Аспен Матис

Самый безумный из маршрутов

Aspen Matis

Girl in The Woods

© 2015 by Aspen Matis. All rights reserved. Published by arrangement with William Morrow, an imprint of HarperCollins Publishers

© Павлов А.Н., перевод на русский язык, 2017

© Оформление. ООО «Издательство „Э“», 2017

Посвящается всем девушкам, которым внушают, что они не смогут стать героинями собственных историй.

А также моему кумиру, писательнице Сьюзан Шапиро.

Пролог

18 июня, неизвестное место, Северная Высокая Сьерра, 1170-я миля

Я вышла из леса в поле, покрытое плотным снегом с блестящими льдинками. Чувствуя свою уязвимость, я осторожно ступила на неровную поверхность прошлогоднего снега, освещенного солнцем. Я старалась наступать только на блестящие края ямок, на дне которых лежал мягкий тающий снег. Если наступить туда, можно провалиться.

Я находилась в Высокой Сьерре. Я вышла на этот снежный участок гор из пустыни. Двумя месяцами раньше я стояла в тени бурого ржавого забора из гофрированного металла, который простирался вдоль мексиканской границы так далеко, насколько хватало моего взора. Пустыня приближалась и расходилась в стороны, как море, и между пыльными волнами я не видела никого. Свой путь я начинала с безмолвного места, оттуда, где Калифорния граничит с Мексикой. С собой у меня было пять полных бутылок воды, одиннадцать фунтов снаряжения и множество сладостей. Рюкзак у меня был крошечным, не больше ранца школьницы. То, что я взяла с собой, – это все, что у меня было.

Начав от пустынной границы Калифорнии с Мексикой, каждый день я преодолевала марафонскую дистанцию. Вчера я прошла 25 миль. Сегодня я прошла уже 17 миль. Мили проплывали под моими быстрыми ногами, как реки из пыльной гальки, веток на фоне неба, камней на камнях, змей, бабочек и землемеров, а также сухих листьев со сладким запахом вязкой черной земли. Я не встречала никого много дней. Но одиночество меня не пугало. Безлюдная пустошь казалась самым безопасным местом.

Снежное поле шло под уклон горы, и я начала бежать. Мои движения стали теперь неконтролируемыми, неосторожными, а пятки пробивали прозрачный лед. От тяжелых шагов по девственной поверхности разбегались трещины, как от удара молотка по лобовому стеклу; мои удары вновь и вновь сотрясали мир. Мне нравился лопающийся звук трескающейся поверхности, сам удар, проникающий вглубь еще на дюйм.

Затем я провалилась в снег, по самую шею.

Сердце замерло. Я попыталась высвободить руки, однако они не двигались. Жесткий снег царапал меня, боль отдавалась в руках и ногах. Мне нужно было выбраться из ямы размером с человека! Я извивалась. Я должна была бороться. Я попыталась освободиться, использовав всю свою силу. И внезапно, одним резким рывком, я высвободила руки. Они горели, оцарапанные снегом, и покраснели. На мне был лишь тонкий черный тренировочный костюм из спандекса и полипропиленовая футболка с короткими рукавами. Я ведь не собиралась застревать в снегу.

Я попыталась высвободиться полностью, но ноги были зажаты. Я не могла передвинуть ступни даже на дюйм. Я не чувствовала пяток. Я билась, но ничего не выходило. Тогда левым бедром я вжалась в снег; хотя оно горело, я продолжала все сильнее давить всем телом, пока от таяния снега яма не стала шире, а снег не превратился в мокрый лед. Когда яма расширилась, все мое тело горело; правая ступня была холодной, замерзшей, и в ней появилась острая боль. Я попыталась пошевелить пальцами ноги, чувствуя, как один трется о другой. Я знала, что могу легко потерять ногу. За какой-то миг горы из игровой площадки превратились в смертельную западню. При всем моем опыте выживания, накопленном за тысячу миль перехода – мимо греющихся на солнце гремучих змей, через которых я перешагивала, как через палки, мимо медведей со стеклянными глазами, – со всем стыдом и бременем моей тайны, после всего, что произошло, эта дурацкая, на вид безобидная груда снега могла стать местом моей гибели. Мое тело было лишь темной точкой среди бескрайней снежной пустыни. Мне было всего 19 лет.

Я яростно хотела жить.

Как гласит китайская пословица, путешествие длиной в тысячу миль начинается с первого шага. Это путешествие началось с насилия над моим телом, после чего у меня появилась безумная надежда. Я вошла в пустыню одна в поисках красоты и своей потерянной невинности и силы. Я сделала два с половиной миллиона шагов в этом направлении и очутилась здесь. Сейчас, находясь по шею в снежной яме в далеких горах, я чувствовала лишь одно – что я увязла.

Это история о том, как мое безрассудство стало моим спасением.

Часть I

Что я несла с собой

Глава 1

Город-сад

Первые свои восемнадцать с половиной лет я прожила в белом колониальном доме в идиллическом городе Ньютон, штат Массачусетс. Ньютон – это Город-сад, по статистике, самое безопасное место в Америке; за всю мою жизнь там было совершено лишь одно-единственное убийство. Это старый красивый город, в котором весенний свет покоится на мандариновых деревьях и клумбах из фиолетовых маргариток, на бархатцах, сахарных кленах и яблонях-кислицах возле белых кирпичных домов, обвитых скрюченными лианами голландского плюща.

Никогда меня не заставляли переезжать, менять уклад своей жизни, рвать связи с моими корнями. Мои родители были счастливы в браке, район процветал, а тротуары сверкали чистотой. Мама и отец окончили Гарвардскую школу права и стали бостонскими юристами. В деньгах мы не нуждались. У меня было два старших брата. Я была любимицей семьи. Никто, кого я любила, не умер.

Я была очень близка со своей матерью; люди, жившие по соседству, знали меня как маленькую девочку, которая всегда ходит со своей мамой. Мы гуляли по вечерам, несколько раз в неделю, мимо продуктового рынка и футбольного поля Малой Лиги, начальной школы Мэйсон Райс и гладкого, как стекло, озера, тихонько обходя окрестности, которые днем за секунды проезжали в нашем минивэне. Ночи в нашем пригороде были тихими и очень темными, в спокойном Кристальном озере, как в большом неподвижном черном глазу, отражались уличные фонари; мокрые скользкие листья собирались у бордюров и гнили. Все обращенные к воде дома излучали ласковый желтый свет. Мы шли рядом по бетонному тротуару, перешагивая через корни и беседуя – в основном обо мне. Я рассказывала маме, как прошел день, какое домашнее задание мне предстоит сделать, а также о будущих контрольных и планах, даже о колледже. Во время вечерних прогулок мы проходили от трех до семи миль, а переходя большие улицы, держались за руки. Мне это очень нравилось.

Позже, когда мы уже были дома, приходил отец. Обычно я сидела одна за кухонным столом, съедая обед, который мама готовила специально для меня. Часто она готовила отдельный обед для каждого из нас – то, что мы хотели; днем она звонила нам, чтобы узнать о наших пожеланиях.

Отец не говорил со мной обо мне, как это делала мама. Иногда, когда мы вместе возвращались на машине домой, он просил меня: «Дэбби, расскажи мне что-нибудь замечательное». Я что-то рассказывала, и он объявлял маме или только мне одной: «Она гениальна».

Меня переполняла гордость, у меня кружилась голова, и я пьянела от надежности этой любви. По моему телу бегали мурашки, когда он называл меня «шедевром» и хвалил глупые рассказы, которые я писала. А иногда, по вечерам, я садилась в старое деревянное кухонное кресло и ждала, когда он придет домой; но когда он приходил, и я говорила: «Папа», он отвечал «Привет», проходил через комнату мимо меня и шел по лестнице наверх. Каждый шаг отдавался скрипом под его тяжестью. Я никогда не могла предугадать его настроение, но всегда надеялась, что оно будет хорошим, что он посмотрит на меня и поцелует, будет ждать ответного поцелуя и желать моей любви и саму меня.

Укрывшись за закрытой побеленной деревянной дверью своего домашнего кабинета, он писал. Когда я начала ходить в среднюю школу, он написал уже 13 больших книг, в самой толстой из которых было 2600 страниц. Иногда там, наверху, он играл на гитаре, акустическом гибсоне – прекрасном, пронизанном солнечным светом инструменте, заменившем тот, что украли из папиного «Доджа», когда ему был 21 год и он только что женился на маме.

Вечерами, когда отец бывал в хорошем настроении – а это случалось три-четыре раза в неделю, – он проводил час в своей комнате, занимаясь на тренажере, который мы называли Лыжной машиной. Я слышала, как работает машина – ква, ква, ква. Она была очень старой и шумной, деревянной, с двумя старыми лыжами, скользящими по металлическим полозьям. Когда отец тренировался, из акустических колонок в его комнате звучал Дилан, исполняющий «Ты уже большая девочка», а иногда Спрингстин. Это была музыка, которую он любил и которую не могла не полюбить я – так громко она была слышна в каждой комнате. Папа говорил мне, что у него есть все до единой песни, записанные Диланом. Я чувствовала, как общая любовь к Дилану сближает нас. Когда кто-нибудь спрашивал, какая музыка мне нравится больше всего, я отвечала: «Музыка поколения моего отца».

Я всегда отчаянно нуждалась в его одобрении. В старших классах я вошла в команду по классическим лыжам Южной средней школы Ньютона, но как только я начала показывать хорошие результаты в гонках, папа выбросил свою Лыжную машину, заменив ее беззвучной беговой дорожкой.

Гораздо больше внимания отец уделял моему брату Джейкобу, который был старше меня на пять лет, пользовался популярностью и был преданным игре бейсболистом. Отец не отличался спортивными способностями. Он был классическим ботаником – маленького роста, в очках с толстыми стеклами, вечно погруженный в себя. Мама всегда говорила: «Я занимаюсь Дебби, а у Брюса есть Джейкоб». Общаясь с Джейкобом, папа словно и сам становился одним из заводил и всеобщих любимцев – впервые в жизни. Отец весь светился от признания спортивных способностей мальчиков. Ему очень льстило, что его сын был спортивным и что его любили.

А моего большого брата Джейкоба трудно было не любить. Энергичный, необычайно красивый и скромный, своим спокойствием и великодушием он вызывал всеобщее доверие, и это привлекало к нему людей. Он был моим героем, и я слушалась его. Он дал мне много мудрых советов. Он сказал мне, что нужно всегда выбирать беспроигрышные варианты, и говорил: «Ты должна знать, что ты хочешь, и ты должна это получить». Для маленькой непоседы, какой я была, этот совет звучал очень весомо. Определись, чего ты хочешь. Получи это. Джейкоб точно знал, что хочет, и работал над тем, чтобы этого достичь. Он хотел быть игроком в бейсбол. Он работал над тем, чтобы увеличить скорость и набрать силу, ел постное мясо, хлеб и макароны из цельнозерновой муки, свежие овощи и фрукты – никакой вредной пищи и никаких деликатесов. Как монах. Учась в средней школе, он играл за университетскую команду все четыре года, а на последнем курсе был капитаном. Он внушал мне, что тяжелый труд окупается сторицей. Меня привлекало его несгибаемое упорство.

Мне нравилось, что мои одноклассники считали его удивительным. Когда я была в детском саду, а он в пятом классе, я каждый день встречала его на игровой площадке, когда наши классы проходили друг мимо друга. Иногда при всех он опускал руку и, проходя мимо, ударял своей ладошкой по моей. Я вспоминаю тот трепет, который испытывала от этого шлепка; я чувствовала защиту.

Когда Джейкобу было девять лет, мама стала разрешать ему одному ходить на поле Мэйсон Райс в Ньютонском центре. Его смелость пугала меня. Я испытывала прилив восхищения. В дни, когда у него была игра, мы с мамой приходили на поле, а Джейкоб с папой были уже там – отец пораньше уходил с работы; он приходил на все игры Джейкоба, и мы семьей наблюдали за его игрой.

Я размахивала плакатами с надписью «Вперед, Джейкоб!». Я рисовала на них № 4, его номер, фломастерами и украшала их разноцветными блестками. Иногда на плакатах красовалась надпись «Я люблю № 4». Иногда они уточняли: «Я люблю № 4 (это мой брат)».

Во время игры я ходила вокруг поля, срывая лютики, показывая всем матерям свои плакаты, а у самых красивых просила одолжить губную помаду. Мамочки всегда смеялись, вынимали помаду из своих сумочек и давали ее мне, и еще больше и сильнее смеялись, когда я намазывала ею свой крошечный рот.

Мама постоянно волновалась о моей самооценке. Она всегда боялась, что безобидные высказывания отца или братьев подорвут мою самооценку. Когда отец говорил: «Дебби, замолчи на минутку», и я замолкала, мама волновалась.

«Брюс, – говорила она, – позволь Дебби рассказать свою историю до конца». Она поворачивалась ко мне и говорила: «Это очень-очень хороший рассказ», не важно, о чем я говорила. Затем, в моем присутствии, она беседовала с отцом о моей неустойчивой самооценке: «Самооценка так важна для нее».

Моей маме выпало на долю расти в куда более суровых условиях. Она рассказывала мне о том, как ее мама, моя бабушка Белл, диктовала ей, сколько квадратиков туалетной бумаги следует использовать; бабушка была очень экономной, она говорила, что дети тратят слишком много зубной пасты, набирают неверный номер телефона, что они неблагодарны и разрушают ее жизнь.

Бабушка редко целовала своих девочек. Мама же целовала меня каждое утро, когда вставала, в конце каждого дня и когда забирала меня из школы или отвозила туда. Она была очень ласковой. Она всегда говорила «да», когда я спрашивала, может ли моя подруга остаться на ночь, могу ли я взять то, что мне нужно для творчества, могу ли я пойти с ней куда-то, например, собирать яблоки, кататься с горки на лыжах или купаться. Да, да, да, можно. Мы могли делать вместе все.

Мои родители были необычайно щедры. Они годами оплачивали балетную школу и частные уроки рисования, занятия керамикой и классическими лыжами, поддерживая всю мою «полезную» деятельность, все, что я хотела. Когда мне было 16 лет, они сделали так, что мой старший брат Роберт «издал» мою первую «книгу» – иллюстрированную книгу для детей «В саду» с акварельными рисунками, которые я нарисовала на частных уроках рисования. Они напечатали две тысячи копий книги в твердых обложках. Они всегда поощряли мои занятия творчеством.

Мама говорила мне, что спасением от ее холодного детства стал колледж. Она бежала туда за две тысячи миль.

Она окончила Гарвард. Она защищала права брошенного ребенка в Верховном суде штата Массачусетс, писала статьи о прецедентной практике для юридических изданий и родила двух мальчиков, а затем меня. Я родилась, когда ей было 43 – на целых 20 лет больше бабушки, когда та стала ее матерью. Я была ее младшенькой, ее маленькой девочкой.

Мама звала меня Девочкой-Куколкой. Она сама одевала меня каждый день, собирая сначала в младшую, затем в среднюю, а потом и в старшую школу, – расправляла мои трусики, надевала их на мои вытянутые ноги и натягивала их вверх, говоря, чтобы я выгнула спину, застегивала на мне лифчик. Летом после четвертого класса в выездном лагере, впервые без нее, я не меняла одежду целый месяц и ни разу не причесывалась, так что к концу сезона мои кудри сбились в один клубок, похожий на сухое крысиное гнездо. До этого лета я никогда сама не мыла свои волосы и, столкнувшись со столь ничтожной задачей, впала в ступор. Мама поняла, что мне нельзя доверить заботу о себе, и сразу, как только я вернулась домой, принялась отмывать меня под душем, вместо того, чтобы заставить меня саму сделать это.

Когда я была ребенком, я составила список всего того, что не могла делать. Я лежала на животе на гладком деревянном полу своей спальни, опираясь на локти, и аккуратно выписывала:

– кататься на велосипеде

– вставить контактные линзы

– сделать так, чтобы мои волосы выглядели лучше

– навсегда сбросить десять фунтов веса

– быть симпатичной

– любимой

– проглотить таблетку. Хотя бы Тик-Так!!

Это было не то, что мне запрещалось делать – фактически, родители разрешали мне многое. Это было то, что, как я считала, я не смогу сделать, то, что в моем понимании было мне недоступно. Закончив составлять список, я бросила его в мусор, чтобы никто не увидел; но я помнила его наизусть.

Однажды, когда мне было 12 лет, я сочла себя достаточно смелой и сообщила маме, что собираюсь одна пройтись до Мэйсон Райс и обратно, но она сказала: «Я тоже иду».

Я была к этому готова и сказала: «А Джейкобу можно одному».

Она смущенно посмотрела на меня. Я уже слышала не раз, что веду себя неправильно и мне нельзя доверить заботу о себе. «У Джейкоба есть бейсбольная бита», – ответила она неловко и вышла из комнаты.

Я знала, что это не было истинной причиной, но смирилась.

Впервые я вышла одна в 13 лет и была очень напугана. Ветка хрустнула под моей туфлей, сердце жутко забилось. Я проходила по этим тротуарам с мамой тысячи раз, но сейчас надо мной витали все ее страхи.

Не говори с незнакомцами, быстро проходи мимо припаркованных машин, гляди в обе стороны. Во все стороны, всегда. Будь начеку. Чертовски много следовало помнить, чтобы быть в безопасности.

Минут через десять, примерно на полпути к Ньютонскому центру, я развернулась и побежала. Я прибежала к подъездной дорожке вся в поту, разгоряченная, у меня кружилась голова, но я чувствовала невероятное облегчение от того, что снова была дома.

Летом самым безопасным местом был Колорадо. Мамины родители, бабушка Белл и дедушка Мэл, жили в маленьком доме на ранчо в Колорадо Спрингс, и каждый август мы приезжали к ним на две недели. Дом был одноэтажным, весьма скромным, с экзотическим кроваво-красным декоративным ковриком на серебристо-оливковом ковре, весь забитый тысячами старых хрупких безделушек, золочеными часами и фарфоровыми птичками с крыльями, окрашенными в желтый цвет. На ранчо было великолепно, воздух был чистым и прозрачным и пах красной глиной. У нас с Джейкобом была уйма времени, чтобы бродить и играть в ковбоев и индейцев, Дэви Крокетта, снежного человека и в любые другие игры, которые мы хотели. Однажды, когда папа снимал на фотоаппарат, как жонглирует Джейкоб, бабушка повела меня на задний двор собирать листья мяты, которая росла в тени за домом. Она научила меня распознавать это растение. Мы мыли листья, делали шарики из ванильного мороженого и ели его со свежей мятой, уложенной сверху. Я дарила бабушке свои рисунки с изображением деревьев и возвышающихся над нами гор.

В конце каждого лета мы прощались, целуясь с бабушкой Белл и дедушкой Мэлом, уезжали из Колорадо Спрингс. Мерцающие золотые огни меркли, и над нами вырастали черные горы. Мама, папа, Джейкоб и я медленно подъезжали к горам, а затем шли пешком.

Мы проходили через осиновые леса вдоль высоких хребтов и спускались в долину к озерам. Тропинки были венами, а горный пейзаж – телом, необычайно красивым и юным. И это был наш дом, по меньшей мере, на семь чудных дней каждый год.

Отец ловил рыбу. Он стоял посреди ручья в тихом месте за стремниной и все бросал, бросал и бросал леску до тех пор, пока резкая поклевка не подсказывала ему, что у нас будет еда. Тогда он наматывал леску на катушку и говорил: «Отлично. Хорошая форель». Он брал ее посередине и ударял головой о камень. Я протягивала к ней свои теплые ладошки. Рыба еще извивалась и отчаянно билась. Трепыхалась, как подбитая птица.

Она опускалась в мякоть моих маленьких ладоней, мертвая.

За то время, пока я перепрыгивала с камня на камень и поднималась по тропинке, она совсем затихала, а ее глаза выкатывались. Я отдавала ее маме. В ожидании рыбы она уже накрошила ложкой крекеры. Не говоря ни слова о рыбе – так было всегда между нами, когда нам было холодно или слишком жарко, или нам что-нибудь было нужно, – она потрошила ее и обваливала в крошках крекеров.

А затем, под драгоценными камнями Млечного Пути, светившегося в чернеющем небе, она разогревала сковородку над крошечной печкой; масло при этом прыгало и шипело от жара. Я стояла рядом, вдыхая запах жира и остывший от гранитных скал воздух – очень холодный и насыщенный хвоей. Рыбу жарили до золотистого цвета, отец возвращался, а брат умирал с голоду. Он отжимался, лежа на земле.

Мы ели рыбу все вместе. Все наедались. У рыбы всегда была хрустящая корочка, которая легко отслаивалась, иногда из-под нее сочился белый жир. «Мы сами поймали эту еду», – думала я. Мы съедали ее всю – на тарелках оставались только полупрозрачные косточки, очень белые в лунном свете и тонкие, как высушенные вены.

Каждое скопление звезд выглядело, как городские огни в тумане. Слишком много светящихся точек, чтобы их когда-нибудь можно было хорошо разглядеть.

И я тогда думала: «Мы племя, которое собирает ягоды и ловит рыбу».

Наш костер светился языками пламени, они находили новую сосновую ветку и быстро пробегали по ней, как капли чернил в воде; сильный огонь красиво разрастался. Костер трещал и шипел. Обжигал мои белые щеки.

Мои самые лучшие воспоминания об отце связаны с одним из этих летних сезонов в Колорадо. Мне было восемь, может быть, девять лет. Он взял меня – только меня одну – в поездку по Колорадо Спрингс до самых скал. Я никогда раньше не оставалась с ним одна. Мы шли пешком; он впереди, а я за ним.

Мы не разговаривали. Я представляла, что он Уильям Кларк, а я капитан Мериветер Льюис. Я смотрела документальный фильм о них в школе и прочитала несколько красиво иллюстрированных книг, и мне это понравилось. Они открывали новые места, которые до этого никто не видел. Они были профессиональными первооткрывателями, которые должны были изучать новые места по поручению президента; я тоже хотела стать исследователем, когда вырасту и мне придется выбирать профессию. Я сказала об этом папе. Он сказал: «Эврика! Не думаю, что кто-то видел это место, молодой Льюис».

Я торжественно кивнула: «Никто, Кларк. Только мы». Я приставила ладонь ко лбу, защищая глаза от солнца, и театрально медленно скосила глаза, посмотрела вниз на зеленые футбольные поля в парке, ромбовидную площадку для софтбола и жемчужно-золотистую дикую траву, блестевшую на мягкой полосе поля, освещенной ласковым солнцем. Над нами резко вздымалась красная скала, доходившая до нижних облаков; облака простирались до бесконечности, как мерцающий свет на зыбкой поверхности океана. «Как колоритно! – провозгласила я. – Я буду называть это место Ко-лор-адо!»

Мой отец Кларк громко хлопнул в ладоши: «Ты великолепна! Ты должна это записать, чтобы не забыть».

Я следовала за ним вверх и вниз по горам, объявляя о каждой новой победе, примечая оленью траву и тритонов; мы шли вверх до самых густых облаков, до самого верха Ко-лор-адо Спрингс. С самого верха я увидела вдали зеленое пятно. Зачарованная, я медленно произнесла: «Это райское место». Затем я воскликнула: «Папа, посмотри». Я указала, как могла, на изумрудное пятно, освещенное летним золотым светом.

Он прищурил глаза, приложив ладонь домиком к бровям. Его руки сильно загорели на солнце. «Это просто школа, колледж Колорадо».

Это название ни о чем мне не говорило, ни о хорошем, ни о плохом; я раньше никогда его не слышала. Он начал спускаться назад по пыльной бледно-красной скалистой тропе, а я спросила ему вслед: «Это как Гарвард?»

Но он продолжал идти. Он не отвечал, и мы двигались в молчании. Я спешила за ним вниз по красным скалам. Вскоре я его перегнала и опустилась на камни. «Не поранься, – раздался позади меня голос отца, спешащего ко мне, – пожалуйста».

Изумрудное пятно пропало из виду. Я не забуду его. Я помню, как видела его, похожее на зеленый драгоценный камень.

Когда пришло время задуматься о колледже, я подала заявление лишь в один, тот который выглядел как Эдем во время прогулки с отцом – колледж Колорадо.

Глава 2

Ужасные семена

Десять лет спустя мои родители прилетели из Бостона в Колорадо, чтобы помочь мне устроиться в общежитии.

Поступление в этот колледж стало сражением, которое я выиграла; отец считал, что я могла бы сделать выбор получше. Теперь, сидя на заднем сиденье арендованной машины, я очутилась в другом, бежевом мире Колорадо Спрингс. Вдоль первой линии зданий шли широкие мощеные тротуары, сплошной лентой тянувшиеся вдоль торговых зданий. Это был один огромный участок с чередующимися друг с другом ресторанами «Карлс Джуниор» и «Тако Белл», кредитными агентствами EZ и кофейнями «Старбакс». Улицы были прямыми и широкими. Казалось, что в моду вошло прикреплять американский флажок к антенне автомобиля. Этот незамысловатый красно-бело-синий город стал моим новым домом. При моих-то либеральных взглядах. Это вызывало у меня смех. Я поселилась в многоквартирном доме. Горы были снаружи, где-то за бетонными полями.

Колледж считался оазисом в городе. Студенческий городок был зеленым, затененным деревьями – либеральная творческая школа, ютящаяся среди массы консервативного военного города. За год до моего поступления, по данным «Принстон ревю», наш колледж занимал третье место по употреблению марихуаны в учебных заведениях; трава здесь пользовалась большим успехом, чем спиртное. Студенты были яркими творческими личностями; мы могли обучаться современным танцам и кинопроизводству; у нас были художественные галереи. Школа искусств являлась главной достопримечательностью. «Принстон ревю» характеризовала атмосферу здесь как «интеллектуальную и нейтральную во всех отношениях». Ничего плохого не должно было случиться.

Сидя в моей детской спальне, мама рассказывала мне историю о своих первых днях в колледже, пока я погружалась в сон, – правдивую историю. На второй день первого курса в многолюдной толпе студенческого зала она оказалась притиснутой к стене. Рядом с ней у стены оказался парень. Они посмотрели друг на друга, и он ей что-то сказал. «Это было не столь романтично, как в той сцене „Вестсайдской истории“, когда Мария и Тони увидели друг друга на спортивной площадке», – рассказывала она мне. Иногда она смеялась. «Вероятно, мы говорили о том, откуда приехали. Когда парень сказал, что он из Бронкса, я, вероятно, ответила, что моя мама тоже из Бронкса. Я не помню, танцевали ли мы. Я не помню, когда, да и было ли вообще наше официальное первое свидание», – некоторые моменты этой истории она не запомнила.

Но мама помнит, что они сидели рядом в университетской библиотеке, которая закрывалась в 11 часов вечера, хотя девушки первого курса обязаны были возвращаться в свои комнаты живыми и здоровыми к 10 часам. Мальчикам не позволялось посещать женское общежитие, хотя в определенные часы они могли находиться в общей гостиной. Мама жила в «Кэйпен Хаус» – старом викторианском здании вместе с двадцатью первокурсницами, которых опекала пожилая женщина, вдова профессора. После библиотеки мальчик провожал ее до общежития. Каждый вечер она записывалась о прибытии в журнале и делала отметку о времени прихода.

Мама печатала его работы, она стирала его одежду. Поздно вечером они вместе ходили есть пиццу, иногда ребрышки с рисом в ресторанчике «У Бобо» на Болл-сквер, который находился недалеко и работал допоздна. Иногда она приносила ему еду из столовой, так как его родители не могли позволить себе оплатить обеденную карту. В выходные дни девушки должны были отмечаться о приходе до полуночи. Мама и этот юноша проводили время на крыше библиотеки.

Как-то ночью они были там, наверху, над городом, когда внезапно все огни Бостона погасли. «Мы увидели, как целый освещенный город исчез», – рассказывала она, и во всем мире остались только они одни. Мальчиком был мой отец. Это было кульминацией истории.

На старой крыше библиотеки, в полной темноте, они занялись любовью.

На следующий день электричество было полностью отключено. «Несколько парней, как и папа, вынесли гитары», и они праздновали это событие в темноте.

Они поженились в вечер перед выпуском.

Мама с энтузиазмом вычистила мою спальную комнату. Она встала на колени и скребла квадраты бледного линолеума. Комната уже была убрана силами колледжа и пахла полиэтиленовой упаковкой от нового матраца и хлоркой, но мама все равно вымыла все заново. Я просто стояла и тупо смотрела на нее. Она наклонилась, и отец попытался, но тщетно, обхватить ее ягодицы – она не давала – и пробормотал что-то нежное, назвав ее «Артур Пэт», так они зашифровали одно из своих прозвищ – «абсолютно плохая». Она сновала вокруг нас, мыла у наших ног и стерилизовала все вокруг.

Я мигала глазами, как в летаргическом сне, и вяло сказала: «Моя комната уже чистая, мама. Можешь прекратить мыть». «Но ведь у тебя аллергия», – ответила она и продолжила шоркать пол, проявляя заботу обо мне, как она делала всегда.

Я понимала, что спорить с ней бесполезно – она всегда оставалась глухой к подобным моим протестам.

В шестнадцать лет я заявила, что с этого момента намерена одеваться сама.

Она сделала паузу. Она сказала: «Ты будешь опаздывать в школу». Я не могла опаздывать.

Когда она все же пыталась одеть меня, я вся тряслась. Я говорила: «Прекрати. Я сама». Я говорила: «Отвали. Мне нужна какая-то свобода». Я сопротивлялась.

Ее поведение не менялось. На следующее утро она стала одевать меня, когда я еще спала. Я просыпалась. Я могла что-то говорить, но она меня не слушала.

Мои слова уходили в пустоту.

В наших спорах мы действовали по одному сценарию. Я что-то говорила, протестуя, она не отвечала. Я говорила: «Ты слышишь меня?» Она говорила: «Да». Она включала Национальное общественное радио, если мы были на кухне или в машине, или кран, и начинала чистить зубы. На следующий день она вела себя так же, как и всегда, – покупала «для меня» еды больше, чем я могла съесть, одевала меня перед школой, чтобы я не опоздала, свободно забегала и выбегала из ванной комнаты, когда я принимала душ.

Я кричала на нее, иногда я называла ее сукой. Однажды я попросила ее оставить меня в ванной одну. Она не слушала, и я в ярости оцарапала ее, как дикая кошка. Я ударила ее в грудь ладошкой.

В тот раз она закричала – и тоже назвала меня сукой. Она вышла из ванной комнаты, но на следующий день все повторилось, как будто она обо всем забыла.

Как-то, учась в средней школе, я осознала, что наши отношения – то, как она помогала мне одеваться, а я допускала это и позволяла это делать, – были необычными. Я поняла, что это ненормально. Никто из сверстников не нуждался в том, чтобы их одевали матери.

В разговорах я опускала этот факт. Я притворялась, лгала, что перед школой одевалась сама, компенсируя свою ложь упоминанием о том, что я сама надевала блузку, что, по большому счету, ничего не значило.

Я знала, что владею неприятным для меня секретом.

Я росла и верила, что мне нужна ее помощь. Что я не смогу без нее обойтись. Я сама себя в этом убедила. Такая позиция была величайшим моим позором.

Я начинала впадать в ярость и чувствовать к ней ненависть. Было желание оторваться от нее и доказать ей, а также всему миру и себе, что я сама что-то собой представляю.

Когда я наконец воспротивилась ее необходимости контролировать и «устраивать» все для меня, она сказала: «Я думала, что поступаю правильно».

Она была непреклонной и говорила, что я опоздаю в школу: «Тогда у тебя будут настоящие проблемы». Я чувствовала, что меня принижают. Я ненавидела то, что теряла контроль, и чувствовала бессилие.

Спорить было бесполезно, все попытки казались бессмысленными.

Мы с отцом сидели рядом на кровати, чтобы не мешать маме в маленькой комнате, и чувствовали свою бесполезность.

Отец листал брошюру о моем курсе и, казалось, был поглощен этим занятием. Он указал на смеющееся лицо профессора политологии и сказал, что знает его. Перед тем как поступить в Гарвард, он изучал труды французского политического деятеля Алексиса де Токвиля в кампусе Беркли Калифорнийского университета, с которым была связана та часть папиного прошлого, о которой я совсем ничего не знала. Я не знала, как можно было об этом спросить. Когда я наконец собралась это сделать, мама наклонилась, чтобы выбросить груду моей чистой одежды в большой черный мусорный мешок, и папа похлопал ее по заду – момент был упущен. Я просто улыбнулась и отвела глаза. Мне нравилось, что родители до сих пор так сильно любят друг друга.

Школа предоставила мне одноместную комнату в очень большом, недавно выстроенном общежитии, что стало для меня решающим фактором при выборе формы расселения. Я пролистала справочник о размещении, чтобы сделать правильный и разумный выбор. Поскольку я не могла жить вместе с кем-то – я никогда не жила в комнате с кем-нибудь, – это определило мой выбор.

За окном моей спальни чистая синева неба сгущалась, дневные краски темнели. Мама повесила мои осенние платья в шкаф, свернула мои шорты, блузки и нижнее белье и все это тщательно убрала с глаз. Я сидела на виниловом матрасе и смотрела, как она отделила груду маек и хлопковых трусов и засунула их в новый черный мусорный мешок.

«Мы что, взяли слишком много лишней одежды? – спросила я смущенно. – Ты заберешь мое белье домой?»

«Нет, – сказала она. – Мы перестираем эту чистую одежду вместе, чтобы ты научилась, как нужно стирать». Она направилась вниз в гостиную и позвала меня: «Тебе нужно знать, как пользоваться стиральной машиной и сушилкой».

«Мама, нет, все же чистое», – сказала я, следуя за ней, но меня не услышали.

Когда она все вновь перестирывала, я даже не пыталась помочь ей. Она не пускала меня. Я все время оказывалась у нее на пути. Я просто хотела, чтобы она ушла. Настало время, наконец, освободиться от нее.

Она вручила мне 400 долларов, мелочь и кредитную карточку, которую они с папой будут оплачивать. Она посмотрела на меня. Она сощурилась, но в то же время ее глаза казались широко открытыми.

«Что?» – сказала я.

Сушильная машина грохотала.

«Если мальчик пытается дать тебе шампанское, – сказала она медленно, как будто говорила с глупым ребенком, – он пытается тебя напоить». Она отчетливо произносила каждое слово; эта речь была подготовлена.

Я смотрела, как крутится сушильная машина. Мое белье вертелось, застревая в центре: белое, телесного цвета, темно-вишневое. Я ответила ей слишком громко, увязнув в ее бесконечной и безжалостной чрезмерной опеке: «Мам, ты сошла с ума. Никто не пьет шампанское. Такое не происходит. Ты сумасшедшая. Пожалуйста, не могла бы ты уйти».

Она дала мне еще одну пачку двадцаток, обняла меня и ушла.

Это был последний день августа, воскресенье 31-го, и на следующий день начинался новый учебный год. Я почувствовала себя свободной, как будто в падении. Я не знала ни одного человека в колледже Колорадо. Я была счастливо неизвестной, освобожденной от своего унизительного прошлого. Я чувствовала себя свободной от пут и вызывающе дерзкой. Я была полна решимости доказать родителям – и себе самой, – что могу сама позаботиться о себе, раз и навсегда. Я сама могла заботиться о себе. Они мне были не нужны. Наконец-то они увидят, что их беспокойство обо мне было ненужным. Сумерки поглотили городские кирпичные и каменные здания; извивающиеся лианы плюща охватывали камни, как черные, длинные, гигантские разрастающиеся пальцы.

Всего несколько дней назад я улетела в студенческий городок от границы Калифорнии и Орегона, от прогулки по дикой тропе через горы, которую я предприняла в одиночку, в попытке освободиться от опеки моей матери.

Я впервые узнала о тропе в 17 лет, когда в нашем семейном гараже, среди сдувшихся баскетбольных мячей и средств от насекомых, я наткнулась на ветхую и пожелтевшую книгу «Путешествие по Аляске» 1979 года издания, в мягкой обложке – классическое произведение Джона Мьюра. Когда я раскрыла ее, у меня позвоночник чуть не переломился. Я ощущала прилив симпатии к своим родителям, подумав о том, что они купили эту великолепную старую книгу. Когда-то они испытывали стремление к чему-то далекому, порой большому. Это было посаженное, но заброшенное семя.

Несколько недель после того, как я обнаружила книгу в гараже, я перечитывала ее вновь и вновь, представляя себе, как Джон Мьюр пишет письма и эссе, описывая в них очарования от своего нового пристанища, настолько красивого, что даже состоятельные туристы стали приезжать туда, чтобы все это увидеть. Он был беглецом, пионером в области сохранения дикой природы во время возникновения и развития промышленного бума. Я хотела узнать Мьюра, встретиться с ним, разделить его радость. Ходить там, где ходил он. Быть свободной и испытывать наслаждение, которое испытывал он, когда открывал для себя Аляску, катился по снегу, в одиночку пересекал бесконечную снежную пустыню. Я хотела повторить его жизненный маршрут, идти по его следам, вместо того, чтобы следовать по пути, который для меня определила моя мать.

И тогда я поняла, что смогу это совершить. Путь его странствий был известен. Шириной два фута и длиной 211 миль эта непрерывная тропа начиналась от Хэппи Айлс в долине Йосемити, шла на юг через Высокую Сьерру в Калифорнии до вершины горы Уитни высотой 14 505 футов (4418 м), самой большой среди двенадцати гор Калифорнии, превышающих 14 футов. И эта великая тропа – лишь маленькая часть огромного пути, который идет от границы Мексики до Канады. Этот долгий маршрут называется Тропой Тихоокеанского хребта.

В то лето я солгала родителям, зная, что они никогда не отпустят меня одну, я сказала, что вместо летнего лагеря собираюсь в Калифорнию вместе с туристической группой старшекурсников, с которыми я познакомилась через электронную почту, и что сама уже проходила через горы Высокой Сьерры по тропе Джона Мьюра длиной 211 миль.

Узнав об этом, они всполошились, отец особенно почувствовал себя преданным. В то лето, когда мне исполнилось 18 лет, опять с их кредитной картой, я вернулась в Калифорнию и вновь прошла по тропе Джона Мьюра. На этот раз я не остановилась на северном конце тропы, а продолжила путь на север до тех пор, пока моя тропа не сошлась с более протяженной природной тропой – Тропой Тихоокеанского хребта. Я все шла и шла. Лето перед занятиями в колледже началось, и я спокойно отправилась в поход длиной в тысячу миль.

Эти летние каникулы стали временем моего великого бунта. Я счастливо проводила оставшиеся до занятий месяцы с новым ощущением своей независимости.

Мне было чертовски весело, я была необузданно свободной. Я мечтала взять академический отпуск на год, чтобы продолжить поход и пройти по тропе до самой Канады.

Я рассказала матери о своих намерениях, и она ответила «нет». Она сказала, что в этом случае я буду старше всех в колледже и что мне будет сложно догнать остальных. Я пропущу целый год и буду слишком старой.

Итак, я прошла тысячу миль и затем вернулась к учебе. Прямо из Медфорда в штате Орегон я прилетела в колледж Колорадо. Лесная свобода все еще жила во мне; я чувствовала возбуждение. Я надеялась, что это меня изменит, позволит посеянным зернам независимости укорениться в райской почве моего детства и прорасти, и тогда, наконец, этого уже нельзя будет отрицать.

Новые первокурсники болтались на дорожках студенческого городка. Я наблюдала за тем, как группки студентов перемещались от столовой к залу ознакомительного видеоинструктажа, с танцплощадки шли на лекцию по правилам безопасности в студгородке, без определенной цели и направления, без друзей. Их темные фигуры выглядели неуверенно, неуклюже. Я распрямилась. Я тоже шаталась, но в одиночку. Я никого не знала, и никто не знал, кто я такая. Я была просто ученицей Южной старшей школы Ньютона, приехавшей сюда. Не столько из-за гор и хорошей программы по английской литературе, сколько из-за анонимности, которая была мне здесь обеспечена, я выбрала колледж Колорадо, крошечную школу в двух тысячах миль от моего дома в Массачусетсе.

Теперь, наконец-то в колледже, я была спокойной, умиротворенной и одинокой. Я очутилась здесь внезапно и уже чувствовала себя совершенно потерянной. Каждый вечер я долго гуляла одна по дорожкам студенческого городка. Я всегда оставалась чертовой одиночкой. Я никогда ни с кем не могла поладить. Мне нужен был парень, с которым мы могли бы держаться за руки. В тот день был мой второй вечер в колледже. Я подумала о своей маме, которая в толчее оказалась прижатой к отцу. Со мной вряд ли могло такое случиться, думала я, конечно, нет.

Моя новая комната была в порядке, футболки и свитера были свернуты, летние платья висели в ряд в шкафу – отличная работа моей мамы. На следующий день с утра начнутся занятия. Я сидела на синем матрасе кровати, обернутом в полиэтилен, открывая картонную коробку с книгами, когда меня напугал резкий сигнал тревоги. Я замерла на кровати – уаа-уаа-уаа, – сердце мое учащенно забилось. Это была пожарная тревога. Я всегда терялась в чрезвычайных ситуациях. Оставайся на месте, подумала я – и осталась сидеть. Иди, подумала я. Снаружи воздух был горячим и совершенно неподвижным. Колонна пожарных машин включила мигалки с серебристыми и красными огнями, отчего менялся цвет поля и лица первокурсников.

Ребята бегали на улице между пожарными спринклерами. Вращающиеся красные и серебристые огни пожарных машин высвечивали грязь, а вода от спринклеров окатила меня. Я заметила девушку, которая смотрела на меня. Она была миленькой. У нее была бледная кожа, которая в лунном свете казалась прозрачно-лунно-голубой. Присмотревшись, я увидела, что у нее были веснушки, галактики веснушек, я увидела в них целые миры. Она направилась ко мне. Я замерла. Я даже закрыла глаза.

«Привет, – сказала она. – Ты в Слокуме?»

Слокумом называлось мое общежитие. Я раскрыла глаза: «Да».

Она сказала, что ее зовут Кэтрин. Мужской голос эхом раздавался из мегафона. Я не понимала, что он говорит.

Я сообщила ей, что меня зовут Дебби. Я сказала: «Я ничего не слышу, что он нам говорит, а ты?»

Не помню, сказала ли она, что слышит. Я помню, как она спросила меня, нормальные ли у меня соседи по комнате. Я сказала, что живу одна. Она сказала, что тоже одна, и назвала нас «одинокими сестрами». Кажется, мы даже обнялись.

