителями. Да и драконы им никаких титулов не присваивали. Словом, ни на королевскую чету из далекой страны, ни даже на заморских вельмож они не тянули. Соответственно, ни тронов, ни кресел на возвышении им как бы не полагалось. Тем не менее Касго велел соорудить для них увитый цветочными гирляндами помост. Тем самым он и отдавал им дань уважения, и – а как же иначе! – пользовался случаем прихвастнуть своими новыми и несравненными союзниками. В результате Рэйн тихо зверел, сидя на всеобщем обозрении. Малта воспринимала происходившее гораздо спокойнее, ибо понимала, что особое положение среди гостей сулило немалые выгоды. Какая разница, по какой причине их так возвысил сатрап! Главное – их почтили особым вниманием. И весь джамелийский двор должен был увидеть это, а увидев, запомнить.

В дальнейшем это должно было заметно облегчить переговоры и заключение сделок.

И не только в отдаленном будущем. Теперь, когда осталась в прошлом удушающая монополия сатрапа на все товары Удачного, джамелийское купечество наперебой старалось завязать отношения с тамошними торговцами. А поскольку необычная внешность Малты и Рэйна ныне являла собой сущий писк моды, нашлось немалое число желающих переехать и поселиться непосредственно в Дождевых чащобах. Рэйн никого не отталкивал, но неустанно повторял, что не может выносить никаких решений через голову Совета Чащоб. Еще у них не было отбоя от всяческих искателей приключений, суливших немалые деньги за место на Проказнице во время ее плавания домой. Этим людям приходилось иметь дело с Уинтроу, который раз за разом объяснял им: Проказница являлась флагманским кораблем Пиратских островов, а вовсе не Чащоб. Кроме того, в данный момент он оказывал любезность Старшим, возвращавшимся на родину, а значит, ни о каком найме не было речи. Будут же и другие корабли, идущие в Удачный, не так ли?

Змеи больше не представляли собой угрозы для мореплавателей, да и калсидийцев во Внутреннем проходе сделалось существенно меньше; следовало ждать оживленного сообщения между Джамелией и Удачным, как торгового, так и пассажирского. Малта однажды просидела с господином Фердио добрых полдня, занимаясь прикидками и подсчетами. По всему выходило, что новое положение дел окажется гораздо выгодней для сатрапской казны, нежели прежние грабительские налоги. Бурное развитие мореплавания во Внутреннем проходе, открытая торговля с Пиратскими островами, новые и более выгодные отношения с Калсидой, возможность плавать даже в более дальние края – все это сулило хорошенько встряхнуть старинный город и вывести его из застоя, в котором Джамелия давно уже пребывала. Тут Фердио сообразил, что товары с островов далекого юга могут найти очень неплохой спрос на севере, – и они снова углубились в подсчеты. Когда они представили результаты своих изысканий сатрапу, Касго изволил улыбнуться и кивнуть, ненадолго расставшись со скукой.

«А он изменился, – думала Малта, приближаясь к подножию его трона. – Правда, не настолько, чтобы я прямо так и поверила в его искренность…» Вернувшись в привычную роскошь, к доступным красавицам и дурманящим зельям, Касго заново обрел и привычки жеманного юнца, которого Малта встретила когда-то на балу в Зале Торговцев. И тем не менее ей почему-то хотелось верить на слово тем, кто знал Касго многие годы; а эти люди утверждали, что сатрап стал положительно не похож на себя.

Малта присела перед ним в реверансе, Рэйн поклонился. Сатрап кивнул им с очень серьезным видом.

– Итак, – сказал он, – наступает наш последний вечер вместе, друзья мои.

– Смеем надеяться, что все-таки не самый последний, – легко подхватила Малта. – Наступит время, когда нам доведется снова увидеть чудеса прекрасной Джамелии. А может, и государь сатрап однажды соизволит предпринять новое путешествие в Удачный или Трехог?

– Са спаси и помилуй! – вырвалось у него. – Хотя если долг самодержца велит мне ехать туда, что ж, я поеду. И пусть никто не посмеет сказать, будто сатрап Касго убоялся трудов и тягот дальней дороги! – Тут он чуть наклонился вперед, сделал едва заметный, но полный раздражения жест, и слуга поспешил добавить благовоний в курильницы. Ароматный дым снова завился густыми кольцами. – Значит, – продолжал сатрап, – вы решительно настроены отплыть непосредственно завтра?

– Настроены? – подал голос Рэйн. – Скорее уж нас призывает долг, о котором только что упоминал государь. Наши свадебные приготовления и так уже были однажды отложены. Неужто нам придется разочаровать наши семьи еще раз?

– Никто не будет разочарован. Вы можете пожениться хоть завтра, если захотите, в собственном сатрапским святилище Са. Я созову сотню высших священников, и восторженная процессия пронесет вас по улицам на руках! Только скажите – и я это вам обеспечу.

– Благодарим за щедрое предложение, великий государь. Увы, как оно ни заманчиво, мы вынуждены его отклонить. Традиции торговцев требуют, чтобы мы сыграли свадьбу у себя дома согласно старинным обычаям. Человек столь образованный и видевший мир, как ты, без сомнения, понимает, что пренебрежение традициями ставит под угрозу положение, занимаемое человеком в обществе. Ну и не забудем о важнейших посланиях, которые ты поручил нам доставить торговцам Удачного и Трехога. Годится ли задерживать столь жизненно важные документы? Кроме того, мы везем с собой почтовых птиц, дабы могло развиваться сообщение между торговыми городами, Джамелией и Пиратскими островами.

Говоря таким образом, Малта прикусывала изнутри щеку, чтобы удержаться от невольной улыбки. Слышал бы сатрап, какими словами поносил Уинтроу «гадких пернатых засранцев», которых его еле уговорили принять на борт Проказницы! Йола даже начал поговаривать о пироге с голубятиной, которым как мог бы приятно разнообразить их пищу. Еле-еле удалось внушить им обоим, что голуби должны жить и служить письмоносцами, а не едой.

Сатрап капризно сдвинул брови.

– Вы получили все, чего требовали, – сказал он. – Удачный и Дождевые чащобы стали независимыми. А стоило мне подписать соответствующие указы – и тотчас уезжаете! Где справедливость?

– Конечно, государь, мы уезжаем, а как же иначе? Ведь ты еще и предписал семейству Вестритов блюсти в Удачном интересы Джамелии. Не могу же я легкомысленно относиться к подобной обязанности?

– И несомненно, с немалой выгодой для себя, – ядовито заметил сатрап. И склонил голову, чтобы полнее вдохнуть душистый веселящий дымок. – Что ж, если нам суждено распроститься, будем все же надеяться, что добрая удача никого из нас не покинет.

И он откинулся на троне, полузакрыв глаза. Кажется, он больше их не задерживал. Малта украдкой перевела дух.

Добравшись вместе с Рэйном до своих мест, Малта оглядела наполненный танцующими зал и вдруг поняла, что отнюдь не будет скучать по нему. А если и заскучает, то не особенно скоро. Оказывается, она способна была пресытиться танцами, праздниками, переодеванием. Она с тоской вспоминала простую домашнюю жизнь, дни, не расписанные по минутам, возможность уединения. Ну а Рэйн – тот просто спал и видел, чтобы скорей оказаться в городе Старших, на своих любимых раскопках. Тут нужно пояснить, что в Джамелию не так давно прибыла старушка Офелия и всем привезла письма. Новости из Удачного и ободряли, и властно звали домой. Припасы, поставляемые через Удачный в верховья реки, доставлялись бесперебойно. А юный жрец, которого Уинтроу всячески рекомендовал как знатока механизмов и земляных работ, обнаружил почти мистический талант к простым и красивым решениям. Сейчас на реке вовсю достраивались временные шлюзы, по которым змеи смогут подниматься против течения, и брат Рэйна уже занялся подземными развалинами. В этом деле Бендиру самым деятельным образом помогал Сельден. Неповрежденных помещений они покамест не обнаружили, но Рэйн был уверен – это лишь оттого, что сам он в работах участия не принимает. Вот приедет – и ужо покажет им всем, как надо раскопки вести!

Малта и отдавала должное его честолюбивому рвению, и тихонько посмеивалась про себя.

Рэйн подслушал ее мысли и негромко вздохнул.

– Мне тоже домой охота – сил нет, – поделился он с ней.

Между тем музыка сделалась громче. Начинался первый танец; по обыкновению бал открывали Сердечные Подруги сатрапа, танцевавшие для него одного. Танец был таков, что смотревший с трона сатрап как бы являлся их партнером. Малта следила за плавными, отточенными движениями великолепно одетых женщин, поглядывала на сатрапа – тот время от времени наклонял голову, как делал бы в настоящем танце, кланяясь Подругам. «Дурацкий обычай, – подумалось ей. – Только музыканты даром играют…»

Она спохватилась, заметив, что вот-вот начнет отбивать ногой ритм. Рэйн наклонился к ней и шепнул:

– Я договорился еще с двоими камнерезами. Они последуют за нами на Офелии. Уинтроу говорит, что некоторые с Пиратских островов могли бы поставлять нам камень по вполне разумной цене. Так что, если нам удастся заменить деревянные стены шлюзов на каменные, сразу высвободится много рабочих – ты же понимаешь, вода все время разъедает дерево, приходится безотлучно следить. Зато можно будет устроить проход для больших кораблей, чтобы они могли подниматься до самых верховий. А рабочих отправим на раскопки.

– До или после нашей свадьбы? – серьезно осведомилась Малта.

– После, естественно! – отозвался он с жаром. Взял ее за руку и большим пальцем ласково погладил ладонь. – Или ты думаешь, что наши матери потерпят иной порядок вещей? Я лично весьма сомневаюсь, что мне дадут хоть раз спокойно поесть или поспать, прежде чем я вытерплю свадебную церемонию.

– Вытерпишь? – изогнула чешуйчатую бровь Малта.

– Именно, – вздохнул он в ответ. – Мои сестрицы сейчас уже вне себя от восторга. С ума сойти – скоро они увидят королеву Пиратских островов и твоего великолепного братца Уинтроу! Да и Тинталья объявила, что всенепременно хочет присутствовать. Чтобы, как она выразилась, «принять» нас чуть позже. Так мне, по крайней мере, передали. Еще сестры настаивают, чтобы во время свадьбы я был в вуали. Они говорят – никого не волнует, как я показываюсь на люди в Джамелии; а вот во время свадьбы вынь да положь им традиционную скромность!

– Скромность – одно дело, а традиции – совсем другое, – возразила Малта. Все это она выслушивала уже в тысячу первый раз. Когда Офелия ошвартовалась в Джамелии, каждый из них получил по толстенному конверту с письмами от родни. И надо ли говорить, что письмо Кефрии тоже было в основном посвящено свадьбе! – Тогда я тоже надену вуаль, – сказала Малта. – Если я что-нибудь понимаю, суть праздника – это то, что мы принимаем друг друга вслепую, без оговорок! – И она задала вопрос, долго не дававший ей покоя: – Слушай, ты столько просидел, запершись с Грэйгом Тенирой… Моя мама пишет, он взялся ухаживать за какой-то девушкой с Трех Кораблей! Что у них там? Говорил он тебе что-нибудь?

– Ну… У них с дочкой Малявки Келтера, как я понял, дело движется в правильном направлении.

– Ой, стыдобища! То есть, я имею в виду – получается, тетка Альтия окончательно сожгла все мосты и должна-таки будет удовольствоваться Брэшеном Треллом.

– Последний раз, когда я видел обоих, – заметил Рэйн, – они выглядели вполне довольными друг дружкой, если не сказать больше!

– И все же Грэйг Тенира был бы для нее гораздо более подходящей партией.

– Возможно, – хмыкнул Рэйн. – Ну а если судить по тем взглядам, которых она меня удостоила, ты тоже могла бы заполучить жениха куда как получше меня.

– Ну, это она на всех так смотрит. – Малта отмахнулась от каких-либо теткиных сомнений, как имевших место, так и не имевших его.

– Меня гораздо больше заинтересовали перемены, происшедшие с Офелией, – сказал Рэйн. – Вернее, их отсутствие. Передо мной был тот же самый корабль, что и раньше. И Грэйг утверждает, что у нее нет никаких драконьих воспоминаний. Она просто ожила когда-то и стала Офелией, вот и все. И то же самое с Золотой Пушинкой!

– Ты думаешь, их память еще пробудится?

– Не знаю. – Он подумал и неохотно добавил: – Собственно, я начинаю подозревать, что некоторые из драконов умерли в своих коконах из диводрева еще до того, как мы использовали их на доски для кораблей. Быть может, Офелия с Золотой Пушинкой ничего и не помнят из-за того, что закуклившиеся в них создания умерли и унесли свои воспоминания с собой. А значит, они навсегда останутся такими, как есть. – Он помолчал и сказал еще: – Грэйг, по крайней мере, благодарит за это судьбу. Он говорит, что Кендри, прежде всегда такой спокойный и благонравный, стал почти неуправляемым. И слушается только прямых приказов Тинтальи.

Он тяжело замолчал. Малта предприняла усилие, чтобы отвлечь его от мрачных раздумий.

– Мне и Сельден записочку написал, – сказала она. – Почерк жуткий, но тем не менее! Ты знаешь, он просто влюблен в Дождевые чащобы. И город Кассарик ему спокойно спать не дает. Его бы воля – лопату в руки и копать, да твой брат не велит.

Рэйн криво улыбнулся.

– Я отлично помню, – сказал он, – как сам был точно таким.

Все же его лицо оставалось слишком угрюмым, и Малта продолжала:

– Мой меньшой братец все торчит возле коконов, «охраняя» их вместе с Тинтальей. – И она покачала головой: – Тинталья же утверждает, что лишь пятьдесят три кокона должным образом развиваются. Откуда она это знает – никому не известно, но, наверное, знает откуда-то! Бедняжка! Она столько сил положила, чтобы препроводить их домой, и все же многие не увидели конца путешествия. И теперь вот она беспокоится, что даже из этих пятидесяти трех не все вылупятся. Им бы надо всю зиму в коконах пролежать, чтобы выйти наружу в разгар лета!

– Быть может, – предположил Рэйн, – коли они так поздно закуклились, то и вылупятся под самую осень?

– Быть может. Ой, смотри! – И она потянула его за руку. – Подруги закончили! Вот теперь начнутся настоящие танцы.

– Подождем, пока музыка заиграет? – подразнил он ее, прикидываясь, будто не особенно рвется вставать.

Она предостерегающе округлила глаза, и Рэйн немедля вскочил.

– Тебе бы только новым платьем похвастаться, – буркнул он, подавая ей руку.

Малта не осталась в долгу.

– Гораздо хуже, – заявила она. – Я желаю, чтобы разодетые придворные дамы хорошенько пустили слюну при виде моего красавца жениха. И тогда-то я умыкну его у них из-под носа, чтобы сделать безраздельно своим и до конца жизни запереть на краю света, в захолустных Чащобах!

Комплименты она ему подпускала все такие, что у него неизменно вспыхивали щеки. Он молча вывел ее на середину просторного зала. Музыканты ударили по струнам. Джамелийские каменные барабаны задали ритм, смычки подхватили мелодию. Рэйн взял ее руку в свою, а другую ладонь положил ей, согласно джамелийской моде, на поясницу. Малта уже объясняла Уинтроу, что для данного танца это было единственно возможное положение мужских рук, и тем не менее братец наверняка уже хмурился, глядя на «недозволенную» смелость ее жениха. Они с Рэйном важно вышагивали под барабаны, пока не заверещали духовые и не подали им знак закружиться. У Малты слегка помутилось перед глазами и сладко перехватило дыхание, когда Рэйн в конце концов ее подхватил. И вновь они поплыли под барабаны, все ускорявшие ритм.

Вот он вновь закружил ее, на сей раз гораздо быстрее – и ближе к себе.

– Ты жалеешь, что нам приходится ждать? – дерзко спросила она, пользуясь интимным уединением танца.

– Мне придется крепче жалеть, если законность происхождения моего наследника будет поставлена под вопрос! – ответил он совершенно серьезно.

Малта закатила глаза, а он притворился, что строго хмурится.

– Жалеет ли голодный о долгих приготовлениях к пиршеству? – спросил он, когда вихрь танца снова прижал их друг к другу. Они кружились так близко, что она ощущала его дыхание, касавшееся ее гребня. По всему телу уже знакомо прокатилась волна жара. Другие пары старательно освобождали им место: всем хотелось взглянуть, как танцуют друг с дружкой представители Старшей расы. Рэйн снова закружил ее, на сей раз проведя почти вплотную, так что она едва не коснулась грудью его груди. – Говорят, именно голод придает пище особый вкус, – шепнул он ей на ухо. – Предупреждаю, однако. Пока мы доберемся до Удачного, от меня кожа да кости останутся!

Восхищенный ропот присутствовавших сообщил Малте, что кружение достигло нужной быстроты и люди любуются алыми высверками подкладки ее белоснежного платья. Она прикрыла глаза, полностью доверяясь Рэйну, и спросила себя, будет ли еще в ее жизни что-нибудь, что превзойдет этот поистине звездный час.

О да, будет! Малта даже улыбнулась, догадавшись, что именно.

Какой восторг – рассказать про все это Дейле.

* * *

– Они прекрасно смотрятся вместе, – пробормотала Этта.

Уинтроу отважился искоса взглянуть на нее. Она смотрела на танцующих, и в ее глазах был странный голодный блеск. Уинтроу предположил про себя, что она воображала, как Кеннит мог бы вести ее в танце. Уж верно, они танцевали бы ничуть не хуже Малты и Рэйна. Но далеко не так упоенно, это уж точно. Даже пираты полнее соблюдали приличия, нежели его своенравная сестричка.

– И то хорошо, что хоть скоро поженятся, – заметил он чопорно.

– И ты полагаешь, тогда они сразу прекратят танцевать? – язвительно осведомилась Этта.

Уинтроу виновато улыбнулся, радуясь про себя, что она пусть на миг, но стала прежней Эттой, которую он знал раньше. Увы, прежний дух пока проявлялся в ней лишь временами, как огонь, вспыхивающий из-под золы и углей.

– Да нет, наверное, не перестанут, – согласился он с ней. – Малта, по-моему, просто родилась для танцев. – И, глядя, как та в восторге закрывает глаза, а Рэйн ее стремительно крутит, Уинтроу добавил: – Думается, она ему дюжину детей нарожает – и все равно ничуть не изменится!

– Какой стыд, какой срам! – передразнила его Этта. И вдруг спросила: – А что, у вас в Удачном все презирают танцы, как ты?

– Ничего я не презираю, – удивился Уинтроу. – Меня самого учили кое-чему – некоторым основным движениям – и говорят, даже неплохо получалось! Но это было до того, как меня отослали учиться на жреца. – Он некоторое время следил за Малтой и Рэйном, потом добавил: – На самом деле не такого уж высокого полета искусство они и показывают. Они просто все делают очень быстро и притом правильно. Ну и еще то, что пара уж больно подходящая. – Он сосредоточенно нахмурился и все-таки произнес: – Опять же, это ее потрясающее платье…

– А как ты думаешь, ты смог бы так танцевать?

– Если попрактиковаться – отчего бы и нет. – Тут неожиданная мысль посетила его, и он поразился тому, каким он, оказывается, по-прежнему был дураком. – Этта, – сказал он и наклонился в ее сторону. – Может, и ты хотела бы потанцевать?

И он с готовностью протянул ей руку. Этта смотрела на нее несколько мгновений, потом отвела взгляд.

– Я… я не умею.

– А я бы тебя научил.

– У меня не получится. Я только сама осрамлюсь и партнера на посмешище выставлю.

Тогда Уинтроу проговорил очень тихо, тем самым принудив ее внимательно слушать:

– Когда ты боишься неудачи, ты страшишься чего-то такого, что еще не случилось. Между тем научиться танцевать не в пример легче, чем постичь грамоту. Особенно это касается некоторых женщин, которые во всю прыть носятся по снастям и никогда не оступаются.

Он умолк и стал ждать.

– Я… Ой, только не сейчас, хорошо? Не при людях. – Уинтроу видел, как трудно было ей сознаться в каком-либо желании. – Но со временем… Со временем я правда хотела бы научиться танцевать!

Уинтроу улыбнулся.

– Когда это время настанет, – сказал он, – ты окажешь мне честь стать твоим учителем и партнером?

Она чуть заметно кивнула и добавила:

– А еще у меня будет платье куда лучше того, что на ней.

* * *

Звезды холодно поблескивали в темном небе над головой. Береговые огни Джамелии по сравнению с ними были совсем близкими. И очень теплыми. Их отражения извивались на легкой волне в гавани, словно спины ныряющих морских змей. Стылый ветерок еще как следует не наступившей весны доносил отзвуки музыки и веселья.

По ту сторону причала зашевелилась Офелия. Это был корабль старой постройки, толстопузый ког, обманчиво выглядевший неповоротливым и неуклюжим. Офелия вытащила откуда-то коробочку с игральными костями и потрясла ею в воздухе, потом обратилась к Проказнице:

– Перекинемся?

Проказница невольно улыбнулась, глядя на соседку. Древний скульптор изваял Офелию зрелой матроной, чуточку скандальной и отменно горластой, но сердце у нее было золотое. Вот уж чего Проказница никак не ждала, так это очутиться в джамелийской гавани в обществе другого живого – и очень жизнерадостного – корабля. Вдобавок ко всему еще и вроде как утратившего свои драконьи воспоминания. Ну а Офелия оказалась не просто добрым товарищем, но и неиссякаемым источником удачнинских сплетен. Равно как и – что для Проказницы было даже важнее – кладезем сведений обо всем, что происходило в Трехоге, когда она там была. К сожалению, поля закукливания располагались далеко в верховьях, куда не мог добраться корабль с осадкой как у Офелии. Однако старый ког был охоч до людских разговоров и умел держать ушки на макушке. Поэтому Офелия знала решительно все. Она располагала как достоверными сведениями, так и всеми мыслимыми слухами о житье-бытье змей. Новости, которыми она поделилась с Проказницей, однозначно добрыми назвать было нельзя, но все лучше, чем неизвестность! Проказница знала, что наилучшим образом служит своему племени, оставаясь сейчас в Джамелии, однако выносить неизвестность было очень непросто. И Офелия вполне понимала, как важно для нее все, что касалось змей. Ошвартовавшись в этой гавани, она только и делала, что утешала Проказницу, припоминая малейшие детали.

Тем не менее та лишь покачала головой при виде коробки с фишками.

– Альтия с тобой уже играла, – улыбнулась она. – И утверждает, будто ты жульничала.

– Ну так это же Альтия! – был ответ. – Славная девочка, только чуток подозрительная. Да и в людях ровным счетом ничего не смыслит, это я точно тебе говорю. Выбрала себе этого паршивца Трелла, хотя могла бы поиметь моего Грэйга!

Проказница негромко рассмеялась.

– Вот уж не думаю, чтобы у твоего Грэйга был хоть какой-то шанс. Зато крепко подозреваю, что паршивец Трелл был ей предназначен самим капитаном Ефроном Вестритом, причем годы назад! – Офелия оскорбленно надулась, и Проказница по-доброму добавила: – Да и Грэйг, как мне кажется, не очень долго скучал.

Офелия удовлетворенно кивнула.

– Людям приходится смотреть на подобные вещи по-деловому, – сказала она. – У них, знаешь ли, такие короткие жизни! Так вот, в этом смысле наша Экки – девка что надо: не ждет подачек от жизни, сама знает, что и как от нее взять! Представь, даже напоминает мне моего первого капитана. Так и заявила ему прямо вот здесь, на баке: «Только не жди, что я буду сидеть на берегу и с детьми нянчиться! Мои дети будут рождаться здесь, на этом корабле!» Истинные слова ее передаю! А Грэйг, знаешь, что ответил? «Хорошо, дорогая…» Тихонько так, смирнехонько. Он у меня умница, понимает, что либо так, либо век ему своей семьи не видать. А век у людей, сама знаешь, очень короткий.

– Вот поэтому и надо жить на всю катушку, покуда живется! – прозвучал звонкий голос Йек. Ветерок нес аромат ее духов. Несмотря на ночной холодок, она была босиком, длинная юбка обвивала ее лодыжки. Она подошла и уселась на поручни Проказницы. – Добрый вечер, дамы! – приветствовала она живые корабли. Смачно потянулась – и принялась болтать ногами над темной водой.

У Офелии немедля разгорелись глаза.

– Так ты была там, на танцах! – Она в восторге прижала руки к груди. – Ну-ка, рассказывай! Ты впрямь видела сатрапский дворец?

– Только снаружи. Там все так ярко освещено – не дворец, а сплошной фонарь вроде тех, что вывешивают на заведении с девками. Ну и, понятно, из всех окон и дверей – свет да музыка. Улицы кругом сплошь забиты роскошными каретами, и длиннющая очередь всяких вельмож, чтобы войти внутрь. А разодеты – каждый что твой король! Народ кругом так и толпится, разглядывает придворных. Но только не я! Что зря глаза таращить? Я себе потихоньку во внутренний двор. Там тоже музыки хоть отбавляй, и танцулек, и красивых мужчин. Там цельных кабанов на вертелах жарили, а про пиво я и вовсе молчу – знай откупоривали бочку за бочкой! Какая пирушка задалась! Прямо как у нас в родном городке. А знаете, все равно хорошо, что завтра мы отплываем. Дворцов в этой Джамелии полно, а только место здесь какое-то грязноватое. Жду не дождусь опять в море оказаться! А больше всего хочу опять в Делипай. Во где житуха! Я туда как впервые попала – тут сразу и поняла, что это будет мой порт приписки.

– Пиратская столица? – деланно ужаснулась Офелия. – Са спаси и помилуй! – И тут же невинно поинтересовалась: – А что, милочка, тебя там кто-нибудь ждет?

Йек расхохоталась:

– Они все меня ждут! Только пока сами не знают об этом!

Офелия весело захихикала. Потом обратила внимание, что Проказница была задумчива и молчалива.

– О чем грустишь, радость моя? – спросила она. – Если по своему Уинтроу соскучилась, так он скоро вернется.

Проказница словно очнулась ото сна.

– Нет, Уинтроу ни при чем, – сказала она. – К тому же он вправду скоро вернется. Знаешь, иногда так приятно думать только о своем. Вот я сейчас глядела в небо и вспоминала. Чем выше, бывало, взлетишь, тем больше над тобой звезд. А значит, есть среди них и такие, которых я больше никогда не увижу. Пока мне принадлежали все небеса, я и внимания на них особого не обращала. А теперь как подумаю – такая утрата!

– Ты совсем молода. Тебе предстоит узнать еще множество подобных утрат, – благодушно заметил старый корабль. – Что толку размышлять о пустом?

– Моя жизнь, – задумчиво проговорила Проказница. – Моя жизнь в качестве живого корабля… – И она со вздохом повернулась к Офелии. – Знаешь, я почти завидую тебе! Ты ничего не помнишь – значит ничего как бы и не потеряла.

– Кто тебе сказал, что я ничего не помню? У меня, милочка, огромная уймища воспоминаний. Правда, не о крыльях, а все больше о парусах, но это не значит, что с ними не следует считаться! – Офелия фыркнула. – И вообще, не тебе отмахиваться от моей жизни. Да и от своей тоже. Взяла бы хоть пример с моего Грэйга! Нечего плакать из-за далеких звезд, когда вокруг такое дивное море! Если подумать – чем, спрашивается, оно хуже небес?