В тот блаженный час я пробила стену, нашла своего первого друга – веснушчато-фарфоровая Кэтрин вошла в мою комнату, а за ней – худощавый черноволосый парень с деревянными барабанными палочками в заднем кармане джинсов, который также оказался моим соседом, а за ним – более плотный рыжеволосый парень, которого я раньше никогда не видела. Кэтрин их практически не знала; на самом деле никто из нас еще хорошо не знал друг друга, хотя она знала парня, сообщившего ей, что он знаком с рыжим и что тот клевый парень. Рыжий держался очень уверенно. Он был красив, как задавала – с поднятым воротником и в шортах цвета хаки. Как в Лиге Плюща. Его рыжие волосы были как проволока, а губы – пухлыми и сочными. Его звали Джуниором. Второго парня звали Зак. Все мы были первокурсниками, новичками здесь.

У кого-то оказался диск с фильмом «Клуб „Завтрак“». Я не помню, почему мы решили посмотреть его в моей комнате. Это произошло слишком быстро. Я многих подробностей не помню – только те, которые меня впечатлили.

Я вспомнила, как видела себя в высоком зеркале, висевшем на белой деревянной двери в моей комнате. Свет в комнате беспорядочно менялся: бледно-голубой, бледно-желтый. Пояс на моих розовых шортах был высоким, и мне было жарко. Ребята из «Клуба „Завтрак“» разговаривали и смеялись – они отражались в части зеркала, истонченные, в искаженном, перевернутом слева направо виде. Героиня наносила на губы темную помаду, тюбик которой держался у нее между грудями, ребята курили травку и общались, они стали большими друзьями и влюбленными.

Джуниор скрутил косячок. Я затянулась, затем еще раз. Я старалась вдыхать неглубоко. Я не хотела полностью потерять над собой контроль. В комнате по-прежнему пахло хлоркой. Мы все вчетвером сидели на моей кровати, не снимая обуви, грязной от пожаротушения. Это был мой второй вечер в чертовом колледже, и я впала в эйфорию. Я во второй раз в жизни курила травку. В зеркале мои шорты казались крошечными; они смотрелись хорошо. Моя помада была темной, как кровь. Джуниор сказал мне что-то, но я не услышала.

Мне было интересно узнать, что он сказал, но я подумала, что глупо переспрашивать, и не стала этого делать. Кэтрин и мой сосед передавали косячок; их сознание не помутилось. На бесформенном косячке выделялось бордовое пятно от помады.

Джуниор положил руку на внутреннюю часть моего бедра. Я заметила, что его руки были толстыми и очень бледными.

Я подумала: «Что я делаю здесь? На окраине Колорадо, с помадой на губах, затягиваясь травкой?»

Еще я думала: «Что я делаю здесь? Что я делаю здесь? Кто я?» Я хотела быть хорошей девочкой, даже в Колорадо, где меня никто не знал. Быть красивой. Жить красиво. Я намазала губы бордовой помадой.

Упоминание моей матери о шампанском, то, о чем она сказала мне раньше, казалось теперь еще более странным. Я вновь подумала о том, что никто не пьет шампанское, и решила, что она совершенно сумасшедшая.

Кто-то барабанил карандашом по резиновой подошве ботинка, а скромная девушка в фильме поцеловала парня – это была свобода, – а затем фильм внезапно прервался, и в комнате стало темнее, а затем вдруг ослепительно-светло.

Худой парень встал и вышел с Кэтрин в тихую гостиную. Я пошла вслед за ними и обняла девушку, а затем парня – он покраснел – и вернулась назад. Я была рада, что Джуниор остался. Он мне нравился. Я хотела, чтобы он захотел меня поцеловать. Моя толстая дверь захлопнулась.

Я села на блестящий линолеум пола, не зная, где лучше разместиться. Джуниор все еще сидел на моей кровати. Моя новая кровать была грязной от нашей обуви, на ней лежали куски грязи. Джуниор раскрошил один из них в пыль, сжав в ладони. Мы сидели молча, и я чувствовала, как у меня тихо бьется жилка в ключице, которую я сломала в детстве. Я немного возбудилась, мы были вместе, одни. Когда оставшийся парень повернулся ко мне, его рыжие волосы вызвали у меня улыбку; я радостно его поцеловала. Он казался веселым и спокойным. Он опустил свою руку мне на бедро. Я застыла. Внезапно я испугалась. Я сказала: «Спасибо, что пришел. Вскоре увидимся, да? Хорошо?»

Он сжал мою ногу рукой, – сжал до боли, – но я освободилась и встала. Я стояла на кровати, готовая прыгнуть! – он встал на колени, а я сказала: «Пока! Я собираюсь спать». Я была возбуждена. Я была напугана.

Но он не ушел. Казалось, что он совсем меня не слышал, и ему было все равно, что я говорила.

Он попытался засунуть руку мне в шорты. Я сказала ему: «Успокойся». Он не успокоился. Я пошла на компромисс; я не хотела, чтобы он трогал меня под шортами, и сказала, что вместо этого он может заняться моей грудью – везде выше моих коротких розовых шортов он мог целовать меня. Я хотела дать ему немного, после чего он мог бы уйти, не получив все, – сделать так, чтобы парень не рассердился и не стал опасным. Он взял то, что я ему предложила, а затем вновь принялся за пояс шортов. Я чувствовала себя виноватой в том, что возбудила его, но я попросила его встать и уйти. Он уже не казался мне привлекательным.

Он, не расстегивая, стянул мои шорты вниз, ниже бедер. Ткань вонзилась мне в тело. Я услышала, как пластмассовая пуговица ударилась о линолеумный пол моей комнаты. Звук крючка был пугающим. Я сказала: «Остановись». Он ничего не слышал, и это сводило меня с ума. Я помню, как закрылась руками, оцепеневшая, как мертвая деревяшка. Я только прошептала: «Прекрати», хотя хотела закричать. Все это время он смотрел на мое тело и ни разу не взглянул на лицо, а его пустые глаза были голодными и совсем меня не видели. Я не была личностью, только телом. Я могла говорить что угодно – он все равно меня не слышал. Он никак не отвечал, не останавливался и ничего не говорил.

Я доверяла ему, думала, что он остановится, если я скажу: «Подожди». Думала, что он встанет и уйдет после слова «Конец» – после того, как парень и девушка в фильме поцеловались и экран стал темным.

Вместо этого он овладел мною. Кусочек неба в моем треснутом окне стал черным, плотным, как бомба.

После всего, что произошло, я спросила, не хочет ли он остаться. Чтобы поспать. Я отчаянно хотела почувствовать, что я этого хотела, что раз это случилось, значит – случилось. Я просила, чтобы он остался.

Он сказал мне, что я «долбаная дура» – потому что попросила его об этом. Это были единственные слова, которые он сказал мне после того, как Кэтрин ушла. Он знал, что сделал. Моя просьба напугала его. Но он был доволен. Моя иррациональная просьба позже затмит все, и это избавит его от исключения из колледжа, обвинений и стыда.

Я одна чувствовала стыд.

За шесть недель из девушки я превратилась в жертву изнасилования. Когда я встретила Джуниора, я не была девственницей, у меня был секс с мужчиной лишь раз – в городке у туристской тропы перед тем, как я покинула горы Калифорнии и отправилась на учебу.

За несколько недель до вылета в Колорадо я приняла решение расстаться с девственностью, и я это сделала. Я хотела сделать это до учебы в колледже, не хотела быть той странной девушкой, у которой не было секса.

Я выпила четыре банки рома с колой. Мужчину звали Тайлер. У него была бритая голова, а на мускулистой шее – черная татуировка в виде шмеля и номера 66. Тогда я еще не знала, что это была бандитская татуировка. Мы встретились с ним в баре забегаловки, где я неумело играла сама с собой в пул. Мы разговорились, он наклонялся ко мне, и оказалось, что мы оба остановились в одном «Мотеле 6» на пути через этот городок на юге Калифорнии. Он прошел 850 миль по Тропе Тихоокеанского хребта, оставив свое гангстерское прошлое во Флориде в надежде определить, какая работа ему больше подходит. Я почувствовала в нем стремление к чему-то лучшему. Удивительно, но тогда мне в голову пришла пьяная мысль: у нас было много общего.

«Ты чертовски сексуальна», – сказал он, и мне польстило, что он меня заметил, я подумала, что я в его вкусе. Мы шли по дороге, возвращаясь вместе в мотель. Он не брал меня за руку, но положил свою ладонь на мой зад, держал ее там, похлопывая, когда я шла, и иногда толкая, когда я замедляла ход.

В ту ночь он раздел меня быстро и грубо, бросая части моей одежды на кровать, на коврик и на бежевую плитку пола в ванной комнате его номера в мотеле. Мы занялись сексом на холодном линолеуме. В комнате мотеля было еще трое парней, они спали. Когда я застонала, он подумал, что это от наслаждения, закрыл мне рот ладонью, сказал, чтобы я замолчала, и повторяющимися толчками прижимал меня к холодной спинке унитаза, пока не увидел кровь. Он выругался: «Черт. Стоп». А я сказала: «Нет, у меня это в первый раз», и он прекратил свои толчки, остановился.

Он сказал: «Что, правда?»

Я подумала, что мне следовало рассказать ему об этом раньше, почувствовала свою вину и прошептала: «Прости, прости». Я не сказала, что откладывала это, говоря «нет» в течение многих лет в ожидании своей любви – то есть ждала, когда скажу кому-то «Я люблю тебя», чтобы не сожалеть об этом позже.

Он спросил, не хочу ли я продолжить. Я сказала: «Да, пока ты не кончишь», потому что так нужно было сделать, я так считала.

Я никогда не была холодной. Я любила стихи Кэй Райан, одиночество и снег. Мне нравились полевые цветы и дикая природа, мне нравилось быстро бегать. Зиму я любила больше, чем лето. Любила музыку ушедших дней моего отца. Глупо, конечно, но я нерационально считала, что могу преодолеть свой страх и допустить, чтобы мне причинили боль, овладели мной и запятнали на всю жизнь: иначе, если бы я оставалась девственницей, это могло преследовать меня во время пребывания в колледже. О том, что я думала, всем, конечно, было наплевать – совершенно.

Это странное убеждение дало мне возможность плюнуть на все и расслабиться.

Когда я свернулась калачиком на кровати в ту вторую ночь в колледже, я подумала: неужели секс с Тайлером стал причиной того, что Джуниор проник в меня. Я была слишком пьяна, чтобы сказать Тайлеру «нет»; я бы могла его остановить. Он не вынуждал меня. Я просто не хотела оставаться прежней девушкой – невинной, ребенком. И так произошло, что стремительно, после нескольких лет ожидания, постоянных слов «подожди», я доверилась незнакомцу. Без любви. Ужасная история. «Мотель 6». Моя кровь. Я никогда-никогда больше не буду незапятнанной. Я гнила, я прогнила, чувствовала себя больной, затуманенной и сумасшедшей.

Может быть, если бы я не пожертвовала свою невинность Тайлеру, я могла бы заставить Джуниора уйти. Что было бы, если вместо повиновения, а затем нерешительности я проявила строгость и возмущение, успокоила бы его член. Неужели секс с Тайлером лишил меня не только невинности, но и разума, моих мыслей, способности сказать «нет» и проявить решительность? Было бы глупо отрицать, что, если бы я не занялась сексом с Тайлером, я не осталась бы наедине с парнем, которого не знаю. Если бы не было первого секса, не было бы и изнасилования. Я бы никогда не позволила Джуниору остаться.

Я хотела быть чистой и чувствовать себя в безопасности, контролируя свою сексуальность. Я связывала безопасность с девственностью. Если бы я не старалась быть такой крутой, оставаясь ночью наедине с парнем и наркотиками, ничего бы такого не случилось.

После того как парень ушел в ту ночь, я натянула на себя те же трусы и спала в них, а утром обнаружила два темно-красных пятна крови на белой хлопковой ткани, что было единственным свидетельством моего изнасилования, моего полного физиологического изменения. Внизу все было тихо, еще было рано и темно, и в кабинке просторной женской ванной комнаты я отмывала пятна руками под ярким флуоресцентным светом, при этом лицо и руки мои горели. Я оцепенела. Солнце взошло. Прошло два, три часа, небо просветлело и стало голубым. В комнату входили и выходили другие девушки, они смеялись, чистили зубы. Я присела на унитаз в своей кабинке с нижним бельем в руках, глядя на пятна крови. Я не могла смыть эти две ужасные отметки, стоявшие перед моими закрытыми глазами.

Это было знаком.

Мои родители повстречались друг с другом на второй вечер в колледже.

Во второй вечер в колледже меня изнасиловали.

На следующий день я увидела его на большом зеленом поле, где фотографировали наших первокурсников. Нас там было человек пятьсот, но я видела только его. Я сказала: «Привет». Он не взглянул на меня, ничего не сказал и ушел, как глухонемой, как унылый пес. Я рассказала Кэтрин о том, что произошло, когда она ушла, а Джуниор остался. Она нежно обняла меня. Она спросила, не хотела бы я, чтобы ее старший приятель побил Джуниора. Я отказалась.

Мне никто не говорил, как следует вести себя при изнасиловании. Нереально было выговорить это простое слово «изнасилование».

Я не позвонила родителям.

Через две недели, которые прошли как в тумане, я обратилась к консультанту колледжа по вопросам изнасилования.

Она была уверена, что сможет помочь мне. Она угостила меня синим леденцом, который я положила под язык, и сказала: «Присядь, дорогая». Приемная была опрятной, но без окон. И я помню, что у нее было три коробки салфеток «Клинекс», стоявших в ряд на маленьком столе возле моего стула. Я запомнила ее скромное свадебное кольцо, ее полные губы и глаза цвета шоколада. Она была красива. Я рассказала ей все. Она посоветовала мне дать ход делу для рассмотрения властями колледжа. Она заявила, что было уже поздно засвидетельствовать факт изнасилования и что полиция не сможет мне помочь. Но у нас будет «обвинение». Джуниор будет исключен.

Она напечатала на машинке все, что я рассказала о том вечере, и дала мне салфетку персикового цвета, чтобы я утерла слезы.

Я скрестила руки на груди и упала в ее плюшевое «гостевое» кресло.

Глава 3

Кровь на дорогах

У меня не было доказательств того, что Джуниор изнасиловал меня. Я должна была давать показания на внутренних слушаниях колледжа Колорадо в бежевом конференц-зале за длинным складным пластиковым столом, в присутствии консультанта по изнасилованиям, посредника и посредника-стажера (она наблюдала). Посредник заявила: «Ты курила с ним наркотики, и никто не видел, что произошло».

Конечно же, когда все произошло, свидетелей с нами не было. У меня не было свидетельств. Физических признаков моего изнасилования не осталось. Мое тело уже очистилось от них. Это было необратимой реальностью.

Я подтвердила, что все так и было: «Мы немного покурили, но я старалась не затягиваться».

Она сделала какую-то запись. Она, не отрываясь, смотрела в свой блокнот. «Марихуана является галлюциногеном», – сказала она тихо.

Вывод: изнасилование произошло в моем воображении.

Это было полным абсурдом. Я была готова это выкрикнуть, но не смогла ничего произнести. Будто ком застрял у меня в горле. Консультант по изнасилованиям передала мне показания Джуниора.

В своих показаниях Джуниор подробно описал, как я сказала, что он может заняться моей грудью. Я вся дрожала; горло мое сжалось, щеки горели. Хотя Джуниор солгал, упустив некоторые подробности, все остальное было правдой. Мне трудно было дышать. Я почувствовала себя ужасно виноватой, в ужасе от того, что просила его так сделать, поскольку считала, что, если я ему предложу это, он не сделает большего. И я буду в безопасности. Сейчас, при свете дня, в трезвом сознании, я понимала, что это ничего не значит. Я нутром почувствовала, что сделала что-то совершенно непростительное. Я предложила ему: «Ты можешь трахнуть меня в грудь». Конечно, это не могло быть изнасилованием.

Но Джуниор не сообщил о том, что у нас был секс по согласию. Он написал, что я попросила его положить свою голову мне на грудь, и он так и сделал. Затем я захотела, чтобы он трахнул меня в грудь. Он написал, что это предложение показалось ему довольно странным, но он сделал это для меня. До этого его никто не просил об этом. Он это сделал. Затем он ушел. У нас не было сексуального контакта. Я, вероятно, хотела, а он – нет. Вместо этого он оставил меня в моей новой комнате, одну и в безопасности. Это была самая удивительная часть того, что он написал. Я не могла этого понять. Он просто написал, что у нас совсем не было секса.

Заговорила посредник. Она сказала, что, по ее мнению, события той ночи, все то, что случилось, было «не ясно». Пока она говорила, я тихо напевала слова из песни «Ты уже большая девочка» из альбома Боба Дилана «Кровь на дорогах»: «О, я знаю, где найти тебя, о-о, в чужой комнате, вот чем я должен платить, ведь ты уже большая девочка». Я поняла, что она считала Джуниора невиновным в изнасиловании. Это означало, что я была виновна во лжи. Я напрягла скулы и мелкие мускулы за глазами. Я увидела, как в воздухе зависла пыль. Я не видела своих рук. Я не могла пошевелиться. Я не знала, что мне следует делать. Я не думала, что вообще можно что-то еще сделать. Я свернулась в позе эмбриона на кровати, на которой он меня изнасиловал. Коробка с книгами, привезенными из дома, лежала в нескольких футах от моего обмякшего тела, все еще не распакованная. Я не могла плакать. Я нажала МАМА на телефоне и стала слушать гудки, тяжело дыша. Я расскажу ей. Я должна.

Я совершенно не думала о том, как может опечалиться и прийти в ужас моя мама, узнав, что ее Девочке-Куколке причинили боль, я размышляла о том, что в ее глазах подтвердила все ее опасения насчет меня. И от этого я чувствовала себя опустошенной.

Она считала, что я не в состоянии позаботиться о себе, и в моих глазах изнасилование это, естественно, подтверждало. Я считала, что в одну секунду изнасилование стерло все мои достижения и доказало, что мама была права насчет меня. Я страдала не только из-за стыда от произошедшего, но и от стыда за то, что не смогла доказать даже себе, что была состоявшейся и независимой личностью.

Я рассказала ей только: «Я ему сказала „Успокойся“, а затем – „Прекрати“. Я словно одеревенела». Я не сказала ни слова о марихуане. Я не сказала о траханье в грудь.

Пока я говорила, она не произнесла ни слова. Я представила ее в нашем доме в Ньютоне. Ей было 62, она была еще весьма энергичной, а ее волосы были цвета серой плачущей горлицы. Я пережидала ее молчание. Я боялась, что новость о том, что ее девочка была изнасилована, напугает ее. Я боялась, что это убьет ее. Прошло несколько секунд молчания. Наконец она заговорила.

«Ты должна поговорить об этом с консультантом, – сказала она решительно. – Моя мама знает психолога на Вебер-стрит». Она сказала, что сейчас же найдет для меня информацию.

«Сейчас же», – теперь замолчала я.

«Дебби?»

«В этом нет необходимости, – сказала я. – Я уже кое с кем говорила в колледже».

Ее тон переменился, я это почувствовала по ее дыханию – почти бесшумному и, как обычно, легкому. Я ждала, когда она скажет что-нибудь еще. Мне не нужна была ее практическая поддержка, мне нужно было утешение. Наконец она вновь заговорила: «Ты хорошо пообедала?» Я почувствовала себя так, будто получила пощечину. Я быстро захлопнула крышку телефона.

Я не могла поверить, что она задала такой странный, неуместный вопрос. Я пожалела о том, что все ей рассказала. Я хотела бы отмотать время назад, чтобы не делать этого. Воздух в моей комнате был затхлым, пах грязными носками и засохшей менструальной кровью. Но сейчас у меня не было месячных. Телефон мой зажегся – МАМА, – но я не ответила. Мне нужно было выйти наружу, убраться отсюда подальше.

Я забрела в магазин повседневных товаров «Коноко» и купила фунтовый пакет розовых арбузных леденцов «Джолли Ранчерс». Я сосала их один за другим на пути к реке. Река была гладкой и черной, она красиво изгибалась к северу в сторону Денвера. Я представила себе, что, не останавливаясь, иду на север, до самого Денвера, ложась поспать, когда устану, в тихих кустах у реки, никем не замечаемая – в моем безумном воображении я чувствовала освобождение. Белые осины и желтая земляная тропа пропадали: их поглощала ночь.

Я ожидала, что мама опечалится, что ей будет больно, что для нее это будет потрясением. Ее безразличие было совсем не тем, чего я ожидала. Оно шокировало меня так же сильно, как и само изнасилование.

Я подумала о своем брате Джейкобе, хотела получить от него совет.

Когда я начинала учебу в средней школе, неуверенная и испуганная, я спросила Джейкоба, что будет, если я никому не понравлюсь. Он сказал, что мне надо записаться в несколько кружков, чтобы попробовать что-нибудь новое и узнать как можно больше. Когда я переживала, что в новой школе мне будет очень трудно, Джейкоб меня успокоил: он также сказал, что я буду одной из самых умных ребят в Оук Хилл. Там будут такие же дети. У меня будет все хорошо.

От этого я почувствовала себя лучше. Я почувствовала сильное облегчение. Джейкоб был прав. Я доверяла своему брату.

На этот раз Джейкоб тоже должен знать, что мне делать.

Спустя четыре недели после изнасилования Джейкоб вылетел в Колорадо Спрингс; я не могла его дождаться. В последний раз, когда мы с ним разговаривали, мы поссорились, и я нервничала – отношения между нами охладели, но я надеялась, что все это осталось в прошлом. Он был мне нужен. Я не сказала ему, что произошло со мной на вторую ночь моего пребывания в колледже. Он оставался в счастливом неведении. И я знала, что он прилетел в Колорадо не из-за меня, а чтобы участвовать в выборной кампании в пользу Обамы – был конец сентября 2008 года, а Колорадо был «колеблющимся штатом». Осень была свободным временем Джейкоба – период после завершения бейсбольного сезона и до начала весенних тренировок в феврале. Но я верила, что он выбрал Колорадо Спрингс из-за меня.

Я обдумывала, как я ему все расскажу, пока мы будем ехать в старом нежно-голубом «Кадиллаке» моих дедушки и бабушки среди золотистых дрожащих осин до самых гор цвета утреннего неба. Я сообщу ему плохие новости. Очень плохие новости. Он будет слушать, а ветер будет шуршать в осинах с необычайно белыми стволами, красиво будет опускаться первый осенний снег, а автомобиль занесет на льду, и он врежется в мягкий сугроб. Белоснежные хлопья будут собираться в сугробы возле бесцветных осиновых стволов. Дороги с замерзшей желтой почвой будут расходиться в разные стороны и пересекаться, образуя непредсказуемую и беспорядочную дорожную систему.

Я представила, как он будет слушать, как он опечалится, как будет разбито его сердце и он скажет: «Мне жаль. Я люблю тебя. Это ничего не меняет». Он стиснет мои плечи и погладит меня по спине, и мы будем сидеть в тишине, в уютном тепле стоящей машины, а снежные хлопья будут лететь на ветру. Мой большой брат даст мне почувствовать себя вновь защищенной.

Но все произошло не так. Он приехал, когда меня не было дома; я была в пешем ознакомительном походе по каньонам Юты с небольшой группой первокурсников, членов Клуба отдыха на природе. Он остановился на ранчо моих бабушки и дедушки, в трех милях от студенческого городка, провел там две ночи, и вечером, когда я вернулась, встретил меня на лужайке. На мне был рюкзак, а все вещи были грязными от пыли пустыни. Он обнял меня, а я прижалась к нему. Он был здесь, чтобы агитировать за Обаму. Но он нужен был здесь для меня. Я чувствовала себя в большей безопасности, зная, что он рядом. На зеленой лужайке, вся запыленная и утомленная, под желтыми придорожными фонарями я на минуту почувствовала себя лучше, так хорошо, как будто все налаживалось, как будто Джейкоб мог все уладить.

Я рассказала ему все в «Кадиллаке» нежно-голубого цвета. Мы были не в осиновом лесу, а в студенческом городке колледжа Колорадо. Мы говорили о том, где будем ужинать – в ресторане техасско-мексиканской кухни «Хосе Малдунс» или обойдемся бутербродами. Он спокойно слушал. Машина была припаркована с южной стороны кампуса, возле общежития первокурсников. Вдали, на месте дорожной аварии, машина «Скорой помощи» мигала красными и ярко-синими огнями. Мы сидели в машине с тихо работающей печкой вдали от этого; мы не слышали звука сирен и не знали – или нам было все равно, – что кому-то была нужна помощь.

«Могу я тебе что-то рассказать?» – спросила я, зная, что начала неправильно. Мой голос был обыденным, несоответствующим. Джейкоб выглядел раздраженным в тот вечер, он был голоден, и мы не говорили ни о чем важном. Я уже сожалела, что начала этот разговор таким образом. Но я не могла не сказать.

Он подождал: «Я слушаю».

«Меня изнасиловали во второй вечер в колледже», – быстро проговорила я, настолько быстро, что не была уверена в том, что он услышал.

«Как? – сказал он. Его лицо становилось то красным, то синим от переливающихся огней „Скорой помощи“. – Как это?»

Глаза мои наполнились слезами. Я не знала, что надо было говорить дальше.

«Мне жаль, – сказал брат. – Но как это случилось?»

Я не хотела рассказывать обо всем. Я не знала, как можно было рассказать.

Джейкоб спросил, не разыгрываю ли я его. Я прошептала: «Нет». Я плакала, но не знала, видит ли брат. Он не глядел на меня. Он смотрел через ветровое стекло в темноту, может быть, на машину «Скорой помощи», которая все еще оставалась на месте, так долго мигая своими огнями.

«Ты кричала?» – спросил он. Он не мог понять, как это произошло, как я это допустила, как кто-то мог изнасиловать меня, как я могла остаться наедине с тем, кто мог меня изнасиловать.

Я молчала. Я чувствовала, что была стерта, замазана, как досадная опечатка, мой рот как будто забило снегом.

Тогда он спросил: «Хочешь, чтобы я побил его?»

Единственное, что я могла ответить, выговорить, было «нет».

Я почти не видела Джейкоба в последующие шесть недель его пребывания в Колорадо Спрингс. Он был очень занят, хотя и старался уделить мне время. Я старалась избегать его. Я была все еще рассержена – мне было ненавистно то, что он дал мне понять, когда я рассказала об изнасиловании: что я должна была защищаться. Но перед его отъездом мы погуляли вечером по студенческому городку колледжа Колорадо.

Когда мы шли по зеленой лужайке, я чувствовала себя непривлекательной и толстой – я почти ощущала вину за свою внешность. Волосы мои представляли собой запутанный клубок из темной массы завитков, и на мне были спортивные брюки, которые я не снимала уже несколько дней, может быть, неделю. Я призналась ему, что чувствовала себя непривлекательной со средней школы. Я сказала, что выгляжу совершенно уродливо после изнасилования.

Он сказал, что мне следует закрыть на это глаза. «Дебби, ты была классным ребенком», – сказал он. Он рассказал, что его подружка видела мою фотографию и сказала, что я очень мила: «Ты и сейчас такая».

Я скосила глаза на брата. Я никогда не пользовалась косметикой, постоянно носила очки.

Мальчики в старшей Южной школе Ньютона никогда не обращали на меня внимания. Они не ухаживали за мной. Они не оказывали мне особых знаков внимания, не открывали передо мной двери и не поднимали оброненный мною карандаши, как делали это для более популярных и красивых девочек. «На самом деле я всегда была уродиной».

Джейкоб сказал мне, что я совершенно не права: «Ты просто не проявляешь все свои возможности».

Такими «возможностями» были, очевидно, контактные линзы, хорошая прическа и, может быть, тушь для ресниц или что-то подобное. «То, чем пользуются девушки, – сказал он. – Например, губная помада».

«Например, губная помада», – повторила я. Я это сделала.

Это я могла сделать.

Но я не могла вставить контактные линзы. Я не могла этого сделать. Никто не увидит того, что видел Джейкоб: втайне я была милой. Это было то, о чем знал только Джейкоб, и он мне об этом сказал, а я слушала и улыбалась, но не верила, что это было так.

«Ты красивая», – сказал он.

Он был любезным и убедительным. Но это меня не тронуло.

Я сказала, что он как будто изменился – он казался мне ниже ростом.

Он хотел быть крупным человеком, а я в своем горе уязвила его самолюбие, принизила его.

Оставшиеся шесть недель в Колорадо Спрингс Джейкоб ночевал в доме моих дедушки и бабушки, в детской нашей мамы. Он стал управляющим в штабе Обамы в Маниту Спрингс. Я почти не видела его. Он был очень занят.

Когда Обама одержал победу, Джейкобу нужно было пойти на общий банкет всех его сторонников. Меня не пригласили. Потом он уехал, отправившись обратно на восток. У него были профессиональные бейсбольные игры в то лето под ярким освещением перед ликующими толпами болельщиков. Я не посетила ни одну его игру. Джуниору позволили оставаться в кампусе. Через несколько недель примерного поведения колледж выселил его из комнаты большого общежития в другом конце кампуса – они не объяснили почему; его переместили в мое общежитие, в одиночный номер на этаж выше моего. Иногда я встречала его на лестнице. Я видела его в общей гостиной. Он жил в комнате рядом с Кэтрин, которая стала моим единственным другом. Я видела его, когда шла на занятия, за завтраком или в середине дня, когда я возвращалась в свою комнату, чтобы оставить учебные принадлежности и прилечь. Казалось, что он меня совсем не замечал.

Консультант колледжа по изнасилованиям помогла мне найти новое жилье. Я в этом «остро нуждалась». Мне позвонили из службы по размещению студентов колледжа. «У нас больше не осталось одноместных комнат», – услышала я резкое контральто. Мне нужно было выбирать между трехместной комнатой – с тремя девушками в двухместной комнате – или своей комнатой за пределами студенческого городка, подальше от него.

«Полагаю, тот, что подальше», – сказала я.

Она сказала: «Отлично! Очень хорошо. Хорошо». Затем она повесила трубку.

Таким образом, Джуниор остался в кампусе, в здании, где жила я. Я затолкала все свои платья в плотные мешки для мусора, засунула их туда, как будто это был хлам, вместе с вешалками и всем остальным. Меня быстро переселили в гостиницу колледжа Колорадо. Это было место за пределами колледжа для студентов, которые при размещении вытянули несчастливый билет, или для ребят, которым не то чтобы не повезло, они просто хотели жить одни. Студенты называли ее Дворец из шлакобетонных блоков. Я сама перенесла по одному свои мусорные мешки в новую комнату. На третьем мешке, на полпути между двумя комнатами, руки мои задрожали. Я волочила его еще минуту, затем остановилась, присела на широкий тротуар с этим своим растянувшимся мусорным мешком. На мне были спортивные брюки, которые я не стирала несколько месяцев, запятнанная желтая фуфайка с выцветшей надписью «Colonials» – названием прежней бейсбольной команды моего брата, написанным курсивом.

Когда я перетаскивала свои вещи в новое место, я увидела нескольких человек в зале, но ни одной девушки. Мальчики – там и здесь. Как оказалось, почти все комнаты в этом здании были заняты молодыми парнями. Моим соседом оказался тощий отшельник, который измазал искусственной кровью окно своей комнаты, выходящее в зал. Я надеялась, что больше его не увижу.

Моя новая комната стала моей пещерой среди пещер странных незнакомых студентов: везде было темно и сыро, как в мотеле, скрывающемся в темноте. Белая краска отслаивалась от деревянной крышки унитаза, обнажая выцветшую голую древесину; оставшаяся краска, еще державшаяся на крышке, потрескалась. Она отслаивалась от деревянной поверхности, вздымалась и имела желчно-желтый цвет по краям трещин. Я почувствовала себя такой же грязной, как и это чертовски унылое место.

В спальной комнате лежал ковер с коротким серо-голубым ворсом грубого плетения, частично из искусственного материала, уплотненный у шлакобетонных стен резиновыми накладками черного как смоль цвета. Я лежала на спине на узкой кровати и часами глядела на голый потолок и побеленные шлакобетонные стены. Я размышляла, почему я здесь оказалась, почему я переехала в гостиницу колледжа Колорадо. Я чувствовала себя брошенной, наказанной за то, что я совершила. Меня обманули – это страшное место на самом деле было недалеко от моего прежнего общежития. Оно было за дорогой, за бензозаправочной станцией «Коноко», и всегда скрыто в тени. Здесь не было безопаснее. Я совсем не чувствовала себя безопаснее.

Я лежала там, сердитая и напуганная, понимая наконец, что колледж мне не поможет. Консультант по изнасилованиям не помогла. Родители не могли помочь. Я должна помочь себе сама. Я должна покинуть это место.

Больше всего я думала о матери. Я чувствовала, что она бросила меня.

В своей темной комнате я набрала номер горячей линии Национальной сети по случаям изнасилования, жестокости и инцеста. Раздались гудки, и сразу ответила женщина, не назвавшая своего имени. Горячая линия была анонимной; голос мог принадлежать любой женщине из любого места. Я тоже могла быть никем. Она не будет знать. Поэтому я рассказала ей о травке, моем мимолетном влечении к Джуниору, о его толстых розовых пальцах, о трахании в грудь – обо всем. Я призналась в том, что до изнасилования он мне нравился.

Когда я это говорила, сердце мое колотилось. Поведение мое, должно быть, было ужасным, так могла подумать она. Мама была права – я не умела себя правильно вести. Я сказала ему, что он может трахнуть меня в грудь; все, что было выше моих шортов, я позволила ему целовать. Как я могла хотеть этого? Как я могла довериться насильнику? Как-то смогла. Я воспринимала женщину на горячей линии как священника.

Она несколько часов оставалась на линии, пока я говорила. Она слушала и, пока я плакала, шептала: «Я здесь». Ее незримое присутствие ослабило сильную боль, сковавшую мой желудок. Она сказала мне, что я не виновата в изнасиловании, что я не должна стыдиться и что – это прозвучало очень просто – причина крылась не во мне. Виновными в изнасиловании могут быть только насильники. Виновными в изнасиловании могут быть только насильники. Виновными в изнасиловании могут быть только насильники. Это было правдой. Но мне это было неочевидно. А услышать это от кого-то еще, от профессионала, того, кто может это знать, помогло мне поверить в то, что скоро и я сама поверю в это.

Лопатки у меня на спине распрямились. Я чувствовала, что была ночь, и я заблудилась, но в конце концов нашла дорогу из леса. И что скоро будет рассвет. Он всегда наступает.

Я была невиновной, я была невиновной, я была невиновной.

Начался летний семестр. Я записалась на новые курсы. Это был новый семестр, новый год. Скоро мне исполнится 19 лет. Я постараюсь это отпраздновать. Меня начнут замечать.

На занятиях я занималась теми предметами, которыми хотела. К счастью, они были интересными. Все было не так ужасно. Я сильно старалась быть благодарной и чувствовать облегчение. Я была счастлива. Я вновь была в школе, свободная. Со мной было все в порядке. Все хорошо.

Мои проблемы были решаемыми, незначительными: изучать интересные предметы с умными людьми, сдавать экзамены. Каждое утро чистить зубы и повторять это по вечерам. Не забывать поесть. Спать, когда хочется. Я приходила в класс каждое утро, точно вовремя, готовая к обсуждению. Я читала учебники, смотрела нужные фильмы. Все было регламентировано и понятно, легко.

Я звонила маме и рассказывала ей, как хорошо я училась, как контролировала себя и со всем управлялась.

Она, казалось, проявляла радость, но из-за ее расспросов я выходила из себя. Она объясняла, как мне следует распределять время, чтобы вовремя завершить работу.

Стало теплее, и блестящие от мороза стены оттаивали и становились темными от старой зимней грязи. Я старалась быть радостной. Только я чувствовала себя утомленной и замерзшей.

Весна заблестела буйством кинематографических красок, и я послушно изучала теорию кино, но потом возненавидела эти занятия. Фильмы и критические статьи не захватывали мое воображение. Больнично-белые стены моей спальни угнетали меня. Я могла просматривать фильмы в своей комнате на ноутбуке, но я не могла спрятаться за ними. Мне были нужны другие истории. Мне нужны были истории о побеге.

Я раскрыла перочинный нож. Отец отдал его мне, когда мне исполнилось десять лет. Тогда я была девочкой-скаутом. Лезвие было грязным, липким от серой грязи, хотя я им почти не пользовалась. Я опустилась на колени; стены комнаты сразу стали чисто-белыми и тусклыми. Я открыла ножом коробку с книгами, которые привезла из дома, подписанную «Книги Дебби – личные». Коробка была заполнена приключенческими книгами, которые моя мама мне когда-то читала. И тогда я увидела потертую коричневую обложку книги, засунутой в самый дальний уголок коробки. Это были «Путешествия по Аляске».

У меня перехватило дыхание, когда в темной комнате своей спальни я извлекла ее из той далекой жизни, которую я представляла себе, обнаружив эту книгу, и из той свободы, которую я почувствовала на тропе Мьюра всего лишь несколько месяцев тому назад. Я выглянула в окно и увидела бензозаправочную станцию «Коноко», закрывавшую вид на деревья. Вокруг меня не было признаков природы. Я приехала в этот колледж в надежде быть ближе к природе, рядом с моими любимыми местами для кемпинга, рядом с моими самыми счастливыми воспоминаниями, но ничего этого здесь не было.

Я снова раскрыла «Путешествия по Аляске».

Мне было хорошо, я с нетерпением вновь взяла эту книгу в руки и перечитывала ее всю ночь при свете прикроватного светильника. Мьюр писал: «Идите в лес, ибо там – отдохновение. Нигде нельзя так отдохнуть, как в густом зеленом лесу. Засыпайте, позабыв обо всем плохом».

Рассвело. В тот день я почувствовала себя лучше и в полной безопасности, у меня появилась надежда. Я вспомнила наши семейные походы через осиновые леса вдоль высоких скал, спуски к озерам в долине. Тропы были венами, горный пейзаж – телом, невероятно красивым и юным. Наша семья гармонично вписывалась в лес. Я хотела вернуться туда. К моему дикому племени.

В то утро, в приподнятом настроении, только что закончив перечитывать старый экземпляр «Путешествий по Аляске», я позвонила отцу. Я сказала ему, что у меня была эта книга. Я спросила его, откуда она появилась и что она значила для него и мамы. Может быть, много лет назад, когда они приобрели эту книгу, они бы поняли мое желание бродить среди дикой природы.

Он спросил: «Она у тебя?» Он переспросил: «Мьюр?» А потом сказал, что никогда ее не читал и не знал, что она у них была. Он даже никогда не слышал о ней.

Меня всегда, с самого детства, влекли путешествия, я словно слышала их зов. Я вновь вспомнила о летней радости от свободы – быть одной в горах.

Мьюр обещал: «В созданной богом дикой природе кроется надежда мира – великая, чистая, нетронутая и неподкупная природная сила. Истертое ярмо цивилизации спадет, и раны исцелятся».

Понемногу я стала представлять, как иду по Тропе Тихоокеанского хребта, непрерывной тропе длиной 2650 миль от Мексики до Канады, проходящей по дикой местности через всю Америку. Тропа Тихоокеанского хребта. В ту грустную зиму я думала только о ней. Я думала о словах Гете: «Когда человек целиком посвящает себя чему-то, то весь ход Вселенной меняется, чтобы помочь ему».

Мьюр шептал: «Иди спокойно, одна; ничто не причинит тебе вреда».

Я ответила «да». Да! Я пойду.

Глава 4

Что я несла с собой

Тропа Тихоокеанского хребта идет от Мексики до Канады, пересекая Калифорнию, Орегон и штат Вашингтон. Человек среднего роста с обычной походкой должен сделать шесть миллионов шагов, чтобы пройти весь путь. Он проходит через 26 национальных лесов, семь национальных парков и три национальных памятника, при этом местность постоянно меняется.

Уроки начинались в восемь утра и продолжались до полудня, и каждый день, один за другим, я шла мимо своих слоняющихся сверстников в комнату своего мотеля, к ноутбуку, чтобы почитать в сети информацию о Тропе Тихоокеанского хребта.

Я узнала, что лучшим временем для перехода через пустыню была зима. Но тогда я пришла бы к подножию Высокой Сьерры весной, слишком рано. Если я войду в Сьерру раньше времени – до середины июня, – горы будут скрыты непроходимыми заносами скопившегося зимнего снега. Идти от Мексики нужно было весной, чтобы к середине июня оказаться в Сьерра-Неваде. Но передвигаться при этом следует быстро – к октябрю путь через штат Вашингтон скроют новые снегопады, сосны пригнутся и будут ломаться под тяжестью снега. Каждый год в конце сентября – начале октября путешественники, которые не успели пересечь границу с Канадой, из-за снега вынуждены прекращать путешествие.

Это означало, что в моем распоряжении было 22 недели, чтобы пешком преодолеть 2650 миль. Пять месяцев. В среднем я должна проходить 25 миль в день. Но, конечно, мне придется столкнуться со штормовой погодой; я должна учитывать, что в Сьеррах и Каскадных горах в течение нескольких дней я смогу передвигаться только со скоростью десять или пятнадцать миль в сутки. Получалось, что на менее сложных участках маршрута мне нужно будет проходить в день 35 миль. Климатическое окно казалось невероятно узким.

Я набрала в Гугле: «Пройти всю Тропу Тихоокеанского хребта. Где начать?» и, к своему великому изумлению, нашла ответ. В отдаленной пустыне, прямо на Тропе Тихоокеанского хребта, примерно в 20 милях к северу от мексиканской границы находится сборочный лагерь для путешественников. Он называется «Старт». Это большой ежегодный лагерь, в котором следили за тающим снегом. Там собирались люди, намеревающиеся отправиться в путешествие по этому маршруту. Я была не одна.

Группа собиралась всегда в конце апреля, в палаточном лагере в сухом месте в пустыне, которое называется «Окружной парк озера Морена». Я просмотрела фотографии, запечатлевшие ряды маленьких палаток оливково-зеленого цвета, красные холодильники с банками пива, разогреваемые на гриле гамбургеры, картофельный салат, заполнявший оловянные миски для запекания на столах для пикника, покрытых клетчатыми красно-белыми клеенками. Вокруг сновали мужчины в выгоревших на солнце рубашках; они заправлялись «горючим» и обнимались, надеясь совершить то же самое путешествие, которое предвиделось мне в этом проклятом мотеле с голыми стенами.

Все это казалось замечательным – невероятным – идеальным: большой лагерь, провожающий людей, намеревающихся совершить то же самое, что и я.

Я читала послания дикой природы – от людей, которых хотела найти и к которым собиралась присоединиться в походе на север. Из удушающего пространства своей промозглой тусклой комнаты, где единственным источником света был мой ноутбук, я убегала в пустыню Мохаве: огромную и продуваемую ветрами, окаменевшую.

У участников похода по Тропе Тихоокеанского хребта существовал свой язык. Я хотела хорошо им овладеть. Если вы намереваетесь полностью пройти весь путь за один раз, вас будут звать «дальноходом». Они принимают помощь от «ангелов тропы», добрых местных людей, проживающих в крошечных городках на маршруте.