– И звезд в нем нисколько не меньше, – заметила Йек. Соскочив на палубу, она вновь потянулась, да так, что затрещали суставы. – Ну, дамы, спокойной вам ночи! А я пойду рухну. Мы, моряки, утром рано встаем.

– И мы, живые корабли. Сладких тебе снов, милочка! – пожелала воительнице Офелия. Но когда шорох босых ног смолк в отдалении, носовое изваяние покачало головой: – Попомни мои слова: придется ей пожалеть, если вскоре гнездышка не совьет.

– А я почему-то сомневаюсь, – улыбнулась Проказница. Она смотрела на город. Там, в сатрапском дворце, Уинтроу и Этта готовили человечество к возвращению ее народа. От этой мысли сердце Проказницы наполнилось гордостью. За Уинтроу, за Этту и, как ни странно, за себя самое. – Йек слишком занята тем, что живет. Ей некогда предаваться сожалениям, – сказала она Офелии. – Вот и я не собираюсь тратить свое время впустую!

Глава 39

Удачный

– Госпожа Подруга Серилла в гостиной! – объявила Роника.

Войдя в комнату, она остановилась посередине и стала оглядываться по сторонам.

– Правда? – спросила Кефрия и, еще не договорив, поняла, какую глупость сморозила. Спустившись с табуретки, на которой стояла, она бросила через плечо оценивающий взгляд. – Ох, батюшки-светы, – вырвалось у нее.

Старые стенные занавеси из комнаты Сельдена, перелицованные, подкрашенные и выглаженные, все равно так и остались старыми занавесями из комнаты Сельдена. И вообще – как бы ни силилась Кефрия переоборудовать свою прежнюю спальню, похоже, этой комнате так и суждено было остаться их с Кайлом спальней. Да, Янни Хупрус прислала ей из Чащоб очаровательную мебель, но та производила впечатление слишком воздушной и к тому же имела бледноватые оттенки. Ни дать ни взять, призраки тяжелых, массивных сундуков и такой же кровати, что здесь некогда стояли. Порой Кефрия даже задумывалась: может, ей перебраться в бывшую комнату дочери, а эту просторную спальню приберечь для Рэйна и Малты, когда они приедут сюда погостить?

А впрочем… Быть может, это будет даже жестоко. Чего доброго, витающий здесь дух Кайла будет преследовать Малту, так же как теперь – Кефрию. «Судьба!» – подумала она и покачала головой. Бедный Кайл погиб на палубе Совершенного, сражаясь с джамелийцами, – а за что сражались? Всего лишь через сутки те, кто его убил, сделались союзниками Удачного. Эту скорбную весть привезла Кефрии Альтия. И поведала сестре о гибели мужа, явив прежде не свойственную ей деликатность, дождавшись, когда они остались наедине. Умом Кефрия понимала, что ей следовало бы расплакаться. Но слез не было. И лишь через несколько часов она собралась с духом рассказать кому-либо еще. А когда все-таки рассказала, мать – какое счастье! – совсем ничего не сказала, лишь наклонила голову.

Вот так кончилась для них долгая-долгая неизвестность. Целый кусок жизни, по совести говоря!

– Подруга Серилла не привыкла подолгу ждать, – напомнила Роника.

Кефрия встряхнулась, отодвигая все размышления. Последнее время ей было хронически некогда поразмыслить о личном. Соответственно, когда она бралась за что-то свое – будь то какое-то дело или хоть мысли, – ей бывало очень трудно отвлечься.

– А что у нее за дело, не знаешь? – поинтересовалась она. – Да еще в такую рань!

– Она говорит, у нее к тебе послание.

Теперь Кефрия разглядела в глазах матери беспокойство. Рэйн, Малта и Уинтроу по-прежнему оставались в Джамелии. А посему Сериллино послание могло содержать как добрые вести, так и дурные. У Кефрии от внезапно нахлынувшей тревоги даже булькнуло в животе.

– Значит, придется переговорить с ней, – сказала она и поспешила по коридору в гостиную.

Роника следовала за нею чуть медленнее. Милосердный ток времени наконец-то принес в Удачный весну, причем как следует чувствоваться она начала всего несколько дней назад. Холодные зимние ливни сменились веселыми теплыми дождиками, а пронизывающие ледяные ветра – свежими морскими бризами. А вчера Роника даже рассмотрела вдали воздушный змей, улетевший у какого-то ребенка: алый клочок в небесной синеве. На рынках же вовсю открывались ларьки. Люди торговали, разговаривали, смеялись.

Конечно, сама по себе весна не могла справиться с трудностями, которые по-прежнему переживал город. Тем не менее теплая погода способствовала отъезду множества «новых купчиков», недовольных изменившимся порядком вещей и не нашедших себе в нем места. Теперь следовало ждать существенного оживления сообщения между Джамелией и Удачным, ведь в море больше не было змей, а о калсидийцах взялись «позаботиться» Пиратские острова. Соответственно, в порту спешно достраивали новые причалы и пирсы. И словно первые ласточки, в Удачный мимо калсидийского побережья стали даже прорываться отдельные корабли из Шести Герцогств: северян неудержимо влекли к себе вновь открывшиеся рынки.

И вместе с торговлей постепенно оживал город.

На ходу Роника заглянула во внутренний дворик. Там рядами стояли горшки, а из них торчали зеленые ростки: это проклюнулись уцелевшие цветочные луковицы из сада. И даже плющ, который Роника сочла безнадежно захиревшим и обрезала, вовсю выпускал новые побеги. Тугие толстые почки на якобы сухих веточках напоминали о том, что видимость смерти не всегда следует принимать всерьез. Придет время – и снова будет торжествовать жизнь!

А еще весна позволила приятно разнообразить домашний стол. В огороде пробилась кое-какая зелень, пригодная для сдабривания рыбных супов и жаркого. И по грядкам вылавливали проснувшихся жучков-червячков несколько тощих облезлых кур, как-то переживших и разорение дома, и зимние непогоды, и скудный корм. Одна курица даже снесла яйца и теперь ревностно их высиживала; значит, со временем будут и цыплята.

И очень хотелось надеяться, что вместе с природой оттаяла и удача дома Вестритов. Очень хотелось надеяться.

Роника зря торопила дочь: госпожа Подруга смирно сидела в гостиной, дожидаясь хозяев. Она сидела очень прямо, повернувшись спиной к залитому светом незашторенному окну. Серилла была одета весьма скромно и, пожалуй, теплее, чем требовалось по погоде. Можно подумать, удачнинская весна для нее была осенью. Услышав шаги Кефрии, она медленно повернула голову. А когда Кефрия вошла – поднялась.

– Госпожа Вестрит, – негромко приветствовала она молодую хозяйку. И, не дожидаясь ответного приветствия, протянула Кефрии крохотный, туго свернутый листок. – Хочу поделиться новостями. Почтовый голубь прибыл нынче утром.

– Доброе утро, госпожа Подруга Серилла, – ответила Кефрия. – Не устаю радоваться тому, что ты позволяешь нам пользоваться услугами твоих птиц-письмоносцев. Но то, что ты решила самолично доставить нам записку, – честь небывалая!

Серилла чопорно улыбнулась и ничего не сказала. Кефрия же взяла у нее листок и поспешно отошла к окну, на яркий солнечный свет. Увы, голубь неспособен перенести большой и толстый конверт, так что письма, предназначенные для голубиной почты, по необходимости были краткими, да и писали их крохотными буковками – поди разбери. Тем не менее Кефрия даже узнала руку Грэйга Тениры. Письмецо было предназначено ей как писцу удачнинского Совета. Кефрия сощурилась, напрягая глаза.

– Офелия счастливо добралась… – слово за словом читала она внимательно слушавшей матери. – Письма передал… У всех все хорошо… Проказница скоро отплывает домой… – Она посмотрела на Ронику и улыбнулась: – Умница Грэйг, спасибо ему! Сразу о том, что касается нашей семьи.

– Деловая часть вас тоже касается, – проговорила Серилла. – Прочти там дальше, пожалуйста.

Буковки сделались еще мельче, Кефрия щурилась изо всех сил, медленно разбирая написанное. Прочла, перечитала заново и в недоумении вскинула глаза на мать и Сериллу.

– Госпожа Подруга Серилла освобождается от службы сатрапу, – негромко проговорила она. – Сатрапу больше нет необходимости ее здесь держать, поскольку Удачный обрел независимую государственность и не является более частью его владений. Посему сатрап нарочитым указом лишает ее всех полномочий, которыми она от его имени себя наделила. Ох! А до чего же грубо все это сформулировано.

Мать с дочерью переглянулись, обеим было неловко. Бывшая Подруга стояла, точно аршин проглотив, к застывшему лицу примерзла вежливая улыбка.

– Что-то я не пойму, – осторожно подала голос Роника, – каким образом ваши придворные перестановки затрагивают семейство Вестритов.

– Думаю, дело в переговорах Малты с сатрапом, – нашлась Кефрия, как раз просмотревшая остаток письма. – Здесь написано, что Вестриты отныне будут блюсти интересы сатрапии в Удачном. Естественно, за хорошую плату. Десять золотых сатрапов в месяц!

Плата действительно была весьма неплохая. Особенно если учесть, что скромное хозяйство можно было вести всего на один сатрап.

Три женщины чуть-чуть помолчали. Потом Кефрия покачала головой.

– Заманчивое предложение, но как же мне принять его? – сказала она. – Меня тут выдвигают на пост главы городского Совета. Эту должность со своими-то торговыми делами непросто сочетать, ведь я должна буду решать множество всяких вопросов и никому предпочтения не отдавать! А тут еще и сатрапия. Что скажешь, мама? Может быть, ты…

– У меня на руках все наши загородные владения, и мне этого хватит. Я уже немолода, Кефрия, и последние несколько лет мне дорого обошлись. Деньги, уж что говорить, нам предлагают роскошные. Но какой смысл посвящать свое время чужим трудностям, зарабатывая эти сатрапы, чтобы тут же потратить их на поддержание хозяйства, которым мне самой некогда будет заняться?

– Сельден тоже еще слишком мал, – продолжала рассуждать Кефрия. – Да и привлекает его совершенно иное. Малта сразу по возвращении выходит замуж, и потом, она призвана на службу драконицей. Ну а Уинтроу уже нашел свое место в жизни. – Перебрав своих детей, Кефрия вопросительно посмотрела на мать. – Есть еще Альтия.

– Я тебя умоляю, – вздохнула Роника. – Если я что-нибудь понимаю, вести дела она сможет только с палубы Совершенного, а иначе – прости-прощай. Она даже ради собственной свадьбы не очень-то пошла с корабля.

– Ну, это из-за семейки Треллов! – Кефрия немедленно поднялась на защиту сестры. – Брэшен очень хотел просить ее руки непосредственно в Зале Торговцев, но они оспорили его право. Его ведь когда-то выгнали из дому, а значит, он больше не имеет отношения к нашему сословию! Так прямо и заявили. – Кефрия передернула плечами, дивясь твердолобости некоторых людей. – Это все его папенька. Думаю, правда, мать со временем сумеет вправить мозги старику. А вот юный Сервин, как я поняла, рад был бы приветствовать старшего брата в лоне семьи. Люди поговаривают, будто Сервин встречается с девушкой из татуированных, к ужасу родителей естественно. Так что союзник в лице брата ему пришелся бы кстати: авось и удастся вырваться из папашиной железной руки! И потом, Брэшен и Альтия так недолго были в порту! Может, к тому времени, когда они кончат свои дела на реке и вернутся, в семье Треллов все уже образуется и Брэшен сумеет уговорить отца. Если, конечно, гордость позволит ему еще раз попытаться!

– Хватит об этом, – остановила ее Роника. Обсуждать семейные дела в присутствии Подруги ей не хотелось.

– Уверена, они смогут прийти к какому-то решению, – заметила Серилла. – Ну а мне, пожалуй, пора. У меня столько…

– А ты-то что теперь собираешься делать? – спросила ее Кефрия.

Серилла помолчала некоторое время. Потом просто пожала плечами.

– Все равно все скоро узнают, – проговорила она. – И вслух произнесут то, о чем Кефрия по деликатности своей промолчала. Касго меня сюда просто сослал. – Она тяжело перевела дух. – Он утверждает, будто я нарушила святые обеты Подруги и, не исключено, даже спуталась с заговорщиками. – Она сжала зубы, потом все-таки сделала над собой усилие и продолжала: – Я-то знаю Касго. Ему надо кого-то всенепременно во всем обвинить и примерно наказать. Вот я и пришлась кстати. Поскольку все остальные так или иначе уже выторговали прощение.

– Но ты же ни в чем не виновата! – с ужасом вырвалось у Кефрии.

– В политике главное не то, что на самом деле случилось, а как все выглядело, – ответила Серилла с горечью. – А тут, как ни крути, сатрапа хотели низложить и даже на жизнь его покушались. И кого ни спроси, всякий скажет, что я самовольно присвоила себе кое-какие полномочия в личных целях! – И она улыбнулась странноватой улыбкой. – Признаться, я пошла против него и до некоторой степени преуспела, и заставить меня пожалеть о содеянном он не может. И не может этого переварить. Вот он и мстит мне.

– Так что ты теперь делать-то будешь? – спросила уже Роника.

– А велик ли у меня выбор? Я застряла здесь без денег и без какой-либо власти. С пустыми карманами – и в ссылке.

Тем не менее глаза у нее сверкнули.

Роника задумчиво улыбнулась.

– Все лучшие семейства Удачного примерно с этого и начинали, – заметила она. – Послушай, ты же образованная женщина, а наш город преобразуется, чинится, выздоравливает. Если при таком-то раскладе ты не сумеешь пробиться – значит, и поделом тебе нищенствовать!

– Кроме всего прочего, – усмехнулась Серилла, – племянница Рестара меня выставляет из его дома.

– И правильно делает. Тебе самой следовало бы давным-давно оттуда выехать, – кивнула Роника. – У тебя не было ни малейшего права жить там! – Впрочем, она не стала ворошить прошлое, потому что оно более не имело значения. – А другое жилье у тебя есть?

Серилла впервые дрогнула.

– Собственно, я с этим к вам и пришла, – проговорила она. – Я могу быть вам полезна. Во многих отношениях.

Роника сперва округлила глаза, потом подозрительно сощурилась.

– И на каких же основаниях? – поинтересовалась она.

Серилла утратила напряженную чопорность, и Кефрия невольно подумала о том, что, пожалуй, впервые видит ее настоящую.

– У меня есть мои знания, – с некоторым даже вызовом ответила Серилла. – Я пришла сюда, рассчитывая, что вы скажете именно то, что и сказали. Что честь вашей семьи не позволит вам блюсти в Удачном интересы Джамелии! – Она снова посмотрела на обеих хозяек и докончила: – Но это могу делать я. Причем безупречно честно. И к немалой выгоде города!

Кефрия сложила на груди руки. Уж не пыталась ли бывшая Подруга управлять ею?

– Слушаю, – кивнула она.

– Делегируй мне соответствующие полномочия, – по-прежнему негромко продолжала Серилла. – Прикажи, чтобы я распоряжалась и вела дела от твоего имени. Я ведь многие годы изучала все тонкости отношений Удачного и Джамелии. Причем с обеих сторон. Следовательно, я могу со знанием дела представлять в Удачном интересы Джамелии. – Она все поглядывала то на мать, то на дочь, ни дать ни взять соображая, кто же здесь на самом деле принимал решения. – Той суммы, что посулил тебе Касго, вполне хватит, чтобы меня нанять!

– Что-то сомневаюсь я, чтобы Касго обрадовался такому повороту событий, – протянула Кефрия.

– А вы, торговцы Удачного, день и ночь о том только и думаете, как бы его ублажить, – ядовито отозвалась Серилла.

– Времена меняются, так что сердечные отношения могут неожиданно оказаться очень важны, – проговорила Кефрия задумчиво. Соображала она, правда, при этом с лихорадочной быстротой. Если Вестриты из нравственных соображений откажутся от представительства, кого еще может назначить сатрап? Быть может, ей, Кефрии, не отказываться нужно, а двумя руками цепляться за эту возможность? Сериллу они, по крайней мере, успели неплохо узнать. И даже зауважать, пусть и неохотно. А уж знаний у Сериллы было в самом деле на десятерых. Например, историю Удачного она знала гораздо лучше большинства местных уроженцев.

– А ему необходимо это знать? – спросила Серилла. Похоже, она была близка к отчаянию. – Нет! – вдруг сказала она и выпрямилась еще больше, хотя, кажется, дальше уже было некуда. – Я задала малодушный вопрос. Я не намерена прятаться от него. Он исключил меня из числа Подруг, бросил на произвол судьбы – как и многих женщин, верно служивших его почтенному батюшке. Так что стыдиться мне нечего. То, как он поступает со мной, позорит его, а не меня!

Она перевела дух и стала ждать.

Кефрия переглянулась с матерью. Роника чуть заметно качнула головой.

– Не мне решать, – сказала она.

– Десять золотых сатрапов, обещанные ежемесячно, покамест в руке не звенят, – проговорила Кефрия. – И боюсь, доверия к Касго у меня не прибавилось. Тем не менее – с этими деньгами или без них – я полагаю, удачнинскому Совету будет немалая польза от непременных советов Сериллы по всем тонкостям наших отношений с Джамелией. А если сатрап откажется от своего предложения, поскольку ему не понравится выбранная мной заместительница, я сделаю вывод, что он в целом не очень-то нас уважает как самостоятельное государство. Я так ему и заявлю! А потом буду настоятельно предлагать Совету нанять Сериллу в качестве постоянной советницы, причем именно по вопросам, связанным с Джамелией! – И Кефрия прямо посмотрела бывшей Подруге в глаза. – Комната Сельдена пустая. Вселяйся туда, если хочешь. Только предупреждаю: есть два категорических условия.

– А именно? – насторожилась Серилла.

Кефрия рассмеялась.

– Любовь к рыбным блюдам. И нетребовательность к мебели!

Глава 40

Дождевая река

Прохладный утренний воздух приятно освежал лицо. Совершенный легко двигался по течению. Уже по одному ходу корабля Альтия могла бы сказать, что у штурвала стоял Симой. Стоял не потому, что на этом переходе требовалось его искусство кораблевождения; наоборот, речной плес был тих и спокоен. Просто старому моряку нравилось водить Совершенного, и тот радостно слушался его руки.

Немалая часть команды удрала с корабля по прибытии в Удачный. Другие задержались – но лишь до Трехога, где и нашли себе новую работу в качестве строителей. Тем не менее уходя из Трехога с остатками людей, ни Брэшен, ни Альтия не переживали о такой потере. Их больше заботило, как наскрести денег на жалованье тем, кто остался.

Теперь они шли обратно в Удачный, где их ожидал груз камня. Про себя Альтия подозревала, что обработанный камень получали из сносимых особняков «новых купчиков», покинувших город. Его используют, чтобы укрепить берег, где в дальнейшем будут приземляться драконы. Ну а Тинталья, как и следовало ждать, оказалась большой докой подыскивать работенку живым кораблям. Если бы она еще умела столь же успешно обеспечивать денежками их капитанов!..

Альтия тряхнула головой и устыдилась столь суетных и мелких забот. Следовало смотреть в будущее с верой и надеждой на лучшее. Нужно верить, что все будет хорошо. Ей самой это удавалось, если она удерживалась от слишком пристальных размышлений на данную тему.

Она пересекла главную палубу и одним прыжком взлетела на бак.

– Доброе утро! – поздоровалась она с носовым изваянием. И потянулась, оглядываясь по сторонам. – Смотрю на эти джунгли, и каждый день мне кажется, что я повидала уже все оттенки зеленого. И каждое утро я убеждаюсь, как ошибалась!

Совершенный не ответил. Вместо него из-за борта отозвалась Янтарь.

– Весна, – пояснила она. – Удивительное все-таки время года!

Альтия подошла к фальшборту и посмотрела вниз, на резчицу.

– Смотри свалишься в эту воду – век придется жалеть, – предостерегла она подругу. – Даже если мы тебя немедленно выловим, щипать будет – с ума сойдешь. Причем решительно всюду.

– А вот и не упаду, – отвечала Янтарь. Она сидела, точно в кресле, в горсти Совершенного: носовое изваяние держало ее перед собой. Янтарь болтала ногами, а в руках у нее был инструмент.

– Что ты там делаешь? – полюбопытствовала Альтия. – Я думала, ты его уже довершила!

– Его – да. Теперь кое-что из украшений. Надписи там, кое-что по мелочи… На топорище и боевой перевязи.

– А что ты вырезаешь?

– Быков, наставивших рога, – застенчиво ответила Янтарь. И несколько неожиданно убрала инструмент. – Подними меня, пожалуйста, – попросила она.

Совершенный по-прежнему молча перенес ее обратно на палубу.

Река казалась широкой серой дорогой, утекавшей от них вдаль. Густые леса Дождевых чащоб по правому борту были совсем рядом, зато слева расстилался широкий разлив, ограниченный, впрочем, точно такой же зеленой стеной. Альтия глубоко вдохнула речную свежесть пополам с ароматами цветущей и распускающейся зелени. Невидимые птицы пели в ветвях. По громадным деревьям карабкались лианы, и на некоторых уже наливались фиолетовые бутоны. Вот солнечный луч озарил целый рой пляшущих насекомых, радужно отразившись от мириад крохотных крыльев…

Альтия сощурилась на яркий свет.

– Голову даю на отсечение, – сказала она, – все до одного эти крохотные паразиты провели ночь в нашей каюте!

– Ну, не все, – возразила Янтарь. – По крайней мере один до утра звенел у меня прямо над ухом!

– Хочу скорее опять на соленый простор! – вздохнула Альтия. – А ты, Совершенный?

– Подожди немножко, – рассеянно ответил корабль.

Альтия повернулась к Янтарь и вопросительно подняла бровь. Корабельная плотничиха пожала плечами. Последние дня два Совершенный был погружен в какие-то свои размышления. Что ж, Альтия готова была предоставить ему столько времени на размышления, сколько требовалось. Наверное, возвращение домой спустя десятилетия явилось для него немалым потрясением. Каждодневная гибель то одной, то другой змеи даже для нее оказалась душераздирающим горем – а ведь она не была ни драконицей, ни змеей. Что уж говорить про него! А уцелевшие змеи еще и съедали тела погибших. Наверное, это было правильно, ведь иначе была бы утрачена не только плоть, но и наследные воспоминания. И все равно это зрелище приводило Альтию в ужас.

Тинталья кружила над ними в небесах, и ее присутствие ограждало их от враждебных поползновений калсидийцев. За все время морского перехода на них нападали лишь дважды. Одна битва оказалась очень короткой: Тинталья упала на них с неба, и этого вполне хватило, чтобы чужой корабль отвалил прочь. Второй бой завершился, когда из моря поднялась Та, Кто Помнит, и опрыскала нападающее судно ядом. К сожалению, зелено-золотая змея тоже погибла в пути. Ей, искалеченной, дальняя дорога давалась труднее других. Тем не менее она ни на что не жаловалась и бодро плыла вперед день за днем. И в отличие от многих добралась до самого устья реки. Но путь вверх по течению оказался превыше ее сил. И в одно далеко не прекрасное утро они нашли ее неподвижное тело, обвившееся вокруг якорной цепи Совершенного.

Еще многие пали в борьбе с ядовитыми водами. Все они были измождены, кое-кто ранен, и серая вода очень быстро превратила крохотные царапины в страшнейшие язвы. И ведь ни корабль, ни даже Тинталья ничем не могли им помочь на этом последнем, самом трудном отрезке пути. В устье реки вошли сто двадцать девять змей. До «лестницы» шлюзов, устроенных для них жителями Чащоб, добрались девяносто три.

Шлюзы были довольно грубо, но очень прочно выстроены из толстых бревен, добытых в местных лесах. Они стискивали речное мелководье, создавая серию глубоких прудов и поток воды, худо-бедно позволявший змеям перебираться из одного искусственного водоема в другой. А еще мастерство строителей из Трехога пополам с рабочей силой торговцев и татуированных Удачного породили канал, что вел от нынешнего устья реки к древним полям закукливания, выложенным серебристо-черным песком. Тинталья сама руководила расчисткой залежей драгоценного «песка памяти». За много столетий песок слежался, как глина. Здесь тоже пришлось устроить дамбу и напустить воду, и работники провели много часов в холоде и ядовитой сырости, разводя и перемешивая песок, покуда Тинталья не нашла, что он воистину годен для строительства коконов. И вот наконец змеи забрались в запруду и из последних сил выползли на отлогий берег, и работники принялись подкатывать бочки с песочной жижей и поливать этой жижей распростершихся змей.

Совершенный в те дни был сам не свой: он так хотел посмотреть на закукливание своих подопечных – и, как выяснилось, не смог. Большому кораблю вроде него не было ходу ни на мелководье, ни тем более в узкий канал. Вместо него туда отправилась Альтия. После чего ей еще и пришлось огорчить его новостью, что лишь семьдесят девять змей успешно завершили вить свои коконы. Остальные умерли от истощения сил: измученные тела оказались не в состоянии произвести особую слизь, которая должна была смешаться с песком и образовать длинные нити. Скорбный рев Тинтальи сопровождал каждую такую смерть. После чего она делила тела умерших между теми, кто был еще жив. Альтию по-прежнему воротило от подобного каннибализма, но, видно, таков уж был вековой порядок вещей. Сама Тинталья, кстати, выглядела немногим лучше «детей». Пока шло закукливание, она ни разу не отлучилась, чтобы поохотиться в джунглях. Очень скоро ее чешуя утратила блеск, а шкура туго обтянула выпирающие ребра. Жалостливые работники таскали ей птиц и мелкую дичь, которую им удавалось добыть. Может быть, только благодаря их щедрости драконица не умерла с голоду. Тем не менее вид у нее был жалкий до крайности.

Работа же с завершением строительства коконов вовсе не прекратилась. Закукленных змей следовало оградить от проливных дождей местной зимы, покуда коконы окончательно не высохнут и не затвердеют. Для этого их следовало укрыть хотя бы навесами. К тому времени, когда Тинталья наконец объявила, что все необходимое сделано, на залитом жидкой грязью берегу красовалось что-то вроде гигантских семян, укутанных этакими «шубами» из сучьев, листьев и веток. Только тогда Тинталья возобновила ежедневную охоту и обрела былую мощь и великолепие. Иногда она возвращалась к кладке на отдых, но со временем все больше стала доверять человеческой страже, приглядывавшей за коконами из домиков, выстроенных на деревьях. Сама же Тинталья, верная когда-то данному слову, стала облетать всю реку до устья и сами Проклятые берега.

При этом она продолжала с надеждой говорить о том, что, мол, могут подойти еще змеи. Альтия даже подозревала, что именно этой надеждой объяснялись ее облеты океанского побережья. Драконица несколько раз даже задумывалась вслух, а не послать ли ей живые корабли в дальнее плавание на юг: может, там сыщутся еще выжившие? Альтия не удивлялась и не возражала. При таких-то потерях еще о чем похуже можно было задуматься. Она уже знала от Сельдена, что коконы вылупятся не все. Даже в лучшие времена на этой стадии развития драконов имела место определенная смертность, а нынешнюю молодь, ослабленную и изможденную, наверняка ждали еще худшие потери. Сельден, кажется, заранее горевал по ним ничуть не меньше Тинтальи. Правда, он никак не мог объяснить тетке, откуда он знает, какие коконы обречены.