Каждый новый «дальноход» на время пути получает прозвище, но вы не можете давать себе новое имя сами. Его нужно заслужить, а присвоить его вам должен другой «дальноход» или «ангел тропы».

Обычно прозвище дают, исходя из каких-то определяющих особенностей или глупостей, которые вы умудрились совершить. Такова была традиция. Я прочитала об одном мужчине, который ощипал своего гуся и набил перьями собственноручно сшитый спальный мешок. Стежки были слишком редкими и расходились. Поэтому каждое утро он вставал, весь покрытый мелким гусиным пухом. Его прозвали «Трахаль Цыплят».

Я наткнулась на оживленную онлайн-дискуссию, где туристы и «диванные „дальноходы“» активно обсуждали все, что касается Тропы Тихоокеанского хребта. Кажется, наиболее упоминаемым гуру в области снаряжения был человек по имени Рэй Жардин, прадедушка ультразвуковой теории. Его главный тезис: чем легче, тем лучше; бери лишь то, что необходимо.

В социальной сети Фэйсбук я вступила в группу «Класс Тропы Тихоокеанского хребта (ТТХ) 2009».

Через Фэйсбук я подружилась с людьми, которые проходили весь маршрут – «ТТХ Класс 2008» и «ТТХ Класс 2007» – и отсылала им вопрос за вопросом по мере возникновения. Десятки путешественников дали мне множество полезных советов. Я всегда отвечала, всегда благодарила – и действительно была благодарна. Я спрашивала: «Что мне понадобится для фильтрации воды из ручья – насос?» (Ничего. Вода на маршруте очень чистая.) «Безопасно ли идти по маршруту одной?» Мужчина с ником Никогда-Никогда ответил публично: Одному идти безопасно. Позже он нашел меня в «Фейсбуке» и попросил меня стать его другом. Я приняла его предложение.

Он прошел большой и сложный участок маршрута по Континентальному водоразделу, который также идет от Мексики до Канады, но через штаты в середине страны, а теперь он планировал полностью пройти ТТХ. Мы радостно беседовали о дальних походах. Меня очаровали истории, которые он рассказывал.

Мы стали созваниваться. В реальной жизни он был фанатичным фотографом, а еще поваром на линии приготовления гамбургеров. Ему было около 25 лет, и он жил в прибрежном городке в Нью-Джерси. Мы говорили о нашей жизни, о наших мечтах, о том, почему мы не остались там, где жили, почему дикая природа лучше. В глубине души мы оба были людьми гор. ТТХ был крупным маршрутом в стороне от нашей жизни, это место существовало, и Никогда-Никогда знал тропу.

Наши разговоры превратились в секс по телефону. Я притворялась, что на мне надето сексуальное белье; на самом деле я не считала, что оно мне идет. Он спрашивал, чем я занимаюсь. Я имитировала дыханием оргазмы, рассказывала ему, как я касаюсь клитора; мне нужна была свобода, горы, красивые закаты и костер, мне нужен был весь мир, и я хотела быть необузданным ребенком.

Мне нравилось осознавать, что я веду себя как дикарка.

Наедине в своей комнате в мотеле я просматривала фотографии из его профиля, отвечала ему, пока темнота сгущалась вокруг моей нетронутой кровати, цикады замолкали, а уличные фонари гасли; иногда я не ложилась до самого рассвета. В День святого Валентина мне по почте пришла огромная коробка шоколадных конфет «Годива» в виде красного плюшевого сердца, надписанной его настоящим именем: Филипп. Затем он прислал две репродукции высокой печати с изображением пейзажей, которые мне понравились, когда я смотрела их онлайн, уже вставленные в рамки. Он сам делал фотографии. Я послала ему прозрачные стеклянные шарики, которые «изготовила», прокалив в печи, и сразу положив на лед; внутри они треснули, а снаружи остались неповрежденными.

Он прекратил общение. Он назвал нашу переписку «слишком похожей на американские горки», чтобы его сердце могло выдержать – и меня поразило, как легко я это восприняла. Я не плакала, я даже не чувствовала, что кого-то потеряла. По правде говоря, я почувствовала облегчение. Я ему рассказывала о других парнях, которым я нравилась, но которые на самом деле не существовали. Я выдумала их, потому что мысли о том, что однажды мне придется встретиться с этим мужчиной в реальной жизни, стали меня пугать. Я начала беспокоиться о том, что он будет ждать от меня при встрече наяву.

Я хотела начать все заново по прибытии в лагерь «Старт», быть новой и неизвестной девушкой. Я была рада столкнуться с субкультурой со своим языком, яркой, далекой, экзотической и соблазнительно отличающейся от окраин Колорадо.

Тропа Тихоокеанского хребта. Я вновь набрала ее в поисковике. Вновь появились простые черно-белые чертежи с красными пометками, и я вновь выбрала эту простую тропу, точное изображение путешествия, которое я себе представляла. Это было незабываемо: ломаная ярко-красная линия, пересекающая разные оттенки серого. В своих одиноких ночных мечтах я слышала шум шагов в тенистом лесу на тропе, идущей над голыми скалами мимо редких красно-рубиновых птиц с нестройными мелодиями их щебетания, которые звучали как музыка из мрачных сказок. Я представляла, как они садятся на мою раскрытую ладонь, а в их песнях было зашифрованное для меня послание.

Я была племенем из одного человека, я жила в лагере ковбоев, тело мое было свободно во время перехода по грязной тропе или ночевок в лютиковом поле, блестевших золотом под луной цвета снежного сугроба; луна была невероятно огромной и близкой.

Небо в моем запятнанном окне, выходящем в коридор, просветлело. Все дни смешались, пока наконец я не написала в своем дневнике: «Это последняя пятница в колледже Колорадо».

Держа в руках горячую кружку с дымящимся мятным чаем, я вышла наружу в тех же спортивных брюках и фуфайке, которые были на мне вчера. Я пошла по новому выпавшему снегу в своих кроссовках, чувствуя себя счастливой впервые после приезда в колледж. Я приняла решение: я пройду по всей Тропе Тихоокеанского хребта. Я покончила с этим, я освободилась от колледжа Колорадо.

Я чувствовала, что семена чего-то настоящего дали во мне крепкие ростки, и я ощутила прилив энергии. Я буду жить в лесу, без дома, и пойду с моими спутниками-пилигримами, выбравшими добровольное изгнание. Я стану бродягой.

Терять мне было нечего.

Мне нужно было во многом разобраться и сделать это быстро.

Я решила, что пойду на север от мексиканской границы за три дня до сбора в лагере «Старт»; я смогу пройти 20 миль от границы до лагеря «Старт» с запасом времени.

Мне нужно было решить, что я возьму с собой на пять месяцев, насколько тяжелой будет моя поклажа. Суровая действительность заключалась в том, что для быстрого передвижения и попадания в узкое погодное окно рюкзак должен быть очень легким.

«Дальноходы» должны нести базовый груз – все несъедобное в полностью забитом рюкзаке – плюс вес всей пищи и воды. Количество воды за спиной может меняться от нуля (там, где протекает много ручьев) до галлона – восьми фунтов! – в пустыне. Я подсчитала, что в день мне понадобится не больше двух фунтов пищи, может быть, унция или еще меньше. Поэтому начальным весом груза на каждом отрезке маршрута должен быть базовый вес плюс два фунта еды на каждый день и вес воды на этот день. Тяжесть дополнительного веса быстро делает пеший поход болезненным, и, в некоторых случаях, можно повредить связки и сухожилия. Поэтому каждая унция, каждый грамм груза, который вы несете, должен быть остро необходимым.

Возникает вопрос: что является необходимым?

В списке, составленном теми, кто прошел по маршруту, было указано, что не следует брать с собой; хотя я считала, что именно все это и было мне нужно.

Не надевайте походные ботинки. Если вы пойдете в тяжелых кожаных ботинках, каждый по три фунта весом, у вас появятся мозоли. «Дальноходы» носят модифицированные кроссовки, каждый из которых весит один фунт.

Вам не нужны лишние продукты, лишняя вода, лишняя одежда для лишнего тепла – ничего лишнего. Вам не нужно мыло или дезодорант.

Все, что вы несете с собой, должно быть необходимым ежедневно. Возьмите сверхлегкий спальный мешок; знайте, что иногда по ночам вам будет холодно, но свитер оставьте дома. Если вы замерзнете, вы сможете залезть в свой спальник. Никакой смены одежды, ни одного куска мыла (которое загрязняет ручьи) – каждый будет иметь свой естественный запах.

Единственное, что стоит взять не для ежедневного пользования – плотный мусорный мешок с прорезью для головы. Это ваш «плащ от дождя».

Не берите печку или котелок – замороженная еда для приготовления на маршруте отвратительна и не настолько питательна и калорийна, как орехи, сыр и черный шоколад.

Не берите с собой головную лампу, или фонарь, или батарейки. Вам даже не понадобятся нож или аптечка.

Вам не понадобятся карты и компас. Маршрут будет понятным.

Это меня озадачило.

Мне оставалось лишь поверить в это.

Я сомневалась, что смогу выжить в лесу без всех этих очень нужных вещей. Мне казался слишком решительным такой шаг – оставить вещи, которые я всегда считала необходимыми.

Однако бросить колледж ради того, чтобы отправиться в поход, уже стало большим решительным шагом, и ничто из того, чему я раньше доверяла и во что верила, уже больше не казалось правильным.

Впрочем, остался тот, кому я продолжала верить. Он пришел ко мне, и я сразу почувствовала себя безопаснее.

Джон Мьюр.

Я бросилась назад к Мьюру, его книгам и картам его маршрутов. Я обнаружила, что, когда Мьюр перепрыгнул через городской забор и дошел до подножия гор, у него с собой было только одеяло, буханка хлеба и небольшое «количество чая». У него это звучало легко. Ясно и просто. Это казалось невероятным, невероятно освобождающим. Я почувствовала прилив чрезвычайной легкости, желание отбросить все ненужные вещи, идти налегке, быть легче. Меня увлек минималистский подход Джона Мьюра к подготовке к путешествию, его мистическая вера: доверься горам, и они тебе помогут.

Во мне было пять футов четыре дюйма роста при весе 120 фунтов. Чтобы иметь возможность свободно идти, я должна нести около 24 фунтов. Это был весь груз, который я могла пронести до Канады. Это означало, что мой базовый вес должен составлять одиннадцать фунтов. В действительности, если бы у меня была ноша намного тяжелее, чем у Мьюра, я бы с этим не справилась.

Я и дикая природа, и всего одиннадцать фунтов снаряжения.

С таким малым количеством вещей, от которых я зависела, этот поход должен научить меня, как заботиться о себе. Я должна была научиться ставить палатку и спать в собственноручно сделанном укрытии. Каждое холодное утро я буду одеваться сама. Не будет никого, кто бы сделал это для меня. Я надеялась, что благодаря всему этому я сброшу жир, набранный после изнасилования. Я надеялась узнать, почему моя мать не могла меня услышать. Когда я была в отчаянии, я так нуждалась в ее мудрости и любви. Я хотела, чтобы тропа привела меня к ответам, которые бы вернули мне все священное, уничтожили мое смущение и мой стыд.

Уже сейчас эта мало исхоженная гигантская тропа через западную заповедную часть моей страны сулила обещание, что мне удастся убежать от себя; освобождение должно было произвести во мне огромные перемены. Этот поход будет моим спасением. Он должен стать им. Весной шли дожди. Просыпаясь по утрам в своем Шлакобетонном Дворце, я видела безопасное синее небо, а к обеду каждый день небо покрывалось облаками и темнело. Потом оно начинало ронять крупные капли дождя. Они шлепали два или три часа в день, а на третьи сутки дневного дождя я пришла с занятий и увидела, что ковер в коридоре был наполовину в воде, которая вытекала из-под моей запертой двери. Я открыла ее, и поток хлынул в коридор. Лампа отражалась в ковре как луна.

Я позвонила матери.

Под дождем я рассказала ей, что мою комнату затопило, – я вопила так, что слышала себя, все громче и громче; пустите меня под металлический козырек бензозаправочной станции. Хорошо. Да, мамочка, приезжай.

Она сказала, что любит меня и все это время скучала по мне, и, конечно же, приедет ко мне. Она возьмет билет до Колорадо на ближайший рейс.

Затем, перекрикивая ливень, я сказала ей то, о чем думала тысячи раз, но что лишь теперь ясно казалось мне единственно верным:

«Я бросаю колледж, мама. Я отправляюсь в путешествие по Тропе Тихоокеанского хребта, хорошо, пока!» Я повесила трубку, не дожидаясь ответа.

Я бежала под теплым дождем, огромные капли разбивались, разбивались об меня, били по мне, все сильнее, смешиваясь с бегущими слезами, полностью перекрывая их.

Из убежища студенческого городка я позвонила отцу, чтобы рассказать, что меня не вдохновляют школа и холод в Колорадо, даже в апреле. Здесь все еще было как в декабре. Я сказала ему, что мне нужно физическое задание, что-то конкретное. Я никогда не рассказывала ему об изнасиловании, но предполагала, что он все знает. Я думала, что мама рассказала ему. Я спокойно сообщила ему, что бросаю учебу. Я оставляла колледж, чтобы пройти от Мексики до Канады и побыть одной.

Отец сглотнул и громко выдохнул; я ждала. Он вновь сглотнул, и внезапно стали отчетливо слышны все звуки вокруг. Студенческий городок был совершенно пуст – бильярдный стол был готов к игре, цветные шары сложены в аккуратный треугольник, ожидая, когда их разобьют, – и я почувствовала, что сжимаюсь. «Ты действительно собираешься это сделать? – наконец произнес он. – Дебби, скажи мне, чего ты ждешь, что должно произойти?»

Чего я ожидала? Я должна была сделать дело. Во мне произошли тысячи трансформаций, которые я ненавидела. Я сразу подумала о своем теле. Я хотела очистить его, подтянуться, поменяться: вернуться к тому, чем я когда-то была. Я хотела пройти через дикие просторы Америки – великие и свежие, нетронутые и неизмененные – и стать сильной.

Я хотела поразить свою маму. Повергнуть ее в ужас, что удовлетворило бы меня. Я чувствовала себя грубо-вызывающей. Я спрячу свою зависимость от нее, целиком, полностью и совершенно убегу от нее.

Все же я хотела оживить связь с ней. Я хотела, чтобы она вновь увидела во мне свою девочку-куколку, снова красивую, любимую. Нетронутую, незапятнанную, без чувства стыда. Я вспомнила лучшие моменты своего детства. Единственной обратной дорогой к этому была тропа.

Капли дождя перестали падать. Я вышла через стеклянные двери студенческого здания – кто-то распахнул их – на открытую лужайку. Возле главного кирпичного здания пустынные розы раскрывали свои нежнейшие, шелковистые розовые бутоны, капли дождя блестели на их закрученных лепестках, словно драгоценные камни под лучами восходящего солнца. Плющ, обвивающий кирпичи, стал ярко-зеленым.

Буйство весны меня опечалило. Это было время, когда я занималась как сумасшедшая, на «отлично» сдавала задания, красиво завершая первый год с самыми высокими оценками. Я почувствовала, что у меня украли все достижения, которые я могла заслужить, всю дружбу и любовь, которые я могла встретить.

В ответ я сказала отцу лишь одно: «Я ожидаю, что в конце концов найду счастье».

Дул порывистый холодный ветер, и крошечные розы роняли капли дождя. Я ждала, в какой момент нашего разговора ливень наконец-то прекратится. К моему изумлению, он ответил, что довезет меня до мексиканской границы.

Затем мы попрощались, сказав, что любим друг друга.

В ту ночь я спала на диване в общей комнате большого старого общежития для первокурсников, где меня изнасиловали, чувствуя себя в безопасности, поскольку мое время здесь закончилось.

Меня разбудил телефонный звонок. Это была мама, она уже ко мне приехала. Она прилетела прямым рейсом в крошечный аэропорт Колорадо Спрингс и приехала в кампус до того, как я проснулась. Ей понадобилось всего 20 часов, чтобы прилететь ко мне после моего звонка. «Куколка, Деб-Деб, с добрым утром», – ворковала она.

Я была готова сказать, что я бросаю колледж.

У моих родителей, юристов, было четыре ученые степени на двоих. Мой самый старший брат Роберт учился на юридическом факультете. Джейкоб окончил колледж, став лучшим американским спортсменом года, и его быстро приняли в бейсбольную команду «Нью-Йорк Метс». Я подумала о том, что мои родители и оба моих брата не только ходили в школу, но и добились больших успехов, в то время как я не могла окончить даже первый год обучения в колледже. Я не собиралась заканчивать. Я бросала первый курс за пять недель до его окончания. Я стала неудачей семьи, ее разочарованием. Я испоганила наследие всей семьи.

Мама будет против. Как была бы любая другая мать. Я знала, что мне придется сопротивляться ей. В этот раз мне придется победить ее.

Когда я рассказала ей о своих планах лично, мы находились в обеденном зале столовой со «шведским столом» и молча ели. На ее яркой тарелке лежала зелень и свекла из местного салатного бара. Она хотела взять то же и мне, но я отказалась. Я поглощала картофель фри с кетчупом и шоколадное пирожное со свежеприготовленным мороженым сверху. Она глядела на меня. Она никогда не видела, чтобы я так питалась.

Я поправилась на десять фунтов. Она это видела. И сказала об этом. Она сказала: «Ты сбросишь этот вес на маршруте и даже больше. Так что можешь есть все, что хочешь».

Я посмотрела на нее. Итак, она разрешала мне пойти в поход. Это казалось невероятным, замечательным.

Она вновь, вновь и вновь повторяла, что я сброшу вес.

На следующий день мы упаковывали вещи. В моей пострадавшей комнате мама делала то одно, то другое, сушила книги и скребла кружку, с ожесточением все чистила. Приводила вещи в порядок.

В тусклом сером свете прихожей я посмотрела на свои вещи: одежда, пластиковый телефон с откидывающейся крышкой и зарядное устройство, ноутбук, вся моя обувь. Мои вещи полностью загромоздили прихожую.

Я оставила свою комнату и все свои вещи, взяв с собой только конфеты, губную помаду и саму себя.

Через год я узнаю, что причиной потопа в моей комнате был не дождь – он стал просто совпадением. Вода, заполнившая всю комнату, была не дождевой, а канализационной. Должно быть, лопнула канализационная труба.

Мама отвезла меня в магазин товаров для туризма REI на окраине Колорадо Спрингс, где загрузила полную тележку тяжелыми небьющимися бутылками с водой «Налджин», варежками, флисовыми шляпами, которые она хотела мне купить, – я все это выгрузила обратно. Во время пеших походов с семьей лишь половина моих вещей помещалась в мой рюкзак. Мои родители несли гигантские рюкзаки, каждый весом не меньше 50 фунтов, и сгибались под их тяжестью. После этого отец надорвал себе спину. В этот поход я ничего из этого не возьму. Я все выгрузила.

Мама напряглась в испуге. Ее глаза широко раскрылись, стали огромными и растерянными. «Это же бутылки с водой, Дебби, – сказала она. – Тебе же понадобится вода?»

«Нет, черт возьми, – сказала я. – Просто нет». Я рассказала ей, что «дальноходы» берут с собой бутылки «Гейторейд». Бутылки «Налджин» слишком тяжелые. Я настояла, чтобы в качестве рюкзака мы приобрели нейлоновый ранец неоново-зеленого цвета.

Конечно, она не поняла. Она вновь заполнила тележку всем тем, что я выгрузила, и все это купила, хотя я твердо сказала ей, что не возьму ничего с собой.

Мы остановились в доме на ранчо дедушки и бабушки, и мама приготовила мне еду; она вычистила все мои вещи, которые приходили в негодность. Мне нужен был билет в одну сторону до Лос-Анджелеса. Она его мне купила. Она взяла на себя всю заботу обо мне. При этом она ни разу не спросила о моих чувствах и переживаниях, не повлияло ли изнасилование на мою голову и на мою самооценку, не появилась ли у меня в голове мертвая зона. Я сосредоточенно смотрела на капли дождя, стучавшие по ржавой колонне, на свои промокшие серые шнурки.

Я спала в полуподвальном помещении старого дома; там было холодно, пахло скипидаром и глиной и сквозило, как в убежище от урагана. Ветер стучал в высокие стекла грязного окна твердыми сухими остатками пустынных растений. Тысячи растений, мята на заднем дворе разрослась, как волшебная трава. Земля во дворе пахла сыростью и сладостью красных скал, красной глины, пыли, грозы и детства. Это была моя последняя ночь в Колорадо.

Мама отвезла меня в аэропорт и сказала: «Папа будет ждать тебя на выходе». Он взял несколько дней отпуска, чтобы довезти меня до Мексики. Это будет путешествие отца и дочери по дороге до границы.

Я не спросила ее, почему она не сказала мне ничего утешительного несколько месяцев назад, когда я сообщила ей: «Мама, это изнасилование».

Я приземлилась в Лос-Анджелесе с маленьким ранцем, заполненным походным снаряжением, пачками мюсли, шоколадом, сыром, сверхлегкой палаткой, спальным мешком и спальным ковриком. Лицо у меня покраснело от плача на воздухе, высохшие слезы стянули кожу лица. Поклажа громоздилась на мне, кидая меня из стороны в сторону. Я качалась под ее тяжестью.

Отец встречал меня на выходе, как и обещал. Он показался мне меньше ростом, стоял, наклонившись вперед, сгорбившись, а затем сел неестественно прямо, как будто ему отдали приказ не сопротивляться. У него были стройные ноги и плотный выпуклый живот, курчавая шапка жирных черных волос. Серые глаза и полные губы. Рассматривая его, я заметила, что у него были мои губы и такие же тонкие пальцы, как у меня. Я увидела в нем себя, но как далеко я была от него.

В машине мы много не разговаривали. Мы говорили о моей грусти, но только не об «изнасиловании».

Мы остановились в Сан-Диего. Город находился в стороне от нашего пути, но папа посчитал, что хорошо было бы взглянуть на воду. Множество серферов. Я вспоминаю солнце – красное в центре и золотисто-белое по краям.

Пловцы плескались в воде. Их маленькие головы погружались, поднимались и вновь погружались, как черные тени на фоне большого красного солнца. Казалось, что вода покрыта разноцветными шариками: черными, розовыми и серебристыми, как в игровых шоу.

Мы вышли из машины и прошли не меньше полумили по бетонному пирсу, вдающемуся в океан. Мы протиснулись через промежуток в ограждении в виде цепи, проигнорировав надпись «Стоп. Не ходить во время сильного прилива». Был ли сейчас сильный прилив? Мы не были в этом уверены. Ширина пирса была не менее 20 футов, ровный бетон был как тротуар в океане. Бог знает, как далеко он простирался.

Мы просто шли по нему.

Мы заметили, как вода поднимается все выше и выше и как сокращается расстояние от нас до черной поверхности воды. Но мы продолжали идти. Ровный, широкий бетон исчез. Казалось, что мы шли по воде.

Когда вода стала плескаться у наших лодыжек, мы повернули назад.

Мы чувствовали глубину поднимающегося океана под ногами. Бетон уже был невидим, его можно было лишь чувствовать. Сделав один большой шаг, я ощутила, что ступаю прямо по острой кромке – я подняла ногу и убрала ее с края. Я снова оказалась на пирсе, промокшая. Сердце мое сильно билось. Пляж находился в пяти минутах бега. Если бы я ступила мимо, я бы могла утонуть.

Отец замер, остановился рядом, дал мне руку и пошел рядом со мной, пробираясь через воду. Мы почти плыли.

На оставшемся отрезке пути я часто нащупывала резиновой подошвой бетонную кромку, убеждаясь раз за разом, что она там была. Мы в молчании вернулись на сушу, ощутив прилив адреналина, чувствуя, как океан хватает нас за икры.

На ужин в ту ночь мы с папой отправились в итальянский ресторан у подножия больших каменных лестниц. Было странно, но мы находились в подвале. Папа выложил мне условия моего похода. Он объяснил, что мама приобрела для меня телефон спутниковой связи, чтобы мы могли общаться. Мне пришлось наклоняться, чтобы слышать его. Он сказал, что телефон будет работать в пустыне, на удаленных ледниках, в Африке – везде, – и мама будет отправлять сообщения на почту в Уорнер Спрингс, в пустыне Анза-Боррего – первом городке, через который проходит ТТХ. Это обошлось родителям в 1500 долларов, поэтому я должна держать телефон в водонепроницаемом пакете. Я должна была звонить родителям и докладывать им о координатах GPS каждый вечер, несмотря ни на что.

Это было их единственным требованием. Они заплатят за мое снаряжение, будут присылать мне новые кроссовки на почту в отдаленных местах вместе с походной пищей и продолжат оплачивать кредитную карту, которую вручили мне для учебы в колледже. Все, что мне нужно было сделать, – это звонить ей. Могу ли я это для них сделать? Конечно, могу, папа.

До этой поездки я никогда не ночевала в одной комнате с отцом, и я ощутила его отчаяние, как отчаянно он хотел обезопасить меня, быть моим хранителем, но это уже не было его делом. Он собирался оставить меня в пустыне. Это единственное, что ему оставалось сделать.

Я знала, что ему было больно оставлять меня у мексиканской границы. Мне было все равно.

Утренний свет осветил мое лицо словно прожектор, когда я лежала на кровати в гостинице. Я заморгала, просыпаясь. В горячем свете плавала пыль; волосы у меня были влажными от пота. Даже при шумно работающем кондиционере. Снаружи должно было быть пекло. Я чувствовала себя неважно, вяло и осторожно перевернулась на кровати, чтобы найти силы сесть. Я почувствовала, что лишилась энергии. Пустыня простирается от мексиканской границы до южного предела гор Высокой Сьерры на 702 пересохшие выжженные солнцем мили. Она пыльная и обширная. Я была не в состоянии пересечь ее. Но я все же села. А затем поднялась.

Папа все еще спал, глубоко дыша открытым ртом. Расстегнутый рюкзак лежал, ожидая, когда я заполню его одиннадцатью фунтами поклажи. Папа еще храпел, когда я разделась догола в ванной комнате нашего номера. Тело мое было слишком мягким. Я стала ненавидеть его. Пора было надевать одежду, в которой я пойду по маршруту.

Я влезла в розовые хлопковые шорты «Соффи». Я не носила нижнее белье. Я прекратила надевать его восемь месяцев назад, в то утро, когда Джуниор изнасиловал меня. Он стянул его с меня, и на следующее утро, вся разбитая в своей маленькой комнате, я сбросила его сама. С того времени я его не носила.

Я натянула носки, кроссовки и зашнуровала их. Я застегнула лифчик. Я ненавидела спортивные топики, они плющили грудь, я сразу чувствовала себя в них стиснутой и толстой, поэтому я собиралась идти в поход в том, в чем я чувствовала себя лучше – в новом бюстгальтере с проволокой, который я нашла в магазине в Колорадо Спрингс, на Виктория-стрит. Он был из сиреневого сатина с крошечной белой шелковой вставкой у передней застежки. В нем я чувствовала себя более привлекательной. Затем я натянула черную, наполовину хлопковую, наполовину синтетическую футболку с длинными рукавами, закрыв лифчик. Надела бейсбольную кепку старой команды Джейкоба. Среди моих вещей была фотография Джейкоба на бейсбольном поле, его статный профиль. Это была единственная фотография, которую я взяла с собой.

Наконец я надела прописанные мне солнечные очки. Я носила очки с третьего класса, каждый год их стекла становились все толще и искажали мои огромные детские глаза. Когда я надела очки, комплименты, которые мама говорила насчет моих глаз, стали редкими. Папа иногда говорил, любовно подтрунивая надо мной: «Давай-ка посмотрим, как ты выглядишь в своих контактных линзах». Я снимала очки, а он говорил: «Выглядит хорошо!» Я стояла, неловко держа в руках очки, не надевая их, неуклюже ходила, наталкиваясь на разные вещи, и каждый раз, через минуту, мне приходилось надевать их вновь.

Иногда он говорил мне: «Мужчины редко обращают внимание на девушек в очках». Это были строки из стихотворения Дороти Паркер, но я думала, что их написала моя бабушка, мама отца, потому что ее звали Дороти Паркер, хотя это было лишь совпадением.

Я росла с пониманием, что очки – непривлекательная вещь.

Я понимала: если я буду носить контактные линзы, я буду выглядеть лучше. Я боялась, что, если я не научусь дотрагиваться до своих глаз, я никогда не смогу надеть их.

Сейчас вместо этого я глядела на себя через темные линзы. Я буду носить только одну пар очков, с затемненными стеклами, поэтому никто не узнает, что их мне выписал врач.

У меня было ощущение, что чего-то не хватает. Я выглядела как девушка, которая собиралась на футбольный матч, а не в пеший поход через всю страну.

Как будто я не собиралась совершить одиночный переход длиной 2650 миль по диким горам. Единственными предметами одежды, которые я брала с собой, но не надела сейчас, были черные леггинсы из спандекса и шерстяная шапка, облицованная флисовой тканью.

Одевшись во все необходимое, я встала коленями на ковер молочного цвета и перебросила песни из своего тяжелого ноутбука в айпод. Песни были легкими. Я переписывала любимые альбомы, один за другим: «Ред хот чилли пепперс», Бен Фолдс, Спрингстин но, в основном Боб Дилан. Альбомы загружались быстро – более тысячи песен. Песни совсем ничего не весили. Я могла взять с собой все, которые мне нравились.

Я добавила «Миссисипи», «Мунлайт», «Харрикейн». Я добавила песню «Изнасилование на свидании» группы «Саблайм», в которой насильника постоянно насилуют в тюрьме за то, что он сделал, – судья «знал, что в нем полно дерьма» – песня была современным вариантом баллады.

Я напевала про себя. Я старалась не слушать мягкий храп отца.

Вещей, которые я собиралась взять с собой, было очень мало. Загрузка моего рюкзака заняла всего 4 минуты.

На границе Тихуана – Калифорния отец заполнил мои пустые бутылки «Гейторейд» водой из большой емкости, которую он купил в Сан-Диего. Бутылки были литровыми, и у меня их было пять штук, поскольку воздух в пустыне был сухим и горячим, и воды будет не хватать. Я сидела на багажнике минивэна и ела холодную пиццу, оставшуюся с прошлого вечера после итальянского ресторана в подвале. Я откусывала большие куски, пока папа заполнял все мои бутылки водой.

Он обнял меня. Я тоже прижалась к нему, неуклюже нагнувшись. Сейчас он должен меня оставить. А я останусь на месте. Именно этого я хотела. Пришло время.

Отец завел арендованный автомобиль. Он поехал по грязной дороге на север, прочь; машина подняла облако пыли, и он исчез из виду. Я была у границы Мексики, одна, сама по себе, а небо было безграничным и ясным, и неестественно синим, красные солнечные блики мешали видеть, и мне приходилось напрягать глаза.

Большой монумент из песчаника указывал на южную конечную точку Тропы Тихоокеанского хребта. Тропа оказалась не из лучших, шириной всего три фута. Она извивалась среди пыли, шла по песчаному холму и скрывалась из виду. Это было начало чего-то бесконечного. Я ступила на нее.

Вместо того чтобы идти, я побежала. На север по пыльному пути. Я была не в лучшей форме и знала, что мое быстрое передвижение не может долго продлиться, но я стремилась идти на север быстро, дойти до чего-то, поэтому я бежала быстро, затем медленно, затем снова быстро – ужасно неуверенно, – как напуганный ребенок, бежавший из дома, ставшего вдруг ненавистным.

На дороге встречались ржавые дорожные знаки. Многочисленные насекомые и рептилии грелись на солнце. Я почувствовала себя первооткрывателем маленькой неизвестной страны: пыльные холмы были словно волны в открытом океане.

Самые поразительные виды возникали рядами, как окна в мою жизнь. Казалось, что все стало необычайно ярким, как будто я окончательно проснулась. Освещенная солнцем пустыня, изрезанная полоса гор вдали. Дорога, по которой я шла, представляла собой сухую землю, покрытую сетью трещин, как треснувшее, но еще державшееся оконное стекло. Тронь его – и оно рассыплется в пыль.

Бутылки, которые отец заполнил водой, были тяжелыми и еще холодными от автомобильного кондиционера. Я остановилась, отвернула крышку одной бутылки, сделала глоток, вытерла свои полные девичьи губы, наклонила бутылку и вылила воду в пыль. Падающая на сухую почву струя блестела на солнце как серебряная лента. Земля была настолько сухой и плотной, что не могла впитать в себя воду. Она лежала каплями, которые затем собрались в лужицу в маленьком углублении, и блестела, как солнечное блюдце. Я вылила вторую бутылку, затем еще одну, пока от пяти литров не осталось только два.

Я сделала так, потому что знала: первым источником воды на маршруте будет Хаусер Крик, маленький ручей на шестнадцатой миле пути. Было 1.30 дня, солнце стояло высоко, воздух был сухим, а земля сухой и белой, как мел. Итак, мне нужно было пройти 16 миль по пустыне до Хаусер Крик. Теперь у меня не было выбора. Я должна была это сделать, чтобы не умереть.

Я побежала быстрее. Сама мысль добежать до Канады от Мексики была смешной. Я отправилась в путешествие, чтобы разрешить проблему, у которой не было решения. Быть грязной с засаленными волосами, подгоревшей на солнце, с ноющими ногами и руками и испытывать всякие лишения было бы забавно на время выходных, но теперь это становилось образом жизни. Я избрала жизнь бездомного на пять месяцев, жизнь в палатке, в грязи и одиночестве. Я не могла уйти от изнасилования, от бездушных вопросов брата, от долгой глухоты матери. Моя сверхлюбящая мать обернулась стеной. Моей легкой дорогой стала Тропа Тихоокеанского хребта. Мои мягкие розовые ножки станут бесчувственными, мои ноги загрубеют, они не будут ощущать мягкости при ходьбе.

Я могла идти в прекрасное место, где никто меня не знает, и начать все сначала. Я могла что-то чувствовать, даже если это были ноющие ноги, покрытые волдырями. Я хотела пройти весь великий путь, этот путь, от начала до конца. Дорога раскрывалась перед моими ногами.

Я буду идти до тех пор, пока она не скроется в тумане и зелени северного Вашингтона, до самого конца. Я пройду через всю страну. Я пройду дорогу, избавившись от своей полноты, печали, от года, когда меня изнасиловали. ТТХ уведет меня в другой мир, через печаль, которую я ощущала, от нее.

Глава 5

Угрозы пустыни

Солнечные блики мешали смотреть. Пустыня была белой, словно свет, и безграничной. Небо было бескрайним. Не было птиц. Ни одного дымчатого клочка облака. Тем не менее меня преследовала дурацкая мысль, что за мной кто-то наблюдает.

На изгибах пересекающихся дорог, петляющих среди кустов и стволов колючей юкки, трепетали на смертельной жаре, поглощая солнечные лучи, пустые пакеты от чипсов и бутылки из-под газированной воды, обертки от конфет, еще не полностью выцветшие на солнце. Этот мусор был свежим. Я думала, что буду здесь совершенно одна, однако было очевидно, что какие-то люди проходили это место, и не так давно. Затем я увидела возле кактуса две пары самодельных обмоток для ног, изготовленных из старых разрезанных ковриков. Они должны были скрыть на пыльной почве отпечатки ног нелегальных мигрантов, пересекающих границу. Подобно необъяснимой тени на стене спальной комнаты, этот мусор вызывал в воображении невидимые опасные образы. Как моя отлетевшая пластмассовая пуговица. Ощущение чьего-то присутствия. Пройдя дальше по белой как кость тропе, я заметила медленно двигающуюся фигуру мужчины. Он тяжело дышал, приближаясь ко мне – нет, это был мальчик. На вид ему было лет четырнадцать. Его каштановые волосы бились о шею; он согнулся, чтобы лучше видеть меня. Я остановилась и стояла, не шевелясь, также стараясь лучше его разглядеть. Он смотрел на меня, а затем послал воздушный поцелуй и свернул с дороги в колючие заросли и пыль открытой пустыни. С ним никого не было. У него не было никакой ноши.

Мы находились примерно в семи милях к северу от границы, и мне было интересно, знает ли он, куда направляется. Моя длинная пыльная тропа была прямой и простиралась прямо в открытую пустыню. Установленный маршрут был довольно устрашающим. Мальчик теперь казался меньше, опять как коричневая точка. Я очень надеялась, что мальчик дойдет, куда ему нужно.

Я посмотрела на дорогу, на бледную пыль, поднимающуюся в бесконечном солнечном сиянии. Путь не кончался. Я прошла еще мимо обмоток из ковриков, выброшенных, как пластмассовые маски после маскарада. Я чувствовала опасность. Я была уверена, что рядом со мной были люди, но я их не видела. Я миновала квадратный желтый знак с надписью «¡Cuidado! No exponga su vida a los elementos. ¡No vale la pena!»

Перевода на английский язык не было, но я поняла, что там было написано: «Внимание! Не подвергайте свою жизнь опасности. Это не стоит того!»

Там также было нарисовано солнце, кактус, гремучая змея и перечеркнутые волны воды – воды нет. Такими были угрозы пустыни, а люди, сталкивающиеся с ними, иногда умирали на пути к жизни в этой стране. Тогда я вспомнила об историях, которые когда-нибудь мне придется рассказать своим детям: как я бросила колледж, будучи изнасилованной. Ушла в добровольное изгнание, пересекая пустыню. Я ощутила внутренний жар от мысли, что могу навсегда остаться изгоем после всего этого.

Одинокое облако плыло в небе, как воздушный шар, солнце сверкало. В тени я рассмотрела сухие холмы более отчетливо. Я могла войти в этот чудесный мир, где меня никто не знал, и начать все заново. Тропа раскрывалась у меня под ногами, и я шла по ней, начинала бежать все быстрее, вдыхая запах пыли, чувствуя солнечный жар на высохших щеках, ногах, они горели, горели.

Я вонзила зубы в зеленое яблоко, затем заметила, что чуть не наступила на гремучую змею, прошла рядом с ней; змея лежала поперек дороги, как тень от ветки, длиной не меньше трех футов. Ее коричнево-бежевая мозаичная кожа ярко и отчетливо выделялась в пыли. Я вся сжалась.

Змея бросилась с невероятной скоростью по выбеленной до цвета костей земле к дегтярным кустам с жесткими листьями, она громко шуршала и трещала. Эти звуки были более угрожающими, чем любой звук, производимый людьми. Я пробежала обратно на юг несколько ярдов; все было нормально. Минуту я стояла, тяжело дыша, затем снова пошла на север, шла, глядя под свои быстрые ноги.

Я снова впилась зубами в яблоко, дышала и жевала – это была моя последняя свежая пища; все остальное было переработанной, соленой или эрзацем. Я даже пожалела, что так быстро съела фрукт.

Дорога впереди была опасной, я не могла этого отрицать. Я пошла по тропе, переступив через другую змею, не зная, какую именно. Она была кожистой и пыльной; я переступила; я не слышала, как она гремит. Затаив дыхание, я переступила еще через одну. Я ее почти не заметила. Еще одна. Змеям не было конца, а их укусы были бы смертельными. Не многие знают, что зеленая гремучая змея мохаве, ямкоголовая ядовитая змея, обычный житель пустынь юго-запада Соединенных Штатов, обладает сильнейшим ядом, оказывающим болезненное нейротоксическое действие. Шанс выжить – хороший, при оказании медицинской помощи в первые минуты после укуса, и вероятный при оказании помощи в течение часа. Но по истечении этого времени быстро развиваются серьезные симптомы: нарушение зрения, затруднение глотания и речи. Ослабление скелетных мышц приводит к затруднению дыхания, нарушению дыхательной функции. В городах смертность редка – существующее противоядие довольно эффективно, – но без медицинского вмешательства укус зеленой змеи мохаве является смертельным. Для меня такой укус означал смерть.

В этой горной пустыне с путешественниками может произойти много ужасного. Я вспомнила кое-что неприятное о горячих источниках недалеко отсюда, о них я читала: горячие ямы с блестящей черной водой – дно в них илистое и настолько мягкое, что ноги скользят. Дно мягкое от гладких водорослей. Они покрывают камни, и усталые путники поскальзываются на камнях, поднимая облако осадочной породы, чистая черная вода в яме становится мутной. В этих горячих источниках обитает Naegleria fowleri, амеба, которая проникает в центральную нервную систему человека через нос, пробирается по нервным волокнам до основания черепа и попадает в мозг. С помощью «уникального отсасывающего аппарата» она поедает клетки мозга. Такие заболевания не часты, но почти всегда заканчиваются смертью; 98 процентов инфицированных умирают за полмесяца. У двух процентов, переживших невидимое нападение, повреждается мозг и вся нервная система. Их вкусовые рецепторы мутируют, и пища приобретает отталкивающий запах. Их рвет, у них кружится голова от запаха печеного хлеба или жареного бекона – любого запаха. Они становятся неуверенными, у них появляются галлюцинации и частые приступы. Их тела продолжают жить бесконтрольно. Таким образом, прогноз неутешительный. И нет средства для лечения. N. fowleri обнаруживается после вскрытия. Вакцины не существует.

Изнасилование лишило меня контроля над телом, но, по крайней мере, его можно пережить. Оставались и другие опасности, которых не так уж просто было избежать.

Болезнь Лайма, заражение через воду, обезвоживание. Это обычные угрозы. Постоянную опасность представляет Giardia, микроскопический паразит, который плавает в воде, загрязненной коровьими лепешками или крысиным пометом – или экскрементами любых других животных. Туристам приходится пить воду из ручьев, горных озер и родников; фактически у них нет выбора, однако источники воды, загрязненные Giardia, могут вызывать у путешественников кишечные заболевания – желудочные колики, тошноту, изнуряющее обезвоживание с головокружением, что выводит путников из строя. Лечение от Giardia предусматривает применение антибиотиков, которые можно найти только в городах – поэтому каким-то образом заболевшему необходимо попасть в город.

На Тропе Тихоокеанского хребта мне будут встречаться только маленькие горные поселения, где я смогу принимать душ и мыться примерно раз в неделю. Я буду идти и потеть; я буду вонять. Рюкзак впитает в себя пот со спины и будет пахнуть хуже спортивной сумки. Моя коричневая синтетическая футболка выцветет, покроется соленой коркой, а подмышки станут черными. Я буду нести на себе бактерии. Целое сообщество независимых болезней, путешествующих на мне автостопом. Любой может справиться с этим, если вести себя правильно. Я молилась частицам кружащейся пыли, первой яркой звезде, которую увидела в эту ночь в пустыне: не надо никакой атаксии, никаких бактерий, которые поедают мозг и клетки тела. Я молилась: веди себя правильно. Веди себя правильно.