Альтия никогда прежде не сходилась близко с младшим племянником. А в течение тех недель, что они провели в Трехоге и на раскопках Кассарика, он, по ее мнению, делался все более странным. И дело было не только в его телесных изменениях. По временам он казался ей вовсе не тем мальчиком, которым ему полагалось бы быть. Тембр его голоса и самый подбор слов, когда он обращался к драконице, казалось, принадлежали кому-то другому, кто был гораздо старше и… не вполне человеком. Единственный раз она увидела в нем прежнего Сельдена: это когда он вернулся усталый и перемазанный грязью после целого дня изысканий с Бендиром. Они натягивали в болотистых джунглях за полем закукливания яркие полосы цветной материи, тянувшиеся от одного ствола к другому. Причем цвета лент подбирались не абы как, а в соответствии с определенным кодом, которого Альтия так и не уразумела и который должен был определять ход последующих раскопок. За едой у них только и разговоров было что об этих раскопках, Сельден и Бендир вовсю строили очень серьезные планы на лето.

Альтия послушала их и для себя сделала вывод, что совсем не знает племянника. Но Сельден Вестрит с жаром стремился навстречу жизни, обретенной в Чащобах, и это не могло не радовать ее. Альтию только удивляло, как это Кефрия его отпустила. Но может быть, старшая сестрица наконец поняла, что жизнь нужно жить, а не откладывать на завтра?

Она запрокинула голову и полной грудью вобрала свежий весенний воздух, радуясь весне, солнцу, свободе.

– А где Брэшен? – спросила Янтарь.

Альтия застонала:

– Клефа терзает.

Янтарь заулыбалась.

– Когда-нибудь, – сказала она, – Клеф ого-го как поблагодарит Брэшена, что тот заставил его буквы учить.

– Когда-нибудь, может, и да, но сегодня на это не слишком похоже, – отозвалась Альтия. – Я потому и ушла, что еще немного – и сорвалась бы, наорав на обоих. Покамест Клеф не столько учится, сколько спорит и доказывает, что учиться ему ни к чему и вообще это ему не по мозгам. Только у Брэшена поблажки не дождешься! Морскому-то делу парень выучился мигом. Значит, и грамоту должен осилить.

– И выучит, – подтвердил, присоединяясь к ним, Брэшен. Он убрал волосы со лба рукой, перемазанной в чернилах. У него сейчас был вид не столько морского капитана, сколько замордованного учителя. – Я велел ему переписать три страницы и, простите, удрал. Правда, я предупредил его, что аккуратная работа вернет ему свободу быстрее, нежели грязная.

– Там! – совершенно неожиданно прогудел низкий бас Совершенного. Его внезапный возглас сорвал с низко нависших веток испуганную стайку ярко окрашенных пичуг. Носовое изваяние вскинуло громадную руку, указывая куда-то на берег. – Там! Это там! – И он вытянулся, наклоняясь и слегка креня весь корпус. – Симой! Круто на правый борт!

– Да ты же на берег выбросишься! – предостерегающе закричал Брэшен.

Симой в отличие от капитана и не подумал сомневаться. Он просто выполнил указание корабля и завертел штурвал. Корабль заложил поворот, устремляясь прямо в стену деревьев.

– Там илистое дно. Жидкая грязь, – преспокойно ответил Совершенный на вопрос Брэшена. – Даже если придется снимать меня с мели, вы легко справитесь.

Альтия вцепилась в поручни, ожидая удара. Однако Совершенный непостижимым образом нащупал глубокую и узкую протоку с почти неподвижной водой. Вероятно, в дождливый сезон это был один из притоков, питавших реку Дождевых чащоб. Теперь же это был всего лишь узенький язычок стоячей воды, петлявший между деревьями. Вскоре они покинули главное русло, но далеко не продвинулись: снасти Совершенного начали цепляться за сучья.

– Порвешь такелаж! – предупредил Брэшен, но своевольный корабль продолжал упрямо продираться сквозь путаницу разросшейся зелени.

Альтия обменялась с молодым капитаном обеспокоенными взглядами. Брэшен помотал головой и ничего не сказал. Совершенный был существом весьма независимым. И уж всяко имел право распоряжаться собственным телом. Это было нечто вроде вознаграждения, которое люди платили за его самость: им теперь приходилось считаться с его пожеланиями и полагаться на его мнение. Даже если это подразумевало застревание на мели в уединенном лесном заливчике посреди ядовитых болот.

Матросы, отдыхавшие внизу, забеспокоились и выскочили на палубу, чтобы засы́пать Симоя вопросами. Тот твердо стоял у штурвала: дескать, знаю, что делаю. На головы людям сыпались сбитые листья и ветки. Перепуганные птицы разлетались с громкими криками. Наконец корабль стал замедлять ход, потом остановился.

– Мы на месте! – возбужденно сообщил людям Совершенный.

– Это уж точно, – хмуро съязвил Брэшен, глядя вверх и прикидывая, как выбраться отсюда.

– Клад Игрота! – выдохнула Янтарь.

Брэшен и Альтия разом к ней обернулись. А она смотрела туда, куда указывал вытянутый палец Совершенного. Альтия сперва увидела лишь нечто темное в ветвях какого-то древнего исполинского дерева. Носовое же изваяние обернулось к ним с торжествующей улыбкой на лице.

– Она первая угадала, – сказал Совершенный. – И правильно угадала! – заявил он так, словно они играли в какую-то детскую игру.

Их немногочисленная команда почти в полном составе стояла на палубе, глядя туда же, куда указывал Совершенный. Они уже разглядели печально знаменитую звезду Игрота, вырубленную на коре ближайшего дерева. Время и рост дерева лишь увеличили давний шрам, вместо того чтобы уничтожить.

– Величайшую добычу, – припомнил Совершенный, – Игрот захватил, когда взял на абордаж корабль с сокровищами, предназначенными для казны джамелийского сатрапа. Это было еще в те времена, когда сатрапия раз в год высылала корабль за данью, причитавшейся ей с каждого отдаленного поселения. Удачный тогда расплатился товарами из Дождевых чащоб, причем в немалом количестве. Беда только, по дороге в Джамелию корабль бесследно исчез. Его никто и никогда больше не видел.

– Это было до меня, но я наслышан, – подал голос Брэшен. – Люди поговаривали, ничего подобного из Трехога ни до, ни после не вывозили. В то время как раз откопали несколько комнат с сокровищами. Их погрузили на корабль – и они пропали при перевозке.

– Не пропали, а были спрятаны, – поправил его Совершенный.

И вновь оглядел величественные деревья. Альтия тоже вглядывалась вверх, пытаясь понять, что же такое угнездилось там, наверху, среди ползучих лиан. В любом случае сооружение было немаленькое: оно опиралось на ветви сразу нескольких лесных великанов.

– Вы никогда не задумывались, почему Игроту понадобился именно живой корабль? – с торжеством в голосе продолжал Совершенный. – А все для того, чтобы устроить такую ухоронку для награбленного, до которой в жизни не доберется ни один обычный пират. Ведь даже если бы члены его команды выболтали тайну местонахождения клада, грабителям понадобился бы еще один живой корабль, чтобы его заполучить! Вот он и соорудил здесь хранилище, и милые его сердцу сокровища были подняты на мои мачты, а с них – на ветви деревьев, на платформы, которые там были построены. Игрот думал, что здесь они будут в сохранности до скончания века.

Брэшен то ли хмыкнул, то ли зарычал. И спросил с яростью:

– Он тебя ослепил до или после того, как присмотрел это местечко?

Носовое изваяние ответило не дрогнув.

– После, – негромко проговорил Совершенный. – Видишь ли, он никогда мне не доверял. Впрочем, он имел к тому веские основания. Я сам счет потерял, сколько раз пытался его убить. Вот он меня и ослепил, чтобы я без него не смог найти дорогу обратно. – Тут Совершенный оглянулся на оцепеневшую команду и не спеша подмигнул Янтарь. – Ему и в голову не приходило, что однажды кто-то сумеет меня заново изваять. И я тогда понятия не имел, что это может случиться. А вот поди ж ты – я снова здесь. Единственный выживший из той кровавой команды. И все, что спрятано здесь, принадлежит мне. А стало быть, и вам!

Люди потрясенно молчали. Никто не издал ни звука, ни один не двинулся с места.

Совершенный вопросительно поднял брови. И спросил с хитрецой:

– Ну? Неужели никто не хочет его оттуда забрать?

* * *

Забраться туда и осмотреть клад было легче легкого. А вот проложить по реям нечто вроде мостков и перенести сокровища на палубу Совершенного оказалось изрядной работой, потребовавшей немало времени и сил. У людей попросту спины трещали, но, что характерно, никто не жаловался.

– Что до Клефа – можно подумать, Совершенный нарочно все так подгадал, чтобы оторвать его от уроков, – заметил Брэшен. И действительно, мальчишку, как самого ловкого и юркого члена команды, на время освободили от постылых занятий.

– Это верно, – заметила Альтия. – Видели его улыбочку? Еще чуть-чуть – и, право слово, верхняя половинка головы так и отвалится. – Задрав голову, она смотрела на Клефа. Он мчался по снастям с дерева на корабль, и тяжелый мешок так и подпрыгивал у него на спине. И ни змеи, ни кишащие насекомые не могли помешать его канатоходческим подвигам. Альтия даже забеспокоилась: – Немножко осторожности ему бы не помешало.

Они с Брэшеном и несколькими матросами стояли на бревенчатой платформе. Лианы, выросшие здесь в течение десятилетий, только усилили Игротово сооружение, фактически включив его в свою систему побегов, отростков и висячих корней. А вот сундукам и бочонкам, в которых хранились сокровища, повезло существенно меньше. Они сгнили и рассыпались, так что морякам с Совершенного пришлось потратить немало времени, заново пакуя рассыпанные драгоценности в ящики и корзины из-под корабельных припасов.

Разнообразие найденного просто ошеломляло. Им попадались джамелийские монеты и серебряные изделия: явный признак того, что Игрот спрятал здесь не только сокровища Дождевых чащоб. Кое-что, правда, не уцелело. Ковры и стенные шпалеры давно съела плесень, а от драгоценных боевых броней остались лишь кучки железных колец, некогда нашитых на кожу. Правда, уцелевшего было гораздо, гораздо больше. Брэшен уже видел кубки, украшенные дорогими камнями, и потрясающие мечи, чьи клинки по-прежнему сверкали, а ножны были украшены филигранью, ожерелья и диадемы, вазы и статуи, игральные доски из слоновой кости и мрамора и хрустальные фигурки при них… равно как иные предметы, коим он даже названий не знал. Присутствовали и более скромные предметы: от подносов и изящных чайных сервизов до резных гребней и драгоценных булавок. Среди вещей, явно происходивших из Чащоб, ему попался набор прекрасно изваянных драконов, чья чешуя была сработана из самоцветных пластинок. И семейка кукол с чешуйчатыми лицами. То и другое Брэшен уже тщательно упаковал в корзинку из-под лука, позаимствованную с камбуза Совершенного.

– По-моему, это музыкальные инструменты. Или по крайней мере то, что от них осталось, – предположила Альтия.

Он повернулся, распрямляя затекшую спину, и посмотрел, чем была занята она сама. Альтия стояла на коленях, вынимая вещицу за вещицей из лопнувшего по швам сундука. Она держала перед собой на весу соединенные цепочкой кристаллы. Они тонко и нежно звенели, касаясь друг друга, пока Альтия освобождала их из долгого заточения. Она улыбнулась, показывая их Брэшену. Она успела забыть, что ее волосы уже были украшены тонкой сеточкой с дорогими камнями. Движение породило многоцветные отблески. Сердце Брэшена учащенно забилось.

– Брэшен? – окликнула она спустя несколько мгновений, и он понял, что все это время пялился на нее как последний дурак.

Он безмолвно шагнул к ней, поднял на ноги и принялся целовать, в упор не видя понимающих улыбок двоих моряков, собиравших россыпь монет в толстые парусиновые мешки. Он держал Альтию в объятиях, не в силах привыкнуть к мысли, что она снова и по-прежнему с ним. Потом привлек вплотную к себе и хрипло шепнул на ухо:

– Никогда не покидай меня, слышишь? Не покидай.

Она подняла голову и улыбнулась ему. И поддразнила:

– Да куда ж я уйду от такого богатого мужика?

Потом уперлась ладонями ему в грудь и легонько отстранилась.

– Так я и знал, что ты только за моими богатствами и гонялась! – проворчал Брэшен, выпуская ее.

И вздохнул про себя. Почему-то она всегда ускользала из его рук за полмига до того, как он сам собирался ее выпустить. Наверное, думал он, таков уж ее независимый нрав! О том, что он, может быть, ей наскучил, Брэшен старался даже не думать. Тем не менее она вроде как не слишком расстроилась, когда ему не удалось организовать их венчание в Зале Торговцев. Должно быть, ей не хотелось связывать себя с ним вечными узами. Подумав так, Брэшен укорил себя за бесконечные сомнения и недовольство. Ведь Альтия была по-прежнему с ним. На что жаловаться? Ничего лучшего он в жизни своей не имел. И он ценил это гораздо, гораздо больше, чем неисчислимое богатство, нежданно-негаданно свалившееся на голову.

Он оглядел платформу, на которой они работали, потом поднял глаза к двум подобным же сооружениям на соседних деревьях.

– Полный трюм будет у Совершенного, – прикинул он на глазок. – Игрот привел его сюда отяжелевшим от сокровищ. И таким же он теперь отсюда уйдет. Знаешь, я пытаюсь сообразить, каким образом это все для нас изменит, – и не получается! Каждая вещица сама по себе такова, что смотришь и насмотреться не можешь, – куда уж тут стоимость прикидывать.

Альтия согласно кивнула.

– В голову не вмещается, – сказала она. – Зато я думаю, как это богатство скажется на других. На моей семье, в частности. Я помогу маме привести в порядок наш дом. И Кефрии не придется так уж беспокоиться о семейных доходах.