Однако когда я смотрела на пустынную пыльную дорогу, греющиеся на солнце змеи и бактерии не казались мне опасными. По прошествии времени странно думать о том, что наибольшую опасность таили самые обычные вещи, и как легко было погибнуть. Лишь около пятисот человек приезжают каждую весну на маршрут и отправляются в путь от Мексики до Канады, и менее половины из них – немногим более двухсот – проходят по всей тропе. За всю историю планеты было меньше людей, прошедших всю Тропу Тихоокеанского хребта от Мексики до Канады, чем тех, кто взобрался на вершину Эвереста. И каждый год, без исключения, несколько путников погибают.

Три часа я шла быстро без остановки. Сама по себе ходьба оказалась поразительно легкой; дорога плавно спускалась и поднималась, ровная пыльная тропа шла через поля хрупкой травы, колючих кустарников и серых кактусов. Одиночные голубые горы были бледными, почти призрачными на фоне неба в западной части горизонта.

Теперь я перешагивала через греющихся на солнце змей, как будто это были простые ветки. Меня забавляло, как быстро я привыкла к ним, и я не знала, была ли я храброй или безрассудной.

В какой-то момент тропа стала зеленой. Сухая трава и восковые растения исчезли. Надо мной колыхался навес из деревьев, я слышала звук струящейся воды и увидела человека – мужчину. В первом порыве я хотела свернуть с пути, беззвучно и незаметно обойти его. Но затем я подумала, что это было неразумно. Абсолютно неоправданно. Большинство людей, которые пытаются пройти всю ТТХ, – мужчины. Это было еще одной угрозой, которую я не могла игнорировать и о которой в действительности всегда знала. Я должна была поверить, что этот мужчина не причинит мне вреда. Это то, на что я решилась пойти. Если бы мужчины представляли самую большую опасность на маршруте, я бы вскоре была мертва, как высохшее на солнце дерево.

Мужчина стоял, прислонившись к большому белому камню, и пил воду из «Налджин», а не из «Гейторейд», которая была легче. Я была обескуражена, увидев, насколько большим был его рюкзак. Мой был маленьким, словно школьный ранец девочки. Глядя на огромную разницу в размере, я стала сомневаться в достаточности своего груза; я во всем сомневалась.

Мужчина кивнул мне.

Я остановилась. На вид ему было лет 25, он был очень высоким и плотным, а его рюкзак выглядел как второе его тело.

«Вы „дальноход“?» – спросила я. Я хотела, чтобы он рассказал мне о всех вещах, которые нес. На самом деле я хотела подтверждения от попутчика, что я несу нужные вещи и что я смогу пройти маршрут. В той комнате мотеля с отцом я больше внимания уделяла составлению плейлиста, чем вещам, которые должна была упаковать, чтобы выжить. И теперь, когда я стояла посреди пустыни в начале маршрута перед мужчиной с огромным рюкзаком, мое чрезмерное внимание к музыке отца показалось мне заблуждением. Может быть, мне нужно было захватить побольше вещей.

Мужчина, прищурив глаза, посмотрел на меня: «Привет. Левое Поле».

Я почти сразу сообразила, что он назвал мне свое прозвище. «Вы – Левое Поле? – спросила я, также прищурив глаза. Даже в тени свет был чрезвычайно ярким. Откуда такое прозвище?»

«От А.Т., потому что я здесь случайно. И иногда сворачиваю на левое поле, поэтому…»

Значит, он уже прошел по Аппалачской тропе. Он, вероятно, знал, что делает.

«Когда вы закончите свой путь?» – спросил он.

«Что?»

«Когда вы планируете завершить маршрут?»

Я нашла такой вопрос странным, ведь я действительно не знала, когда. «О-о. В конце августа. Примерно в это время. Занятия в колледже начинаются в конце августа, и мне надо управиться к этому времени».

Чтобы действительно успеть к концу августа, мне придется ежедневно покрывать в среднем двадцать с лишним миль и не делать передышку ни на один день. Я на самом деле верила, что завершу поход в конце августа, но я лгала себе. Я была ненормальной. Правда заключалась в том, что я не знала. Тогда я не думала о жизни после похода; жизнь после похода казалась больше желанием, чем планом.

«Тогда мы не увидимся, – сказал он. – Я не закончу раньше октября, наверное».

Я зачерпнула воду из маленького ручья пустой бутылкой, и мы попрощались. Я продолжила путь, а он остался. Он ничего не сказал о моем крошечном рюкзаке, а я так и не спросила о вещах, которые он нес, и нужно ли мне было их взять.

Я снова побежала. Вверх, к вершине холма, затем вниз по его другому склону. Я бежала быстро и вскоре снова оказалась в пустыне. Тени больше не было. Так же быстро, как я вошла в этот неожиданный маленький оазис с шумным ручьем, я покинула его. Шагая по пыльной дороге, я напевала про себя песни и думала, что со мной все нормально. И с Левым Полем все нормально.

Левое Поле я больше не встречала.

Солнце уже опустилось, когда я наконец сделала первый привал, прекратила шагать и села посреди дороги, там, где не было ничего острого. Только мягкая пыль. Небо было бескрайним, чистым покрывалом, и я почувствовала прилив энергии, я совсем не устала и чувствовала, что у меня все в порядке. Я допила последнюю воду. Я не хотела есть, но хотела лайм или зеленое яблоко, какой-нибудь фруктовый сок. Мой язык был странно шершавым. Вкусовые рецепторы выступили и стали как гусиная кожа. Хотя я и выпила достаточно воды из ручейка, мне нужно было восполнить запас в Хаусер Крик на 16-й миле и напиться на ночь.

Первые сумерки опустились внезапно, как полная темнота после вспышки молнии. Небо было ясным целый день, но, шагая по песку, я ощущала запах дождя, чувствовала наэлектризованность в волосах и пальцах. Я очень хотела пить, меня преследовал запах воды, я хотела ее. Земля вдруг стала мягче, почва больше не была твердой, маленькие красные сухие листья лежали тут и там, как хрупкие ладони. Появились островки по-настоящему зеленой травы, какую можно видеть на неистоптанных краях бейсбольного поля. Затем я увидела ряд темных влажных камней. Я почувствовала огромную радость. Это был Хаусер Крик. Я вышла на маршрут в 1:30 дня, мне нужно было пройти 16 миль, и я прошла эти 16 миль до наступления первого вечера. Я сделала так, что всю дорогу мне нужно было стремиться к воде. Я выполнила свою амбиционную задачу на день. Теперь мне оставалось утром пройти лишь четыре мили до озера Морена – до пункта «Старт», – и я очень этим гордилась.

Я разбила палатку на берегу Хаусер Крик среди палаток и навесов других незнакомых мне туристов. Некоторые палатки освещались изнутри фонарями золотистого света. Это был небольшой лагерь новых «дальноходов», полных надежд преодолеть маршрут, но я не чувствовала необходимости знакомиться с ними. Каждый из них хотел совершить то же, что и я, но теперь, когда я могла пообщаться с ними вживую, мне этого не хотелось. В черной скученности на каменной плите группа путешественников тихо беседовала, разражаясь взрывами смеха. Я не присоединилась к ним.

В одиночестве я забралась в палатку. Лежа на гладком прохладном нейлоновом полу палатки, я осознала, что вообразила, будто в основном буду одна. Дикая пустыня казалась мне самым безопасным местом, потому что там не было людей, а люди меня обидели. Тем не менее я была здесь, это был первый ночлег девочки в палатке на маршруте – среди палаток смеющихся незнакомцев. Я знала, что пройти маршрут пытались в основном мужчины, но я не была уверена, следует ли мне ожидать, что я буду оставаться одна, или повстречаю мужчину, или буду окружена группами суетящихся парней, мигрирующих вместе со мной на север. Когда я спала на кровати в Шлакобетонном Дворце, я представляла себе, что Тропа Тихоокеанского хребта обеспечит мне одиночество, но сейчас я более трезво ощутила вездесущность мужчин, которые были той единственной угрозой, что я не могла не учитывать. Я буду в дикой природе не одна, а в обществе попутчиков – пилигримов пустыни. Девушка среди своенравных мужчин.

Я поужинала в палатке крекерами «Уит Синс» и мини-батончиками «Сникерс», понимая, жуя, что мне не следует питаться в месте ночлега, поскольку запахи пищи привлекают к себе диких животных. У меня не было сил почистить зубы, я просто лежала, ощущая спиной прохладный пол палатки. Я подумала, что в эту ночь мне не понадобится спальный мешок. Воздух был теплым. Моя спина расслабилась на земле, покрытой нейлоном, и я жаждала вкусной насыщенной пищи – пломбирного мороженого, стакана холодного шоколадного молока. После изнасилования я жила только на нездоровой пище. Семь юношеских лет поедания куриных грудок и брокколи сейчас показались бессмысленными. Монашескими. Совершенно изнуряющими. Я лежала плашмя на спине, тяжело дышала и жевала фруктовые конфеты «Старберстс», разворачивала одну за другой арбузные «Джолли ранчерс», острые «Атомик файерболлс». Соленые чипсы «Лэйс». Это была нездоровая еда, которую я любила в детстве, но редко ею питалась. Теперь я могла позволить себе все. Моя палатка была безопасной.

Я вытащила рюкзак и порылась среди вещей. Всего одиннадцать фунтов и три унции. Джон Мьюр писал: «Я шел один, мое снаряжение состояло из пары одеял и некоторого количества хлеба и кофе».

Я была поражена новым открытием: мне требовалось так мало. Но из всех не взятых вещей – трусиков, аптечки, запасных батареек, теплой кофты, одной смены одежды, дезодоранта или мыла, даже карты – мне понадобилось захватить губную помаду и новый ажурный лифчик.

Мне нужны были конфеты. Мне нужно было ощущать себя женщиной, быть привлекательной даже здесь, в этом новом мире, где я никого не знала. Особенно здесь. Мне нужны были конфеты из моего детства, все сладости, которые я себе так долго запрещала.

Одиннадцать фунтов и три унции – это было все, что нужно для выживания, и, глядя на все вещи в палатке, которая принадлежала только мне, я знала, что справлюсь. Я пережила Джуниора и не сомневалась, что переживу и это. Я не боялась, что погибну на пути. Я несла очень мало вещей, но здесь была дикая природа, безопасная игровая площадка из летних сезонов моего детства. Я была сильной и разумной, уверенной в том, что одиннадцати фунтов вещей, которые я несла, будет достаточно для моего выживания.

Я нашла сотовый телефон на дне рюкзака. Я хотела позвонить матери и рассказать ей, что у меня есть вода и кров. И что я была в безопасности. Но сигнала не было, а спутниковый телефон, который она отправила по почте, находился в Уорнер Спрингс, в пяти днях перехода. Я почувствовала себя виноватой; она будет очень беспокоиться и не сможет заснуть этой ночью. Если связи не будет завтра, ей будет очень тревожно. Я свернулась калачиком в палатке. Я представила, как она пытается заснуть далеко в Ньютоне.

Я вытащила свой спальный мешок с наполнителем и залезла внутрь. Я отметила для себя: ночью в пустыне холодно.

Но заснуть я не могла. Мне стало холодно. Я пошарила рукой по холодному полу палатки, нащупывая айпод и надеясь, что старые слова любимых песен передадут мне некоторое тепло. Я представила себе каменистый берег, поездки с мамой на Мыс в конце лета, запах солнцезащитного крема, выброшенных на берег крабов и соленого воздуха. В произвольном порядке звучали Дилан, Спрингстин, старые добрые песни Аврил. Мой плейлист на Тропе Тихоокеанского хребта. В отчаянии я записала все вместе – трек побега.

Глава 6

Неприкаянные призраки

День 2. Пустыня, Калифорния, 16-38-я мили

Я проснулась в первое утро, дрожа от холода. Мне было неприятно холодно, несмотря на то, что я свернулась внутри спального мешка, надев всю свою одежду – на самом юге пустыни. Я знала, что температура будет не намного выше в дальнейшем. Я надеялась, что не буду так мерзнуть каждую ночь. Я раскрыла глаза и увидела бледный зеленый свет: это был потолок моей маленькой палатки. Я покрылась гусиной кожей, ногти на руках были сиреневого цвета, воздух был чистым с запахом полыни и пыли, было настолько тихо, что я услышала звон.

Я вышла под бледное небо и в тишине собрала палатку. Алюминиевые стойки палатки блестели на утреннем свете – мороз схватил их. Даже в такой близи от Мексики ночь была по-настоящему холодной. Перед тем как вытянуть стойки, я обвязала руки банданой, чтобы защититься от мороза. Стойки красиво блестели; холодный металл обжигал. Я засунула руки под рубашку и прижала ледяные пальцы к животу. Я втянула в себя воздух, с металлическим лязганьем быстро сложила стержни и засунула их в рюкзак. Я упаковала одиннадцать фунтов вещей в маленький ранец цвета яркого зеленого лайма.

Я отправилась в путь, когда все еще спали.

Солнце выглянуло из-за дальних гор; теперь оно было мутно-бежевого цвета, как штамп на молочном небе, напоминая старую открытку из прошлых лет. Плечи мои чувствовали жар даже через тонкую хлопковую футболку – солнце светило нещадно. Дни и ночи были разными существами.

Я пробегала по следам людей, которые прошли по дороге вчера; следы хорошо сохранились: шахматные отпечатки кроссовок «Найк», следы рисунка в горошек, закручивающегося спиралью. Они отпечатались в пыли, сверкали кристаллами льда и блестели в лучах восходящего солнца. Сильный ветер мог замести их, но было тихо. Все следы направлялись точно на север. Калифорнийская пустыня простирается на тысячу засушенных, пыльных миль, а ТТХ проходит через семьсот из них. Было замечательно думать, что я принадлежу разрозненной группе, идущей по одному пути.

Я приближалась к долгожданному и грезившемуся в мечтах лагерю «Старт», сборочному пункту всей этой разобщенной массы людей, месту встречи кочевников. Следуя по бесконечной тропе из следов, слыша легкий хруст от разрушения кристаллов льда под моими ногами, я глубоко вдыхала воздух и чувствовала трепет, представляя, как я мигрирую на север через всю Америку. Может быть, среди этих следов затерялись следы друга, любимого человека, с которым можно было бы пересечь эту гигантскую пустыню, одноплеменника. Это были следы моих попутчиков, американских исследователей, выбравших добровольное изгнание.

Я почувствовала прилив сильного желания. Я почувствовала надежду. Над оставленной позади дорогой клубился поднятый мной столб пыли, висевшей в воздухе как сплошное солнце, как струя реактивного двигателя. Впереди, еще невидимое, было долгожданное озеро Морена. Завтра начнет работать сборочный лагерь «Старт», и у меня будет шанс повторить мой первый день в колледже.

Это было ужасно.

Калифорнийская пустыня была нескончаема, и мне уже было одиноко. Примерно через час бега под уклон я достигла озера Морена, места сбора. Но я была настолько быстра и организованна, что достигла территории лагеря на 36 часов раньше срока. Ничего больше не оставалось, только ждать.

Самого озера я не видела, был только указатель с надписью «Озеро Морена» – шелушившаяся краской доска, приколоченная к высохшему дереву. Влажная лужайка светилась золотом в спокойной утренней прохладе, пятна желтой травы и бледной земли покрывала роса. Тут и там стояли старые деревянные столы для пикника, но на них ничего не было; возле каждого пустого стола были установлены железные решетки для барбекю. Места в лагере были помечены двухфутовыми колышками из серого дерева: 1, 2, 66. Всего 86. Это было то самое место, но никого еще не было. Я была первой. Это был своего рода пустой рай; без яблок, чтобы сорвать.

Я стояла на территории лагеря «Старт», надеясь почувствовать воодушевление – чудесное и всеобъемлющее; вместо этого у меня кружилась голова, и я сильно перегрелась. Я чувствовала себя очень неуютно в своем бледном пухлом теле. Я ощутила возвращение в детство, к летним каникулам, полным колких шуток и неприязни. Больше всего это было похоже на первый день в выездном лагере, мой первый день вдали от мамы. Она упаковала для меня футболки, хлопковые шорты, носки, панамы и бейсбольные кепки, но я никогда раньше не одевалась сама. Летом перед первым классом мама купила мне десять одинаковых зелено-голубых тренировочных костюмов, и в тот школьный год я меняла их каждый день, потому что, как она говорила, они «работают». Она надевала их на меня перед сном, потому что они также работали, и на сон; и мои утренние сборы перед школой отнимали совсем немного времени. Я страшилась ежедневных замечаний своих одноклассниц: «Ты была в этом вчера».

А затем: «Почему ты носишь это каждый день? Ну, честно. Скажи нам!!»

Я не могла сказать: «Потому что это работает». Я говорила, что не знаю. Дети вовсе не издевались надо мной, но я была чувствительной и ощущала себя другой. Как будто я была этим неоновым спортивным костюмом. Как будто я никогда не вырасту из него и буду носить эти десять комплектов всю свою жизнь.

К счастью, наверное, благодаря Джейкобу, меня сильно не дразнили. Наши отношения гарантировали мне пощаду. Но когда я впервые приехала в летний лагерь, со мной не было рядом брата, который мог меня защитить.

Когда я оказалась в лагере одна, выбор одежды казался мне непосильной задачей. Я почувствовала себя совершенно не способной к этому, пытаясь собрать комплект, который бы «работал».

Я выбрала: высокие белые носки, розовые шорты из джинсовой ткани с высоким поясом и футболку с Гарри Поттером, тоже розовую. Трусов не было. Никто трусов не видит, поэтому они были мне не нужны. По утрам, прежде чем выйти, я все проверяла перед высоким зеркалом ванной комнаты: футболка не сильно обхватывала мой мягкий живот; плотные шорты скрывали мои бедра. Я надевала одно и то же каждый день в течение месяца.

Каждый день появлялось новое пятно от травы, штрих от маркера и брызги от краски или сока.

Каждый день я чувствовала, что мое отражение в зеркале становится все хуже и хуже, уродливее.

Девочки спрашивали, «касалась ли я себя», и не важно, что я говорила, да или нет, они смотрели друг на друга и хихикали. Я чувствовала себя ужасно. Однажды в комнате, когда они все думали, что я сплю, я лежала на своей кушетке и слушала, как девочки – все они, а также дежурная 23-летняя вожатая – обсуждали мои слишком высокие белые носки, мои «дедушкины шорты», то, как отвратительно я выгляжу. Они все решили, что у меня не должно быть друзей.

Всю ночь мне слышались их презрительные голоса, их высокий резкий тон, их тихие высокие ноты, гармонировавшие с их осуждением. Я чувствовала себя преданной вожатой – взрослым человеком. Мне хотелось умереть – или стать королевой.

В последний день моего месячного пребывания в лагере, когда солнце было высоко, а трава еще не высохла от ночного дождя, моя мама наконец-то приехала, чтобы меня забрать. Я почувствовала облегчение, но вместе с тем – ее замешательство, когда она меня увидела. Она увидела, что я не могу ухаживать за собой. Я пряталась от нее в ванной комнате при обеденном зале; я держала под краном щетку для волос щетиной вверх, очищала футболку с Гарри Поттером перед зеркалом умывальника и готовилась расчесать волосы. Волосы у меня сбились в клубок – я всегда принимала душ, но не расчесывала волосы, – а моя розовая футболка, лежавшая крошечной кучкой на полу ванной комнаты, была в пятнах и немного пахла. Я прижала щетку к копне волос, больше напоминавших крысиное гнездо, и потянула. Я напрягла свою маленькую шею. Щетка не двигалась.

Когда я вернулась домой, мама снова начала меня одевать.

В доме моего детства не было зеркала во весь рост, а в комнате родителей вообще не было зеркала. Как-то раз я заметила, что у нас нет высокого зеркала, а мама с гордостью сказала, что мы не из тех людей, кто это замечает, и что мы никогда об этом не сожалели. Она говорила это за нас обеих.

Она поведала мне, что женщины, пользующиеся косметикой, ведут себя неверно. Использование косметики стало бы вызовом, бунтом. Я не рискнула. Я росла с чувством вины из-за желания быть привлекательной.

За все время учебы в средней школе я ни разу не брила ноги и не пользовалась дезодорантом. Девочки стали задавать вопросы о волосах на моих ногах. Однажды, учась в восьмом классе, я обнаружила в своем шкафчике дезодорант с припиской детским почерком, но без подписи. В записке говорилось, что от меня пахнет. Это было правдой. И причинило мне боль. Но и после всего этого я не стала ежедневно пользоваться дезодорантом, вместо этого я пассивно воспринимала шепчущую критику все свои подростковые годы. Основы гигиены были для меня ужасным вызовом. Все, что моя мама не делала для меня, я тоже не делала для себя.

Я покраснела, запаниковала. За несколько месяцев заточения в Шлакобетонном Дворце лагерь «Старт» стал для меня местом, куда я могла сбежать и быть самой собой – и нравиться. Однако, наконец ступив на золотистое поле в лагере «Старт», я испугалась, что выгляжу безвкусно в своих розовых шортах; они были древними. Я подумала, что, должно быть, выгляжу ужасно: неуместно и бестактно, ошеломляюще краснеющей и непривлекательной. Я ощутила присутствие сразу всех своих проблем.

Растущее беспокойство парализовало меня.

Я побрела в бетонные туалетные комнаты: «Для мужчин». «Для женщин». Затем я увидела других людей: пожилого мужчину и изможденного парня возле фонтана с водой, женщину в спортивном топике, растягивающую мышцы рук.

Я вошла в открытую дверь женского туалета, там было прохладно и пусто. И совершенно темно. Глаза постепенно привыкли к отсутствию света. Я уже пыталась переделать себя в путешествии, но все, что я сделала, – отстранилась от настоящей жизни. Я рассказала Левому Полю, что собираюсь вернуться на учебу. Больше это не казалось правдой. Я бросила первый курс за четыре недели до его окончания. Сейчас я была просто девушкой, недоучкой, уходящей от жизни в пустыню. Мне хотелось плакать, раз и навсегда избавиться от бесконечного отвращения к себе – перемениться.

Глядя в отражение над раковиной, я испугалась, что поняла всю правду: я не изменюсь в лагере «Старт». Само по себе новое место не может совершенно внезапно наполнить меня новым сознанием. Побег в пустыню не переделал меня в достойную привлекательную женщину, какой я стремилась быть. Я была наконец здесь, на Тропе Тихоокеанского хребта, и я внезапно осознала, как неуютно я чувствую себя в своем теле. Я чувствовала себя неуклюжей в Ньютоне, и в колледже; и здесь, на маршруте, я оставалась прежней. Это место меня не изменит. Никакое место не сможет изменить.

Через затемненные солнечные очки, прописанные врачом, я увидела себя: полная грязная девушка. Я была уродлива, с плохой осанкой и толстыми стеклами очков. Я была толстой, вьющиеся волосы лежали в беспорядке. Я чувствовала свою непривлекательность, всегда чувствовала. Меня дразнили за слишком-большие-для-моего-лица губы, за неправильные носки; у меня никогда не было одежды, в которой я бы чувствовала себя хорошо, не только красивой, но и приятной для кожи одежды. Я не привлекала мальчиков в старшей школе, как не смогла заполучить внимание отца. Я была невидимкой. Я всегда была незаметной.

Завтра нахлынет толпа с незнакомыми лицами, и необходимость изменить себя среди новых людей, в новом крошечном сообществе, казалась очень важной; я вспомнила о лагере и колледже Колорадо, о моих безрезультатных начинаниях, а здесь люди быстро обнаружат, что я была старомодной, давно отвергнутой, ущербной, нелюбимой, и я решила с бешено бьющимся сердцем: «нет». Я больше не хотела в летний лагерь или в колледж Колорадо. Теперь, стоя на территории сборочного лагеря «Старт», я увидела большое незанятое пространство, мои ставки казались непомерно высокими, давление огромным, и все, что произойдет, станет величайшим вечером в моей жизни или ужасным мгновенным падением.

И вновь, вдали от матери, мне нужна была красота. Я хотела быть девушкой, которая ею обладает. Я хотела целиком властвовать над своим телом, как это делают танцоры – полностью, грациозно и целенаправленно. Я хотела обладать способностью быстро касаться кончиком пальца своего глаза – раз, два, как это делают другие, как может каждый. А я не могла. Я была никчемной. Я не могла. Я стояла в туалетной комнате лагеря, прищурив глаза, и видела только то, что я была невзрачной, несовременной, непривлекательной – изнасилованной, – сильно разбитой и одинокой. Было немного сложно рассмотреть что-то в тусклой ванной комнате через солнечные очки. В попытке переосмыслить свою жизнь я поняла, что обрекла себя на то, что на протяжении всего маршрута буду глядеть через темные стекла. В зеркале я видела только толстую девушку, приговоренную всю жизнь прятаться за очками, настолько толстыми, что никто не сможет увидеть ее красоту.

Джейкоб сказал мне, что я могу пользоваться косметикой, сделать прическу, – и я согласилась. Но никогда не делала. Я чувствовала свою беспомощность – я не могу сделать себя привлекательной.

Пройдут месяцы, останется позади более тысячи миль необузданной независимости, прежде чем я начну видеть, как действительно преображаются мои лицо и тело – мои широкие бедра и узкая талия, грудь третьего размера; мои глаза: медово-карие и такие же большие на моем лице, какими они были в два года. Огромные, скрываемые темными ресницами. Моя кожа оливковая. Теплая и гладкая.

Я сама по себе, без матери.

Сама, как я хотела.

Тогда я, к сожалению, еще не знала, что в скором времени мои губы из слишком больших и толстых превратятся в моем восприятии в самую привлекательную мою особенность.

Своему отражению я сказала: «Я девушка, которая носит очки». Я выключила кран и попыталась выпрямиться. Красная, еще с мокрыми руками, я вышла наружу на солнце и увидела мужчину и мальчика, которые говорили друг с другом; их голоса тихо звучали в ярком бесконечном свете. Все произошло быстро. Я увидела, что мальчик улыбается мне. Я подошла к ним. «Привет», – сказала я громко. Подойдя ближе, я увидела, что мальчик в действительности не был мальчиком, так же как и я не была больше девочкой. Ему было, вероятно, лет двадцать, просто он был очень худым. У него были высокие скулы, мужественные, привлекательные черты лица. Он был красив. «Откуда вы, парни?» – спросила я; мое лицо вспыхнуло. Я не могла определить, откуда они.

«Я приехал сюда из Швейцарии», – сказал молодой. Он все еще улыбался во весь рот, глядя мне в лицо. «Я рад, что приехал сюда, чтобы совершить пеший поход. Да».

«Из окрестностей Лос-Анджелеса, а здесь только для старта», – ответил старший. Значит, они не были вместе. Для себя я взяла на заметку: люди, которых встречаешь вместе на ТТХ, вероятнее всего, не вместе, просто они идут в одном темпе.

«И вы здесь тоже? В походе?» – в свою очередь спросил меня молодой. Его щеки были впалыми, как у голодного подростка. Я смотрела на его голые руки, на их изящные движения. Этот мальчик был спортивным, он достойно и уверенно задавал вопросы. Он был здесь также для того, чтобы начать идти по маршруту на север.

«О да, – сказала я. Я смотрела на его кроссовки. „Дальноход“», – я сжала губы, чтобы они казались тоньше.

Молодой улыбнулся; я кивнула и направилась назад, туда, где оставила свои вещи, пытаясь сбежать. Он последовал за мной, не спрашивая разрешения, к столу для пикника, где я остановилась.

Он сказал, что его зовут Даниэлем.

Я сказала, здорово, я наблюдала за ним. За его легкой походкой. Легкость в его теле была так красива! «Дикий Ребенок», – представилась я, нерешительно, нарушая правила присуждения прозвищ. Я стремилась к новой идентичности, к новому смелому имени, которое бы меня характеризовало, – я не любила ту, кем была в действительности. Предполагалось, что мы будем давать прозвища друг другу на маршруте, но я никому бы не доверила дать себе определение. Я не хотела оставаться Дебби Паркер.

Даниэль сказал, что хочет начать сразу, не останавливаясь в ожидании общего сбора. Будет слишком много суеты. Он просто хотел идти. Старший из мужчин отошел, и юноша разговаривал со мной один на один. Он пристально посмотрел на меня. Я почувствовала его взгляд и ощутила неловкость. Я почувствовала себя ужасно незащищенной. Я посмотрела вниз, в другую сторону на мертвую дрожащую траву.

У него был сильный и странный акцент, но мне он понравился. Мне нравилась его мальчишеская усмешка, эти уверенные загорелые руки. Его походка – та красивая легкость, которой я ужасно завидовала. Его улыбка была неотразимой.

Когда он наконец отвел взгляд и подпрыгнул, чтобы усесться на стол для пикника, я поняла, что его слова о том, что он не хочет задерживаться в лагере, на самом деле были вопросом, обращенным ко мне, и исходящее от него приглашение не казалось агрессивным или пугающим. Я доверяла его улыбке.

И вот так, каким-то образом, в один момент он полностью убедил меня в том, что его пристальный взгляд не сканировал меня с целью обнаружить нечто плохое или найти способ причинить мне вред. Этот изгиб его губ вовсе не был хищным. Оказалось, что он беззастенчиво рассматривал меня как девушку, которая ему понравилась. Он просто хотел идти вместе со мной. Он только что встретил меня и уже заинтересовался. Я почувствовала некоторое возбуждение в своей беспокойной душе. Он был классным, притягательным и, что удивительно, он как будто верил, что я была такой же. С ума сойти! Он смотрел на меня, от чего мое сердце сильно забилось. Я поплыла. Я хотела, чтобы он смотрел на меня дольше, хотела, чтобы дольше продлилось это чувство.

Этот юноша, его интерес ко мне были посланным богом самым подходящим и лучшим антидотом моих социальных страхов. Его простота действовала на меня успокаивающе.

Я напомнила себе, что я пришла в лагерь «Старт», чтобы найти друзей, найти кого-то хорошего, с кем могла бы пройти по пути; а теперь здесь был тот, кто хотел подружиться и идти вместе со мной. И я была здесь, чтобы идти, а не чтобы прийти и ждать. Наконец, лагерь «Старт» может быть шумным и опасным.

Я действительно в это верила.

Но главной причиной, почему я решилась отправиться в путь с этим красивым швейцарским парнем, которого я совсем не знала, была вовсе не необходимость в попутчике или желание пройти сразу больше миль, и даже не боязнь подвергнуться групповому изнасилованию грубыми мужчинами. Идти вместе с Даниэлем означало избежать лагеря «Старт» и, таким образом, избавиться от сильного напряжения. Я чувствовала, что мое пребывание в лагере в первый день его работы может навредить мне так же, как первый день в колледже. И следующий день, когда я погрузилась в бездну. Я вновь испытала то, с чем была вынуждена столкнуться, впервые очутившись на этой зеленой лужайке, на новом месте, заполненном людьми, которых я никогда не встречала: одного лишь пребывания здесь недостаточно для того, чтобы я переменилась.

Я боялась, что разрушу и это новое начинание.

Если я пойду с Даниэлем, то избегу риска вновь оступиться завтра.

Я посмотрела ему в глаза. Я дала свое согласие.

Я шла впереди, Даниэль – рядом позади. Мы дошли до конца поля, прошли невысокие холмы и оказались на равнине. Неяркая трава и смолистые кусты обрамляли дорогу. Я чувствовала себя свободной и немного напуганной. Мы обменялись вопросами – лучше спрашивать, чем отвечать. Даниэль, чем ты занимаешься в Швейцарии? Я участвовал в соревнованиях горных велосипедистов. Что ты делала в Колорадо? Я училась писать. Я училась в колледже.

Сколько тебе лет?

Двадцать. Но через три месяца исполнится двадцать один.

Сколько тебе лет?

Девятнадцать.

Да, он так и думал, что мне девятнадцать.

Я еще не знала, что мне от него нужно – чтобы он стал другом или кем-то, кто бы хорошо ко мне относился, чтобы он ограждал меня от мужчин или был просто другом на маршруте. Я не знала, почему я с ним разговаривала; он был еще одним посторонним человеком моего возраста.

Завтра почти тысяча человек – продавцы снаряжения, пешие туристы, целеустремленные «дальноходы», «ангелы маршрута» – заполнят это тихое место. Начиная с зимы, я предавалась мечтам о большом костре, поглощающем ветви деревьев, о веселье, о барбекю под звездным небом и предпоходном товариществе. Там будут жарить на гриле хот-доги и бургеры, смеяться при свете костров в темнеющем и остывающем вечернем воздухе пустыни. Встречи, беседы, поиски будущих близких друзей, своего будущего.

А я ушла с Даниэлем.

Я шла с Даниэлем по открытой пустыне, низкие кусты и земля были повсюду, мое сердце билось в груди. Я заметила, что Даниэль нес не очень легкую поклажу, его высокий рюкзак был плотным, сильно набитым. Я поняла, что его базовый вес был фунтов 30, хотя его походка была пружинящей и быстрой, более легкой, чем моя.

Растительность у дороги стала выше и ярче; дорога шла на подъем. Мы подходили к подножию гор Лагуна, к пикам высотой 6000 футов, покрытым снегом. Эти новые растения были кустистыми, жесткими на вид, как стальные губки. Я глубоко вдыхала и выдыхала воздух, вдыхала и выдыхала, стараясь не издавать громких звуков. Мы шли быстро. Я шагала живо, переходила на бег на некоторых участках, чтобы догнать его, получала наслаждение от своих быстрых шагов.

Он красиво раскачивал руками при ходьбе. Я ощущала пульсацию крови на подушечке большого пальца, я улыбалась, хотя мне было грустно; меня волновала и пугала открытая пустыня, я была невероятно уязвимой, открытой для доброты Даниэля или его зла, и желала, чтобы каждое облачко пыли под его ногами было для него хорошим.

Пройдя около четырех милей, преодолев четыреста футов подъема в гору, мы остановились на отдых у Коттонвуд Крик – небольшого тихого ручейка. Растительность там была выше и гуще; это был один из маленьких оазисов, образовавшихся благодаря воде. Путешественники быстро проходили через них и снова шли по пустыне.

В этом месте нас нагнал другой мужчина, Эдисон. Эдисон рассказал нам, что видел, как мы уходили вместе от озера Морена, и все утро шел за нами. Мы выглядели «не такими гомиками», как остальные. «Ох, – сказал он, сбросив свой рюкзак и сел на землю. – Как дела, недоумки?»

«Привет, – сказал Даниэль. Опять его широкая улыбка. – Вода хорошая».

Эдисон приподнял брови, глядя на меня, и облизал потрескавшиеся губы: «Как дела?» Он расстегнул молнию своего рюкзака, вытащил бумажный стаканчик шоколадного крема «Бетти Крокер» и начал его есть ложкой. «Это дерьмо самое классное по калорийности, – сказал он. – Лучшее из того, что можно взять с собой».

Пока мы шли, он говорил. Эдисону было 20 лет. Он жил в маленьком городе штата Теннесси. Он работал на консервном заводе на Аляске, но до этого жил в Колорадо, работал оператором на горнолыжном подъемнике, и это ему больше нравилось. Весело – и больше горячих девчонок.

Я сказала, что ходила в школу в Колорадо. Или хожу в школу.

Даниэль сказал, что он тоже катается на лыжах.

«О нет, мужик, – сказал Эдисон. Он игнорировал меня, обращаясь к Даниэлю. – Я сноубордист». Его свисающие прямые волосы били по шее при каждом шаге; он все время выпячивал голову вперед, вперед, вперед, как доисторическая птица. Примитивная птица.

Они говорили часами. Я молчала. У Эдисона была шутка: «Почему маленьким черномазым не разрешают прыгать на кровати?» Я внезапно очнулась. И испугалась.

«Почему?» – спросила я. Даниэль не спрашивал. Я не была уверена, что он знал, о чем спрашивать.

«Потому что они прилипнут к потолку», – захихикал он.

Даниэль засмеялся, хотя я не думаю, что он понял; я надеялась, что он не понял.

У Даниэля тоже была шутка: «Один гей говорит другому: „Мне придется с тобой расстаться“. Другой спрашивает: почему? Первый говорит: „Когда мы начинали трахаться, твоя дырка была размером с десятицентовую монету, а сейчас это уже четвертак“.»

Ни Эриксон, ни я не засмеялись. «Хм», – сказала я.

Даниэль шел первым в нашей связке, он обернулся, улыбнулся нам и кивнул.

«Думаю, что-то было утеряно при переводе», – сказала я.

Мы шли по краю длинного каньона, Даниэль – впереди, Эдисон – замыкающим. Низко над землей черным пятном пролетел вертолет, опустился еще ниже и скрылся из виду, но звук был громким и близким. Эдисон болтал о сноубординге в Колорадо, о том, что делает девчонок «горячими». Какие имена были «горячими», а какие – нет. Кейли – «горячее» имя. Эмили – нет. Тара – «горячее». Ребекка – нет.

Я не стала спрашивать про свое имя.

Небо было темным с низкими облаками, и впервые после Мексики не было солнца. Оно просвечивало через яркие облака. Звук вертолетов был громким, это были двухвинтовые машины. Они пролетали на малой высоте. Мы шли быстро, все трое. Даниэль высоко поднял ногу над гремучей змеей и сказал: «Здесь змея». Я переступила через нее. Через мгновение мы услышали громкий треск змеи. Эдисон перепрыгнул через змею и побежал к нам. Мы с Даниэлем оторвались от него на 30 футов и ждали.

«Что случилось?» – спросил Даниэль.

«Я пнул эту тварь», – сказал Эдисон.

Я посмотрела на Даниэля, взмолившись про себя, чтобы он возненавидел глупость Эдисона – было полным идиотизмом подвергаться такому большому и бессмысленному риску.

Он рисковал своей жизнью без причины. Он был абсолютно непредсказуемым и, значит, небезопасным; я была напугана, он мне надоел. Он меня достал.

Небо нависло над нами как тень, я открыла рот и вымолвила одно слово, а затем повторила: «Идиот. Ты идиот».

«А ты тупая долбаная дура», – сказал он. Он скалился.

Я ничего не ответила Эдисону, но решила заночевать где-нибудь подальше от него.

Спустя месяц вертолет морской пехоты AH-1W «Супер кобра» потерпит крушение на этом самом месте в пустыне, и два человека погибнут. Обломки разметает, они шрапнелью ударят по каньону, а среди белой травы и стволов юкки останутся неразорвавшиеся ракеты. Правительство Соединенных Штатов закроет этот участок пути, десять опасных миль.

Под облачным полем мы дошли до края каньонов, входили в них и выходили, проходя по глубоким руслам, большинство из которых высохло. Бурые пересохшие хребты спускались к зеленым расщелинам; зелеными были заросли ядовитого дуба. Тропа была хорошей, ровной. Мы шли, глубоко погрузившись в свои мысли, по ровному участку, не поднимаясь к сухим отрогам и не спускаясь к зарослям, источающим яд. Я благодарила тропу за этот удобный маршрут.

Даниэль обратился непосредственно ко мне. Он спросил меня о колледже. Он хотел узнать, была ли я «счастливой девочкой». Его вопросы были общими и не совсем последовательными, но я почувствовала, что именно он хочет выяснить: может ли эта девушка стать моей?

Это меня абсолютно шокировало. Даниэль был спортсменом, казался общительным и изящным, но когда говорила я, он слушал и улыбался. Он старался понравиться мне. Мне было интересно, почему он не видел странную, толстую, грязную неряху; может быть, ограниченное знание языка мешало ему это высказать. А может быть, он был просто счастлив и дружелюбно относился ко всем. Но я видела, как ему не нравится Эдисон. Он напрягал плечи, деликатно заставлял его замолчать, склонялся ко мне. Глупо, конечно, но мне показалось, что я ему понравилась.

Мы говорили о Техасе. Он прожил там один год в рамках студенческой программы по обмену. Я там никогда не была. Ему там не нравилось. Он хотел узнать, какие места в Соединенных Штатах мне нравятся. Я ответила. «Йеллоустон, – сказала я. – В Бостоне хорошо». Я раскрыла было рот, чтобы произнести: «Колорадо», но быстро опомнилась и плотно сжала губы.

«Хорошо», – говорил он после каждого названия.

В какой-то момент на этих зеленых ядовитых милях Даниэль стал мне очень нравиться. Во мне было нечто такое, что он рассмотрел, что захотел. Он хотел идти со мной, проводить со мной время, он даже хотел поцеловать меня.

А я чувствовала себя счастливой. По мере того, как мили расступались перед нами, моя ненависть и боязнь Эдисона затихли. Он пытался растормошить меня дружелюбными вопросами: какую еду я люблю больше всего? Какие конфеты мне совершенно не нравятся? Я не отвечала ему. Я игнорировала его, и, несмотря на всю его беззаботность, он казался жалким. Чем меньше я смотрела в его сторону, тем больше ему нужна была моя поддержка.

Тем не менее я подумала, что все-таки могу заночевать в одном с ним месте.

Мы остановились на 38-й миле Тихоокеанской тропы – я прошла в тот день 22 мили. Я не устала. Я была измучена. Мы установили палатки под облачным небом, и я забралась в свою: «Спокойной ночи, ребята».

День 3. Пустыня, Калифорния, 38-53-я мили

На следующее утро меня разбудил голос Даниэля, низкий и нежный. Его силуэт выделялся на боковине моей палатки. Он сказал: «Дикий Ребенок, уже утро. А? Ты уже проснулась, готова идти дальше?»

Моя рука лежала на животе, и я прижала ее сильнее; глаза у меня были закрыты. «Ага, спасибо, – ответила я. Мой утренний голос был как у подростка. – Встаю».

Снаружи небо было синим, солнце уже высоко стояло над горизонтом. Было восемь часов утра.

Мы шли молча в то утро – я не знала, о чем говорить, – и мне было интересно, что Даниэль и Эдисон думают обо мне, понравилась ли я им? Чувствуют они мое раздражение и пустоту или нет?

Местность в то утро была необычной, странной для этой южной широты. Мы перешли через ручей, вошли в первый на маршруте лес: пихты и сосны. Мы шли через лес, где была густая тень и другая темная земля, а затем вышли из леса. На 42-й миле мы вышли на асфальтированную дорогу, первую на нашем пути, и дошли до длинного деревянного здания приюта «Лагуна маунтин лодж».

Мы оставили рюкзаки на ступенях. Внутри был магазин с продажей кока-колы и мороженого. Я купила пинту ванильного мороженого и стаканчик взбитых сливок, чтобы съесть в драгоценной тени крыльца. Когда я оплачивала на кассе сладости, я заметила книгу с привлекательным названием «Альпинизм. Свобода гор».