Брэшен расплылся в широкой ухмылке.

– А мои планы, – сказал он, – связаны в основном с Совершенным. Ну там, новые иллюминаторы… Новый рангоут и такелаж… Не говоря уже об услугах хорошего парусного мастера! После чего можно будет подумать и о нас с тобой. К примеру, предпринять плавание далеко на юг, на острова Пряностей. Знаешь, не торопясь так, со вкусом, с расстановкой, исследуя все интересное и не заботясь о том, чтобы вернуться непременно к сроку и обязательно с выгодой. Хочется мне, понимаешь, снова повидать те места, где я не бывал с тех самых пор, когда твой батюшка капитанствовал на Проказнице! – И добавил, тщательно следя за выражением ее лица: – С другой стороны, можно повидаться с Уинтроу и Проказницей. Проверить, как там у них дела.

Он видел, как она обдумывала эти возможности. Для Альтии плавание на далекий юг означало бы возвращение к памятным с детства местам. И быть может, там она сумела бы расстаться с теми смутными сожалениями, которые, как он понимал, до сих пор ее мучили. Да и встреча с Проказницей и племянником, вероятно, помогла бы ей счастливо упокоить некоторых призраков. Если она увидит, что ее возлюбленный корабль доволен жизнью и пребывает в хороших руках, должно же это снять некоторую тяжесть с ее сердца? Брэшен усилием воли гнал от себя некоторые опасения, внушаемые ему подобной встречей. Как ни жаль было в том признаваться, но, если он сам скоро не сумеет поднять Альтии настроение, может, ему стоило просто ее отпустить? То есть не то чтобы она напрочь разучилась шутить и смеяться. Нет, конечно, она смеялась. Только всякий раз ее смех почему-то очень быстро сменялся молчанием, в котором ему, Брэшену, как-то не было места.

– А что, это очень даже по мне, – сказала Альтия, невольно оборвав его размышления. – Если, конечно, нам удастся уговорить Совершенного. Мы могли бы заодно и змей поискать для Тинтальи!

– Ну вот и отлично, – согласился Брэшен, придав своему голосу воодушевление, которого на самом деле не испытывал. – Значит, именно этим мы и займемся, когда покончим с починкой. – Он глубоко вздохнул и поднял глаза. Весенний, недлинный еще день почти догорел, а сквозь переплетение густых древесных ветвей можно было заметить штормовые облака. Чего доброго, сегодня ночью и зима могла ненадолго вернуться. – Снаружи лучше не ночевать, – решил он наконец. – И вообще, пора всем на борт. Скоро стемнеет, а я не хочу, чтобы кто-то свернул себе шею или рассыпал драгоценности, если мы попробуем в потемках работать!

– Верно, – кивнула Альтия. – А я бы еще не отказалась взглянуть, хорошо ли они все там уложили! – И она повернулась к матросам. – Ну все, ребята, последняя ходка! Все равно до завтра наши камешки и монетки отсюда не разбегутся!

* * *

Она вышла на палубу посреди ночи, неся в руке фонарь. Совершенному не понадобилось оглядываться, чтобы определить, кто это появился. Он и так узнал легкую поступь босых ног Янтарь, тем более что она часто приходила к нему вот так, ночью. Много раз они проводили время за беседой, а иногда просто молчали вдвоем, слушая, как подают голоса ночные птицы и журчит в реке вода. От рук Янтарь, лежавших на поручнях, Совершенному чаще всего передавалось ощущение покоя и мира. Сегодня, отчасти вразрез с обыкновением, она повесила фонарь на крючок. И что-то положила на палубу, прежде чем опереться на фальшборт.

– Хорошая ночь, а?

– Хорошая-то хорошая, – проворчал он. – Но сейчас к твоему фонарю слетится вся мошкара на милю вокруг. Они тут перед штормом обычно так и кишат. Не убежишь сразу – живьем съедят!

– Да я ненадолго, – ответила Янтарь, и Совершенный с изумлением убедился, что она испытывала необычное возбуждение, была, можно сказать, вне себя. – Скажи, Совершенный… Помнишь, ты говорил, что привел нас сюда, чтобы поделиться сокровищами? Так вот… я нашла кое-что, чем мне до смерти хочется обладать!

Он оглянулся через плечо. Янтарь стояла в ночной сорочке, широкой и длинной, доходившей до самых ступней. Рваные клочья волос рассыпались по плечам. Ожоги от змеиного яда были еще отчетливо видны – мертвенно-белые пятна по золоту кожи. Совершенный предпочитал верить, что время сотрет эти отметины. Глаза Янтарь блестели в свете фонаря, и он поймал себя на том, что улыбается ей в ответ.

– Что же это за сокровище? – поинтересовался он. – Золото? Серебро? Древние украшения Старших?

– Вот. – Янтарь нагнулась к холщовому мешку, лежавшему у ног и сунула в него руку. Совершенный увидел резной деревянный обруч: Янтарь почти благоговейно держала его на ладонях, поворачивая так и этак. Не сразу решившись, она возложила этот обруч себе на голову, словно корону, и подняла глаза. – Пожалуйста, покопайся в своих драконьих воспоминаниях. Просто ради меня, хорошо? Ты припоминаешь эту вещицу?

Совершенный молча смотрел на нее, и она не отводила глаз. Она ждала ответа. Деревянная корона была украшена головками птиц. При ближайшем рассмотрении головки оказались куриными. Совершенный поднял бровь. Янтарь с явной неохотой сняла обруч и протянула ему. Он осторожно принял хрупкое украшение. Дерево. Резное дерево. Корабль только головой покачал. Он-то ей предлагал выбрать что угодно самое дорогое и лучшее из немыслимого Игротова клада, самые сливки богатства Проклятых берегов. Золото, камни, дивные предметы искусства. И что же выбрала корабельная плотничиха? Естественно, деревяшку!

Янтарь между тем попробовала подтолкнуть его память.

– Когда-то эта корона была позолочена, – сказала она. – Видишь? В резьбе петушиных головок еще поблескивают золотые чешуйки. И во-он там в двух местах есть отверстия, куда можно вставить длинные перья из хвостов. Правда, сами перья давным-давно сгнили.

– Что-то вроде припоминаю, – неуверенно проговорил Совершенный. – Но очень немного. Кто-то носил эту корону.

– Кто? – настойчиво спросила Янтарь. Совершенный протянул ей обруч, и она его приняла. Отвела волосы с глаз и вновь возложила на себя петушиную корону, чтобы с надеждой спросить: – Кто-то вроде меня?

– Ну… – замялся Совершенный, силясь припомнить. – Прости, – проговорил он затем. – Припоминаю только, что она была не из Старших. Но это и все.

Прежняя носительница короны действительно очень мало напоминала Янтарь. И волосы, и кожа у нее были белыми, как молоко.

– Ладно, не важно, – отмахнулась резчица, но Совершенный явственно ощущал ее разочарование. – Короче, если ты не возражаешь, я бы взяла эту штуковину!

– Бери, конечно. А что, кто-то возражал?

– А я никого и не спрашивала, – застенчиво отозвалась Янтарь. – И никому не показывала, так что у них и возможности не было возразить!

Она снова сняла корону, ее пальцы и взгляд с бесконечной любовью ласкали древнюю резьбу.

– Ну так забирай, – сказал Совершенный. – Пусть она будет с тобой, когда ты уедешь.

– А-а… Значит, ты догадался, что я собираюсь уехать?

– Да. Догадался. Слушай, может, хоть до середины лета со мной побудешь? К тому времени я обязательно вернусь сюда, чтобы быть поблизости, когда вылупятся драконы.

Ее пальцы перебирали деревянные перышки петушиных головок.

– Искушение немалое, – сказала она. – Может быть, и останусь. Но потом все равно обязательно уеду обратно на север. У меня там друзья. И я так давно их не видела! – И добавила, понизив голос: – Понимаешь, есть у меня одно жгучее подозрение. Похоже на то, что пора уже мне снова вмешаться в их жизни! – И она рассмеялась с деланным легкомыслием. – Чего доброго, с ними у меня получится лучше, чем здесь! – Тут ее лицо омрачила забота, она взобралась на поручни и попросила: – Подними меня, пожалуйста!

Совершенный потянулся через плечо, подставляя ей правую руку. Янтарь перебралась к нему на ладонь, и он отвернулся от света. В темноту смотреть было проще, чем на фонарь. Спокойнее как-то. Корабль медленно и осторожно сложил руки на груди, так что Янтарь оказалась сидящей в месте, где они скрещивались, словно в кресле. Она доверчиво откинулась спиной к его груди, и они некоторое время молчали. Вокруг них вовсю звенели ночные букашки.

Янтарь беззаботно болтала в воздухе босыми ногами. Она знала: Совершенный ее не уронит. Она всегда задавала ему вопросы, на которые никто другой не решался, и сегодняшняя ночь не составила исключения.

– Как они все умерли? – спросила она.

Ему не понадобилось переспрашивать, кого именно она имела в виду. И он не видел смысла притворяться, будто не понял. Еще бессмысленней было по-прежнему делать из этого тайну.

– Диводрево, – ответил он. – Кеннит припрятал щепочку от моего лица. В его обязанности входило помогать на камбузе, и однажды он бросил эту щепочку в суп. Тогда-то почти вся команда и перемерла. – Янтарь поежилась, и он это почувствовал. Ему захотелось, чтобы она все правильно поняла, и он добавил: – Кеннит лишь докончил то, что начал сам Игрот. Люди с самого начала стали погибать у меня на борту. Игрот велел килевать двоих за непослушание, и оба захлебнулись. Еще двоих смыло за борт во время ночного шторма. Потом случилось дурацкое несчастье высоко на снастях, и сорвались сразу трое. Мы с Кеннитом сразу решили, что за всем этим стоял, не иначе, Игрот! Наверное, он решил потихоньку расправиться со всеми, кто знал местонахождение клада. В том числе и с Кеннитом. – Совершенный почувствовал, что начал сжимать кулаки, и заставил себя расслабиться. – Нам пришлось сделать это, ты же понимаешь. Хотя бы для того, чтобы спасти Кеннита.

Янтарь сглотнула. И все-таки спросила:

– А те, кто не умер от супа?

– Кеннит выбросил их за борт, – ответил корабль. – Им было до того худо, что они не могли как следует отбиваться. Только трое сумели кое-как спустить шлюпку. Но я не думаю, чтобы им удалось уйти далеко.

– А Игрот?

Джунгли, залитые чернотой, казались таким спокойным и мирным местечком. Ну и что с того, что там, за границей освещенного круга, двигались какие-то бесшумные тени. Это были всего лишь змеи, ночные птицы и древесные зверьки, одетые мехом и чешуей. Мало ли кто жил в зеленом лесу.

– Кеннит забил его насмерть, – сказал Совершенный. – Там, под палубой. Ты небось видела кровавые отметины – следы рук ползущего человека. Вот там-то все и случилось. – Он мгновение помолчал. – Это было лишь справедливо, Янтарь. Это было лишь справедливо.

Она вздохнула.

– Он отомстил за вас обоих, – сказала она. – За то, как его Игрот до смерти забивал.

– Причем дважды, – кивнул Совершенный. – Первый раз бедный мальчик умер на моей палубе. Но не мог же я просто взять и отпустить его? У меня ведь никого не было, кроме него! И я его удержал. А второй раз он дополз до своей ухоронки, свернулся там и стал умирать медленно. У него было внутреннее кровотечение, он остывал, он плакал и звал маму. Все тише и тише. – Совершенный тяжело вздохнул. – Я взял его душу и спрятал ее в себе. А тело заставил жить, заставил чинить себя. Я помогал ему как умел. Потом возвратил в него душу. Я уже и тогда сомневался, все ли в нем сохранилось для того, чтобы быть полноценной личностью. Но я все равно это сделал. Это было себялюбиво с моей стороны, но я просто иначе не мог. Я это сделал не столько ради Кеннита, сколько ради себя самого. Чтобы не остаться совсем одному.

– Да, – сказала Янтарь. – Похоже, твоего в нем было никак не меньше, чем своего!

Совершенный едва не рассмеялся.

– Между нами, – ответил он, – просто не было четкой границы, где кто.

– И поэтому ты должен был заполучить его обратно?

– Он просто не мог умереть без меня и вне меня. А я без него не мог по-настоящему жить. Вот я и должен был его забрать. Хотя бы потому, что, не обретя полноты, я был бы по-прежнему беззащитен. Я так и не мог бы закрыться от других. К примеру, любая кровь, пролитая на моей палубе, становилась для меня пыткой.

– Ох ты, – выдохнула Янтарь.

На некоторое время она удовлетворилась услышанным. Молчал и корабль. Янтарь прижалась к нему спиной и замерла, а ее дыхание сделалось таким глубоким и ровным, что он стал уже подумывать, не задремала ли она. Где-то там, позади него, насекомые исступленно бились о стекло оставленного ею фонаря. Совершенный слышал, как неспешно обходил палубу Симой. Подойдя к фонарю, старший помощник остановился.

– Все в порядке? – негромко спросил он Совершенного.

– Так точно, – ответил корабль. Старый моряк все больше нравился ему. Хотя бы уже тем, что умел не лезть не в свое дело.

Вот его шаги стихли в отдалении, и Янтарь осведомилась:

– Ты хоть догадываешься, сколь сильно ты изменил этот мир? И не только тем, что сохранил жизнь Кенниту. Просто самим своим существованием!

– Тем, что вместо дракона стал кораблем?

– Да всем! Вообще всем!

И легкий взмах ее руки словно бы охватил сразу все прожитые им жизни.

– Не знаю. Я просто жил, – ответил он бесхитростно. – По крайней мере, стремился остаться в живых. Кажется, на это я имел не меньшее право, чем кто-либо другой.

– Да кто ж сомневался. – Она передвинулась поудобнее, потом вывернула шею, вглядываясь вверх. Совершенный тоже поднял глаза, но не увидел ничего, кроме темноты. Небо над вершинами деревьев было сплошь затянуто непроглядными облаками. – Каждый из нас имеет право жить, причем своей собственной жизнью, – продолжала Янтарь. – Но что, если, не имея водительства, мы избираем неверные пути? Взять хоть Уинтроу. Может, он был рожден и предназначен для совершенно иной жизни? Может, я сделала что-то не то… или, наоборот, не сделала… и вот он стал королем Пиратских островов, хотя на самом деле должен был сделаться ученым затворником. Человеком, чья судьба проводить свои дни в размышлениях о вечном, о высшем. А он оказался на троне. Теперь для него заказана глубокая жизнь духа. И он, в свою очередь, не обогатит мир.

Совершенный покачал головой.

– Ты слишком многое взваливаешь на свои плечи, – сказал он, следя взглядом за порхающим мотыльком. Тот усердно работал крылышками, снедаемый нетерпением скорей долететь и расшибиться о горячее стекло фонаря. – У вас, людей, такие коротенькие жизни, что, боюсь, в любом случае они очень мало влияют на судьбы этого мира. Ну хорошо, не стал наш Уинтроу священнослужителем. Ну и что? А кто-то, кому, может, на роду написано было стать королем, делается мыслителем. И что с того? Ощутит ли это мир?

По телу Янтарь пробежала дрожь.

– Ох, кораблик, – сказала она. – Это ты так меня утешаешь?

Он очень осторожно потянулся к ней и погладил. Движение вышло вполне отеческим.

– Утешься мыслью о том, – проговорил он, – что ты – всего лишь крохотное создание из породы мгновенно живущих. Смешно даже думать, будто подобное существо вправду может повлиять на судьбы вселенной!

Она еще помолчала, потом рассмеялась. Правда, смех прозвучал как-то странно.

– Совершенный, друг мой, – выговорила она, – ты даже сам не знаешь, насколько ты прав!

– Удовольствуйся же своей жизнью, – продолжал он, – и старайся прожить ее хорошо. А остальные пускай сами решают, каким путем им идти.

Она посмотрела на него снизу вверх и нахмурилась.

– Даже если я вижу, причем с абсолютной ясностью, что путь выбран неправильный? И даже напрямую погибельный?

– Думается, право на ошибки и боль у них тоже не следует отнимать, – сказал он. Помолчал и неохотно добавил: – Кажется, иногда это даже необходимо.

– Кажется, ты опять прав, – с несчастным видом вздохнула она. И попросила: – Поставь меня на палубу, хорошо? Пойду-ка я спать да поразмыслю над тем, что ты мне сказал. А то сейчас дождь пойдет. Да и комары, чего доброго, заедят.

* * *

Альтию между тем мучил очередной кошмар. Причем она понимала, что спит, но от этого легче не становилось. Все равно деваться ей было некуда. Не вырваться, не убежать. Она не могла даже дышать. А он сидел на ней верхом, вдавливая ее в койку и причиняя ей боль, такую боль… Альтия пыталась закричать – и опять не могла. Если бы она закричала, она смогла бы проснуться. Но крикнуть не удавалось. Крик бился внутри, а наружу не шел.

И вдруг все изменилось.

Перед ней появился Совершенный. Но не в виде корабля, а в облике мужчины, рослого, темноволосого и очень серьезного. И он смотрел на нее, а глаза у него были точь-в-точь как у Кеннита. Она как могла шарахнулась от него прочь, но он заговорил с нею, и в голосе была боль.

«Альтия… Довольно! Ни ты, ни я больше не можем этого выносить! – И неожиданно приказал: – Ступай ко мне. Только тихо. Иди прямо сейчас!»

«Нет!»

Она чувствовала, как властно он тянул ее к себе, и пыталась противиться. Судя по взгляду, он знал о ней все, и ее это пугало. Ибо никто не способен был с такой достоверностью знать, что именно она чувствовала!

«Не нет, а да, – ответил он, ломая ее сопротивление. – Я знаю, что делаю. Ступай ко мне!»

Альтия не могла дышать. Не могла двигаться. Он был слишком велик и слишком силен. И все-таки она продолжала бороться. Если она будет драться до конца, как сможет кто-нибудь обвинить ее в том, что случится?

«Да никто тебя ни в чем не винит. Ступай ко мне и оставь прошлому эту память: то, о чем ты вспоминаешь, произошло не сейчас. Это было и прошло, так позволь себе с этим покончить! Тихо, Альтия, тихо. Если ты закричишь, то проснешься. И что хуже, всю команду разбудишь…»

Да. Да. Тогда все они узнают о ее позоре. Нельзя этого допустить.

«Да не в том дело. Просто ступай ко мне. У тебя есть кое-что, что принадлежит мне!»

Уже исчезла рука, грубо зажимавшая ей рот, исчез давящий вес чужого тела, осталось лишь ощущение захлопнувшейся ловушки. А потом, совершенно неожиданно, она как будто всплыла. Всплыла свободно и невесомо. Она стояла одна-одинешенька посреди холодной и ветреной темноты. Одиночество было настолько полным, что Альтия испуганно позвала:

«Где ты?»

Она хотела прокричать это, но получился лишь шепот.

«Я здесь, – был немедленный ответ. – Открой глаза».

Она так и сделала. Оказывается, она стояла на баке. Поднимался ветер, вершины деревьев неистово раскачивались, сбитые кусочки коры и обрывки листьев грязноватым дождиком сыпались вниз. Совершенный, обретший свой обычный облик носового изваяния, вывернулся как мог и смотрел на нее. Лица в потемках она подробно разглядеть не могла, но голос достиг ее ушей беспрепятственно.

– Вот и хорошо, – проговорил он ободряюще. – Мне было необходимо, чтобы ты сюда подошла. Я ждал, думая, что рано или поздно ты сама ко мне придешь, но ты меня избегала. В итоге это тянется слишком долго. Слишком долго для всех нас. И я наконец понял, что мне следует сделать! – Совершенный помедлил. Последующие слова дались ему с явным трудом. Он сказал: – У тебя есть кое-что, принадлежащее мне. И я хочу получить это назад!

– Нет у меня ничего твоего!

Она в самом деле произнесла эти слова? Или только подумала?

Да какая, в сущности, разница.

– Ошибаешься, есть, – произнес Совершенный. – Последняя толика. Нравится тебе это или нет, а я должен ее вернуть, чтобы обрести целостность. И тебе целостность возвратить. Ты думаешь, эта частица принадлежит тебе, но тут ты не права! – И он отвел глаза. – Эта боль по праву моя.

В это время пошел дождь. Сперва было лишь слышно, как он шумел по вершинам. Потом ледяные капли достигли земли. Поначалу они падали тихо и редко. Но вот резкий порыв ветра качнул ветви деревьев – и вниз обрушился форменный водопад. Альтия мгновенно промокла и замерзла до такой степени, что перестала чувствовать свое тело.

– Так отдай же мне ее, Альтия, – негромко проговорил корабль. – Какой смысл тебе хранить ее в душе? Эта боль даже и ему никогда не принадлежала, чтобы тебе ее передавать. Ты понимаешь? Он пытался избавиться от боли, передав ее тебе, но она ему не принадлежала. Она должна была оставаться во мне. Вот я и хочу ее забрать у тебя. От тебя требуется только одно: отпусти. При тебе останется память, ибо она, к сожалению, неотъемлемо твоя, и ничего тут не поделаешь. Но боль – дело другое. Она очень стара и передается от одного человека к другому, словно зараза. И я решил: хватит! Надо с нею покончить. Пусть она вернется ко мне да тут и останется!

Альтия еще противилась, еще продолжала крепко держаться за все, что считала своим.

– Как же ты ее у меня заберешь? – спросила она. – Все было именно так больно… именно так ужасно… Никому никогда не понять, никому не поверить! А если ты заберешь боль, все, что я перенесла, окажется еще и пустышкой!

– Нет, милая, нет. Я всего лишь сделаю пережитое воспоминанием, а не постоянной отравой для ума и души, как сейчас. Ты сможешь оставить все в прошлом. Случившееся больше не заставит тебя страдать, потому что я не позволю. – И он протянул громадную руку. Продолжая бояться, Альтия все-таки вложила ладошку в его широченную пятерню. Совершенный глубоко вздохнул и тихо произнес: – Отпусти.

Ощущение было такое, словно вытащили глубоко засевшую занозу. Противная тянущая боль – и чистое, пронзительное жжение прихлынувшей крови. Нечто судорожно сжавшееся внутри внезапно обмякло и отпустило. Да, Совершенный был прав. И что она так упорно держалась за эту – уже давнюю – боль? Отпустить ее – и жить дальше. Она по-прежнему все помнила, ничто никуда не делось, но как же все изменилось! Случившееся стало лишь воспоминанием, тенью из прошлого, и эта тень больше не могла заслонить от нее солнце. Рана, нанесенная ей, могла теперь затянуться, и она не станет ее растравлять.

Альтия наконец-то заплакала, и дождь сразу смыл с ее лица слезы.

* * *

– Альтия!!!

Она даже не вздрогнула. Потоки дождя омывали не только палубу, но, кажется, само небо: ночь уступала место серенькому рассвету, едва заметному под плотным пологом леса. Альтия стояла на носовой палубе, вытянув руки в темноту, и мокла под проливным дождем, уже прилепившим к телу ее просторную ночную рубашку.

Ругательски ругая и ее, и себя самого, несчастного дурака, Брэшен бросился к подруге, чтобы крепко тряхнуть ее за плечо.

– Ты что, спятила? Пошли скорее в каюту!

Она только вскинула руки к лицу, но даже не раскрыла плотно зажмуренных глаз. Ее лицо было искажено гримасой страдания. Потом она ощутила его присутствие рядом – и вцепилась в него что было мочи, крепко прижавшись всем телом.

– Где я? – спросила она, словно очнувшись.

– На палубе! – буркнул молодой капитан. – Ты у нас, оказывается, еще и во сне бродишь. Я проснулся, а тебя след простыл! Ну, нечего, пошли отсюда скорей.

Дождь хлестал его по голой спине и уже насквозь промочил полотняные штаны, которые он спешно натянул, соскакивая с постели. У Альтии вода ручьями сбегала с волос и текла по лицу. Она держалась за него и никак не разжимала рук.

– Мне… сон приснился, – еле выговорила она. – Такой яркий… Но очень короткий… Одно мгновение – и я уже ничего не могу вспомнить.

– Так всегда, – отозвался Брэшен. – Сны приходят и уходят. Они все равно ничего не значат. Ну их совсем!

К сожалению, эти слова были порождены его собственным жизненным опытом.

Штормовой ветер заревел с новой силой, тяжелые капли с шипением хлестали поверхность воды.

Альтия по-прежнему не двигалась с места. Она лишь подняла голову, смаргивая влагу с ресниц.

– Брэшен, – начала она, – я…

– А я сейчас прямо тут утону, если мы не уйдем, – отозвался он и подхватил ее на руки. И понес, а она опустила голову ему на плечо. Она даже не пикнула, когда на узком и неудобном трапе он легонько стукнул ее обо что-то. Достигнув наконец каюты, Брэшен пинком затворил за собой дверь и поставил Альтию на ноги. Ладонью откинул с лица мокрые волосы – и ощутил, как по спине сбежал новый ручеек. Альтия молча смотрела на него, только моргала. С ее ресниц и подбородка капала дождевая вода. Мокрая ткань плотно обтянула все выступы ее тела, вводя Брэшена в немалое искушение. Альтия выглядела настолько сбитой с толку, что ему жутко захотелось обнять ее покрепче и ни под каким видом не отпускать! Увы, он знал, что ей этого, скорее всего, не хочется. И Брэшен заставил себя отвести глаза.

– Уже почти утро, – проворчал он. – Надо хоть в сухое переодеться.

Он услышал, как сзади шлепнулась на пол мокрая материя, как Альтия начала рыться в своих вещах. Нет уж, он не обернется. Еще не хватало попусту мучить себя. Держать свои чувства в узде Брэшен уже научился.

Он только-только разыскал в шкафу чистую и сухую рубашку, когда Альтия неожиданно подошла к нему сзади и обняла. Ее кожа была еще влажной.

– Что-то у меня все одежки неизвестно куда подевались, – шепнула она ему на ухо. И Брэшен замер, лишь чувствуя тепло ее дыхания у себя на щеке. – Может, поделишься?

Она легонько поцеловала его в шею, и у него по спине пробежали мурашки. Альтия вытянула рубашку у него из рук и бросила куда-то назад.

Брэшен медленно повернулся к ней лицом и увидел ее улыбку. Ему не показалось – она с ним в самом деле заигрывала! Он-то успел уже почти позабыть, каким игривым котенком она способна быть. Он увидел в ее глазах открытую и смелую страсть, и сердце едва не разорвалось. Ее грудь касалась его груди. Он поднял руку к ее щеке…

И увидел в ее глазах тень сомнения.

Он тотчас уронил руку.

Улыбка Альтия сменилась выражением ужаса, а глаза заблестели от слез.

– Нет, не надо! – взмолилась она. – Пожалуйста, не отворачивайся от меня. – Приняв какое-то очень важное решение, она сама взяла его ладонь и приложила к своей щеке. Слова хлынули не очень связным потоком: – Он же меня изнасиловал, Брэшен. Кеннит… Там, на Проказнице. И я все время пыталась отделаться от этого, пережить. Все время, пока мы… Я всегда хотела только тебя, – вырвалось у нее. – Только тебя одного. Ох, Брэшен… – У нее перехватило дыхание, она уткнулась лицом ему в грудь. – Ну скажи мне, что у нас еще все может быть хорошо… пожалуйста, скажи мне…

«А ведь я знал это. На каком-то внутреннем уровне – знал…»

– Что же ты сразу-то мне не сказала! – Это невольно прозвучало как обвинение, и Брэшен тотчас поправился: – Я, бревно, должен был сам догадаться.