Древний, одетый в твидовый костюм испаноговорящий продавец, работавший за кассой этого крошечного магазина, увидел, что я разглядываю книгу, и сказал мне: «Это библия для таких, как вы, ребят». Книга была потрепанная, в твердой обложке, с немного потертыми и закруглившимися углами. Я полистала ее, задумчиво ковыряя ложкой мороженое, начала читать и задержала свое внимание на странице, которая показалась мне важной. На ней ясно, просто и со знанием дела была перечислена «большая десятка» предметов, без которых не могут обойтись путешественники:

Карта

Компас

Солнечные очки и солнцезащитный крем

Запас продовольствия

Запас воды

Одежда

Головной светильник/фонарь

Аптечка

Жидкость для разведения костра

Нож

Список казался разумным, у меня сковало грудь, я сглотнула, ощущая холод от мороженого в горле. Кассир сказал мне что-то еще, но я не услышала.

«Что?» – переспросила я.

«Вы не похожи на большинство пеших туристов, которые идут по всему маршруту».

Вместо того чтобы узнать у него, почему, я ощутила горячий прилив страха, захлопнула книгу и вышла, убежала от списка и человека, не закончив читать.

Он крикнул мне вслед, что мне надо было бы взять с собой ружье.

Мы обсуждали девушек, прежний опыт. Секс. Казалось, что было нужно, даже необходимо выяснить этот вопрос между нами. Где все мы были.

Даниэль сказал, что у него «была любовь», он даже сказал ей: «Люблю тебя». Впрочем, он смог сказать о ней немногое. «У нее большое сердце». «У ее сестер много детей».

У Эдисона никогда не было подружки, но он подцеплял «до фига».

«Для секса?» – спросила я.

Я не помню, что он ответил, но запомнила, что усомнилась в том, что у него было много девушек. Я догадалась, что он был девственником.

Когда мы сделали привал через несколько часов, Даниэль вытащил фотографию из бумажника. «То она», – сказал он. Он передал фотографию Эдисону.

На ней была черная девушка с кожей цвета кофе, лет семнадцати. Симпатичная.

«У нее большое сердце», – сказал Даниэль.

Эдисон похлопал пальцем по заду девушки на фотографии и бросил ее Даниэлю. «Ты имеешь в виду – большая задница? Восхитительная попка».

Я подняла фотографию с земли, с того места, куда она упала, посмотрела на темные глаза и безупречные зубы девушки. Это был снимок, сделанный в старшей школе, в неестественной позе. Ее кожа была безупречной, светилась, словно чистое небо.

«Ты спал с ней?» – спросил Эдисон. Его голос был тихим, почти благоговейным, такого тона до этого я от него не слышала.

«Я никогда это не делал», – сказал Даниэль.

К северу от здания с вывеской «Гора Лагуна», где размещался магазин, кафе и почта, маршрут проходит высоко по неровному хребту гор Лагуна. Внизу, на расстоянии мили лежит пустыня Анза-Боррего, пустошь бежевого цвета, безводная и жаркая. Пятью тысячами футов ниже воздух колеблется, искажается жарой. Пустые бесплодные земли подвергаются эрозии, постепенно выравниваются; почва, на которой не растут кустарники, раскаляется так, что до нее больно дотрагиваться. Пыльная дымка висит в небе как смог, смягчает изгибы дюн, идущих рябью к горизонту. Бежевый цвет на голубом фоне. Все дальше и дальше. Сегодня мы не будем спускаться в бежевую преисподнюю Анза-Боррего; еще 32 мили мы будем идти на высоте, минуя острую кромку горного хребта, и любоваться лунными красотами пустыни сверху. Я почувствовала облегчение от того, что пока мы будем оставаться в прохладе, на высоте и в большей безопасности. На такой высоте дубы и калифорнийские кедры растут группами, и мы то выходили на жаркое солнце, то попадали в тень, наслаждаясь островками прохлады. Перенося резкие вспышки жары. Я увидела летящую божью коровку, ощутив вибрацию этого крошечного красного существа своей раскачивающейся рукой. Божьим коровкам можно загадывать желание; я загадала: я не должна пострадать.

Мы набрали воды в 160 метрах восточнее тропы в Оазис Спрингс; вода была холодная и очень вкусная. Я хотела бы, чтобы вся вода была такой вкусной. Я все глотала и глотала воду. Я почувствовала себя родившейся заново. Я выпила два литра и вновь наполнила бутылки. Мы прошли мимо сосен Ламберта, сосен Жеффрея с огромными красными стволами. Они пахли ирисками. Бурые облака грязнили небо, как выхлопные газы, и затемняли солнце. Одно облако сияло на фоне солнца. Как чистое золото. Пока мы шли, я слушала свой айпод: «Ред хот чили пепперс», восемь песен одна за другой. Я была спокойна. Еще полна энергии. Далеко в путешествии с группой.

В тот вечер мы сделали привал немного раньше – мы прошли в этот день лишь 14,4 мили, – потому что все трое чрезвычайно устали. Мы все хотели сделать остановку. Это была первая ночь после выхода из лагеря «Старт», который мы официально пропустили; и мы прошли довольно далеко на север – 32,7 мили. На меня нахлынуло чувство сожаления. В тот вечер под бурым небом мы установили свои палатки на сухой траве в исходной точке Тропы первопроходцев и наполнили бутылки «Гейторейд» водой из бетонного резервуара, установленного под дубом. На резервуаре не было крышки, туда мог попасть дождь и грызуны. На прикрепленной к нему металлической табличке была надпись: «Воду не пить, только для лошадей».

Я склонилась над ним и увидела в воде плавающую дохлую мышь. Я ничего не сказала. Нам придется пить эту воду. Сделать новый запас воды мы сможем только через 24,9 мили.

Моя мама преувеличивала многие опасности – выдуманные угрозы. И я знала: желатин для конфет «Старберстс», произведенный из коровьих копыт, никогда не вызовет у меня коровьего бешенства. Бешеные коровы не представляли для меня угрозы. И я подумала, что большинства опасностей на самом деле не существовало.

Люди умирают от заражения, от мутирующих злокачественных родинок, от пневмонии (она начинается как обычный грипп) и от коровьего бешенства. Дети на велосипедах попадают под машины. Она не боялась нападения диких медведей или инопланетного вторжения. Все, чего она боялась, было теоретически возможным. Ужасным. Однако, по статистике, это было столь же маловероятно, как то, что брошенная монета встанет на узкое ребро.

Шансов в десять тысяч раз меньше, чем быть изнасилованной.

Я глотнула загрязненной воды. Мы сидели за столом с несколькими «дальноходами», которых только что встретили, разговаривали, медленно попивая воду, как будто маленькие глотки могли снизить риск заболевания; неожиданно начался дождь. Он пошел внезапно и очень сильно, в воздухе запахло пылью. Даниэль посмотрел на серо-голубое небо, потом на меня и сказал: «В мою палатку, а?»

Не говоря ни слова, мы с Эдисоном пошли за ним в его хорошо приспособленную к дождю палатку.

Мы сбросили свои пахнущие кроссовки и сложили их в крошечном тамбуре палатки. Я пробралась внутрь: «Здесь хорошо».

Мы сидели в сухой палатке под оглушающим звуком дождя, глупо шутили, спрашивая друг друга о самом личном. Но что мы на самом деле знали друг о друге? Знала ли я о настоящих планах Даниэля, о том, как он добрался до южной исходной точки Тихоокеанской тропы? Было много, о чем я еще не знала.

А я рассказывала мужчинам полуправду. «Мы с Джейкобом очень близки. Другой мой брат, Роджер, мэр Ньютона», – сказала я им. Правда заключалась в том, что Роберт лишь участвовал в выборах, а Джейкоб когда-то был моим лучшим другом.

Могу сказать, что к этому времени я узнала, что Даниэль был спортсменом, одним из лучших горнолыжников в Швейцарии, пока не получил травму, о которой он не рассказывал. Я знала, что один год он прожил в Анахайме, в штате Техас, в рамках программы по обмену студентами. Именно там он встретил ту девушку с фотографии. Я знала, что ему не нравились толстые.

«Я толстая», – сказала я, когда мы вернулись к столу под открытым небом.

«Нет, – я увидела, как напряглись мышцы на его скулах. – Нет. Ты не толстая».

Я шутила, пыталась шутить, а его серьезный ответ удивил меня. Но потом я почувствовала себя хорошо. Он знал, кем я была и кем я не была. Я не была толстой. Я чувствовала, что нравлюсь ему.

Теперь в его освещенной оранжевой палатке, когда мое скрюченное тело было лишь в нескольких дюймах от него, я почувствовала, что он опять смотрит на меня, так же внимательно и решительно, как раньше на золотистом поле. Смотрит откровенно, радостно. Странно было оказаться так близко к нему в маленьком убежище палатки; в эти дни на пустынных просторах наши тела все время находились бесконечно далеко друг от друга, но теперь, скрючившись вместе в маленькой палатке, мы ощущали тепло рук и ног друг друга. Я чувствовала запах его пота и солнцезащитного крема. Я ощущала на себе его взгляд, даже когда он беседовал с Эдисоном. Лицо Эдисона было невидимым, его имя ничего не значило. Я чувствовала только взгляд Даниэля.

Я смотрела вверх, притворялась, что изучаю мелкую сетку тамбура палатки, у меня слегка кружилась голова, и я старалась, чтобы мое лицо не покраснело.

Затем я почувствовала его кожу. Это было неожиданно, он просто и легко прикоснулся к моей руке. Он болтал с Эдисоном, касаясь меня, и я вся горела. Эдисон для меня исчез совершенно. Его бедро приблизилось ко мне; теперь мы легко полностью касались друг друга. Наконец я на него взглянула и почувствовала, как меж нашими руками пробежал электрический заряд.

Я смело назвала его Ледяной Шапкой, вместо настоящего имени.

Он оставался серьезным.

«Ты – Ледяная Шапка. Нравится?» – мне хотелось быть той, кто даст ему прозвище на время маршрута.

Он был очень серьезным. «Мне да», – наконец сказал он. Он медленно кивнул.

«Отлично, да», – тоже сказала я.

Снаружи сухие растения пустыни виделись темными, поглощенными вечером и дрожащими под дождем; они постепенно намокали. Я слушала, как капли стучат по палатке, чувствуя легкую вибрацию голосов, теплое дыхание Ледяной Шапки, тепло тела, твердое бедро юноши возле меня, отчего я приходила в возбуждение.

Теперь я всегда буду называть его Ледяной Шапкой – это имя подходило ему, так как он носил белую кепку, а еще потому, что он жил в покрытых снежными шапками горах Швейцарии, а еще потому, что он был спокойным, сильным и милым. Парнем, который участвовал в соревнованиях, пока не получил тяжелую травму. Ледяная Шапка. Это станет его прозвищем на время пути, таким он будет для меня.

Ветер давил на палатку – мы слышали скрип деревьев, а через отверстие между входным полотнищем и полом палатки видели, как качается обломившаяся ветка – мы пожелали друг другу доброй ночи. Я выбралась наружу и побежала к своей палатке.

Я лежала тихо в своей палатке. Я почувствовала, что промокла, когда бежала к себе; мне было холодно, я ощущала сырость и была на взводе. Мои соски были холодными и твердыми. Я прижала ладонь к бедру, засунув пальцы под эластичный пояс шортов. Я вспоминала, как Даниэль глядел на меня на золотистом поле в лагере «Старт». В палатке его рука легко обхватывала мою талию. Это прикосновение очень возбудило меня. Я вновь и вновь мысленно воспроизводила быстрое касание его пальцев. Я ощутила прилив адреналина, представив, что он меня целует. Лежа в сухой палатке под оглушительным дождем, я представила, как Даниэль – Ледяная Шапка – стремительно спускается по склону горы; я чувствовала прилив адреналина и радости.

Я увидела, как он падает.

Я почувствовала боль сострадания и думала, мог ли он уберечься от падения перед тем, как идти на маршрут? Я размышляла о наших общих угрозах; все опасности мы будем преодолевать вместе.

Посреди ночи голос Ледяной Шапки разбудил меня. Дождь прекратился. Я чувствовала холод ветра через палатку; он сообщил мне, что все проснулись и встали. И собрались в палатке Вертолета. Вертолета и Спасителя. Они были братьями.

Мы все будем курить травку.

Я просунула ноги в кроссовки, включила головную лампу и вошла в темноту, следуя за светом фонаря Ледяной Шапки.

Я почувствовала запах травки уже за сто ярдов от освещенной палатки. Я решила для себя, что должна это сделать. Я буду курить эту траву, чтобы чувствовать себя легко и завязать новые знакомства. Я так сделаю; ничего плохого не произойдет. Мне не причинят вреда, не здесь. Я очень сильно старалась в это поверить. Воздух был чист и прохладен. Я не курила с той ночи, когда была изнасилована. Тяжелые воспоминания сдавливали меня как тесный свитер. Белый дым стоял вокруг палатки, как кольцо из рассеянных призраков, неприкаянных, но застывших.

Я забралась внутрь; дым медленно плавал в палатке, каждый завиток растворялся в освещенной лампой дымке. Понадобилась минута, чтобы через освещенный белый воздух я могла разглядеть лица. Кто-то передал мне косячок. Я зажала его губами и затянулась.

«Не мусоль его», – это был Эдисон. Я улыбнулась. Я вынула его и передала крупному парню.

Я рассмотрела его мужественную челюсть, видела силуэт его мощной груди, поднимающейся и опускающейся при затяжке, видела, как он выдыхает дым. У него была короткая стрижка, и он наполовину походил на американского индейца. И на военного. Должно быть, это был Вертолет.

Я сказала «привет» ему – Вертолету и другим, которых я почти не видела в палатке. «Спасибо, что разбудили меня, задницы», – сказала я.

«Ты что-нибудь видишь в этих солнечных очках?» – спросил голос – я не знала чей.

«Конечно, – быстро ответила я. – Я ношу солнечные очки по ночам, как в восьмидесятые годы». Я старалась быть естественной и не хотела признаваться, что не могу носить контактные линзы. Я не хотела, чтобы меня знали как девушку, которая носит очки. Но слова песни я помнила плохо и не могла ее спеть. Это было нелепо.

Кто-то засмеялся. «Здесь ужасно влажно», – сказал голос. Он исходил от худого лица, очень молодого.

Я чувствовала приливы головокружения от травки и сильное тепло от ярких белых фонарей, которые горели как светлячки в ночной тишине, в бескрайнем черном озере. Звенящая наркотическая радость бушевала. Чернильная ночь пылала жаром.

Эдисон и Вертолет тихо беседовали – я слушала, голова у меня кружилась. Я узнала, что Вертолет и его 19-летний брат совершали поход в память о матери, они хотели развеять ее прах на маршруте.

Десять лет назад их мать погибла, пытаясь пройти всю Тропу Тихоокеанского хребта. Она замерзла насмерть в Высокой Сьерре.

«Почему тебя прозвали Вертолетом?» – спросил Эдисон. Бесчувственный; я хотела за него извиниться. Он та еще задница, подумала я, но все же он был задницей из моей команды.

«Нас эвакуировали по воздуху, – сказал Вертолет, – меня и Спасителя. У нас закончилась вода до озера Морена, и нам пришлось нажать на SPOT». SPOT – это связанное с GPS устройство вызова помощи. Когда вы подаете сигнал SOS, оно передает ваши GPS-координаты местным спасателям, кто бы вы ни были. И где бы вы ни были.

У меня такого не было.

Его младший брат сказал: «Нам пришлось лететь на вертолете. Было чертовски весело».

Вертолет сделал длинную затяжку и сильно закашлялся. Это был нехороший кашель. «У нас в запасе еще две эвакуации», – сказал он.

Я спросила, что это означает.

«У нас есть страховка на экстренную эвакуацию, поэтому нас еще два раза могут перевезти по воздуху».

Я засмеялась.

Глаза Ледяной Шапки расширились.

«Простите, – сказала я. Я смеялась и не могла остановиться. – Я просто, – сказала я, – я просто под кайфом».

Вновь, но я не заметила когда, пошел дождь; на этот раз я чувствовала, как наклонялась палатка, клонилась от порывов ветра. Кто-то снова передал мне косячок. Посмотрев на него, я увидела следы своей помады на конце. Заторможенно соображая, я пыталась заставить себя обратить внимание на мужчин, но единственное, о чем я могла думать, была та ночь, когда я потеряла контроль над собой.

У меня сохранился окурок того косячка, слишком маленький, чтобы его можно было курить. Его скрутил Джуниор, прежде чем меня изнасиловать. Я прятала его в переднем правом углу ящика для нижнего белья, рядом с пластмассовой пуговицей, которая отлетела от моих шортов в ту ночь. Трусы, которые я больше не носила, я затолкала в задний левый угол. Вещественные доказательства. Мне нужно было пространство, которое бы отделяло эти вещи от моих вещей. Я очень много раз открывала ящик, чтобы убедиться, что улики на месте.

Через пять недель после того, как Джуниор изнасиловал меня, я вынула холодный застывший окурок косячка; бордовая помада ярко выделялась на его конце. Я не могла его выбросить или сжечь, оставив только дым и пепел. Я растерла его пальцами над миской с тестом для шоколадного пирога, вылила тесто в глубокую сковородку и принесла это так называемое печенье на небольшую вечеринку в нашем кампусе, на которую меня пригласил приятель с курчавой головой. Я ему нравилась. На вечеринке я вела себя, как пьяная идиотка, хотя была трезва. Я ела печенье. Ни вкуса пепла, ни следов травки не ощущалось.

Глава 7

Миражи

День 3. Пустыня Анза-Боррего, Калифорния, 38–77,8-я мили

Утренний ветер был шумным и холодным; я зевнула. Я дрожала. Мое меланхолическое настроение сбивало меня с толку. Ночь прошла нормально. Я была в порядке, все было хорошо. Однако, собирая свою палатку, я поняла, что не хочу видеть ни Эдисона, ни Ледяную Шапку. Я не хотела разговаривать, мне нужно было некоторое время побыть без парней. Слезы струились у меня из глаз, это не были слезы печали. Слезы от ветра. Я качалась на ветру то в одну, то в другую сторону. Ребята еще спали.

Через палатку Ледяной Шапки я пробормотала: «Пока. Я ухожу. Нагонишь меня позже». Я думала, что он вскоре догонит меня.

Я покинула двух лежащих, спящих парней. И потом я побежала.

Столовые горы, бесцветные и бесконечные, обдувал ветер, а я была маленькой девочкой, пробирающейся через них. Путь на север от исходного лагеря Тропы Первопроходцев проходит по краю древних разрушающихся столовых гор – на протяжении шести открытых миль он огибает острые известняковые скалы. Я нашла свое племя, я убежала от него. Я снова была одна, и скоро я спущусь к пустыне – меловой безводной пустыне Анза-Боррего. Я обратила внимание на то, что земля была вновь совершенно сухой. Удивительно, что следы ночного дождя полностью исчезли.

Мне захотелось быстро бежать, мое тело было свободно и готово к быстрой ходьбе. Я была в сильном потрясении, хотя ничего плохого не произошло. Умом я понимала, что должна была бы хотеть остаться с Ледяной Шапкой и Эдисоном. Мы курили все вместе, я решила открыться новым мужчинам, довериться им, и эти парни доказали, что могут оправдать мое доверие. Они не тронули меня, ничего плохого не произошло; я доказала, что моя мать была не права. Я смогла оценить ситуацию, я чувствовала себя в безопасности, и это было возможностью напомнить себе о том, что изнасилование – это абсолютно ненормально.

Оказалось, что курение травки с мужчинами точно подтвердило то, на что я надеялась: мужчины могут быть лучше, незнакомцы могут быть безопасными, пребывание в новых местах с новыми парнями, по большому счету, не является глупым, экстремальным или рискованным само по себе. Девушки так поступают, особенно когда рядом с ними есть знакомые парни, и такие девушки не провоцируют изнасилование. Ничего плохого не случилось, я доказала, что мама была не права, но меня печалило то, что я уже теряла это ощущение.

Я осознавала, что то, что я делала здесь, в этой чужой природе, было лишь продолжением того, что я делала в гостинице колледжа Колорадо; я курила траву, возвращаясь в прежнее место; я хотела получить признание Ледяной Шапки, как раньше хотела, чтобы мужчина, который существовал в сети Интернет, на безопасном расстоянии, желал меня.

Я себя разочаровала. Травка была спасительной тропой, но я понимала, что это чревато последствиями. Я пришла сюда не для того, чтобы курить. Разрушение было не тем, что я ожидала найти в дикой природе. Я была на великом пути в надежде найти для себя лучшую дорогу в будущее, обрести силу и место в этом пугающем мире. Травка сбивала меня с пути. Я попусту теряла время.

Я искала ответы там, где ответов не было. Я испробовала все, чтобы уничтожить все воспоминания за несколько месяцев после изнасилования – однажды я даже очнулась на больничной койке в кампусе, разбитая, мне было плохо от водки, – и от этого мне не стало лучше. Я не собиралась курить, чтобы убежать от себя. Тропа Тихоокеанского хребта была тем местом, где я должна попробовать нечто другое.

У меня начало покалывать во лбу, я испытывала жажду, хотела расслабиться, очнуться и почувствовать радость. Травка не помогла мне избавиться от этих желаний. Мне больше не хотелось быть с парнями и не хотелось травы.

Идти в одиночку сейчас было лучше. Это было правильным решением.

Я склонилась над краем горы, посмотрела вниз на три тысячи футов; мои солнечные очки с диоптриями поднялись как крылья, и я ахнула – моя рука среагировала до того, как я поняла, что случилось: она быстро рванулась и схватила то, без чего я не смогла бы обойтись. Я поймала их; я держала их. Мой Бог. Если бы их сдуло, я бы ослепла и была ослеплена солнцем пустыни, потерпела бы полное крушение. Подо мной узкие каньоны расстилались словно большие песчаные гребни, бескровные вены огромной мрачной пустыни.

Сощурив глаза и оглядев безводную долину, я вспомнила нечто ужасное. Я позабыла доверху заполнить бутылки «Гэйторэйд» из резервуара, где плавала мышь. Я оказалась в сложной ситуации, без воды; дуб в начале Тропы Первопроходцев был уже в нескольких часах ходьбы, не было смысла возвращаться по пути, который я уже прошла. Следующий проверенный источник воды должен быть у асфальтированной дороги, проходящей по пустыне, примерно в двадцати милях по пути на север.

Я постаралась успокоиться. Я встречу кого-нибудь, у кого есть вода, заверила я себя. Теперь мне придется выпить меньше воды из-под дохлой мыши; может быть, так даже лучше, подумала я. Мне не придется пить эту загрязненную воду. Все, что мне теперь придется сделать, – это набраться смелости и попросить у кого-нибудь помощи. Я смогу это сделать. Это все. Это будет легко, как-нибудь получится.

Я побежала на север, вниз. Я пыталась соображать. Ветер, ветер давил на меня, толкал меня обратно, туда, где уже были мои следы.

Я с усилием пробиралась вперед сквозь воздух, который, казалось, хотел меня удержать.

Столовая гора, которую я обогнула, поднималась в небо на 5260 футов над горячими миражами пустынной долины, руинами золотоносных шахт и отравленными шахтами источниками. Воздух был горячим, подвижным; ветер легко толкнул меня вперед, вниз по склону. Долина, к которой я пришла, служила убежищем для торговцев живым товаром в 1930-е, а в земляных холмах подо мной покоилось множество убитых рабов. Ниже в долине, в тени горы Орифламм – ее сухую пыльную вершину я еще не могла видеть, – белые похитители убили много китайских рабов. На протяжении следующих 17 миль тропа будет резко спускаться вниз на три тысячи футов. Под моими ногами лежала безжизненная одноцветная биозона. Я осмотрела обширную территорию внизу, но никого не увидела.

Я устремилась вниз, от скалистого края столовой горы в узкий каньон – убежище от порывистого ветра, – а затем из этого каньона вниз, в другой каньон, затем еще в один, продвигаясь к ложу безмолвной долины. Склон был таким пологим, что я не заметила, как спустилась с высоты. Как будто по общему молчаливому согласию все растения становились суше и тоньше. Я делала большие шаги, шла быстро даже на поворотах. Безумный порыв. Как когда вы бежите вниз по склону, делая шаг все больше, больше и больше, молясь, чтобы не упасть. Анза-Боррего была настоящей высушенной солнцем пустыней с пропекшейся почвой и без воды. Что-то должно произойти. В 19 лет не умирают.

А затем мне невероятно повезло: впереди по дороге хромал старик, сгорбившийся под тяжестью массивного рюкзака с внешней рамой и рассматривающий квадрат бумаги пыльного цвета. Он выглядел так, будто не мог говорить. Я кивнула ему – я знала, что должна была попросить у него немного воды.

Приблизившись, я разглядела, что он был слабым и беззубым. Казалось, он может переломиться в талии. Я сказала: «Эй? Как дела? Эй, что с вами?»

Он спросил: «Дорогая, у вас есть „Справочник по свежей воде?“»

«Справочник по воде»? Я не понимала, о чем он. Я осторожно спросила: «Вам нужна вода?»

«Нет, – сказал он, – у меня есть». Я увидела, что у него на рюкзаке были закреплены три полные бутылки, в которых плескалась вода.

«Вам нужен „Справочник по воде“, или вы погибнете, я так думаю».

Он целиком развернул грязную бумагу, медленно разгладил ее руками на бедре. Протянул мне. «Он всегда точен, – сказал он и чихнул. – В нем отмечено, где есть вода. Где можно напиться».

Я сказала: «О-о». Я смотрела на бумагу. «Откуда это? – спросила я. – Здесь действительно все всегда точно?» Я не знала, был он сумасшедшим или спасителем, посланным богом. Я выпрямилась, готовая задать неудобный вопрос.

Он объяснил, что «ангел тропы» раздавал бутылки возле магазина у горы Лагуна. Он не знал, где я сейчас могу взять воду. Но он пришел в изумление, узнав, что у меня не было «Справочника»; это было очень важно. Я должна сделать копию карандашом, чтобы она у меня была и я знала, какую воду пить безопасно, какая была загрязнена свинцом, моторным маслом, в какой воде развивалась кишечная палочка или даже Naegleria fowleri. Я могла умереть от этого. Он был совершенно уверен, что мне необходима эта информация. Затем, протянув руку, он вручил мне бумагу.

Я схватила ее и быстро прочитала. Я обрадовалась! Следующим источником воды, согласно списку, был длинный узкий природный ручей – всего в нескольких часах пути по тропе. Он назывался Сан-Фелипе Крик, и я смогу добраться до него к вечеру, хотя и с трудом. «Справочник по воде» обещал: вода будет протекать вдоль Баннер Грейд – дороги штата в миле севернее. Это в 250 ярдах от тропы, сначала на север, затем на северо-запад. Она плещется среди скопления больших, здоровых на вид трехгранных тополей. Наконец-то я знала, где смогу напиться.

Я вытащила из рюкзака ежедневник «Моулскин» и скопировала в него несколько следующих источников воды, большинство из которых не было внесено в путеводитель по Тропе Тихоокеанского хребта.

Затем я поблагодарила этого доброго, старого, слабого человека. Вооруженная «Справочником по воде», я чувствовала себя непобедимой – очарованной, такой счастливой, опять в безопасности. Я вновь раскрыла рот, чтобы попросить у него попить, но сразу остановилась. Я чувствовала, что он и так мне дал слишком много. Я устыдилась, что плохо спланировала путешествие, устыдилась жестокого пренебрежения собой. Я боялась признаться ему в своей некомпетентности. Если бы он продолжал меня расспрашивать, как любой другой заинтересованный человек, я бы, конечно, растерялась – я бы быстро разрушила его веру в меня. Он бы ясно увидел мою несостоятельность. Я не хотела упасть в его глазах. Я не хотела, чтобы он меня недооценил. Я хотела показать, что сама с легкостью забочусь о себе. Я не хотела, чтобы старик увидел меня такой, какой я все еще была.

И так, молча, я надела на спину рюкзак, не попросив напиться, несмотря на то, что у него были три полные бутылки, которых с лихвой хватило бы до следующего источника воды на тропе. Я попрощалась, даже не сказав ему, что обезвожена. Я испытывала острую жажду, теряла ориентацию и у меня кружилась голова, но я молча ушла от этого мужчины, не сделав ни единого глотка.

К шести часам мой язык стал сухим, как поджаренный хлеб. Я прошла 22 мили. К семи часам я прошла 25,5 мили. Воздух все еще был тяжелым от жары. Я перешагивала через гремучих змей, как через тени; в моем замершем от жажды мозгу они были лишь мертвыми костями. В течение нескольких часов солнце и луна одновременно светились на безоблачном кобальтовом небе, они были бежевого цвета, спокойные и большие. В конце апреля в пустыне Анза-Боррего сумерки длятся долго. Луна не стремится зайти. Период от появления луны до заката солнца долог и светел, как северный зимний день. Затем ночной свет становится серым, как сланец, и земля погружается в тень. Ничего нельзя хорошо разглядеть.

Я передвигалась, словно призрак, делая неуверенные шаги.

Я шла через синюю тьму, подсвечиваемую пыльным туманом, и мне показалось, что я увидела на горах что-то светящееся. Я прищурила глаза, слабый свет стал ярче. Он выглядел как плотный шар, из которого исходил оранжево-золотистый свет. Он явно дрейфовал над дальними низкими горами. Я наблюдала его перемещение; он исчез. Синий воздух, бесконечный, как открытое море, мерцал; я искала свет глазами. Я некоторое время стояла на одном месте, тяжело дыша. Мир был безмолвным; я стояла, склоняясь в густой темноте, сердце стучало в надежде. Но прошло некоторое время. И я уже не была уверена в том, что видела свет. Разочарованная, я зашагала дальше.

И затем, когда я обернулась и посмотрела на восток, я снова увидела что-то. На фоне низкой бурой горы, бесформенной, как сдувшийся шарик, низко над землей плыло пятно света; оно без остановки перемещалось, мерцая ослепительно-ярким белым цветом. Было маловероятно, что где-то там дорога – ехать здесь было некуда. Но я все же подумала, что это мог быть свет автомобильных фар. Он был чистым и ярко-белым. Затем вместе с этим появился другой свет, он был больше, с голубым оттенком, как звезда, сорвавшаяся и парившая над землей независимо от меньшего белого шара. Я внезапно испугалась.

Я всегда плохо понимала, как все устроено. Меня ужасно пугала техника и механика, я часто сталкивалась с вещами, смысл которых был мне не ясен, и всегда, всю свою жизнь, я пасовала перед необъяснимым и странным. В моей жизни происходило много загадочного – откуда все другие девочки знают, как надо модно одеваться; как строят здания и дороги – бесконечные и повсюду, – они всегда были ровными; это было впечатляюще, и я не могла этого понять, поэтому сейчас я просто решила: я видела лишь автомобильные фары на старой темной дороге.

Но я не могла соединить вместе разрозненные части и определить источник этих огней. Чтобы как-то объяснить это странное чудо, я убедила себя в том, что там была невидимая дорога, как шрам пересекавшая безграничное ложе пустыни. Я представила, куда она может сворачивать. Загадка меня интриговала. Я не думала о каком-то реальном месте, в которое могла вести эта дорога, но допускала, что просто этого не вижу и что дорога есть; странно, но с того места, где я стояла, открывался красивый вид.

Светился какой-то тусклый огонь. Я посмотрела на запад. Я попыталась объяснить себе то, что видела, поскольку втайне боялась, что эти странные огни были плодом моих утомленных глаз. Я боялась, что мои глаза странно изменились. Я считала, что мне обязательно сейчас нужна вода.

Но вскоре в воздухе все исчезло. Я представляла вдали поворот петляющей, неизвестно куда ведущей дороги в пустыне.

Я испугалась, что у меня возникли галлюцинации. Я надеялась, что вода избавит меня от них.

Я упорно шла на север и думала: куда направлялась эта группа огней? – и размышляла о предназначении этой дороги в пустыне, которой на самом деле не существовало. Я была напугана, поэтому назвала это явление «автомобильными огнями» – как ни банально, от этого страх исчез. Я перестала бояться, потому что нашла объяснение неизвестной силе, и теперь, уже не задумываясь об этом, могла отвлечься и идти дальше. Мы не испытываем страх перед тем, чему находим объяснение.

Но истинная причина была, как и всегда, необычнее бесцельной дороги.

Мир полон таинственных загадок, которые я не в состоянии разгадать.

В мире есть то, что я не могу постичь.

Было почти восемь часов вечера, опустилась прохлада, и небо сияло сапфирами созвездий. Луна светила, как желтая лампа. Я смотрела на пустыню через завесу мерцающих камней; предметы превратились в тени. Я заметила на тропе длинный черный выступ, который походил на более темный участок земли. Подойдя ближе, я увидела, что он не такой большой, как я думала; он был длиной с руку, живой, но неподвижный. Выглядел как камень. Какое-то живое существо.

Из-за темноты я неверно истолковала ситуацию; я встала на колени, подняла его и внезапно, не чувствуя боли, увидела, что моя рука заблестела от густой жидкости. Подумала: змея. Подумала: делай что-нибудь. Почему ты ничего не можешь? Брось ее. Беги.

Через какой-то момент я отбросила ее; ее гладкий живот соскользнул по ледяному склону – вниз, вниз, как обнаженное тело, готовое разбиться, пугающе мягкое, как мужской живот, потный и мягкий. Как потный живот Джуниора. Я не верила, что трогала его. На ее колючей спине отразился песочно-золотистый свет. Я пожалела, что у меня не было с собой аптечки, вытерла руку грязной банданой и ощутила ужас.

Но, посмотрев на руку, я увидела, что никакой раны не было. Я не пострадала. Жидкость исходила не из меня. Это существо облило меня двумя сильными струями собственной крови.

Вскоре, в первом на пути городе, я узнаю, что взяла в руку рогатую ящерицу, древнее животное. Ее кожа покрыта защитными шипами, ее способности настолько древние, что для защиты она увеличивает давление собственной крови, которая прорывается через сосуды в углу глаз и выстреливает струей, отпугивая нехороших животных. Я была нехорошим животным.

У меня не осталось больше воды, чтобы смыть кровь с кожи. Я была измазана кровью и хотела пить. Я не могла сосредоточиться, чтобы действовать, мои мысли были зачаточными отдельными бесполезными фрагментами.

Я подумала о цветных танцующих огнях. Перемещающиеся огни, которые я наблюдала, были разными. Каждый был особенным – морковного цвета, белый и голубоватый; они не были связаны друг с другом, двигались быстро, а потом медленно. Я не понимала сущности увиденного. Это могло быть причиной обезвоживания – это могло быть чем угодно. Мне было страшно. Я пошла прочь от восточной пустоши, где, как я подозревала, на пыльных холмах из сухой гальки и кремниевой пыли еще прятались огни – ярко-голубой и оранжевый; они сводили меня с ума.

Песчаный смог висел, как утренний туман, над чернеющими горами. Я продолжала идти, стараясь не бояться странных чудес, которые я, мучимая жаждой, увидела.

У меня не осталось воды, мне нужна была вода, и у меня не было планов дальнейшего пути, не было выхода. Я находилась посреди пустыни, высохшая и отчаявшаяся. Я потеряла представление о времени и о том, сколько мне надо пройти. Я не знала расстояние до ручья.

Мне очень хотелось выпить стакан холодного шоколадного молока, которое готовила мне мама. Мне хотелось ее крема со взбитыми белками, с шоколадным сиропом и холодным молоком, а также газированной воды и шариков ванильного мороженого. Я хотела, чтобы она появилась здесь, позаботилась обо мне. Понесла меня на руках. Я очень хотела. Под бледными звездами в освещенном луной воздухе, под кремовой луной.

Я прошла мимо кактуса с кроваво-красным цветком, мимо другого с безобидными кремовыми цветами. Этим колючим растениям каким-то образом хватало воды для цветов; я даже подумала, что могла бы извлечь воду из их мякоти, но они были устрашающе колючими. К сожалению, мне очень хотелось пить. Я видела все хуже.

Мимо промчались две машины, освещенные луной – свет появился и исчез, – и я задрожала. Наконец я увидела дорогу. Я была слишком выжата, чтобы удивляться. Я миновала странную, светлую конструкцию из дерева и пластика, которую едва могла различить в окружающем темном ночном воздухе, – покинутую отшельником хижину или мираж? Дальше сразу стояли несколько тонких трехгранных тополей. «Справочник по водным источникам» давал мне определенные указания: «Иди по правой стороне русла до этих деревьев». Я побежала к ним. Но когда я добежала до того места у дороги, где должен журчать ручей Сан-Фелипе, где он точно должен быть, я не услышала шума воды. Вместо нее блестела сырая грязь, покрытая темной радужной масляной пленкой.

Я шла по грязи, чувствуя прохладу чистой воды. Я не нашла ее. Я схватила переписанную от руки копию «Справочника по водным источникам», сощурила глаза, чтобы перечитать ее в темноте, злясь на нее. Я нашла самое начало списка: «Ручей Сан-Фелипе». Ну, конечно же. Я идиотка. Наверху страницы своего ежедневника я сделала длинную запись, в которой говорилось, что ручей Сан-Фелипе будет, вероятнее всего, сухим к концу апреля – то есть сейчас. Дальше я записала, что источник часто загрязнен мусором и машинным маслом. В «Справочнике по водным источникам» путешественникам предлагалось кипятить любую воду, которую они могут взять из ручья Сан-Фелипе. Но у меня с собой даже не было походной печки.

Компания «Шелл ойл» определяет машинное масло как канцерогенное вещество, оказывающее негативное воздействие даже при касании. При обращении с ним механики должны надевать латексные перчатки. В Соединенных Штатах предельно допустимое содержание моторного масла в питьевой воде составляет одну часть на миллион. Еще хуже, чем моторное масло, на костный мозг влияет бензол, в качестве добавки входящий в автомобильный бензин. Попадание его в организм может вызвать анемию или даже лейкемию – рак крови. Я боялась, что даже от одного глотка могу лишиться зрения и разума. Мой язык был грубым и шершавым. Я скопила во рту слюну и попыталась смочить ею огрубевший язык. От жажды у меня перед глазами стояли бледные пятна медного цвета.

Я запаниковала. Я очень сильно хотела пить. Я сама написала слова «редко используется для питья». По своей легкомысленности я все переписала, прочитала, просмотрела – но не запомнила. Я была полнейшей идиоткой, не попросив у доброго человека немного воды. Я старалась скрыть свою несостоятельность, пассивность, зависимость от чужой заботы и неспособность позаботиться о себе. Потому что спрятаться легче, чем измениться. Я была еще не самодостаточной. Мне даже не хватало смелости попросить то, в чем я отчаянно нуждалась. Я упустила единственный шанс.

Я чувствовала обезвоживание, жар, чрезмерную усталость и опасность, и я подумала, что могу умереть – и ради чего? Что привело меня сюда? В Анза-Боррего, одну. Какого черта я пыталась это сделать? Пересечь пешком пустыню в одиночку, чего я еще ожидала? Я не помнила.

Единственное, что я могла делать, – умолять, чтобы на шоссе появилась еще одна машина и меня бы заметили. Я бы замахала руками; добрый водитель подъехал бы ко мне, дал бутылку «Гейторэйд» и спас меня.

Дорога была прямой, как след от ракеты.

Я ждала, глядя на луну, но другой машины не было.

Я больше ни о чем не могла думать. Я все еще была в ступоре.

Если бы я перестала даже обращать внимание на место, в котором находилась, – на эту враждебную местность, по которой решила пройти, – было бы ясно, что я умираю.

Мои вкусовые рецепторы вылезли и обдирали верхнее небо. Руки вяло свисали. Они были слишком слабы, чтобы водрузить рюкзак на спину. В каждой обгоревшей клеточке кожи, покрывавшей их, звенело отчаяние.

Я умирала от жажды; эту воду нельзя было пить, никаким чудесным образом она не станет пригодной для питья, и для того чтобы решить эту проблему, мне нужно было, и очень быстро, сменить направление.

Я приняла решение изо всех сил бороться за жизнь.

Я побежала, ринулась обратно по пути, который я прошла по шоссе, обратно на маршрут, с которого я бесполезно свернула. Кожа пульсировала, пульс бился под соленой кожей. Я вновь прошла мимо хижины. Но на этот раз она не выглядела как старое убежище отшельника. А затем я увидела книжную полку, уставленную огромными сосудами с водой. Она стояла прямо с западной стороны расширяющейся тропы.

Я моргала глазами, зная, что такого не может быть. Я вспомнила странные огни у подножия горы Орифламм и боялась, что жажда повредила мой воспаленный мозг. Может быть, это и не была паранойя. Но такого не могло быть. Я подошла ближе к хижине – и она не исчезла из виду, а стала ближе и отчетливее. Вода. Я щупала руками. Это была трехуровневая книжная полка из грубых досок, простая по своей конструкции. Я приняла ее за мираж в виде тени и отошла, но она не исчезала и была, бесспорно, реальной, поставленной здесь кем-то.

Кто-то недавно напилил толстые ветки и соединил их вместе для каркаса. Полки были из тонкой фанеры и прогибались под весом галлонных емкостей, а сверху было выжжено:

ОТДЫХАЙТЕ-НАСЛАЖДАЙТЕСЬ

КРЫСА ТРОПЫ

ДЕЙВ-ДЕЙВ-ДЖОН

А в выжженном равностороннем треугольнике с закругленными углами была аббревиатура ТТХ – Тропа Тихоокеанского хребта. Это казалось невероятным, я смотрела, не веря своим глазам. Мираж не исчезал. Это было чудо.

Я обнаружила чудо на маршруте, предназначенное для путешественников. Мое первое из чудес тропы.

Дальше, с восточной стороны Тропы Тихоокеанского хребта, находится неприметная низкая бурая гора. Она лежит как сдутый шарик, а при дневном свете представляется сухой, как пыль, и невзрачной. Но она не такая, как кажется.

Представьте себе синюю ночь. Представьте тени юкки, длинной и колючей, черной на фоне лунного света. Представьте, как вы идете, в одиночку, а дальняя серебристая гора как будто освещена оранжевым прожектором.

Жажда не отнимает зрение. Это гора Орифламм, и она реальна, сверкает в ровной синеве ночи. В темноте она сама испускает свет. С приходом ночи оранжевые шары размером с человеческое тело вылетают с твердой поверхности горы, как искры. Свет довольно яркий, и его нельзя спутать с передними фарами автомобиля, а если смотреть на него с короткого расстояния, то кажется, что от него отходит направленный луч.

При приближении вновь создается впечатление, что это автомобильная фара, но если прийти на место, из которого, как кажется, исходит свет, они исчезает. Огни могут появиться в любое время ночи, могут возникать несколько ночей подряд или не появляться несколько недель. В движении огней нет порядка; он движутся то в одну, то в другую сторону, как птицы или животные или как люди, совершающие неспешную пробежку.