Альтия тряхнула головой.

– Но ведь мы можем начать все заново? – спросила она. – И на сей раз не торопиться?

А его одолевало тысяча и одно чувство. Убийственная ярость в отношении Кеннита. Злоба на себя самого – за то, что не сумел ее защитить. Боль и обида оттого, что она раньше не сказала ему. Ну и как со всем этим разобраться? Но тут до него дошло, что́ именно она имела в виду, говоря о новом начале. И Брэшен перевел дух, а потом сделал над собой еще одно усилие – и отодвинул в сторонку все лишние мысли.

– Придется, наверное, а куда денешься? – ответствовал он с самым серьезным видом. Он принял решение и был готов стать воплощением терпения и неспешности. Он вглядывался в ее лицо. – Ты, может, хочешь некоторое время самостоятельно в этой каюте пожить? Пока окончательно не изменится твое отношение… ну, ко всему. Раз уж мы решили не торопиться.

Она так затрясла головой, что слезы полетели во все стороны. Зато улыбка стала самой настоящей, искренней.

– Ну, Брэшен… медленно, но не настолько же! – возразила она, смеясь и плача одновременно. – Я имела в виду, давай начнем все заново прямо сейчас. А начнем вот с чего… – И, запрокинув голову, она подставила ему губы. Брэшен поцеловал ее – нежно-нежно. И был потрясен, ощутив стремительное движение ее языка. Альтия отстранилась, но лишь тогда, когда ей понадобилось перевести дух. – Да вылезай же наконец из этих мокрых штанов, простынешь! – велела она. Ее пальцы, еще холодные после дождя, уже возились с его поясом.

* * *

Совершенный поднял лицо к небу. Дождь стекал по сомкнутым векам и попадал в рот. Всходило солнце, и напомнивший было о себе холод зимы быстро отступал. Совершенный открыл глаза, моргнул и улыбнулся. Дождь неожиданно поредел, а в кустах начали неуверенно пробовать голоса птицы. Им отвечали другие. Жизнь определенно была хороша.

Спустя некоторое время его поручней коснулась рука Янтарь. Рядом с ладонью на фальшборт опустилась горячая кружка.

– Рано ты сегодня, – приветствовал он ее. Потом обернулся через плечо и увидел, что она внимательно присматривается к нему.

И тоже улыбается.

– Представляешь, – сказала она, – я проснулась оттого, что в душе у меня и всюду кругом было ну до того хорошо… Не всякий день такое случается!

– Правда? – самодовольно улыбнулся корабль. Потом вновь посмотрел на солнце, проглядывавшее среди деревьев. – А что, даже мне до некоторой степени знакомо это чувство. Нет, правда, Янтарь, мне начинает казаться, что мое злосчастье осталось в прошлом. С ума сойти…

– И не только твое злосчастье, – улыбнулась она.

– Будем надеяться. – Тут Совершенный призадумался и напомнил: – Я к тому, что мы тут с тобой в ночи обсуждали.

– Я слушаю, – насторожилась резчица.

– Знаешь, я передумал. Ты имеешь святое право опять отправиться на свой север. – Совершенный обвел глазами зеленое чудо весеннего мира. – До чего же приятно наставить некоторых людей на путь истинный! – вырвалось у него, и он вновь улыбнулся ей. – Поезжай на север, Янтарь!

Эпилог

Преображение

Шривер наконец-то предавалась отдыху. Все было позади: и бесконечное путешествие, и тяготы, и мучительные усилия. Даже боль измученного тела отступила куда-то, сменившись тупым далеким биением, а душа плавала в бесконечном покое удивительного промежутка, что отделял змею от драконицы. Преображение началось; теперь от Шривер ничего не зависело. Она отдыхала. Наступит лето, и Тинталья раскидает толстый слой листьев, что укрыл коконы. Жаркое солнце озарит ее кокон, и она выйдет из него крылатой драконицей.

Путь, полный опасностей и трудов, был наконец пройден. Когда Совершенный и Та, Кто Помнит, привели их к устью реки, змеи долго не могли поверить себе. Бурный поток молочно-белой воды очень мало напоминал прежнюю Змеиную Реку. Так что вверх по течению они двинулись, одолеваемые очень даже понятными сомнениями. Многие расстались с жизнью еще в низовьях. Сама Шривер не пала духом лишь благодаря отчаянным уговорам Тинтальи. Но и она пришла в полное отчаяние, когда они увидели перед собой неуклюжее сооружение из бревен, воздвигнутое двуногими. Вода была слишком мелкой, а повороты – слишком узкими, почти непреодолимыми. Эти люди определенно ничего не знали о змеях, так с какой стати ей было им доверять? И Шривер сдалась окончательно. Но в это самое время неизвестно откуда появился Старший. Совсем молоденький. И, наплевав на опасности, коими грозила ядовитая вода реки и слизь змеиных тел, он бесстрашно вышел на бревна и обратился к Шривер, умоляя сделать еще усилие. Его слова были сладостны, словно тихий шум ветра под крыльями. Он стал рассказывать обессилевшим змеям о чудесной награде, что ждала их впереди. Надо лишь добраться до полей закукливания, говорил он, и награда будет обретена! И ему удалось сделать невозможное: он отвлек мысли Шривер от мучительного настоящего и обратил их к великолепному будущему. Помнится, она оглянулась на собратьев и увидела, что они тоже воспрянули духом. Лабиринт, сооруженный людьми, уже не казался им таким подозрительным, и один за другим они лезли внутрь, забывая даже о боли, что причиняли им бревенчатые углы.

На берег они тоже выбирались с ужасными мучениями и превеликим трудом. Отчасти потому, что предыдущие поколения проделывали это в теплую погоду, а не по зимнему холоду. Помнится, кожа Шривер тотчас же начала обсыхать, причем слишком быстро. И у нее не было никакого доверия к людям, что бросились к ней с какими-то бочками. А люди явно боялись ее гривы. Тем не менее они вывалили около нее целую гору черной с серебряными прожилками грязи, и она принялась извиваться, стараясь вываляться как можно больше. Рядом с ней собратья по Клубку изо всех сил занимались тем же. А между ними, уговаривая и подбадривая, расхаживала Тинталья. У некоторых просто не было сил заглатывать грязь и потом отрыгивать ее, перемешанную со слюной, чтобы получались длинные нити. Шривер и сама еле-еле достроила свой кокон. Она едва могла поднять голову достаточно высоко: несколько раз ей казалось, что от усилия у нее вот-вот лопнет спина!

Из-за этого она работала несколько медленнее остальных. И успела увидеть, как скрылись в коконах Сессурия и Моолкин. Когда они благополучно притихли внутри, а коконы стали обретать тускло-серый оттенок, Шривер почувствовала себя до некоторой степени покинутой, но в то же время обрадовалась за друзей. Теперь у этих двоих точно будет все хорошо. Можно надеяться, что тоже вылупятся следующим летом. Шривер искренне скорбела по Теллару, стройному певцу, что пал в бою с кораблями. Калсидийцам удалось убить и алого Силика. Зато гигант Киларо успешно закуклился неподалеку от Шривер. «Значит, – думалось ей, – не стоит мне попусту изводить себя мыслями о тех, кто погиб. Нужно терпеливо ждать летнего солнца. И счастливого пробуждения друзей, что выжили и сейчас засыпают рядом со мной…»

И она отпустила свое усталое сознание в свободный полет навстречу грядущему лету. Очень скоро над Шривер вознеслись синие-синие небеса, осененные крылами множества драконов.

Ибо Повелители Трех Стихий воистину возвратились.

Примечания

1

Кильватер – след на воде после прохождения судна. Следовать в кильватере, в кильватерном строю – имеется в виду расположение движущихся кораблей таким образом, что линия строя совпадает с линией курса. (Здесь и далее – примечания переводчика.)

2

На банке, банка – здесь: скамейка для гребца.

3

Форштевень – передний брус по контуру носового заострения судна, соединяющий обшивку правого и левого борта.

4

Бак – возвышенная носовая палуба судна.

5

Румб – 1/32 окружности видимого горизонта, т. е. 11,25°. В настоящее время деление горизонта на румбы в практике навигации используется редко.

6

Цапуны – имеются в виду нечистоплотные судоводители, склонные при недостатке персонала на собственном корабле похищать чужих моряков, в особенности напившихся при стоянке в порту (на российском флоте подобная практика называлась «зашанхаивать»). Об этом приключении Альтии и Брэшена рассказывается в романе «Волшебный корабль» – первой книге данной трилогии.

7

Гичка – легкая быстроходная гребная шлюпка на 6–8 распашных весел. В нашей реальности применялись до начала ХХ в. на военных кораблях для разъездов командиров. Впоследствии гички трансформировались в спортивные двухвесельные шлюпки.

8

Капитан порта – должностное лицо, осуществляющее надзор за порядком мореплавания и безопасностью на территории порта. Ему подчинены лоцманская, сигнальная и некоторые другие службы. В частности, он организует спасательные операции в акватории порта, имея право мобилизовать для этого все находящиеся там корабли.

9

Нагель – деревянный гвоздь или стержень из твердой древесины, обычно используется для неразъемного соединения деревянных деталей.

10

Судовая роль (от англ. roll – ведомость) – список экипажа с указанием личных данных и должности на корабле.

11

Бимсы (от англ. beam – балка, перекладина), поперечные балки набора (остова, «скелета» судна), на которые опираются палубы.

12

Сплеснивать, сплесень – соединение двух тросов одинаковой толщины (например, при наращивании или при починке в месте разрыва), при котором волокна одного троса сложным образом пропускаются между волокнами другого. Хорошо выполненный сплесень еще и очень красив.

13

Заветный нагель… – В первой книге трилогии («Волшебный корабль») рассказывается о «пробуждении» живого корабля, наступающем после того, как непосредственно на его борту уходило из жизни третье поколение владельцев судна, членов одной и той же семьи. При этом в голову носового изваяния вставлялся длинный деревянный гвоздь, который в момент своей кончины обязательно держал в руках умирающий капитан.

14

Киса – плотный парусиновый мешок с ручками и завязками. Матросы парусного флота держали в таких мешках свои личные вещи. В кисах разного размера могут также храниться паруса, сигнальные флаги и прочее имущество.

15

Под килем протащить – «килевание», жестокое наказание провинившегося моряка, применявшееся на парусных кораблях. Существовали самые разные его варианты; достаточно сказать, что шансы выжить после килевания в лучшем случае расценивались как половинные.

16

Фалинь – трос, закрепленный на носу или корме шлюпки и служащий для ее швартовки.

17

Галанить – грести кормовым веслом, вращая его лопастью. Из-за характерного движения этот способ гребли иногда называется «юла-юла». Обычно им пользуются на маленьких судах в стесненных условиях плавания.

18

Драить медяшку – морское выражение, означающее чистку от грязи и коррозии металлических деталей корабля, многие из которых в старину, когда появилось это выражение, делались из меди и ее сплавов. Такие металлы от соленой морской сырости быстро покрываются зеленью, поэтому драить медяшку приходилось практически ежедневно. На современных парусных кораблях, разумеется, применяются гораздо более стойкие сплавы, но выражение осталось.

19

Рангоут – совокупность надпалубных конструкций и деталей судового оборудования, предназначенного на парусных судах для постановки и несения парусов (мачты, реи, бушприты и т. д.).

20

Дельные вещи – детали оборудования и принадлежности для мелкого ремонта, запас которых обязательно имеется на корабле.

21

Ка́бельтов – морская единица длины, равная 185,2 м (0,1 морской мили). Это слово в переводе с голландского означает «буксирный трос».

22

Отсемафорь… – Имеется в виду подача сигналов с помощью флажного семафора, в котором положению рук сигнальщика относительно корпуса соответствуют определенные буквы. С развитием радиосвязи флажный семафор постепенно утратил былое значение. Видимо, поэтому в художественных фильмах «про море» флажками обычно размахивают просто для виду.

23

Легкость – небольшой груз в виде парусинового или плетеного мешочка с песком на конце тонкого троса (бросательного конца). Служит для ручного метания на причал или на борт судна: поймав бросательный конец, оттуда с его помощью подают толстый канат – швартов.

Content

Робин Хобб
Корабль судьбы

Пролог Та, Кто Помнит

Часть первая Конец лета

Глава 1 Дождевые Чащобы

Глава 2 Торговцы и торгаши

Глава 3 Уинтроу

Глава 4 Полет Тинтальи

Глава 5 А не податься ли нам в пираты?

Глава 6 Сама себе хозяйка

Глава 7 Корабль-дракон

Глава 8 Повелители трех стихий

Глава 9 Первая битва

Глава 10 Против кого дружим?

Глава 11 Тела и души

Часть вторая Зима

Глава 12 Союзы

Глава 13 Наука выживания

Глава 14 Делипай

Глава 15 Корабль-змея

Глава 16 Тинталья заключает сделку

Глава 17 Переговоры в Удачном

Глава 18 Долг и верность

Глава 19 Далеко идущие планы

Глава 20 Пленники

Глава 21 Совершенный из рода Ладлаков

Глава 22 Воссоединение семьи

Глава 23 Полеты

Глава 24 Торговец Вестрит

Глава 25 Перестройка

Глава 26 Ухаживание

Глава 27 Ключ-остров

Глава 28 Драконьи сны

Глава 29 Женщины Кеннита

Глава 30 Все сходится

Глава 31 Высокие ставки

Глава 32 Ультиматум

Глава 33 Корабль судьбы

Глава 34 Все спасены

Глава 35 Трудные решения

Глава 36 Тайны

Глава 37 Воля драконицы

Часть третья Весна

Глава 38 Столица

Глава 39 Удачный

Глава 40 Дождевая река

Эпилог Преображение

Примечания