Вспышки на горах породили легенды. Говорили, что они приводят к золоту. Беспокойные огни сначала заметили местные индейцы; они верили, что это был «свет призрака – духа умершего вождя». Призрачный свет может появляться в виде перемещающегося оранжевого шара с исходящим из центра лучом или как хорошо отражающие свет сферические металлические тела. Как пятна оранжевого, красного, зеленого, белого света. Как огромные голубые звезды, зависшие в кустах. Как движущаяся искра. Как поток искр. Огни были знакомы также контрабандистам и золотоискателям этих мест: «странный свет, который время от времени появляется в далекой долине Южной Калифорнии… необычный свет». Каждая культура, становившаяся свидетелем появления огней, придумывала мифы для их объяснения.

«Журнал Американского общества психических исследований» в феврале 1940 года написал: «Известно, что Малакия (гора Орифламм) когда-то служила убежищем для контрабандистов, перевозивших китайцев (из Мексики) и, как предполагается, являлась местом различных актов насилия». Как будто насилие может вырабатывать свет.

После насилия наступает спокойствие – затишье после новых потерь. Радостная людская болтовня стихает, синева неба мрачнеет; нельзя отрицать ощущение ужаса и неизбежности, кажется, что жизнь обесценивается.

Изнасилование потрясло меня, как электрический удар, и оставило боль. Все мужчины после этого стали на три оттенка темнее. Мелкие проблемы стали изнурительными, все хорошие начинания казались пустыми. Рана, омываемая жаром крови, пульсировала, была единственным чувствительным местом. Меня поглотила глухая тьма, следующая за потерей, я растворялась в ней. Я могла бы прожить так всю жизнь.

Однако внутри звучала непонятная тонкая струна. Полная тьма, которая наступает после утраты, не статична; она заряжена энергией неизбежного изменения. Раненая, я осталась перед выбором: сдаться и остаться в темноте или бороться, чтобы измениться. Эти пути определены. Я должна была сделать выбор.

Утрата является потрясающим катализатором трансформации. Я смотрела на эту горную долину, населенную призраками бессмысленных убийств; она стала казаться темнее; она впитала в себя немыслимое насилие и испускала пугающий свет. Изнасилование стало для меня катализатором. Изнасилование стало причиной избавиться от оцепенения – толкало меня к смелому и большому изменению. Я выбрала борьбу, чтобы найти выход и обрести свою силу и красоту.

Я искала путь к свету.

Нет научного объяснения ночному свечению на горе Орифламм, но есть люди, которые хотят докопаться до истинной причины. Общий термин, описывающий феномен ночных горных огней, – «земные огни». Сотрудники Международного совета по земным огням ищут объяснение этому явлению. Это нетрадиционная наука. Они отправляются на место явлений с фотокамерами и магнитными детекторами, проводят там недели. У них до сих пор нет ответа.

Есть в мире вещи, которых я не знаю, не понимаю и не могу увидеть. Я давно с этим смирилась. Но здесь было нечто, что, когда я вспомнила, оказалось вовсе не тем, чем я это посчитала, – сухая гора, порождающая свет, – и я никогда бы об этом не узнала.

Мысль о том, что свет, необъяснимо возникающий из ничего, была захватывающей, это меня потрясло. Плоская высохшая гора могла сама порождать свет, никто в целом мире не знал – почему. И если это было возможно, то, конечно же, могли также существовать и другие, казавшиеся невозможными, вещи. Поэтому все – самое великое и ужасное – представлялось мне теперь возможным.

Мне стало интересно, что еще было такого в мире, чего я не видела через линзы своих очков. Я размышляла о предназначении несуществующей дороги в пустыне, по которой я продолжала идти. Какие еще чудеса я не могла правильно объяснить? Я чувствовала себя так, словно потеряла что-то, чего у меня не было.

Существовали, должны были существовать тысячи вещей, о которых я даже не знала.

Теперь я хотела остановиться. Я хотела сделать привал, наблюдать танец странных огней и удивляться.

Этот свет видят не все. Людям свойственно не видеть то, чего они не ищут. Правда в том, что невидимым остается то, чего не ищешь.

Это была самая темная ночь в моей жизни, и я ничего не видела.

Глава 8

Пустые слова

Когда я напилась воды с книжной полки, мой мозг снова включился, как электричество после грозы. Черные ямы, которые я видела раньше, поглотило светло-синее небо. Я сидела в обволакивающем дневном свете. Я посмотрела на свое тело, пыльное от сухой земли. Я не знала, провела ли я ночь, лежа на земле; или темнота, которую я приняла за ночь, была лишь в моем воображении, затуманенном и не способном различать цвет от жажды. Сердце выпрыгивало из груди. Я не представляла, сколько времени здесь пролежала. Может быть, в реальности это было дневное время. Ветер и солнечный свет иссушили влагу на моей верхней губе; по низкому солнцу на востоке я определила, что было новое раннее утро. Я чуть не рассталась с жизнью из-за своей безалаберности.

Мне очень повезло, что я выжила, однако сейчас я чувствовала лишь расслабляющую нарастающую сонливость. Я могла думать только о покое. Слово смерть ничего не значило. Я не испытывала ни страха, ни благодарности. Я представила, как мое тело требовало бы воды, если бы не книжная полка, которую я нашла здесь. В двадцати футах от дороги, которой, кажется, никто не пользовался. Я бы просто легла отдохнуть в мягкую пыльную кровать в пустыне на тропе. Так бы и было.

Меня передернуло. Я вовсе не была неуязвима. Могло случиться и плохое. Угрозы были непредсказуемы и реальны, мне не всегда удавалось убегать от них незамеченной. Иногда, как я обнаружила, они жалили.

Я ушла от парней в уверенности, что одиночество – это самое безопасное. Я предпочитала быть в одиночестве – другие меня не занимали. Я доказывала, что моя мать была совершенно не права – я могла о себе позаботиться. Это было правдой. Но правдой было и то, что, если бы я оставалась с Ледяной Шапкой, он бы мне помог. Мое упрямое одиночество почти погубило меня. Но если я собиралась ни от кого не зависеть, мне нужно было идти дальше и стать той, которая способна сама заботиться о себе. Вселенная не сделает это за меня.

Я посмотрела на запыленные пластиковые галлонные емкости из-под молока, заполненные водой. Я представила, как мама в это воскресное утро бегает от стола к раковине, к посудомоечной машине, готовит еду, кормит и быстро прибирается. Организованно, но спокойно, передвигается по старому дому вечером, переходя от кухонного телефона к телефону в спальне, ожидая, что я ей позвоню и сообщу, что я спокойно собираюсь спать.

Бог мой, что она будет думать, если телефонный звонок так и не раздастся.

Я была недовольна собой, своим легкомыслием.

В каждой живой клетке моего тела ощущалось жжение солнца, жар и апатия. Я хотела бы оказаться дома в безопасности, наливать маме чай «Слипи тайм», наблюдая за миром из безопасного места. Я была чертовски везучей девушкой, но я знала, что в следующий раз мне может так не повезти.

Я поднялась с твердой земли, воздух был мутным, солнце – большим и белым. Я открыла еще одну емкость с водой и заполнила доверху мои смятые запылившиеся бутылки «Гейторэйд»; когда я пыталась ровно держать галлон воды, руки у меня дрожали. Я глотала воду, осушила все свои бутылки, выпив целый галлон – восемь фунтов воды. Я охладила водой голову, чувствуя подъем, прохладу и сытость.

На искривленной книжной полке между двумя запыленными канистрами я обнаружила тонкую черную папку. Внутри я нашла распечатанные на компьютере копии «Справочника по источникам воды» – списка мест на тропе, где можно обнаружить питьевую воду, – путешественники могли Взять Одну. Это была карта водных сокровищ, которая вела меня к чистой луже в тридцати футах пути, или колодцу, или к водопроводному крану в тени за пустым гниющим домом. Теперь я буду читать его внимательно, буду полагаться на него.

В папке также была тетрадь для сочинений, защищенная от песчаных бурь и дождя пакетом «Зиплок». Я раскрыла пакет и открыла тетрадь. Йог Пиво, Мисс Информация, Чернобурая Лиса, Холстомер, Джим Тюрьма, Хромой Норвежец. Они и десятки других записали свои благодарности, глупые шутки и истории и подписывались, дополняя тетрадь новыми прозвищами, полученными на тропе. Каждый отметившийся прошел такой же путь и пережил то же, что и я. Их записи были захватывающими, информативными и привычными для меня. Некоторые были удивительно смешными, другие просто выражали радость.

Тетрадка с прозвищами и записями называлась регистрационным журналом тропы – моим первым из многих. Я буду находить их на всем маршруте, некоторые – в холодильниках, заполненных бутылками с газированной водой, некоторые – на плоском камне или на перекрестках. В этой бескрайней пустыне, где телефонная связь встречается не часто, – мертвые участки могут длиться несколько дней пути – регистрационные книги информировали меня о том, кто ушел далеко, а кто находился рядом. Кого я могу догнать, когда и в каком месте. Они были своего рода телефонами путешественников. Я скоро узнаю, что, к сожалению, регистрационные книги были также лучшим помощником для мужчин, преследовавших на маршруте интересующих их женщин.

В одной записи путник по имени Кролик Джек описал, как повстречал в лагере «Старт» Крысу Тропы. Кто-то написал о встрече со знаменитыми «ангелами тропы» супругами Гендерсон, жившими севернее по тропе в Грин Вэлли и заботившимися об оазисе под названием Каса-де-Луна. Люди, которые встречались вместе на сборочном пункте, понимали общие шутки, и я им позавидовала. Я пожалела, что пропустила это. Я прочла книгу с прозвищами; каждая запись сопровождалась датой и временем прохождения, и я снова почувствовала одиночество. Часть меня жалела, что в тот день я повстречала Ледяную Шапку, а не какую-нибудь женщину. Тогда я бы нашла себе подходящую попутчицу, ведь теперь я понимала, что это обязательно должна быть женщина.

Я просмотрела список ходоков сверху вниз в поисках девушки, с которой я бы хотела быть и которая захотела бы быть со мной. Среди отметившихся я не нашла имен Ледяной Шапки и Эдисона – они еще не прошли. Все имена были незнакомы. Мне было трудно определить пол человека по имени; это могли быть как мужчины, так и женщины. Если Чернобурая Лиса была девушкой, она могла оказаться приятной и милой; для мужчины такое имя казалось хищным, как имя профессора с седой головой, который спал со студентками. Я этого не хотела. Я представляла себе кого-нибудь классного, кто мог идти вместе со мной; красивую занятную девушку, которая могла бы все обратить в шутку. Она бы была легкой, как птица; ее могли звать Синее Небо. У нее могла быть короткая стрижка, аккуратная даже здесь, и татуировка на ступне в виде компаса. И она бы спросила: «О чем беспокоишься? Что сегодня наденешь?» и посмотрела бы на свои единственные шорты и рубашку, прилипшую к ней, в пятнах пота и пыли. У нее, как и у меня, был бы один комплект одежды. «О, прекрасный выбор», – сказала бы она, улыбнувшись. Она могла бы заставить меня смеяться над жарой, оленьей травой, абсурдностью нашего приключения, нашими нескончаемыми страданиями. Вместе мы могли бы бросать камни в злых путешественников.

Я чувствовала себя все лучше, пьянея от выпитой воды, на подъеме от щедрой доброты безликих людей. Благородные незнакомцы были где-то здесь, любящие, готовые помочь. Я с благоговеньем подумала о существовании волшебства на тропе, настоящей магии. Я вовсе на старалась представить все. Я впала в эйфорию. Одиночество довело меня до отчаяния, но меня спасли люди.

В это утро я пошла дальше от чудесной воды, отдохнувшая и выспавшаяся. Тропа, проходившая по темной гальке, была необычно узкой – всего два фута шириной – и окруженной колючими растениями. Я шла в течение часа по земле цвета запыленной кости; казалось, что небо пустыни просветлело, я была спокойна и очень благодарна обстоятельствам. В тот день я прошла по тропе около 30 выжженных солнцем миль. Позади четко отпечатывались мои следы, всегда направленные на север.

Засияла первая звезда, слабая белая точка на бескрайнем черном фоне. Я бежала на север, вечерний воздух был прохладным и комфортным. Ночь наступила внезапно. Я выбрала для стоянки ровную песочную площадку среди скопления падуболистных дубов. Я поставила палатку – щелк-щелк-молния – готово. Сейчас на это у меня ушло две минуты. По крайней мере, в этом я стала самодостаточной. Я удобно разместилась в мягком спальном мешке и увидела в шелковой тьме пустыни далекий мерцающий свет. У меня от страха сильнее забилось сердце. В полусне я подумала, что это могли быть земляные огни. Свет перемещался рывками. Когда он приблизился, я увидела, что это был чей-то фонарь. Я надеялась, что это были Ледяная Шапка и Эдисон. Однако приближающийся свет принадлежал одному человеку.

Мне не приходило в голову, что прямо за мной кто-то идет. Мысль о стоянке вместе с незнакомцем напугала меня. Я лежала незащищенная в ночи, в пустыне не было никого, кого я могла бы позвать, чтобы защитить меня. Я быстро выключила свой головной фонарь и беззвучно залезла в спальный мешок, надеясь, что с тропы меня никто не заметит. Я молила бога, чтобы это был не мужчина.

Тень человеческой фигуры приближалась. Она склонялась вперед, опираясь на палки для ходьбы. Человек шагал так, как будто у него были сломаны ребра.

Это был хромой человек.

Фонарь на его голове ослепил меня даже через оливковую сетку моей палатки. Он остановился. Он не прошел мимо меня. Он не собирался идти дальше. Я останусь с ним наедине. Этот человек был как змея в темноте: опасная зеленая змея мохаве, а может быть – безобидная. Я не могла сразу определить.

Одна и напуганная, я хотела поговорить с мамой. Я хотела позвонить ей и сказать, что у меня все нормально. Я нашла свой сотовый телефон. В нем было две кнопки из четырех для вызова – я нажала МАМА. Цифровой набор не прошел. Сигнал был недостаточно сильным. Я снова нажала кнопку, но связи не было. Это была уже четвертая ночь на тропе, и каждую ночь, кроме прошлой, я пыталась дозвониться до нее, однако до сих пор мне не удавалось это сделать. Я беспокоилась, что мама не могла спать по ночам, зная только, что ее ребенок был в пустыне. Спутниковый телефон, который она послала мне, находился в двух днях пути в Уорнер Спрингс. Я свернулась калачиком в палатке. Я представила ее в Ньютоне, пытающуюся заснуть.

Я провела эту ночь, затаив дыхание, с напрягшейся шеей, и молилась в эту ночную темноту, чтобы у меня хватило сил оказать сопротивление, если кто-то расстегнет молнию палатки.

Я приготовилась собрать все силы, чтобы бороться за свою жизнь.

Я намеревалась встать рано, но все спала и спала. Я проснулась поздним утром, когда солнце уже светило ярко, и было жарко, выбралась наружу и увидела ботинки ночного человека возле моей палатки. Он расположился на стоянке в двух футах от меня.

Я покинула его и пошла по полю кустистой оленьей травы, оставлявшей бледные линии на моих лодыжках и коленях, миновала змеевидный кактус – причудливое высокое растение, похожее на дерево Джошуа, но более тонкое. После этой долгой ночи причины, по которым я покинула парней, показались глупыми. Я считала, что мне нужно было привести в порядок себя, прежде чем иметь дело с другими, но при этом путешествие в одиночку уже не казалось мне лучшим решением. Теперь я не старалась идти слишком быстро, потому что хотела, чтобы Ледяная Шапка догнал меня. Он бы отпугнул этого и других мужчин на тропе. Я не хотела вновь делать стоянку наедине с этим незнакомым мужчиной.

На повороте тропы я вырвала страницу из ежедневника и написала: Ледяная Шапка и Эдисон, пожалуйста, догоните меня, чтобы я могла наслаждаться вашим обществом! – Дикий Ребенок (Записку заберите). Рядом со своим именем я нарисовала сердце. Это мое имя, мой выбор. Я оставила записку прямо на дороге, придавив тремя камнями с неровными краями размером с кулак.

Я прошла через низкие горы Сан-Фелипе – одну из многих затерянных горных гряд, которые можно увидеть при полете над страной и потом уже не вспоминать о них. Наверху таких гор только ребенок может представить, что находится на вершине мира. Горы тянутся на десять миль, а затем становятся ниже. Они не впитывают воду; дождь стекает по их поверхности, проникает в самые глубокие складки, образует реки с крутым руслом, которые ищут выход и испаряются. Каждый сильный поток углубляет сток и вымывает породу.

Тропа Тихоокеанского хребта отмечена так же, как маршрут для конных путешественников – теоретически, лошади могут преодолеть весь маршрут, – поэтому крутизна тропы не может превышать десяти градусов. Плавные подъемы, плавные спуски. Сыпучая сухая земля проникала через сетку моих кроссовок, и мне приходилось все время вытряхивать обувь, которая заполнялась, словно волшебный кувшин. К носкам прилипали колючие шарики размером с горошину. Семена автостопщиков. На отметке 88,3 мили я вступила на горный хребет; оттуда я видела гору Орифламм на юго-западе и остроконечные горы на севере. Везде одинаковые. Тропа шла по хребту, несмотря на то, что такой маршрут не был эффективным. Хребет изгибался в виде буквы S, тропа на большой высоте шла на восток, на запад, снова на восток. Ферокактусы пурпуровые обрамляли тропу, они походили на колючие дыни, скопления пурпурно-зеленых шаров. Горы Грейпвайн представляют собой пыль на скалах. Страшные эхинокактусы, как дикобразы, покрытые длинными иглами, выпустили нежные мягкие пурпурные цветы; это было самое яркое и красивое место на сто миль вокруг.

Я сорвала один цветок и почувствовала себя ужасно. Я несла его 17 миль в потной ладони. Когда я выбросила его на пыльную землю после пяти часов перехода на север, цветом и формой он стал похож на ската. Чей-то крик внезапно прервал мое одиночество.

«Это девка, – услышала я. – Это она!» Конечно, это был Эдисон, а с ним – Ледяная Шапка. Мои парни появились, как горные козлы, на вершине травянистого бугра и бросились ко мне, как будто я очень их ждала. Когда они задыхаясь бежали вниз, чтобы догнать меня, рюкзаки бились об их спины. Их появление естественно вписывалось в окружающий пейзаж, они окружили меня в сухом поле, и я внезапно почувствовала себя в безопасности.

«Мы беспокоились о тебе», – сказал Ледяная Шапка. Его швейцарско-немецкий акцент показался удивительно чужим.

«А я о тебе», – сказала я, подтрунивая над ним.

Лицо Эдисона было влажно-грязным и блестело. Грязное. Счастливое.

«Теперь я рад, – сказал Ледяная Шапка. – Хороший день. Да».

Я тоже была рада. Мне не придется в эту ночь делить стоянку с тем человеком из ночи – или с куда более плохим незнакомым мужчиной.

Мы втроем пошли на север, опять вместе, и мне хотелось быть с ними, всегда идти с ними на север.

«Очень скучал по мне?» – спросила я Ледяную Шапку. Я ущипнула его за руку. Лицо мое горело.

«О, только посмотрите. Опасная девушка, – сказал Эдисон. – Какой ужас».

Я ударила по его рюкзаку и засмеялась.

«Мы скучали по тебе очень сильно, потому что мы тебя любим, и мы плакали и успокаивали друг друга, чтобы заснуть», – сказал Эдисон. Он шел впереди; я видела только его спину, но почувствовала в его голосе насмешку.

«Пошли вы, оба, – сказала я, – и спасибо».

Ледяная Шапка смотрел на меня, его глаза смеялись. Я чувствовала его взгляд на щеке, но не посмотрела ему в глаза.

Мы прошли еще шесть миль и оказались в песчаном каньоне на участке с высохшей травой, обширном, как африканская саванна. Круглые горы покрывала бурая трава, которая как полотнище трепетала на порывистом ветру. Время от времени я оборачивалась назад, ища взглядом хромающего мужчину, немного надеясь, что я замечу его в море травы, а он увидит меня с двумя молодыми уверенными мужчинами, сникнет и придет в замешательство. Скопления пыльных камней были разбросаны по горам с бурой травой, солнечный цвет окрашивал все поле в золотистый цвет; оно стало похоже на сказочное соломенное поле. В порыве большой радости я не подумала, что хромой мужчина мог не знать, что спал этой ночью по соседству с девушкой. На моем месте вполне мог быть другой мужчина. Для него я была лишь другим безликим путником, который раньше него сделал стоянку. На самом деле мое присутствие, возможно, дало ему почувствовать себя в большей безопасности.

Равнина казалась чужой, африканской. Здесь могли обитать львы, прячущиеся группами за белой скалой. В этой открытой степи было легко потеряться, если свернуть с тропы. Пройдя примерно три мили, мы увидели гору Игл Рок, поднимающуюся над горизонтом подобно живой птице. Мы остановились на отдых в ее тени.

Ледяная Шапка опять сказал, что волновался за меня.

Эдисон снова сказал, что я его раздражаю, как «пятое колесо». «Еще от тебя странно пахнет, – сказал он. – Как будто кровью».

«Кровью?» – спросила я. Я была напугана. Я больше не ощущала последствий изнасилования, ужасных кровавых семян. Но после замечания Эдисона я внезапно почувствовала себя виноватой, как будто лгала своей новой семье. Похоже, что, в конце концов, следовало рассказать им об изнасиловании. Внезапно я захотела поделиться секретом, который носила с собой, чтобы они могли помочь мне справиться. Я верила, что они помогут. Я надеялась, что они позаботятся обо мне и примут меня – скажут мне: «Черт с ними! Черт с ними со всеми!», и мы втроем будем диким племенем в центре пустыни, воинами, идущими вместе, сплотившимися в борьбе со всем миром. С ними я чувствовала себя спокойнее. Я думала, что хочу оставаться с ними всегда.

Затем, прежде чем я осознала, что мои слова могут обнажить мою душу, я сказала двум своим соплеменникам: «Я не я была. Я была изнасилована в колледже».

Эдисон бросил камень в пустоту. «Многие девчонки так говорят», – сказал мне Эдисон.

Слезы брызнули мне на ноги и стекали в пыльную почву. Мои уши горели. Эдисон говорил, но я не хотела слушать. Я старалась не слушать. Он был слишком близко ко мне, мое колено – в дюйме от его. Я не отодвигалась. Он рассказывал историю. Он говорил, что нужно научить меня, как устроен мир. «Все просто, – сказал он. – Слушай и запоминай».

Он рассказывал о своем городе и его проблемах. «Если вы белые, чертовы ниггеры говорят, что вы их все время насилуете». Это постоянно случалось в его городе в штате Теннесси. Он говорил, что они врали из-за денег, чтобы привлечь внимание, что им стыдно за «чертовых отвратительных людей» и все такое, и что они хотели верить, что могут себя уважать. Потому что изнасилование лучше, чем твой собственный долбаный выбор.

«Им следует знать, что никто не хочет иметь дело с их черными задницами».

У меня с языка было готово сорваться слово «невежда», которое я хотела бросить в него, но я почувствовала, что мой пересохший рот не способен выговорить его.

Каждая группа новых людей, узнававших меня, заставляла меня почувствовать угрызения совести. Моя история была постыдной. Мне всегда придется все разъяснять, смягчать, извиняться, скрывать или глубоко захоронить. Я очень ненавидела ее.

Наконец я посмотрела на Ледяную Шапку, но в его глазах я увидела прочный языковой барьер между нашими жизнями.

Я предположила, что все это так и останется. Навсегда – с этого момента. Эта семья тоже не понимала меня. Я была озадачена тем, что вновь обнаружила: после долгого времени скандирования «Изнасилование Это Не Моя Вина», некоторую вину я все же ощущала.

Чертовски много девушек говорят «изнасилование», я в этом уверена. После этого я больше ничего не сказала.

Мы все молчали на пути к Уорнер Спрингс. Мой стыд раскопали, он жил. Он таился внутри, я хотела раствориться в рассеянном свете, как тень. Мы прошли мимо школы в пустыне – территории выцветшей земли, огороженной забором из цепей; шлакобетонное здание было такого же грязного цвета. Пяти-, и восьми-, и тринадцатилетние дети играли. Один ярко-рыжий ребенок помахал нам рукой, его волосы были как оранжевая охотничья куртка, они были самым ярким пятном вокруг. Группа самых маленьких подбежала к ограждению из цепи; их крошечные носы и глазки выглядывали из-за зеленых металлических крестовин ограждения, маленькие пальцы обхватывали цепь, а один ребенок ее раскачивал. Они смотрели, как мы проходим мимо с яркими рюкзаками. Они знали, что мы были путешественниками – они проходили через их городок Уорнер Спрингс каждый апрель, год за годом, – но я думала, что они не понимают – зачем. Даже я четко этого не представляла.

Город Уорнер Спрингс – старомодный курортный городок западного типа, выстроенный вокруг чистых природных горячих источников. Это туристическая достопримечательность ушедшего поколения. Никаких обертываний морской травой, никаких массажисток или баров под небом. Никаких светофоров и одна выцветшая автозаправочная станция, модульное почтовое отделение, ставшее из временного постоянным, заваленное потрескавшимися коробками из-под обуви; путешественники брали здесь коробки для новых запасов продовольствия. Мы втроем подошли к зданию почты, соленые от пота и уставшие. Снаружи на пустой парковке в небольшой тени дуба мы увидели полдюжины развалившихся мужчин. Это были «дальноходы», которые пили пиво.

Мы заговорили с ними – Острая Горчица, Кролик Джек, Долина, Блейк, Ветка и Белый Носорог. Острая Горчица расположился возле горячего источника, пил пиво, бегал за пинтой «Бен и Джерри» к автозаправочной станции, а затем – за горячими такито; он провел здесь сначала день, потом два, потом неделю.

«Время пропадает в водовороте», – сказал он, передавая мне банку пива. Я держала ее в ладонях, не зная, что делать. Острая Горчица дотянулся до банки и открыл ее в моих руках: «Снимайте рюкзак. Передохните немного». Он сказал, что этот город был местом, точкой, отметиной.

«Но, – сказала я, – мне нужно зайти на почту». Мне нужно было получить посылку от матери с новыми запасами.

Он не слушал. Он разговаривал с Эдисоном, у которого в руках уже была открытая банка пива.

«А можно пить пиво на почте?» – спросила я, затем повторила, держа в руках теплое пиво; но меня никто не слушал. Я ждала, неловко постояла минуту, затем оттянула эластичный пояс шортов и прижала им свою банку пива к животу. Пояс удерживал ее на месте, и я осторожно вошла внутрь.

За стойкой неподвижно стоял мужчина. Раскрытый регистрационный журнал для «дальноходов» лежал на прилавке, точно такой же, как на книжной полке с водой. Его предоставили сотрудники почты. Я кивнула служащему, поблагодарила и пролистала журнал. Свобода – глупость. Мисс Информация, Йог Пиво – многие имена я уже видела. Также много было настоящих имен: Джек, Эндрю; расписался и Блейк, который находился снаружи. Это были люди, еще не получившие прозвища на маршруте. Я нашла Белл! – но увидела, что она была в трех днях пути от меня, может быть, на 80 или 100 миль севернее. Большинство людей делали ликующие записи – 100 миль позади, теперь дальше! Служащий почты спросил, откуда я.

«Массачусетс», – сказала я. Я чуть не добавила, что хожу в колледж в Колорадо, но врать не хотелось.

У служащего были бесцветные глаза. Он склонился ко мне, опершись выпуклыми локтями на прилавок. У него был хриплый низкий голос, и он сказал, что хочет сообщить мне что-то по секрету: «Ты слишком красива, чтобы быть вегетарианкой».

«О», – сказала я. Я посмотрела на коробку от мамы – забитую едой 15-фунтовую упаковку, – поблагодарила его и вышла. Я выходила, когда на почту входили Ледяная Шапка и Эдисон. Я избегала их глаз, хотя не думала, что они помнят разговор у Игл Рок – простая юношеская забывчивость. Я тоже очень хотела забыть. Я сердилась. Я была в замешательстве.

Снаружи на парковке мы все трое уселись на пожелтевшую траву и стали разбирать присланные вещи. Я потягивала пиво, которое мне вручил Горчица. Мама прислала мне 15 фунтов конфет «Вертерс ориджинал», сыра пармезан, вкусных маленьких шоколадок и крекеров «Каши ти-эл-си» – то, о чем я просила, а также сублимированную зеленую фасоль и ягоды, добавки с кальцием, о которых я не просила, но которые могли мне понадобиться. Мои продукты, в основном из продуктового магазина, были лучшими. Коробка Эдисона была странной. Ее заполняли бумажные стаканчики с шоколадным кремом «Бетти Крокер», вяленая ветчина и фруктовые конфеты «Гашерс». То, что не вмещалось в наши перегруженные рюкзаки, мы съели на месте, обменивая сладкое на соленое, как школьники. На дне моей коробки, защищенный двумя пакетами для заморозки «Зиплок», находился обещанный спутниковый телефон. Он лежал рядом с незаметным маленьким серебристо-серым устройством, о котором я, определенно, не просила. Я не знала, что это такое, и просто упаковала его в рюкзак вместе со спутниковым телефоном. Моя банка с пивом опустела, я на секунду опьянела.

«Это классное дерьмо, – сказал Эдисон, его рот был красным от вишневых конфет „Пец“. Он держал тунца в упаковке, которого прислали Ледяной Шапке. – Восемь „Пец“ стоит одной такой рыбы».

Мы бродили по городку с банками пива, блестевшими у нас в руках на дневном свете, купили мороженое «Кримсикл» на автозаправочной станции. Пыльный вечерний воздух проникал сквозь старую кружевную занавеску и грел мои освещенные солнцем щеки. Затем, обезвоженные, под тяжестью рюкзаков и пива мы доковыляли до «курорта», где вскладчину втроем заплатили 90 долларов за номер в деревянном здании. В номере были две двуспальные кровати. В чистой комнате я почувствовала себя грязной. Мне нужно было принять душ. Я нервничала, пыталась шутить и расслабиться. Мне было трудно вообразить, что я буду спать вместе с ними в одной спальне, я была в замешательстве и ненавидела себя. Я видела, как Эдисон молча расстелил свой спальный мешок на полу.

В присутствии парней я позвонила маме. Я еще не связывалась с ней с тропы. На этот раз сигнал телефона был четким; я нервно шагала и чувствовала напряжение. Я тянула время. Я нервничала в ожидании ее голоса. Я опасалась, что прежняя напряженность быстро вернет меня в прежнее состояние. Ледяная Шапка и Эдисон сидели на ковре и пили портвейн из прозрачной пластиковой бутылки.

Она ответила. «Алло? – сказала мама быстро. Ее голос звучал радостно, в нем чувствовалось удивление. – Алло, Дебби?» Услышав ее четкий высокий голос, я сжалась внутри, опустила голову, но быстро сделала усилие, чтобы выпрямиться. Я медлила и надеялась, что ребята не почувствуют мою неустойчивую подростковую сущность.

Я попросила прощения за то, что еще не звонила с маршрута: «У меня до сих пор не было связи. Я пыталась».

Без колебаний она предложила: «Ты еще можешь вернуться домой».

Все время я слушала молча.

Затем, без паузы, она спросила, получила ли я спутниковый телефон. Она сказала, что я должна всегда нести его с собой в водонепроницаемом пакете и защитной упаковке. Теперь она будет ждать моего звонка каждый вечер. Мне непременно следует звонить перед сном, иначе она не сможет заснуть. Я сделала вывод – она не спала. «Теперь ты можешь связаться с нами из любого места». Из пустыни, с далеких горных ледников, отовсюду я смогу позвонить родителям.

Затем она вдруг спросила, получила ли я продукты, которые она послала, понравились ли они мне, когда и куда мне нужно послать следующую посылку. Принимаю ли я мультивитамины? Хватает ли мне кальция? В каком состоянии мои кроссовки после всех этих миль ходьбы по песку и камням пустыни?

Я спросила ее, что за маленькое серебристое устройство было в ее посылке.

«А, да», – ответила она. Она объяснила, что это портативное устройство GPS из магазина REI. Она уже вынула его из коробки, установила литиевые батарейки, а папа загрузил в него все карты, которые могут мне понадобиться. «Теперь ты всегда будешь точно знать, где находишься», – сказала она.

Она также сказала, что теперь, когда я буду звонить ей каждый вечер, я должна буду сообщать ей свои координаты – широту и долготу. Мое точное расположение в глобальном мире.

Я осмотрела устройство, его серебристый пластмассовый корпус. Даже этот небольшой груз казался лишним. Я сказала ей: «Он мне не нужен». Мне не нужен был лишний вес. Я нажала на черную резиновую кнопку сбоку, увидев, как гладкий черный экран засветился зеленым светом. Зазвучала переливчатая мелодия, как в компьютерной игре, появилось с десяток черных знаков, которые крутились, увеличивались и образовали надпись печатными буками ПОИСКОВЫЕ СПУТНИКИ.

Я спросила, оставить мне его или отослать обратно.

«Где бы ты ни остановилась, – сказала она, как будто не услышав, – определи широту и долготу. Считай цифры, а я запишу их и перепечатаю».

По вечерам я буду звонить и сообщать о своих GPS-координатах, несмотря ни на что. Это было единственным требованием ее и папы. Они будут оплачивать мое снаряжение, отправлять мне новые кроссовки на адрес отдаленных почтовых отделений на маршруте, коробки с хорошей едой, а также будут продолжать оплачивать мою кредитную карту, которую вручили мне в колледже. Все, что от меня требовалось, – позвонить и сообщить, где я находилась.

Ребята продолжали выпивать. Эдисон стянул посеревшую от пота футболку и, положив ее на ковер, сделал большой глоток. Ребра у него были как у борзой собаки. Мама продолжала говорить. Я сказала: «Аг-га» и прошла в ванную комнату. В запотевшем зеркале я увидела, что мои лицо и руки потемнели от грязи и слишком сильного солнца. Я заметила, что немного похудела. Я ощупала рукой живот и внутреннюю сторону бедер – я нащупала пульс; мое тело уже было стройнее – и я ощутила чувство гордости. Я встала на бежевые пластмассовые весы, чтобы узнать свой вес.

Стрелка весов качнулась и резко остановилась, удивительно близко. Цифры, которые показывали весы, поразили меня. Мой вес был таким же, что и в начале учебы в колледже. До Джуниора. Я сделала свой выбор и всего за шесть дней сбросила все фунты, накопившиеся после изнасилования. Взгляните на меня. Мое тело стало прежним. Я почувствовала его необычную легкость. Это было удивительно. Я стояла в вечернем свете, глядя в зеркало ванной комнаты, мама была на связи. Я внезапно с радостью поняла, что уже преодолела сотню миль.

Мама все еще была на связи. Наконец я сказала: «Хорошо». GPS и спутниковый телефон сильно отяжеляли мой рюкзак, но связывали с внешним миром. Это были вещи, которые мне нужно было нести с собой защищенными и сухими. Мне приходилось нести бремя ее любви.

Эдисон лежал в спальной комнате с раскрытым ртом, на его пухлой щеке блестел след от спиртного. Во всем его стройном теле жир был только на щеках. Он передал мне большую бутылку с желто-коричневым вином. Я не знала, что это было. Я сделала большой глоток. Вкус был явно искусственным. Мама говорила: «Я люблю тебя, Девочка-куколка». Она пожелала мне хорошо выспаться этой ночью в кровати.

Я уже опьянела.

Я боялась заснуть в эту ночь. Я посмотрела на аккуратную кровать. Я сердилась; пьяная ненависть сжигала меня. Я не годилась для этого мира. Мир хотел, чтобы я была чище – девственницей, хотел, чтобы я ненавидела данное мне тело, была стройнее и чувствовала легкость в теле. Я не могла – черт с ними. Я сбежала в дикую природу, чтобы укрыться, но даже здесь я была вынуждена чувствовать нелюбовь к себе, задаваться вопросом о целостности своего тела после изнасилования. Даже на Тропе Тихоокеанского хребта я должна была противостоять невежественным суждениям мужчин обо мне. Это был чертов Эдисон. Я ему покажу.

Эдисон и Ледяная Шапка переоделись. На мне была старая одежда. Мы вышли в ярко-синие сумерки, чтобы найти на этом курорте термальный плавательный бассейн. Вечерний воздух стал прохладнее. Скоро станет совсем темно. В бассейне была прозрачная вода, покрытая мелкой рябью. Натриевые лампы отражались в мокром асфальте золотыми кругами, как упавшие солнца. Меня покачивало, шатало. Я сосредоточилась на светящемся круге желтого света. Со всех сторон бассейн окружала сухая земля пустыни.

Мной овладела сильная фантастическая ненависть. Я была выжата от необходимости реагировать на людские суждения, мне это было ненавистно, с меня хватит.

Я хотела лишить этих парней возможности самодовольно смотреть на меня, оценивать и судить. Делать выводы, что изнасилование было моей виной, моим постыдным поступком.

Шатаясь от выпитого, я решила нанести суждениям парней ответный удар, самым шокирующим способом, на который только была способна. Я стянула твердую от соли футболку, расстегнула грязный от пота лифчик, сбросила его на блестевший грубый мокрый бетон с множеством трещин. Парни стояли на сером бетоне и смотрели. В этом бассейне нельзя было купаться без одежды.

Я закрыла глаза, вдохнула через нос, почувствовала необычный подъем и свободу. Круги натриевых фонарей освещали мое сухое тело перед Ледяной Шапкой, Эдисоном и остальными, кто был здесь. Ледяная Шапка и Эдисон стояли в своих шортах не реагируя. Они не понимали, что я делаю, и глазели. Я не могла припомнить, когда в последний раз появлялась голой перед незнакомцами. Это было неловко, но в порыве эмоционального раздражения казалось необходимым.

Я, дрожа, спустилась в бассейн, слившись с черной водой. Незнакомцы вокруг зашевелились. Ласковая вода подействовала на меня отрезвляюще. Я снова стала разумной, трезвой, как будто проснулась посреди ночи и обнаружила, что вокруг меня находились люди. Я уже не ощущала своей силы. Я запаниковала. Я была в воде с незнакомцами, и моя открытость пугала меня.

Толстый мужчина развернулся и медленно, как поменявший курс корабль, поплыл, уставившись на мое голое тело. Я прижимала локти к груди, стыдливо прикрывала ее. Большой мужчина был лысым. Он плыл ко мне.

«Вы спасатель?» – спросил он. У него был протяжный южный акцент и не было бровей. Я задрожала в горячей воде. «Нет, – прошептала я. – Нет. Простите. Я не спасатель».

Он кивнул.

Я поняла, что большой лысый мужчина шутил. Отсутствие у него волос напоминало последствия химиотерапии, как будто в этих горячих источниках среди пустыни он проводил свои последние дни.

Я плыла в трансе. Я чувствовала себя плохо из-за своей наготы, пропало ощущение безопасности и силы, стабильности и защищенности.

Я хотела, чтобы Эдисон и Ледяная Шапка наконец увидели, насколько я открыта, даже через тонкую кожу грязной девичьей одежды. Как я бесформенна. Я ужаснулась. Моя сексуальность вызывала у меня неловкость, я потеряла над ней контроль и не могла восстановить его.

Парни должны увидеть.

Они спустились в бассейн, но оставались в дальнем углу, в тени, вдали от меня.

Глава 9

Дикие мечты

«Прошлой ночью ты хотела всем показать, что ты – плохая девочка», – сказал Эдисон. Я напряглась, чувствуя, как меня сковало под старым одеялом. Он лежал на полу, глаза у него были как серые камни, безжизненные. Он подробно описал, как я разделась догола в плавательном бассейне без какой-либо необходимости. Он сказал, что я вела себя как шлюха. Его глаза были непроницаемы: «Ты напилась, как шлюха».

Я моргнула и тупо уставилась на ступни Ледяной Шапки. Они свисали с кровати, большие и белые. Я видела, как они шевелились. Он перевернулся, чтобы посмотреть на меня.

«Ты пьешь слишком много. – сказал он. – Действительно, ты же должна знать свои возможности».

Я снова закрыла глаза. Его слова обожгли меня внутри, как мазок ядовитой краски, пометившей меня, – они меня предали.

В красной пелене закрытых глаз я воспроизводила события прошлой ночи. Я разделась догола перед мужчинами. Была пьяной. В трезвом утреннем свете я пыталась вспомнить, почему я это сделала. Полная открытость показалась мне тогда единственным способом правильно представить себя, но сейчас это, напротив, казалось диким поступком, который характеризовал меня.

Я почувствовала тошноту и слабость от обиды. Я больше не хотела, чтобы Эдисон был рядом. Я проснулась в кровати, а рядом был он, бросал в меня несправедливые слова; они ранили, и мне нужно было от этого уйти. Я его просто ненавидела. Находясь во враждебной темноте закрытых глаз в этот солнечно-горячий день, я очень хотела сама уязвить Эдисона, прямо сейчас, дать ему почувствовать себя так, как чувствовала себя я.

Но я ждала уважения от того, кого сама не уважала. Эдисон не был достоин уважения. Я лежала в кровати, очень уютно и комфортно, протрезвевшая. Я впервые увидела, что могу воспрепятствовать неуважительному отношению к себе. В состоянии гнева я начала понимать всю абсурдность того, что позволила этому парню стыдить меня. На полу Эдисон расплылся, как лужа воды, его левая щека и левая сторона лица были розовыми, словно внутренности, на них отпечатался рисунок ковра. Он пыхтел, даже когда спокойно лежал.

Я попыталась встретиться глазами с Ледяной Шапкой, умоляя и нуждаясь в его поддержке, но его глаза были стеклянными, в них не было света. Я почувствовала, что Ледяная Шапка предал меня, как у Игл Рок, когда Эдисон повел себя грубо и низко, а Ледяная Шапка ничего не сказал. И сейчас он не обращал на меня внимания. Мне было интересно, как бы он воспринял мою наготу, если бы не все эти ребята, которые вызвали у меня чувство стыда.

Я не могла идти с ними дальше.

В тот день Ледяная Шапка, Эдисон и я вышли из Уорнер Спрингс, однако мы уже не были вместе, во всяком случае, все было не так, как при восторженном и безобидном новом знакомстве. Когда я шла из города по крутой горе с Ледяной Шапкой и Эдисоном, меня охватывало безразличие, я тяжело дышала. Я проиграла в своей голове момент, когда у Лайв Оук Спрингс я склонилась к Ледяной Шапке, и мое согнувшееся тело было лишь в нескольких дюймах от него. Я ощущала его взгляд, чувствуя, что он направлен на меня, как это было возле озера Морена – решительный взгляд. Свернувшись рядом в маленькой палатке, мы ощущали тепло ног и рук друг друга. Я чувствовала запах его пота и солнцезащитного крема, ощущала его дыхание, твердое бедро близкого парня, который меня возбуждал. Я вспомнила бьющийся электрический импульс между нашими руками. Я чувствовала, что на меня смотрит парень, который понял, что на меня стоит смотреть. Я хотела, чтобы он запомнил мое лицо и не забыл его. Я хотела, чтобы он дотронулся до моей щеки и сказал, что я красивая.

Его бедро приблизилось ближе к моему, мы слегка и полностью касались друг друга. Наконец я посмотрела на него. По выражению его глаз я поверила в то, что красива.

Я хотела, чтобы он любил меня.

Я с сожалением понимала, что он видел меня не такой, какой бы я хотела быть.

Он не проявлял свою любовь или сочувствие, которые были мне нужны, хотя я заслуживала эту любовь, и когда-нибудь какой-нибудь парень даст ее мне. Даже если я ее еще не нашла, я скоро найду ее.

Я начинала себя жалеть.

Выбираясь, как по американским горкам, из города, я ощутила напряжение и беспокойство, когда Ледяная Шапка подошел слишком близко. Его тело отталкивало меня. Я быстро отвела свои глаза от его глаз, когда они случайно встретились. Все это утро Ледяная Шапка со мной не разговаривал.

Пройдя первые десять миль после выхода из города, мы поднялись на 1500 футов и вошли в густой лес. Хотя было тяжело, я шла к высокому хребту, возвышавшемуся над пустыней. Ребята следовали за мной, не отставали. Эдисон остановился, чтобы перевязать шнурки. Ледяная Шапка остановился и ждал. Я не остановилась, но, напротив, ускорила шаг. Мы перешли через пересохший ручей Агуа Кальенте Крик, далеко позади от меня парни казались черными точками. Затем, пройдя еще четыре мили на север, мы перешли через приятно журчавшую развилку ручья, серебрившегося на солнце. Ледяная Шапка и Эдисон догнали меня и наклонились, чтобы напиться. Я заполнила свои бутылки водой, засунула их в опустевший рюкзак и побежала. Я не попрощалась.

Я пересекла дорогу Лост Велли Роуд – на земле было написано: «Не Наша Тропа» – это была другая, старая проселочная дорога, хотя знака не было, я все поняла. Я бежала в расстроенных чувствах, жалея, что рассказала этим парням, почему я отправилась в путешествие. Находившиеся в миле от меня Ледяная Шапка и Эдисон для меня как будто не существовали. На этой тропе можно идти самостоятельно и оставаться на расстоянии одной мили от других, идущих с такой же скоростью, и никогда их не увидеть. Я шла сама по себе мимо сосен Культера, источавших запах ванильного мороженого. Их громадные шишки размером с футбольный мяч как камни лежали на тропе – твердые и тяжелые, по пять фунтов каждая, самые крупные деревья во всем мире. Я пнула одну ногой и почувствовала боль в пальце.

Я прошла несколько миль. Я прошла большое расстояние. Однако через несколько часов я сбавила шаг, не замечая, что кремовое небо стало розовым и потемнело. Где-то позади я услышала крик Ледяной Шапки: «Дикий Ребенок!», но ускорила шаг, чтобы уйти подальше. Я больше не хотела его, он все разрушил. Но затем он тоже прибавил шаг, приблизился и догнал меня. Эдисона с ним не было.

«Ты хорошо идешь, – сказал Ледяная Шапка. Он старался быть хорошим. – Ты хороший ходок». Его влажное от пота худое лицо было похоже на скульптуру. От него исходил запах соленой воды, сырого морского осадка. Не как от маменькиных сынков, пахнущих смесью алкоголя и Axe Эффекта. Он стоял рядом, но между нами лежало бесконечное пространство.

«Мне пришлось бежать, чтобы тебя догнать». Он похлопал меня по плечу, довольно сильно, как будто я была его товарищем по команде. Он понимал, что делает что-то не так.

Я хотела рассердиться, но при этом была тронута тем, что он бежал, чтобы догнать меня. Я уже забыла, чего хотела. Мой гнев и стыд от прошлых дней исчезли. Никакие его слова и поступки не могли затмить мое влечение к нему. Я развернулась и пошла, чтобы он не видел, как я улыбаюсь.

Он молча шел за мной. Я знала, что он знал, что причинил мне боль. Я продолжала идти спиной к нему, не разговаривая.

«Давай оторвемся от Эдисона», – предложила я, удивляясь своим словам.

Он ничего не ответил, но мы продолжали вместе идти на север. Он старался идти рядом со мной, а не впереди или сзади, хотя тропа была узкой. Он спросил, была ли я в команде болельщиц, когда училась в старшей школе. В его голосе звучала надежда. Я ответила, что не была, я была спортсменкой сама. Я бегала кросс по пересеченной местности, усердно занималась и показывала хорошие результаты. Но летом перед последним классом у меня раздались бедра и грудь – я набрала 20 фунтов, – и результаты стали хуже. Меня перевели в юниорскую команду школы. Я получила травму и прекратила выступать на соревнованиях.

Ледяная Шапка рассказывал, как занимался гонками на горных велосипедах профессионального уровня. Это было круто и страшно. Он был вторым в Швейцарии в возрастной категории от 17 до 19 лет, но сильно упал, получил сотрясение мозга и уже не смог ездить так же быстро. После этого у него появился страх. Он стал бояться – стал не таким уверенным, когда велосипед подпрыгивал, и терял контроль над собой. Он сказал, что не чувствовал этого; он совершенно не изменился. Он настаивал на этом. Но он не мог отпустить тормоза. Постепенно он потерял всех спонсоров. После десятка неудачных гонок он решил бросить спорт.

Я не могла себе представить, как он перенес такой удар. Ледяная Шапка обрел свою страсть – как Джейкоб, решил заниматься тем, чем хотел, трудился, чтобы достичь этого, но все ушло как сквозь пальцы. Мы говорили о гонках и о том, как хорошо быть в форме, в лучшей форме, побивать свои лучшие результаты и побеждать. Когда мы с Ледяной Шапкой шли в тишине в этот прохладный вечер после захода солнца, я составила список того, что хотела сделать.

Я стала представлять, что именно я хочу найти в своей жизни за туманным горизонтом Тропы Тихоокеанского хребта. Я воображала, что меня избрали президентом класса в 2012 году в колледже Колорадо, что меня там любили. Но в действительности в августе начнется новый осенний семестр, а я даже не записалась на курсы. Я даже больше там не числилась.

Мои мечты стали фантастическими. Я всегда хотела стать писателем. Я представляла, что участвую в «Ежедневном шоу» с телеведущим Джоном Стюартом, на котором обсуждается моя новая книга о женщинах и достижениях. Я вообразила, что пью чай с Салманом Рушди за столиком в нью-йоркском кафе. Я видела свое лицо на обложке «Интервью мэгэзин» – великолепную фотографию, на которой я снята с контактными линзами и профессиональным гримом и выгляжу красиво, такой, какой меня мог видеть только Джейкоб. Презентация моей книги пройдет на Тихоокеанском побережье Сан-Франциско в здании с большими стеклянными стенами и головокружительным видом на вершину скалы. Я опубликую эссе «Личная история» в еженедельнике «Нью-Йоркер». Все в Южной средней школе Ньютона узнают об этом. Я представляла себя красивой и уверенной женщиной, признанной писательницей, известной своими сильными рассказами, которые делали мир лучше. Я очень хотела, чтобы Эдисон увидел во мне такую женщину.

Огромное пространство между мной и этими целями казалось непроходимым и невообразимо диким. Непонятная и ненужная ходьба до случайного указателя среди сосен – ничто не ждало меня в лесах на юге Британской Колумбии. Я знала только то, что хотела писать рассказы. Я хотела говорить без перерыва. Я хотела, чтобы меня слышали.

Внутренне я улыбнулась.

Наконец вместо того, чтобы составлять список Дел, Которые Я Не Смогу Сделать, и верить, что я не способна их выполнить, я намечала жизненные пути, на которые надеялась выйти из леса, в котором так или иначе закончится Тропа Тихоокеанского хребта.

Я посмотрела в отрешенные глаза Ледяной Шапки и увидела его по-новому. Для него было сильным ударом потерять свою прежнюю скорость, утратить шанс совершенствоваться и побеждать – в таком молодом возрасте. Я это понимала. Я рассказала Ледяной Шапке о своем брате, о том, как я гордилась Джейкобом, выступающим за бейсбольную команду «Метс». Ледяная Шапка немного напоминал мне брата. Но потом я поняла разницу и сказала: «Я сожалею». Я ущипнула его за локоть: «Может быть, все наладится?»

Он слегка прибавил шаг, и мне пришлось перейти на бег, чтобы не отставать. Мне казалось, что он рассердился, но я почувствовала, что в нем что-то перевернулось. Его глаза сузились – в них чувствовалась решительность.

Мы вошли в лесок из мертвых и сухих хвойных деревьев со стволами медного цвета. Ледяная Шапка обогнал меня и шел, ускорив шаг. Я позвала его, подтрунивая: «У нас гонка?»

Ночь поглотила нас. Мы не снижали скорость. Мы шли, выставив перед собой руки, как зомби, через паутину, которая с удивительной скоростью появляется на тропе после заката солнца. Паутина была липкой, но не страшной. Я нашарила головной фонарь в своем рюкзаке и зажгла его, чтобы не спотыкаться о камни и корни. Паутина блестела. Затем мы что-то услышали – как будто постукивание палки? – а потом голос: «Ребята!» Мы оба остановились.

«Черт, подождите» – Эдисон вышел на свет, щурясь и громко дыша. Он сразу признался нам, что никогда не ночевал один под небом, и заявил, что не собирается начинать это делать в «такой заднице». Люди в пустыне – подонки, никто не знает, чего можно от них ожидать.

Было ясно, что он был очень напуган.

Я посмотрела на него. Я полагала, компания Пустынного Майка соблазнит его. Он мне надоел, я убежала от него, но, черт возьми, я просто не могла от него избавиться. Другая женщина на моем месте завопила бы, гневно сказала, чтобы он отвалил, что она больше не хочет его видеть, но у меня не было сил так гневаться, он мне был почти что безразличен. И я посмотрела на него. Мне он надоел, и я была готова. Готова отомстить, сказать, каким он был идиотом, показать ему, что с меня хватит и что для него я неприкасаема. Я надеялась, что он сникнет, почувствует силу и поймет, как ошибался на мой счет. Твердая как сталь, я наконец была готова к борьбе.

«Там никого нет, – сказала я ему. – Можешь полностью расслабиться». Затем я развернулась в сторону Ледяной Шапки. Я смотрела на Ледяную Шапку, чтобы получить одобрение на побег.

Эдисон в ответ лишь пробормотал: «Чертова девка».

Я надеялась, что он в ответ скажет что-то такое ужасное. «В чем дело?» – сказала я. На этом можно было закончить. Но вместо этого мои глаза выбросили яд. Наконец-то я бросила ему вызов.

«Я не ходок по долбаным ночам», – сказал Эдисон так громко, что слово «долбаным» отразилось эхом. На этом все закончилось.

Я снова пошла на север по тропе. Ледяная Шапка замялся, переступая с ноги на ногу, глядя мне вслед. В этот момент он должен был сделать выбор. Но он не пошел за мной. Я уходила от Эдисона, а Ледяная Шапка предпочел остаться. Поэтому я покинула и его.

В эту ночь я остановилась на ночлег одна. Мне было немного холодно, но я не боялась. Внутри палатки я не думала о том, что потеряла их обоих. Я слушала музыку своего отца, чувствовала, что буду красивой, ощущала себя победителем и бунтарем. Затем я стала писать. В темноте в своем ежедневнике я написала карандашом: Сочинительство – это способ жить, воплощая необузданные мечты.

Для меня это было самым правдивым – самым обнадеживающим из того, что я успела записать на тропе.

На следующее утро я проснулась поздно, не зная, где были парни – впереди или позади. В минувшую ночь я писала в призрачном лунном свете несколько часов. Новое утро было холоднее, в мелкой пыли и на желтой траве блестел иней. Я поежилась и улыбнулась. «Привееееееет! – крикнула я, ожидая эхо, но не услышала его. – Яааааа свободна».

В этот прохладный день я миновала Комбс Пик, Туле Каньон, Туле Каньон Крик, дошла до шоссе «Пайнс-ту-Палмс». Небо светилось, как синий леденец. Я дошла до дороги к середине дня, голодная и ослабевшая, но при этом испытывала радость и ощущала заряд энергии. Шоссе было широкое и пустое, я пробралась сквозь толстую изгородь для коров, чтобы выйти на него.

На расстоянии я увидела темневшую группу сидящих людей. Шестеро «дальноходов» собрались под коричневым тентом, закрепленном, как провисшая крыша, на трех низких кустах дубильной толокнянки и рюкзаке. Подойдя ближе, я увидела, что среди них была одна девушка. Я подбежала, нагнулась, чтобы присоединиться к ним в золотистой тени. Но группа меня не приняла. Один посмотрел вверх, сквозь меня на безмолвные сухие горы.

«Эй? Эй!» – Я кивнула девушке, первой увиденной мной за долгое время. У нее были белые, как у ребенка, волосы, она была тоненькой, словно танцовщица, и сидела, аккуратно подогнув под себя красивые ноги. Мягкая соломенная шляпа закрывала ее глаза. Она напевала мелодию, пришивая заплату на пустой рюкзак. Она посмотрела на молодого парня с оливковой кожей, похожего на турка, и сказала: «Эй, Белка. Готово». Она перекусила нитку зубами и даже при этом выглядела элегантно.

Она была единственной женщиной в группе и самой старшей среди всех – ей было лет 27, может, даже 30.

Мужчина с оливковой кожей наклонился и взял у нее залатанный рюкзак. Он поблагодарил ее, потом опять и опять, наверное, раз десять. Они не обращали на меня внимания.

«Я Дикий Ребенок», – сказала я, желая, чтобы меня признали. Я наклонилась поближе к женщине: «Как вас зовут?»

Она ответила, не глядя на меня: «Чернобурая Лиса».

«О, Чернобурая Лиса!» Это было ее имя, о котором я думала после первой регистрации в журнале! Мне хотелось задать ей много вопросов: «Вы откуда?» Она сухо ответила. Она жила на Гавайях. Она занималась йогой и танцевала. Она работала на тихоокеанских пароходах. Здесь была ее новая команда. Все они встретились в первый день на тропе, значит, это была судьба.

«Многие люди встречаются в первый день», – сказала я.

«Эй, Белка, – сказала она тихим мелодичным голосом. – Тебе надо попить».

«Спасибо», – сказал он.

Чернобурая Лиса протянула ему бутылку «Налджин». «Пить надо до того, как почувствуешь жажду», – сказала она, пока он глотал воду. Эта группа была командой, хотя в действительности я не почувствовала, что эти мужчины близки друг с другом. Они вели себя так, будто были обречены быть вместе после встречи; я видела, как они держатся вместе, но меня занимала только Чернобурая Лиса. Все в группе крутились вокруг этой девушки. Наконец она взглянула на меня. Ее глаза были как бирюзовый лед, красивые, непривычные для этого места. «Что-то хочешь, дорогая?»

«О, ничего», – сказала я, радуясь, что наконец привлекла ее внимание. Мне нужно сказать что-то умное, подумала я. Ее глаза были огромными, цвета моря; две горящие лампы. Она казалась мне идеальной женщиной на тропе. Она казалась такой, какой я хотела стать. «Ребята, я могу пойти с вами?» – сказала я, хотя не думала об этом спрашивать.

«Конечно, дорогая», – сказала она сразу. Кто-то дал мне четвертинку большого вкусного чизбургера, еще горячего, с расплавившимся оранжевым сыром. Он пах как чизбургер в закусочной «Джоннис ланченет» в торговом центре Ньютона. «Ты подгорела», – она передала мне солнцезащитный крем «Банана Боут», от которого пахло летним лагерем.

Я размазала его по щекам, шее, груди и ногам, одновременно чувствуя, что меня и приняли, и исключили, как девушку, присоединившуюся к секте с целью ее изучить. Чернобурая Лиса была в центре общего внимания.

Я чувствовала, как другие смотрят на нее, говорят с ней, и ощутила приступ зависти. Чернобурая Лиса в моих глазах была сильной женщиной, какой хотела быть я.

«Мама должна была научить тебя, что пользоваться солнцезащитным кремом надо прежде, чем ты сгоришь», – сказала Чернобурая Лиса тихим низким голосом.

«Простите», – сказала я, слишком громко, прищурив глаза.

В тот вечер я стала лагерем вместе с Чернобурой Лисой, Белкой и четырьмя другими парнями, имена которых смешались у меня в голове. Я точно не знала, как кого зовут. Мы развели костер, говорили о других «дальноходах», которых встречали, дурачились. Никто особо не говорил о своей жизни до выхода на тропу. Я путала имена мужчин, отчего они обижались, но мне совершенно не хотелось знать больше об этих невзрачных парнях. Но когда Чернобурая Лиса, прищурив глаза, смотрела на меня с неодобрением из-за того, что я путала имена, я чувствовала себя неловко. Я спросила Чернобурую Лису о Гавайях: «Вы там родились?» Она в ответ сказала только: «Нет». Мы спали на мягкой сосновой хвое в том месте, которое Чернобурая Лиса в то утро определила в качестве общей нашей стоянки – мы остановились здесь без лишних вопросов.

В тот вечер, уютно расположившись в теплом спальном мешке в палатке рядом с палатками Белки и Холстомера, я позвонила маме. Я положила GPS на пол палатки и ждала, когда появится надпись о связи со спутником и мои координаты. Я шепотом продиктовала их маме по телефону, она закричала: «Говори громче. Я не слышу тебя!» Я говорила шепотом: «Тихо, мама! У меня лопнут перепонки!» Я сообщила ей свои координаты, и она их повторила. Я знала, что она их записывала, и пожелала ей добрых снов.

Я крепко спала той ночью, чувствуя безопасность даже рядом с этими мужчинами. Их палатки стояли рядом с моей, а веревки от тентов и палаток сплелись в замысловатую паутину. Я поняла, что Чернобурая Лиса всех их контролирует. Еще я чувствовала кончиками пальцев, что Чернобурая Лиса не хочет, чтобы я была здесь с ними. Эти мужчины были ее, а не моим окружением. Она была моей зеркальной копией, немного измененной, перевернутой, старше, крупнее и более приспособленной к сосуществованию с группой мужчин. Я бы была их пешкой. Она была их королевой.

Эти мужчины отправились по тропе с надеждой получить сексуальную свободу в дикой природе с дикими девушками, где нет правил. Но девушек было мало. Оставалось много незаполненного пространства. Мужчина мог идти неделями, не встретив ни одной женщины. Засунутые в перегруженные рюкзаки презервативы замерзали по ночам и портились. Неповрежденные оказывались бесполезными. За месяцы длинного пути по вулканическим землям северной Калифорнии коробки для мусора пеших туристов заполнялись старыми испорченными презервативами, которые они выбрасывали за ненадобностью, пройдя тысячу миль.

Такая арифметика. На каждых пятерых мужчин на тропе приходится одна девушка. Половина женщин идет со своими мужчинами. Поэтому соотношение одиночных девушек к одиночным мужчинам составляет один к десяти. Такова действительность маршрута. Быть девушкой здесь значит быть окруженной желающими мужчинами.

Я бросила колледж, чтобы уйти от безрассудных молодых парней, но, убежав от них, оказалась среди орд таких же. Я нашла странное место на земле, где мужчины множатся, а женщины делятся: на десять мужчин одна женщина. Тем не менее я справилась с угрозами колледжа.

На следующее утро, пока еще никто не вышел и не собрал свою палатку, я ушла от них. Мне не нужна была Чернобурая Лиса и ее команда слюнявых неудачников. Я побежала от них и снова обрела себя. Мне не было страшно. Просто они были мне не нужны.

День был голубовато-бежевым – как на пустынном пляже. Открытое пространство. Мне было интересно, где сейчас Ледяная Шапка и Эдисон и не ушел бы Ледяная Шапка от Эдисона ко мне, если бы я больше походила на Чернобурую Лису. И смогу ли я когда-нибудь стать такой же сильной, как она.

В одиночестве я шла без остановки – вошла в зеленый оазис и вышла из него в голую пустыню. Зашла в святилище сосен. Пошла вверх по незатененному отрогу. Там не было воды. Я блестела от пота, руки казались отполированными и стройными. Я находилась на вершине Южной Калифорнии. Здесь я ощутила свою сексуальность: постройневшая девушка шла на север. Я могла бы быть актрисой. Я могла бы участвовать в «Ежедневном шоу», рассказывая о своем последнем персонаже с разбитым сердцем. Я чувствовала, что готова очень долго идти одна.

Я шла по узкому хребту. На востоке в Палм Спрингс виднелись зеленые поля для гольфа. Сюда ведет шоссе «Пайнс-ту-Палмс» – на курорт Палм Спрингс. Богатые жители Лос-Анджелеса едут в пустыню, в долину среди заснеженных гор, и бьют по мячам для гольфа. На западе раскинулись обширные предгорья. На севере передо мной виднелись ледяные барвинковые вершины Сан-Хасинто. На тропе появились цветущие растения. Их цветки были как солнечные закаты, розовые, с оранжевым центром и тончайшими желтыми кромками. Хребет стал шире, он больше не был тонкой кромкой, стал ниже и выступал как сплошная извивающаяся гора. Я прошла мимо скопления свисающих цветков, похожих на оранжевые китайские фонарики, красивых на фоне бежевого моря.

Я пошарила в сетчатом отделении своего набедренного кармана в поисках конфет и обнаружила, что осталась всего одна. Самая последняя арбузная «Джолли Ранчерс». Я не поняла, как так вышло – их было так много. В гостинице с отцом я отделила все арбузные конфеты «Джолли Ранчерс» от других и аккуратно уложила их в рюкзак. Сейчас я до конца расстегнула молнию на кармане и заглянула в него. «Нет-нет-нет», – сказала я громко. Как это произошло? Я также любила вишневые конфеты и взяла их с собой, но это не утешало. От них не было ощущения прогулки по лесу и зеленым полям за бейсбольной площадкой, пока Джейкоб играл.

Мое лицо сильно горело. Ноги мерзли. Я с удивлением обнаружила, что карабкаюсь по блестящему и белому как пух снегу. Иней блестел на иголках одноцветных пихт, а под ногами лежали шишки желтых сосен. Кристаллы льда скапливались в наносах под сухими холодными камнями. Я шагала по бескрайнему блестящему плотному снегу. Я карабкалась, поднималась вверх, а тропа уже больше не была тропой – то была лишь широкая полоса следов.

Я осмотрела следы. Среди них не было следов Ледяной Шапки с закрученными спиралью кружками, я их хорошо знала. Я поднялась на три тысячи футов, но этот переход по скалам совершенно не отпечатался у меня в памяти, и мне казалось, что я только что попала в горы Сан-Хасинто – снежный мир над Южной Калифорнией.

Склон горы, по которому я шла, стал круче, идти было неудобно, так как правая нога ступала ниже, чем левая. На некоторых участках тропа сужалась до одного фута, почти пропадала. Я боялась, что она совершенно исчезнет. Если ее не будет, я окажусь на крутом и скользком от мороза склоне среди огромного дикого пространства. Этот участок тропы казался опаснее других. Я не боялась, что потеряюсь здесь; я полагала, что всегда могу вернуться назад. Но пока в этом месте была тропа, я не чувствовала себя слишком беззащитной. Однако мои шаги стали неуверенными. Вершины вечнозеленых деревьев на три фута ниже моих ног казались острыми и жесткими. Затем они стали ниже меня на 15 футов, затем – на 30; с такой высоты четырехэтажного здания можно разбиться насмерть. Могло что-то произойти, и мне неоткуда было бы ждать помощи.

Я растерялась. В панике и раздражении я смотрела на белый снежный склон. Снег хорошо сохраняет следы, но здесь не было ни одного. Я взглянула вниз, вверх, снова вниз, отчаянно разыскивая тропу, путь вперед.

Я скользила на смертельном склоне, лед был гладким и голым. Если бы я была скалолазкой, оснащенной всем тем, что рекомендовала книга «Альпинизм. Свобода гор», мой рюкзак был бы под завязку набит толстыми альпинистскими веревками, карабинами, подошвами со стальными шипами, которые крепятся к пластиковым ботинкам для лучшего сцепления; я бы наладила страховочную систему с узлами на веревках и при каждом шаге протыкала ледяной наст ледорубом, чтобы не провалиться. Однако я была суперлегким «дальноходом», и у меня были лишь кроссовки, безрассудство и личный опыт.

Снежный желоб сверкал как лезвие. Я пробиралась вперед. Удар ногой, нога проваливается, я делаю шаг. Я медленно поднялась выше. Ноги устали и дрожали. Я почувствовала, как сдавило мою грудь. Я хотела, чтобы здесь была тропа, я бы смогла пройти по ней, вскарабкаться наверх, хотя это было неправильно и не привело бы меня туда, куда нужно.

Но я застревала. Я поворачивала ступни и нащупывала безопасное место, ощущая сквозь кожу пульсацию в ногах. Внизу, казалось, близко, достижимо находился город Палм Спрингс – гигантский желтый драгоценный камень, блестевший сквозь дымку. Я бы могла соскользнуть к этому Янтарному Городу. Он будет как Изумрудный город – главная цель Дороти Гейл, только существующий на самом деле. Может быть, мне следовало побежать туда – вниз по склону через снег и колючки и, наконец, принять душ. Я была грязной, лодыжки забрызганы слякотью, волосы сбились в клубок. В бакалейном магазине должны быть огромные пакеты «Джолли Ранчерс» исключительно с арбузным вкусом. Затем я бы отправилась в Ньютон. Домой, в кровать, в сладкий сон.

Эти мечты грезились мне наяву, и я не знала, что Палм Спрингс – это классическая ловушка.

Путники погибают, стремясь к этим золотым огням. Как я вскоре узнаю, это происходит каждый год.

Они могут заблудиться, замерзнуть или удариться при падении с высоты; они видят огни Палм Спрингс и идут на них. Они совершают свою главную и неисправимую ошибку. Они не возвращаются на тропу по хребту, а спускаются вниз. В заросли. К волшебной ловушке города, в которой гибнут упавшие путешественники. Им приходится спускаться вниз на десять тысяч футов через кустарниковые дубы, идти вниз по утесам с острыми выступами. Вода здесь есть, но ее мало, и они могут никогда не наткнуться на нее. Здесь не встретишь запасы воды в бутылках, не будет чуда тропы. Город всегда кажется ближе, чем на самом деле. Путешественнику, даже в хорошей физической форме, с хорошими картами и галлонами воды, понадобится три-четыре дня, чтобы доползти до него. Однако они теряются среди деревьев и утесов, голодные, сходящие с ума. Они валятся от голода и жажды и плутают. Они идут без сил. Через скалу.

В день выхода на пенсию 19 апреля 2005 года Джон Донован по прозвищу Морской Бриз отправился от калифорнийской границы с Мексикой. В францисканской миссии Сан-Диего-де-Алкала, на своей последней стоянке перед пограничным знаком, он нашел тихий уголок и зажег две свечи, одну – защитнику путешественников святому Христофору, другую – святому Антонию, покровителю заблудившихся. Он вышел на тропу и целенаправленно шел до 6 мая, когда на него обрушился снег в горах Сан-Хасинто. Он пробирался в снежную бурю на вершину хребта, там, где была я, и пропал. Исчез.

Сообщество «дальноходов» немногочисленно, и гибель каждого воспринимается как тяжелая утрата. Морской Бриз был «дальноходом», и он пропал. Через четыре года «ангелы тропы» и первопроходцы все еще вспоминали его странное исчезновение. Я слышала про него в Уорнер Спрингс, в лесу, в придорожных барах встречавшихся городов. В журнале регистрации в пяти милях южнее Айдиллуайлда легенда о нем была вписана как предупреждение:

В офисе шерифа округа Риверсайд не поняли всей трагичности этой ситуации. Они лишь заявили: «Может быть, он просто захотел исчезнуть». Пропажа однодневных туристов или отдыхающих в выходные дни для них была понятна, но они не понимали «дальноходов» на Тропе Тихоокеанского хребта: они не относились серьезно к тому, что кто-то из них не приходил к конкретному сроку на исходный пункт или не забирал посылку на почте.

Каждого, кто приходил в приют путников «Хайкер Хевен», спрашивали, не видел ли он Джона, известного как Морской Бриз… Беспечные ходоки, идущие на север и наслаждавшиеся жизнью, совершенно не вписывались в историю с этой нераскрытой трагедией…

В ночь перед исчезновением мистер Донован стоял лагерем с группой, но он не был ее «постоянным участником»… ходоки изучали свои карты и доставали компасы, чтобы выбрать маршрут на следующий день, но мистер Донован не участвовал, он оставил это без внимания. Когда они покинули лагерь и продолжили путь, мистер Донован собрался не так быстро, как те, с кем он останавливался. Последние, кто его видел, думали, что он шел позади, и совсем не знали о том, что он пропал… Фактически много дней никто не знал, что он исчез…

На Сан-Хасинто погибло много людей; это обширный участок, чрезвычайно скалистый и крутой, с головокружительными высотами и длинными переходами. Горы известны ледяным покрытием в начале сезона. Тех, кто пропадает, просто никогда не находят. Может быть, вы знаете, что, когда искали Джона, наткнулись на череп путешественника, пропавшего несколько лет назад.

Мы позже узнали, что он умер до того, как было замечено его отсутствие, и, конечно, прежде чем вызвали поисково-спасательную команду.

Я вижу каждый год очень много путешественников, которые идут на тропу без хорошей подготовки: с неподходящей едой, без воды, карт, одежды и укрытия, с беззаботным и самоуверенным отношением к пути.

Запись была подписана именем «Уголок», известной также как Донна Анна, самым любимым «ангелом тропы» на Тропе Тихоокеанского хребта, матроной приюта «Хайкер Хевен».

Читая эту страницу, я была поражена бестактностью Морского Бриза, его вызовом и отрицанием других. У меня не было с собой карт, и я часто заглядывала в карту Ледяной Шапки; я ощутила одиночество, хотела быть одна, хотела «быть потерянной». Меня поразило, насколько я, девушка, была похожа на этого пропавшего погибшего мужчину. Я остановилась, стараясь определить для себя правильный путь к многообещающим огням, мигающим вдалеке.

Через год после исчезновения Морского Бриза, 6 мая 2006 года, Брендон Дэй и Джина Аллен решили подняться на фуникулере Палм Спрингс в горы Сан-Хасинто. Они оба были из Техаса; это была их вторая встреча, а раньше они встречались на музыкальном фестивале «Коачелла». Внизу, возле своей гостиницы в Палм Спрингс, они могли плавать в бассейнах в тени пальм, играть в гольф на свежих зеленых лужайках с отдыхающими из Лос-Анджелеса. Всего через десять минут езды в фуникулере они уже стояли на высоких снежных горах, под ними расстилался большой каньон Чино. Находясь в этих горах, немного восточнее города Сэддл Джанкшн, ошеломленные Дэй и Джина смотрели вокруг и улыбались. Они бродили по горному плато в радиусе 500 метров от широких ровных троп. Они не намеревались уходить далеко от вершины. Они хотели совершить дневную пешую прогулку без еды и воды и без укрытия – у них ничего с собой не было. Но затем они услышали внизу звук водопада, свернули с тропы и пошли вниз, чтобы сделать фотографии.

Согласно статье в журнале «Турист», «они шли какое-то время на голоса, но обнаружили, что преследуют эхо». Затем они попытались идти на север к фуникулеру, но им пришлось еще дальше спуститься по склону. «Гора толкает вас вниз, – заявил Брэндон репортеру „Туриста“ Биллу Донохью. – Это как китайская ловушка для пальцев: чем сильнее вы стараетесь выбраться, тем труднее это сделать».

Прошло четыре дня и четыре ночи. Католичка Джина Аллен молилась богу. Как и Морской Бриз, она молилась святому Христофору и святому Антонию. Затем, ниже по склону, среди деревьев они увидели желтый рюкзак. Внутри был журнал с отметкой 6 мая – прошло лишь несколько дней! Они думали, что кто-то мог быть рядом. Они думали, что их спасут. Но скоро они поняли, что запись была сделана год назад. Журнал принадлежал Джону Доновану.

Они запаниковали. В желтом рюкзаке они обнаружили пластиковый мешочек, заполненный спичками. Брэндон собрал сухие лозы, листья, ветки и стволы, чтобы развести сигнальный костер. Огонь затрещал. Дым сочился в небо небесной рекой, белый и густой. Он скрыл рюкзак, землю и деревья. Загорелись деревья. Небо снова стало как серый пух.

Однако огонь не скрыл Джона Донована. Его тело лежало ниже, в 50 ярдах от отчаявшихся влюбленных, в спокойной луже с камнями, покрытыми мхом, у подножия высокого заповедного водопада.

Появился вертолет, он летел низко в дыму. Он кружил: Джина посылала воздушные поцелуи; вертолет спустил веревку и поднял их лебедкой, забрал, спас им жизнь.

Это было одним из чудес тропы. Спички Морского Бриза, его огонь, его жизнь спасли их.

Все водные потоки со склона собирались в общем водоеме внизу. Заблудившиеся и изнуренные путники спускаются по этим потокам, потому что по ним идти легче, чем по вершине хребта. Несмотря на запутанную сеть тропинок, водопадов, скал, по мере спуска потоки сливаются, ослабевают; еле заметные тропинки соединяются, расширяются и переходят в одну тропу – единственную, естественную проторенную дорогу. То, что Морской Бриз, Брэндон Дэй, Джина Аллен и бесчисленное число других блуждающих путников попадали в никуда по одному и тому же склону, не было совпадением.

Было то же время года и то же место – снежный тихий майский день в горах, – как в день исчезновения Морского Бриза. Я впервые посмотрела вперед, действительно посмотрела. Прежде чем я стала сбиваться с тропы и до того, как зовущий Янтарный Город усилил мою надежду, а его горячие огни не проникли в мой мозг и не сжигали его, я обратила внимание на непонятную тень, извивавшуюся между далекими деревьями. Я глубоко дышала.

Внезапно я ясно поняла, что тропа не исчезла; она была здесь, шла через смертельный желоб, тонкая, но отчетливая. Без сомнения, моя дорога, это нельзя было отрицать. Я не сбилась с пути. Я всегда знала дорогу. Если бы только я удосужилась осмотреться. Я не заблудилась – только испугалась.

Мне нужна была безопасность, чтобы кто-нибудь меня поддерживал и защищал – может быть, Ледяная Шапка. Я не хотела оставаться одна в опасности.

Однако другого пути не было. Мне нужно пройти через снежный желоб.

И я попыталась идти; я ступала легко, смотрела вниз на вершины деревьев и белые скалы. Снег под гладким льдом скрипел. Тропа была скрыта, но теперь ее направление было понятно. Она шла прямо через склон – над высоким желобом.

Я подумала, что падение здесь равнозначно гибели.

Я подумала, что это его история, не моя. Я не буду на его месте, не заблужусь и не останусь навсегда одна.

Мне нужно было вернуться в мир, найти обратную дорогу в мир, найти кого-нибудь, кому могу доверять и кого могу любить. Я твердо была уверена, что не умру здесь одна. Я собиралась найти свое место, безопасную территорию, свою любовь.

«Ты справишься, Дебби, ты справишься», – сказала я громко.

Я сделала большой шаг по гладкому склону. Носок моей кроссовки отпечатался на льду, там, где я встала. Нога у меня дрожала. Я никак не могла сделать следующий шаг. «Хорошо, хорошо, – говорила я себе. – Хорошо». Я уставилась на переднюю ногу, чуть не падая и стараясь сдержать равновесие, нога сильно тряслась. Я не глядела на спуск глубиной 50 с лишним футов, но видела бездну. Всей своей правой стороной я чувствовала открытое пространство.

Еще десять шагов и все, говорила я себе. Одна десятая уже пройдена. Хорошо. Десять маленьких шагов. Я снова шагнула – второй шаг – и тут же сделала третий, два резких усилия. «Ты смогла это, Дикая», – сказала я, чувствуя, как колотится мое сердце. Еще семь шагов, может быть, даже шесть. Тогда я посмотрела вниз. Я наклонилась вперед – руки были опущены к снежной поверхности – и поскользнулась, быстро покатилась, забила ногами и остановилась.

Я находилась на середине склона. Я была в порядке. Ноги и колени уперлись в снег, пробив ледяную корку. На бедре была кровь от пореза острой кромкой. Кровь выглядела как красный лишайник на льду. Я была в порядке. Мои бедра были розовыми, как у ребенка, и пульсировали, щиколотки горели и тряслись.

Если бы я не смогла задержаться, я бы набрала больше скорости, набила шишки, свалилась на камни и разбилась. Я бы погибла.

Я стала пробираться обратно наверх к цепочке своих беспорядочных следов в ледяной корке и преодолела 12 или 15 футов, на которые скатилась; льда на пути больше не было. Я пробралась назад к верху желоба, на середине пути, пробивая носком кроссовки плоский ледяной выступ и нащупывая прежний след, ставила ступню в отпечаток размером с ладонь, переступала, выпрямляла шаткие колени, выпрямлялась сама, опять дошла до деревьев; кровь у меня кипела, еще текла из раны, но я была уже в большей безопасности.

«Счастливая девочка, Ребенок». Благодаря своим красивым счастливым звездам.

Я шагала по сухой тропе, медленнее и осторожнее. Я остановилась и села. Я подожду кого-нибудь, кто меня догонит. Прошло всего около десяти минут, и из-за деревьев вышел мужчина. Ледяная Шапка. И Эдисон. Боже. Спасибо, боже. Они были не так далеко. Они мне слишком надоели, однако теперь, на крутом снежном поле, это чувство исчезло. Гнев по отношению к Эдисону ослаб с нашей последней встречи, забылся, его заглушили мой сильный страх и одиночество. Мне больше не была ненавистной мысль о том, чтобы идти вместе с Эдисоном; сейчас я даже не хотела его потерять. Тропа с ними казалась намного безопаснее, чем одинокое блуждание до самого конца.

Эдисон толкнул меня: «Я прошел с парой одних и тех же парней всю Аппалачскую тропу, – сказал он. – Мы прошли от чертовой Джорджии до Мэна вместе. Вот так все и случается». Он ткнул меня в верхнюю часть спины локтем. «Мы мушкетеры на длинной дороге, – сказал Эдисон, теперь схватив мой локоть; я вывернулась из его захвата. – На этом пути».

Мне стало интересно, означало ли это, что он теперь хорошо относится ко мне.

Мы шагали вниз, все время вниз по Тропе Тихоокеанского хребта, радуясь, что снова идем по сухой земле, радуясь телам друг друга. Мы спускались вниз в город Айдиллуайлд у тропы.

В городе мы опять сняли один номер, но на этот раз с гостиной, в которой стояла выдвижная кровать, и отдельной спальной комнатой, дверь которой запиралась. Она была просторная. Ледяная Шапка, казалось, чувствовал себя неуютно в этом пространстве; он не смотрел на меня, а встал на колени в маленькой кухне и стал вычищать мусор из своей чистой сине-желтой ноши.

Упаковки с брикетами мюсли, обернутый в пленку его европейский сыр, старый полиэтиленовый пакет, плотно забитый промасленными упаковками крекеров из муки грубого помола и пачками от хлебцев «Васа». Он казался слишком поглощен своим занятием, но при этом покраснел. Я тоже зарделась. Эдисон стянул с себя футболку, бросил ее на диван, снова взял.

Мы все знали, что будет дальше. Ледяная Шапка и я разделим постель.

Глава 10

Волшебство на тропе

Ледяная Шапка мылся в душе. Я расчесывала волосы. Я принимала ванну, пока он брился. Хотя мы потягивали красное вино – я ощущала его приятное тепло, – глаза мои не затуманились. Ледяная Шапка повязал банное полотенце вокруг талии, и через промежуток между занавеской душа и белой кафельной стеной я видела, как он наклонился к зеркалу. Я согнулась в ванной и терла руками щиколотки, соскребая грязь; в воде образовывалась коричневая пена. Быстрым ударом ноги я ударила занавеску, и она приоткрылась. Я гладко побрила ноги и отмокала в ванной, чувствуя тепло и спокойствие. Я ждала, когда он заглянет через занавеску, но Ледяная Шапка смотрел в зеркало, на пол – только не на мое обнаженное тело.

Эдисон ушел из номера. Я не помню, как он ушел. Ледяная Шапка закончил бритье и вернулся в спальню, чтобы разобрать рюкзак. Снаружи погас свет – маленький город погрузился в темноту. Одна в ярко освещенной ванной комнате, я завернулась в полотенце. Я вдруг занервничала, как будто должна была выступать с речью, но позабыла ее. «Я так пьяна», – сказала я через дверь в ванной, хотя это было не так. Я сообщила ему это, чтобы снять с себя груз ответственности за то, что я собиралась дальше сделать. Я уже решила, что, по крайней мере, хочу поцеловать его и чтобы он меня обнял. Я удивилась своему желанию. Я ощущала груз стыда не только от изнасилования, но и от секса. Меня это смущало. Я не была готова взять на себя ответственность за решение, если я пересплю с ним. Я хотела сделать трезвый решительный выбор, сказать «да», но я не могла сделать это сама.

Я вышла в спальню. Темно-синяя рубашка Ледяной Шапки лежала маленькой горкой на коврике. Его бежевые нейлоновые брюки аккуратно висели на спинке стула. Мои маленькие розовые шорты и футболка лежали на полу ванной комнаты, намокая в луже воды, которую я неаккуратно пролила. «Ты, наверное, хочешь повесить вещи, а?» – спросил он, но я пропустила его слова. Я выключила свет в ванной комнате, и мы вместе оказались в темноте.

Ледяная Шапка был в кровати.

«Иди ко мне», – сказал он; я этого хотела и так и сделала. Я думала, что потеряла доверие после изнасилования, я сомневалась во всех мужчинах, боялась, что они будут добры и нежны, если я дам им то, что они хотят, но могут потом среагировать плохо, если я скажу «нет». Но я доверяла Ледяной Шапке. Он постоянно относился ко мне уважительно на протяжении всех 200 миль, и я наконец не чувствовала угрозы. Впервые после изнасилования я снова хотела довериться мужчине, может быть, даже иметь секс.

Я поцеловала его. Он поцеловал меня, его язык прижался к моему. Я лишь три раза в жизни целовалась французским поцелуем. Мне это нравилось, но я беспокоилась, что делаю это плохо.

«Я плохо целуюсь», – извинилась я в его рот.

Он лишь приятно улыбался и сказал: «Не разговаривай. Получай от этого удовольствие, хорошо?»

Я сказала «хорошо». «Хорошо, хорошо, хорошо, так хорошо».

Я почувствовала теплый разряд между нашими телами от этих первых поцелуев. Он спустился ниже, к моей шее, моей стучащей груди; я глубоко дышала и расслабилась.

Когда он нежно и вопрошающе стал гладить мое бедро, я улыбнулась. «Да, хорошо», – сказала я ему, глаза мои горели. В первый раз после изнасилования несколькими месяцами раньше я была с кем-то. Мне было интересно, когда после изнасилования я смогу начать сексуальные отношения. Я чувствовала, что во мне что-то не так, если я хочу, чтобы меня трогали после изнасилования, – я думала, что это вызовет отвращение, но сейчас я ощущала тепло и возбуждение. Сейчас я была в постели с кем-то нежным, кто знал и понимал меня. Я решила выяснить, как долго при этом я буду чувствовать себя комфортно.

Я почувствовала, что увлажнилась внутри. Его глаза, его желание подогревали меня. Я ощущала свою красоту. Он ласкал меня пальцами и при этом сильно прижимал к себе. Меня никто, кого я знала, так хорошо не ласкал. Меня возбуждало желание кому-то довериться. Я чувствовала себя безопаснее с Ледяной Шапкой, ощущала, что он смотрит на меня не так, как другие парни, лучше – он уважал меня.

Его пальцы действовали уверенно, играючи, это было удивительно. Я лежала безопасно в постели с парнем, это было восхитительно. В эту минуту восторга я поняла, что хочу, чтобы он меня целовал и целовал, и трогал меня, ласкал талию, и живот, и клитор, что было чудесно, – но без секса. Я готова была сказать «остановись», и тогда бы он меня послушался. Я улыбнулась, я знала это.

Он сделал слабую попытку, но я отодвинулась. Я боялась, что ему это нужно было сделать обязательно. Я боялась, что это расстроит его. Тогда я сказала: «Тсс, Ледяная Шапка. Давай остановимся».

Он сразу остановился, и мы спали как дети. У нас не было секса.

Я подумала, что когда-нибудь смогу с ним заняться этим, когда-нибудь скоро. Это казалось невероятным. Я теперь определенно знала, что могу сказать «нет», и он остановится. Кроме того, я чувствовала красивую силу выбора. Я знала теперь, что удерживало меня от желания отдаться ему полностью: сначала я должна убедиться, что он – мужчина, который будет уважать мой отказ.

Я проснулась. Я потихоньку возвращалась из воздушного сна. У меня на щеке отпечатался след волос его груди. Мне было так хорошо под его согнутой ногой. Я вспоминаю, как была в том номере горного городка с парнем на долгом маршруте. Часы показывали, что был уже полдень. Обычно я чувствовала сожаление от того, что потеряла так много дневного времени, но не в тот день. Время бежало. Я лежала и светилась – поглощенная магией прошедшей ночи, чувствуя сильную связь со своим любовником.

Я села на кровати и натянула свою футболку, обнаженная под простынями. Ледяная Шапка собирался.

«Ты постройнела», – сказал он, завязывая свои большие кроссовки. Они плохо пахли.

Я смутилась, ощущая теплоту, радуясь, что он заметил. «Мой вес примерно 115 фунтов», – соврала я, отняв фунтов десять.

«Не думаю, – сказал он. Он поднял брови: – Твой вес больше».

Он никогда не будет мне врать. К сожалению.

Снаружи в свете дня Эдисон сидел на крыльце рядом с грудой камней. Он собрал их и бросал в деревья. Он не поздоровался и не обращал на нас внимания, и мы все неловко стояли и молчали. Эдисон это почувствовал. «Мы» означало теперь – я и Ледяная Шапка.

Все же Эдисон остался с нами. Он не ушел, а Ледяная Шапка никогда не просил его об этом. И вот мы втроем отправились дальше по самому опасному участку тропы – крутому спуску длиной 9500 футов вдоль горы Сан-Хасинто. Это был первый скалистый пик, который мы, «дальноходы» на север, повстречали. Это был самый высокий горный спуск среди 48 более низких. Пик возвышается над пустыней, как окаменевшая тень, прочная и твердая. Отправляющиеся на Эверест альпинисты тренируются на его северном склоне, который нам нужно было преодолеть. Это был хребет Фуллера, наш печально известный спуск.

Мы должны взбираться в том месте, где шел погибший Джон Донован.

Эдисон, Ледяная Шапка и я карабкались по крутому склону. Мы дошли до Сэддл Джанкшн, в поту и напряженные. Я оступилась и упала, но встала, опершись ладонями о влажные камни.

«Тупая сука, – сказал Эдисон. Он смеялся: – Посмотрите, этим утром она горделивая сучка».

Я стояла, качаясь и прищурив глаза. Затем все же улыбнулась. После ночи с Ледяной Шапкой в одной постели и зная, что все было слышно и что я могу сказать «нет», слова Эдисона ничего для меня не значили.

Он был для меня посмешищем. Я не чувствовала ни гнева, ни обиды, ничего.

Я почти не слышала его.

Но вот сверху Ледяная Шапка замахал руками. Он быстро ушел вперед, но теперь остановился. «Ты не должен с ней так разговаривать», – крикнул он вниз на отличном английском языке, его акцент был незаметен на расстоянии. Он побежал вниз быстрыми шагами и скачками и крепко схватил меня за руку. Пульс в моей ладони участился, тело расправилось. Рука Ледяной Шапки была гладкой и сухой, и горячей – я опять потекла. Я не взглянула на легкую усмешку Эдисона.

Над нами возвышались горы, серебристо-голубые, с пятнами теней, как на луне. Эдисон скривил губы и ничего не сказал; мы все продолжили путь. Ветер сдувал нас. Я подбежала к Ледяной Шапке и зацепилась за него, чтобы удержать равновесие. Я чувствовала себя под его защитой. Ледяная Шапка теперь шел рядом, а Эдисон намного ниже, сжавшийся до размера пятна.

В тот вечер Ледяная Шапка и я установили наши палатки наверху, севернее Сэддл Джанкшн, на длинной площадке, обеленной снежными заносами. Показался Эдисон, мокрый от пота и блестевший в золотистом свете заходящего солнца.

«Ставь там», – сказал ему Ледяная Шапка, указывая вдаль на другую сторону площадки. Он, защищая меня, говорил Эдисону, чтобы тот поставил свою палатку в другом месте. Он сделал на меня заявку. Эдисон отошел. Он поставил свою палатку вдали, в месте, закрытом от нашего взора деревьями. Мы знали, что он никогда раньше не останавливался на ночевку один. Он боялся, мы видели это по его напряженной походке. Его походка умоляла нас: «Нет! Подождите». Но мы не среагировали. Это был последний раз, когда мы его видели. Я знала, что так будет. Здесь палатка Ледяной Шапки касалась моей. Наши крепежные веревки пересекались. Мы погасили фонари и долго потом шепотом рассказывали друг другу истории через тонкие стены палаток.

Последнее, что сказал Ледяная Шапка в ту ночь в туманном воздухе, было: «плохой конец». Через черное пространство между нашими палатками он рассказал мне реальную историю. Он говорил шепотом, его голос становился хриплым и глухим, когда он произносил «последняя гонка». Это была история о досрочном окончании его спортивной карьеры. Он не плакал, но слова доносились до меня как тихие короткие вздохи.

Через месяц после падения и сотрясения мозга, вопреки предписаниям невролога, Ледяная Шапка возобновил тренировки на велосипеде. Он очень хотел восстановить свою скорость, тонус мускулов и бесстрашие; через час езды на велосипеде он почувствовал сильную головную боль. Ему пришлось остановиться. Боль прошла, но позже, в тот вечер, когда он сел выполнять домашнее задание, вернулась. Он поспал. Это не помогло. Он не мог сконцентрировать свое внимание. В ту ночь он не смог заснуть.

Он снова пришел к неврологу, который сказал ему, что такое преждевременное напряжение повредило его мозг. Из-за своей нетерпеливости он спровоцировал дополнительную травму мозга. После этого, из-за этой неисправимой ошибки, у него возникли головные боли и проблемы со вниманием в школе, он не мог сконцентрироваться на словах, на чем-либо вообще. Он очень хотел вернуть свое бесстрашие, но вместо этого лишь повредил свой разум. Ему не могло стать лучше. «Ну и что теперь? – спросил он меня. – Все равно я бросил школу».

«Ты все же можешь вернуться в школу», – сказала я ему. Я спросила его, что он хотел изучать.

«Карты, – сказал он. – Скалы».

Я заснула, представляя, как Ледяная Шапка сидит за поцарапанной партой, вычерчивая топографические кривые, пыхтит, преодолевая свою неумолимую головную боль.

В ту ночь мне приснилось, что Джон Донован не умер. Он все время жил со своим желтым рюкзаком. Он питался большими желудями и живицей. Джон. Джон со свечами безумной надежды и своим одиночеством.

2 мая, 2009 г. Дир Спрингс, Калифорния, 184,3-я миля Мой первый целый день наедине с Ледяной Шапкой.

На следующее утро раннее солнце проникло в наши полотняные домики, когда мы собирали вещи; ветер пробегал между двумя кучами сосновой хвои, сталкивался со снегом и охлаждался, белый солнечный свет согревал наши тела и руки, все вокруг было горячим. Ледяная Шапка собрался первым, у него все было готово, и он ждал меня, чтобы отправиться в путь. Мы оставили Эдисона, и он в одиночку будет пересекать хребет Фуллера. Мы зашагали вниз по склону; камни на тропе блестели пластинками слюды. Земляная тропинка петляла, возвращаясь, пробегала вниз по хребту Фуллера через снег, затем через лес низкорослых дубов, а потом выходила в пустыню на воздух c температурой 105 градусов по Фаренгейту (40,5 °С).

Ледяная Шапка прогнал Эдисона, и тот больше не вернулся. Он заботился обо мне так, как я не могла позаботиться о себе. Он шагал рядом, подстраиваясь под мой шаг, хотя для него привычнее было идти быстрее. Он катился со мной по тающей земле. Мы шли вниз вместе, глотая кислород и мили пути, спустились на 700 футов. Эдисон будет в гневе. Казалось жестоко и невероятно, что мы бросили его на хребте Фуллера. Он будет пинать камни и трястись, описается от страха. Может быть, это станет для него уроком. Он пожалеет, что был такой задницей по отношению ко мне.

Тихую пустыню огласили громкие голоса птиц и заполнил шум ветра. Ледяная Шапка напряг слух и понизил голос. Посреди пустыни вчерашний, охлажденный льдом ветер и холодный гранит казались сказкой, в которую мы оба попали. Теперь мы были внизу, где могли свободно дышать – только мы одни – и идти по тропе через бесконечное пространство.

С Ледяной Шапкой пустыня больше не казалась суровым и заброшенным миром. Она была чистой и величественной, как океан, по которому мы могли идти, как открытое море.

Это был наш мир с населением в два человека.

Мы подошли к красной жестяной коробке, засунутой под куст. Я остановилась, повернулась и взяла качающуюся руку Ледяной Шапки, мы поцеловались. Мы были серьезными, впечатленные тем, что это происходило здесь и что мы были здесь вместе. Джон Мьюр как-то заявил, что эта сторона гор Сан-Хасинто, которую мы пересекали, является «самой высокой сценой во всем мире». Я этого почти не видела.

Я надеялась, что Ледяная Шапка – мой парень. Я не была, однако, в этом уверена. Если это так, значит, он первый мой парень. Когда мои одноклассники пришли на выпускной вечер, танцевали, назначали первые свидания, я была в Аппалачах в штате Нью-Гемпшир, прокладывая тропу вместе с единомышленниками из Клуба Аппалачских гор. Никто меня не пригласил.

Мне было интересно, нравлюсь ли я Ледяной Шапке так же, как ему нравилась красивая девушка с кожей цвета кофе со школьной фотографии, которую он носил с собой. Мне было интересно, продолжал ли он ее нести.

Мы прошагали еще 20 миль, наступил закат цвета бархатцев и шелковый синий вечер. Мы играли в 20 запрещенных вопросов из серии что-ты-уже-делал-проказник, просто беседовали.

«Ты когда-нибудь занимался сексом?» – наконец спросила я. Мы шли сейчас рядом, не как обычно.

«Я да, – ответил он. Он усмехнулся: – Ты когда-нибудь испытывала оргазм?»

Я не испытывала. Я никогда не чувствовала себя легко и счастливо с парнем до изнасилования. Я никогда не влюблялась. Я ответила: «Нет».

Он смотрел на меня и широко улыбался: «Мы это исправим».

3 мая. Пустыня, Калифорния, 209,6-я миля

С Ледяной Шапкой я пересекала огромные горные поля, которые были как внезапно застывшие океанские волны. Высокие белые ветряки стояли на горизонте, мы взбирались вверх и спускались, взбирались и спускались по плавным песчаным волнам, бесконечным волнам, ветряки становились больше и выше. Мы были крошечными людьми в метрополии ветряков, их огромные лопасти крутились на высоте 2000 футов, разгоняя чистое небо.

«Я ненавижу ветряки», – сказал Ледяная Шапка, когда мы проходили мимо массивной стальной опоры одного из них, широкой, как дом, и высокой, как небоскреб.

Я улыбнулась: «Почему?»

Он посмотрел наверх. «Это громкие машины для нас, – заявил он. – Я ненавижу ветер». Он надул рот, но, посмотрев на меня, раскрыл его в улыбке. Я подумала, а не глупый ли он. Ветряки были слишком белыми и близкими, чтобы их ненавидеть.

Тень каждого ветряка представляла собой широкую темную полосу. Тени образовывали рисунки на горах, как неясные ветки, скрывающие прохладу. В желудках у нас заурчало, голод заставил нас остановиться, и мы сделали короткую стоянку в тенистом основании ветряка. Я съела брикет мюсли. Съела еще один. Я съела целую коробку крекеров и полфунта сыра. Я постоянно испытывала голод. Умирала от голода. Мне приходилось съедать 5000 калорий, которые были нужны телу, чтобы поддерживать свой вес, хотя меня тошнило от этой сухой туристской пищи. Мне хотелось съесть молочные смеси «Кримсикл». Мне хотелось цитрусовых фруктов. Я хотела всего того, чего у меня не было.

Я вынула тетрадку и начала составлять список: «Все, что ты ненавидишь», – подшучивая над ним. ДАНИЭЛЬ НЕНАВИДИТ:

Номер 1: ветряки

Номер 2: ветер

На следующий день небо было цвета матового барвинка, облачное. Солнца не было видно, воздух был ярким и наэлектризованным, готовым вспыхнуть. Мы вышли на широкую грунтовую дорогу, туманную, как во сне, покрытую мягкой пылью, которая поднималась облаками позади меня.

«Прости, – сказала я Ледяной Шапке, который продолжал идти близко, поднимая пыль. – Дай мне немного пространства».

Я обернулась к нему, он был темный от пыли. Она пристала к его поту, как смола. Он не смотрел на меня. Он вытаращил глаза. Он был как под гипнозом. Похож на чокнутого.

«Продолжаю идти к тигру», – сказал он, куда-то показывая, не замечая меня, очевидно, не ощущая металлического привкуса пыли. Он казался вполне счастливым. «Гляди сюда!» – Он потряс своей вытянутой рукой.

Я обернулась, чтобы посмотреть, и у меня вырвался вздох – он был прав. Перед нами, как элегантный спортивный автомобиль, стоял тигр, большой и умный. Он был красив. Я замерла. Я крепко зажала глаза и открыла снова, не способная ответить. Я увидела, что он был, слава богу, в длинной клетке – я отмерла. Затем я увидела льва из Сахары с гривой, подобной кочке золотистой травы. И еще, конечно, медведя, горбатого гризли. Все они были дикими, свирепыми и ужасными, но они сидели в клетках.

«Что это такое?» – крикнула я. Тигр, лев и гризли встрепенулись и стали смотреть. Они все глядели на меня. Но никто не произвел в ответ ни звука.

«Не обеспокой их, – сказал Ледяная Шапка шепотом, нервничая. – Ты слишком шумишь здесь. Садись смотреть», – сказал он.

Я села. Он тоже опустился и сел, и мы смотрели, как они шагают, и потягиваются, и встают на бетонном полу; лев чихнул.

Я не понимала, что это было, для чего. Клетки стояли прямо у нашей извивающейся тропы. Первым медведем, увиденным мной на долгом пути по дикой природе, стал медведь в клетке. Рядом с тигром. Рядом со львом размером с лошадь, который, к моему изумлению, чихал.

«Для фильма», – сказал Ледяная Шапка.

«Что?» – сказала я.

Он передал мне открытый путеводитель и ткнул пальцем. Мы находились в лагере дрессировки диких животных для съемок в голливудских фильмах.

«Это знаменитый тигр», – опять сказал Ледяная Шапка.

Было ощущение, что дикую природу ограничили, попрали, посадили в клетку. Огромные сильные животные, которых лишили их дикого достоинства.

Мне стало грустно и страшно. Люди, которые на первое место ставят свои желания, отняли у них свободу. В отблеске серебристых прутьев клеток я увидела то же железное насилие, бездушное превосходство, которое позволяет людям спокойно забирать тела и жизни других, как это произошло со мной, когда оказалась в ловушке под Джуниором. Мой насильник противопоставил несколько минут собственного наслаждения всей моей жизни.

Я наконец-то стала восстанавливать силы и радость в дикой природе; мне хватило сил выбраться из клетки, в которую он меня посадил, бежать из ловушки. Но у них не было такого выбора. Какими бы могучими они ни были, у них не хватит сил высвободиться и восстановиться физически. Я поняла, что счастлива, оказавшись в лесах, выйдя из клетки изнасилования, освободившаяся.

«Я ощущаю себя Дороти Гейл», – прошептала я громко себе. Я не была больше бессильной.

6 мая, пустыня, Калифорния, 250-я миля

Мы подошли к старому автомобилю, оставленному в лесу из дубов и желтых сосен, на этой жестянке были выцарапаны десятки имен ходоков. Мы нацарапали наши. По отдельности, не так: ДИКИЙ РЕБЕНОК + ЛЕДЯНАЯ ШАПКА, а рядом друг с другом. Я смогла нацарапать лишь «Дикий Р», прежде чем моя рука устала и остановилась, чтобы передохнуть. Я бы закончила царапать слово «Ребенок» рядом с его именем, но Ледяная Шапка заявил, что я слишком медленна. Автомобиль стал регистрационным журналом, самым необычным – подумала я, когда мы от него отходили.

Не более чем через десять минут, не доходя до 251-й мили, возле тропы мы увидели кресло фирмы «Лэйзи-бой» с темной обивкой, выгоревшей на солнце, и невероятно чистое. Возле него стояло большое ведро, полное свежих фруктов. Там были грейпфруты, розовые и огромные, яркие апельсины и даже несколько манго.

Я плюхнулась в плюшевое кресло и засмеялась: «Добро пожаловать, заходите в мой офис».

«Как здесь оказались эти фрукты?» – спросил Ледяная Шапка в изумлении. Он медленно поднял грейпфрут двумя руками. «Он действительно настоящий», – сказал он. Он вскрыл его толстую кожуру ногтем большого пальца, сладкий сок брызнул, как серебро. От него исходил запах конфеты.

Мы съели по грейпфруту; это произошло очень быстро. Затем мы очистили два сладких апельсина, наслаждаясь вкусом каждой дольки и тем, как капли сока забрызгивали наши рты подобно лопнувшим шарикам с водой. Мы разломали манго. Я сидела, откинувшись в мягком кресле, в хорошем настроении и наевшаяся вкусных фруктов.

«Лучшее чудо тропы», – сказала я.

«Да, действительно. Но все же, как эти фрукты попадают сюда?»

Волшебная доброта тропы переполняла меня. Это требовало четкого планирования и громадных усилий.

Мы пошли на север от кресла и фруктов, все еще не оправившись от чуда. Мы не могли сдержать улыбки; все было так неожиданно. Мы были в приподнятом настроении от доброты и необычности этих даров.

Мы говорили о завтрашнем дне, как мы дойдем по тропе до города Биг Беар, о следующем лете, как мы будем вместе подниматься по замерзшим водопадам, иногда в снег и мороз. Он ненавидел ветряки и ветер, он любил взбираться по замерзшим горам. Я нашла эту его суровую черту привлекательной, его стремление еще больше расположило меня к нему. Оно означало, что он знал, что ему нравится, а что – нет (я ему нравилась), и он собирался куда-то, и он преодолевал путь до определенной точки, и ему я была не нужна, и мне приходилось догонять его, и я этого хотела. Он торопил меня, когда я царапала свое имя, потому что было очень важно попасть туда, куда мы шли. Он воспринял как должное то, что я буду идти с ним.

Через 20 минут ходьбы по прямому, затененному деревьями пути мы увидели сундук с сокровищами горчичного цвета – еще более чудесный. Я начинала терять силы. Я почувствовала подъем и на мгновение испугалась, что мне это грезится, что это сны обо всем том, чего мне хотелось.

Сундук был золотым, загруженным плитками шоколада и банками с пивом. Внутри сундука вместе с золотистыми и серебристыми банками с пенистым пивом «Коорс» лежал регистрационный журнал. В записке от Никогда-Никогда говорилось: «Иду после четырех с половиной банок пива, выпитых за час. Собираюсь выпить еще на ходу. Жизнь на острие ножа». Другая запись, подписанная загадочной фигуркой с неизвестным мне флагом, гласила: «Большое спасибо от имени мышей. Вы обустроили хорошее место». Я рассмеялась. Я открыла банку с пивом. Я с гордостью написала в журнале: «Львы, тигры и чудеса, это – да! Дикому Ребенку нужен дом».

Мы находились в роще деревьев в бескрайней пустыне, в холодном тенистом уголке с батончиками «Милки Уэйс» и пивом «Коорс». За сундуком с сокровищами стоял десяток галлонных емкостей из-под молока, заполненных водой. Сверху была надпись: «После Каждой Банки Пива Выпейте Столько Же Воды». Я заметила, что на одной раздувшейся трехгалонной емкости была устроена крошечная лестница из металлической сетки, которая вела наверх к вырезанной дверце размером с игральную карту. Это была вода для мышей, чтобы маленькие существа могли безопасно напиться. Крошечная лестница была очаровательна и вызывала добрые чувства. Это была придумка прямо из мультфильма «Бесподобный мистер Фокс» Уэса Андерсона. Она тронула мое сердце. Я даже оставила чаевые за пиво. Я лежала на прохладной земле головой рядом с чудесным мышиным водопоем.

Ледяная Шапка свернулся на земле рядом со мной, к его потным жилистым ногам прилипла грязь. Он пальцами гладил мое бедро. Наконец я пододвинулась к нему ближе, так близко, что наши тела соприкасались. В кончиках его бегающих пальцев ощущалась чудесная магия, которая все глубже погружала меня в сладкие грезы. Магия тропы наполняла меня новыми надеждами, меняя температуру моего настроения, – она немного согревала. Я ощущала легкость, как будто сбросила ненужный груз, который несла в рюкзаке.

Я смотрела на Ледяную Шапку, потерянного швейцарского парня, который был тоже своего рода чудом на тропе. Он стал частью чуда этого леса.

Грейпфруты дали мне почувствовать постороннюю заботу; я ощутила свою значимость, поняла, что я чего-то стою, и такие же ощущения во мне начинали возникать от его присутствия. Они объединились у меня в голове, толкали меня вперед, минуя переживания от изнасилования и мое отчаяние. Я надеялась, что все эти чудеса в корне перевернут мою жизнь, как и мысль о лучшем месте, к которому я стремилась.

В этот момент, лежа на земле рядом с Ледяной Шапкой с ощущением магии тропы, в нескольких дюймах от трогательного лесного мышиного водопоя, я впервые после изнасилования почувствовала, что меня можно любить.

7 мая, Биг Беар Сити, Калифорния, 274-я миля

Пересекая пустыню, мы с Ледяной Шапкой время от времени натыкались на сотню канистр из-под молока, заполненных водой, иногда связанных друг с другом шпагатом, без всяких записок и имен, некоторые из них были творчески оформлены. В центре безмолвной бежево-белой пустыни стояла пирамида из сотен галлонов воды в конце длинной вишнево-красной ковровой дорожки. Я смотрела на Ледяную Шапку, потерянного швейцарского парня, который был тоже своего рода чудом на тропе. Он стал частью чуда этого леса.

Это было чудесно. Глотая воду, лежа на красном ковре, я ощущала заботу, собственную ценность и значимость – как никогда до этого и после.

Пройдя 90 миль без Эдисона, мы с Ледяной Шапкой оказались в городке горной пустыни Биг Беар Сити. Там нам нужно было отдохнуть от ночевок на песке и камнях. Мы вместе осматривали номера мотеля. Мы склонялись к тому, что носил название Медвежья Комната. Мы могли бы заселиться в Мышиную Комнату или Совиную Комнату, но в Медвежьей Комнате предполагалась горячая ванна. И номер этот, специально для «дальноходов», шел по той же цене, что остальные, в которых ванны не было, – 35 долларов за ночь.

Одри, хозяйка «мотельного курорта», провела нас по деревянному полу мимо Комнаты Горного Льва и Комнаты Ящерицы в Медвежью Комнату. Это был просторный номер с деревянными стенами. В нем стояла большая двуспальная кровать из темного дерева, а рядом, возле заднего окна, – ванна с горячей водой. Два десятка плюшевых медведей, маленьких и больших, занимали прикроватный столик, комод, широкий квадратный край джакузи.

Я расплатилась за Медвежью Комнату кредитной карточкой родителей. «Восхитительно», – сказала я.

«Ключ в двери».

Мы оставили рюкзаки на дощатом настиле, сняли там обувь, оставили снаружи даже носки, покрытые коркой пота и грязи. Мы хотели, чтобы наша маленькая спальня выглядела красиво. Ледяная Шапка стянул свою футболку и положил ее в пластиковый пакет для стирки. Затем свои брюки.

Я тоже разделась. Я вылезла из своей футболки и стянула шорты. Я расстегнула лифчик и отдала его ему.

Ледяная Шапка посмотрел на мое обнаженное тело и сказал, что пойдет в прачечную. Он повязал потертое и выцветшее банное полотенце вокруг талии и застегнул молнию на ветровке. Он сказал, чтобы я мылась, и вышел на яркий дневной свет, под тонким полотенцем у него ничего не было надето. Я подумала, что весьма смело с его стороны выходить в таком виде – до непристойности может довести один порыв ветра.

Я на цыпочках подошла к зеркалу в ванной комнате, ноги у меня были покрыты бурой грязью. Я не хотела размазывать грязь по полу, покрытому белыми пластиковыми панелями. Пол блестел. В потертом зеркале я увидела свою узкую талию, но не такую маленькую, как я бы хотела. Плечи и предплечья были покрыты сотней бледных полумесяцев – шрамами от ран, которые я нанесла себе, ненавидя собственное тело после изнасилования. Сейчас шрамы меня смущали. Чтобы скрыть их, мне придется всю оставшуюся жизнь ходить с длинными рукавами.

В душе я соскребла с себя грязь; теплая вода смывала запекшуюся пыль. Еще грязь, еще. Нескончаемая грязь. Я побрила подмышки и ноги и снова потерла их. Ледяная Шапка не знал, а я уже знала: в эту ночь я хочу с ним секса.

Я вышла без одежды и почувствовала некоторый страх. Я не знала, чего бы я хотела дальше. Я решаю, что будет дальше, подумала я. Я боялась, но я не ставила под сомнение свое желание переспать с Ледяной Шапкой, я этого хотела. Я не пыталась разобраться в причинах и своевременности – я была готова. Мой страх крылся в вертевшихся в мозгу вопросах – буду ли я нравиться ему после этого, будет ли он так же любезен и нежен ко мне, останется ли он со мной. Будет ли дальше желать меня. Или же наши общие мечты о далеких летних поездках в Южную Америку, на юг Франции или на замерзшие водопады внезапно умрут.

Я надеялась, что они выживут.

Я сделала глубокий выдох, вышла из ванной комнаты, обернулась в старое белое полотенце и вытерлась. Я заметила, что на полотенце были красно-бурые пятна. На мне еще оставалась грязь, которую я не увидела. Я все еще была грязная. Я залезла в заполненную горячую ванну и смыла ее, а затем снова наполнила, направляя воду на себя. Вода стала темной, и я снова ее спустила. Стойкость грязи ошеломила меня. Мне было интересно, где Ледяная Шапка. Я снова встала под душ.

Я была обескуражена невозможностью полностью отмыться.

Ледяной Шапки все еще не было, и я заскучала по нему. Я растянулась на кровати и стала ждать. Я перекладывала ноги, скрещивала голени, вытягивала пальцы. Я ждала и, замерзнув, нырнула под простыни. Голым телом я ощущала прохладную и гладкую ткань простыней, а когда стала погружаться в сладкий сон, дверь раскрылась, и дневной свет разбудил меня. Ледяная Шапка вернулся, блестя от пота. Он стоял над двумя обмотанными лентой картонными коробками: это были его новые запасы и – он поднял и показал – мои тоже. На нем было только тонкое маленькое полотенце, но он ходил не только к стиральным машинам в задней части мотеля, но и на почту Соединенных Штатов.

«Я сказал, что я твой бойфренд, и они отдали посылку мне, – сказал он. Его губы расплылись в смущенную улыбку. – Мы должны сейчас пойти и купить необходимые бакалейные товары, – сказал он. – Пока не закрылся супермаркет Биг Беар Сити».

Меня сильно обескуражила беспечность почтовой системы – так ведь каждый может получить чужое почтовое отправление, – но при этом была польщена. «Бойфренд?» – сказала я, вставая на колени на кровати. С меня свалились простыни. Я на коленях подошла к нему.

«Хочешь заняться со мной сексом, бойфренд?»

У меня все горело в груди. Все тело пульсировало, я глотнула теплый воздух комнаты, но мне его не хватило, у меня сдавило грудь; сердце билось внутри, как тонущая птица, напоминая, что нужно дышать. Я вся зарделась. Он ласкал мою обнаженную грудь кончиками пальцев и бормотал, что ему нужно в душ.

У меня был бойфренд. Парень, который знал, что меня изнасиловали, но который все равно относился ко мне как к любой другой девушке и был очень заботлив. Он всегда останавливался в тот момент, когда я шептала: «Стоп». С ним я была в безопасности. Через пять минут он вернулся, уже не такой грязный.

Я склонилась к нему, моя грудь прижалась к нему.

«Сексуальная девушка, – прошептал он. – Ляг на спину. Хорошая девушка». Он обвил меня руками и поцеловал в шею.

Бойфренд казался мне противоположностью насильника. Бойфренд заботится о тебе. Насильник меньше думает обо всей твоей жизни, чем о своих двенадцати минутах. Насильник забирает тебя. Бойфренд дает любовь. Я лежала неуклюже, не зная, что делать и говорить.

«Ты хочешь? – спросил он нежно. – Ты уверена? Заняться сексом?»

«Да, – сказала я слишком громко. – Я хочу».

«Хорошо», – прошептал он, его губы терлись о мои уши.

Я должна была обдумывать каждый момент, прежде чем совершить это. Он поцеловал меня. Я подумала, что надо поцеловать его, и я так сделала. Я подумала, что надо что-то сказать: «Тебе нравятся ролевые игры?»; я не знала, что буду делать, если он скажет «да». «Я буду медсестрой или твоей студенткой?» – спросила я, надеясь, что это звучит сексуально.

Он улыбнулся, отодвинулся и сказал «нет». «Я хочу заняться сексом с тобой, – сказал он. – Никакой медсестры».

Я улыбнулась и с облегчением выдохнула. Он поцеловал мой лоб, нос и подбородок, потом ниже. Он очень нежно ласкал мне грудь, и я хихикала. Затем он слегка приподнял лицо над моим плечом. Он сказал, что будет осторожен. Он сказал мне, что я сексуальна и красива, и, впервые с парнем, я в это верила. Он дважды спросил меня: «Так нормально?»

Мне не было слишком больно, как в первые два раза. Тогда я чувствовала себя так, будто у меня оторвало конечность. Но не в этот раз. Ледяная Шапка кончил. Я не чувствовала резкой боли. Я не чувствовала, что потеряла часть себя. Он не сделал мне больно. Он ждал, пока я не скажу, что хочу его. Я увидела, что некоторые мужчины могут быть нежными. А некоторые не слышат «нет». Я сказала, что люблю его.

«Правда?» – спросил он. Он казался недоверчивым, но счастливым.

«Да», – прошептала я. Я положила голову на его вздымающуюся грудь и постаралась ровно дышать.

Он сильнее прижал меня к себе. После изнасилования я хотела убежать; на этот раз я хотела навсегда остаться в кровати этого мотеля.

Часть II

Хребет Света

Глава 11

Любовь в лесу

Утро засияло медовым всплеском света, Медвежью Комнату осветил меленький луч. Каждая клетка моего тела звенела – я занималась сексом. Я сказала, что люблю его. Меня охватывало безумное возбуждение. Я плыла сквозь утро.

Я начала читать Ледяной Шапке одну из своих записей, но он встал и отошел, прямо в процессе. Я пошла за ним, так и не закончив чтение. Он сказал, что не хочет больше «тратить» время; мы должны быстро вернуться на тропу, чтобы «проходить мили». После чуда прошлой ночи, первого секса после опустошающего изнасилования слово «тратить» меня покоробило. Я вся напряглась.

Возвращаясь на тропу, мы миновали маленькое почтовое отделение Биг Беар Сити. Снаружи стоял мужчина, которого я, кажется, знала. Через минуту у меня щелкнуло в голове: Никогда-Никогда. Я впервые увидела Никогда-Никогда вживую, но это, несомненно, был он – я узнала его по фотографиям в «Фейсбуке» и тем, которые он посылал мне.

И вот, через 18 месяцев, мы встретились здесь, в Калифорнии. Он был еще одним отзвуком моего прошлого, преследовавшего меня даже здесь. Никогда-Никогда оказался коренастым, низким и лысеющим, неожиданно тяжеловатым, принимая во внимание его активную жизнь. Вероятно, его фотографии были сделаны в самых выгодных ракурсах.

Я не знала, что ему сказать, я даже не хотела здороваться.

«Думаю, нам стоит обняться», – сказала я, а может быть, это сказал он. Он казался компанейским и глуповатым, в его теле просматривалась некоторая неуверенность и неуклюжесть. Он взглянул на Ледяную Шапку, наклонился вперед и быстро обнял меня. Затем я попросила прощения и побежала на почту вместе с Ледяной Шапкой, хотя мне там ничего не было нужно забирать.

Когда мы с Ледяной Шапкой вышли из почтового отделения, я увидела Никогда-Никогда в группе людей. Он так и ушел, больше не пожелав пообщаться. Я думаю, поняв, что теперь я девушка Ледяной Шапки, он стал меня ненавидеть.

10 мая, Дип Крик, Калифорния, 306-я миля

Ледяную Шапку сильно притягивала Канада. Вероятно, нам не удастся дойти туда так быстро, как он планировал. Я не понимала его спешки, но я была с ним и поэтому напрягла свои силы. Мы ускорили шаг. Через день после наших занятий любовью мы с Ледяной Шапкой прошли 19 миль. На другой день мы вновь прошли 19 миль. А еще на следующий мы прошли 26 миль.

Мили протекали под нашими быстрыми ногами как река из бледного гравия, змей, бабочек, гусениц и сухих листьев, пахнувших сладким запахом чернозема. Ежедневный марафон становился быстрее, легче. Каждую ночь Ледяная Шапка спрашивал, не хочу ли я снова заняться сексом. Каждую ночь я делала паузу и задумывалась – я обнаруживала, что действительно не хочу. Я думала, что это странно – я была очень рада идти с ним, спать в эйфории рядом с ним, я была очень благодарна ему. Но правдой было и то, что я больше не ощущала желания заниматься с ним сексом.

Секс сейчас казался неподходящим. Он льнул ко мне в надежде, но я больше не была склонна к этому. По правде, меня физически не привлекал секс с Ледяной Шапкой. То, что было в Айдиллуайлде, казалось мне намного ярче. Секс с ним был красивым, безопасным и хорошим. Но лежать рядом с ним без близости было так же хорошо. Это вселяло в меня чувство безопасности.

Каждую ночь, когда он спрашивал: «Займемся сексом?», я отвечала «нет».

И тогда он кивал. Он никогда не давил на меня. Он никогда не просил меня объяснить, почему «нет».

После каждого ночного отказа он прижимался ко мне, мы целовались и обнимались, растворяясь в глубоком сне.

Так продолжалось. День за днем мы проходили большие расстояния. Каждую ночь: ты хочешь? Нет. Хорошо. Обнимания, поцелуи, затем теплый сон рядом с ним.

Мы шагали по пустынной бледно-оранжевой земле и дошли до деревянного знака. Я громко прочитала: «ТТХ Макдоналдс 4». Ледяная Шапка перечитал. Я громко рассмеялась. Слово «Макдоналдс» было выжжено на выгоревшей под солнцем доске. Еще через семь минут ходьбы я очутилась на границе между штатами, там располагалась стоянка для отдыха. Золотая М выделялась на огромном синем небе. Я оглянулась назад, но не увидела Ледяную Шапку. Я постояла, хотела подождать, хотя он знал, где я должна находиться.

Я пересекла бетонную парковку у ресторана «Макдоналдс», чувствуя себя неловко и переживая, что мой походный запах может оскорбить посетителей внутри. Мужчина, одетый в бежевую рубашку поло и плохо сидящие джинсы «Уолмарт», проковылял мимо стоявших в ряд автомашин и направился прямо ко мне. Я чувствовала страх, пока он не подошел ближе и не встал совсем рядом. Он выглядел добродушным, его толстые щеки покрывали складки от улыбки. Я замерла, а он зашаркал прямо ко мне, выпучил глаза, уловив мой запах, и вручил мне 20-долларовую банкноту.

Я заморгала.

«Я знаю, каково это, – сказал он. – Я знаю. Когда мой отец умер, я жил в старой шаткой хижине южнее Мохаве. Я знаю это, – его глаза были маленькими и синими. – Но посмотрите сейчас на меня, как? Вы вернетесь пешком? А?»

Я держала его деньги в вытянутой руке, как будто только что их взяла. Как будто я их хотела вернуть. «Я не… – сказала я, надеясь, что правильно его поняла. – У меня есть дом. Правда, я не бездомная». Я продолжала протягивать руку, ожидая, что он заберет деньги обратно. Когда он только взглянул на меня, прямо в глаза, я подумала, что, может, мне надо сказать, что деньги и еда для меня не проблема. Ему эти 20 долларов нужнее, чем мне.

«Я знаю, – сказал он. – Это так. Я тоже не был». Он сказал, что я должна купить себе что-нибудь поесть в любом случае. На случай «если ты вернешься, а дома нет. Понимаешь?».

Затем он зашаркал обратно к своей машине. Я совершенно не знала, что делать. Я чувствовала некоторую вину, смущение и, вместе с тем, благодарность.

Я стояла в замешательстве, держа в руке 20 долларов ушедшего мужчины. Но я не была бездомной. У меня был дом. Колониальный дом моих родителей в Ньютоне. Моя спальня. Места, где можно спать, хотя, может быть, эти места и не были настоящим домом.

Неправильные места. Бездомность, о которой он предупреждал меня, была во мне самой, стоящей на ногах. Такая бездомность была для меня самым безопасным местом.

Через несколько секунд после того, как мужчина уехал, из кустов толокнянки появился Ледяная Шапка. Он сказал, что «чистился», хотя выглядел так же. Я взяла его за руку, и мы вошли в «Макдоналдс».

Внутри десяток «дальноходов», которые для обычных отдыхающих должны были казаться веселой бандой бродяг, заполняли большое пространство, их сотовые телефоны заряжались от всех существующих розеток, их тяжелый насыщенный запах заполнял воздух ресторана.

Молодой красивый мужчина с посеребренными волосами и изумрудными глазами – я представила, что он волшебник из Вегаса, – сказал коренастой блондинистой кассирше: «Ты можешь выгнать автостопщиков. Они не платят сборы».

«Они не автостопщики, – ответила она. – Они здесь идут пешком».

«В „Макдоналдс“?» – не к месту спросил молодой человек, не желавший слушать правду. Он взял свой кофе, сморщил нос и пошел наружу к своему фиолетовому кабриолету.

Большинство ходоков даже не заметили, что произошло, или им было все равно. Один, с огромной белой бородой, кивнул мне. Он был классным. Я слышала, как девушка за столом, рассказывая что-то смешное, называла его Прибоем. Я улыбнулась, заказала парфе, но заняла другое место в противоположном конце ресторана, подальше от шумной группы. Я не была склонна к общению. Мне было жарко, я чувствовала головокружение и сильную усталость.

Ледяная Шапка хотел заказать три «Биг-Мака», но они не продавали гамбургеры в такие ранние часы. Вместо этого ему дали «Большой завтрак» с горячими оладьями – как он сказал, «самое калорийное из меню» – и рожок мороженого с шоколадом. Вероятно, многие пешие туристы спрашивали мороженое и коктейли, и управляющий «Макдоналдса» с раннего утра включал машину для изготовления мороженого.

«Биг-Мак», – сказал Ледяная Шапка, поднимая котлету из острого колбасного фарша, плоскую и круглую, зажатую между двумя горячими оладьями. Его несколько удивило, что они подавали бутерброды для завтрака, а не гамбургеры; они были такими же «сандвичами с мясом». Он утверждал, что мясная котлета в гамбургере выглядела так же, как котлета из колбасного фарша, которая была у него в руках.

Это его замечание заставило меня улыбнуться.

Я понизила голос, преувеличенно скривила рот, чтобы сымитировать чужой голос: «Но как эти бродяги сюда попали?»

Он засмеялся. Затем притворился серьезным. «Но как они это делают? Это абсурд. Куда они идут?»

«Да, – сказала я назидательным тоном. – Они сумасшедшие».

За большим столиком в другом конце «Макдоналдса» один из ходоков завершал спор на 20 баксов – он должен был съесть в «Макдоналдсе» продуктов на 20 долларов. Ледяная Шапка съел на одиннадцать долларов: «Съесть на 20 баксов не очень сложно. Даже легко».

«Ты собираешься это сделать?» – спросила я, надеясь, что он скажет «нет».

«Если буду слишком голоден».

Для Ледяной Шапки это не было предметом соревнования, для него это было возможностью.

Но Ледяная Шапка стремился вернуться на тропу. Я сказала, что хочу остаться и переждать сухую полуденную жару в кондиционированном воздухе «Макдоналдса», но Ледяная Шапка не хотел. На тропе белый как песок воздух раскалился до 95 градусов по Фаренгейту (35 оС). Пока другие ходоки сидели в «Макдоналдсе» и лизали свое мороженое, ожидая, когда высокое солнце зайдет за горы, мы в середине дня покинули ресторан, оборудованный кондиционером.

Я не заметила, как прошел путь вниз до оазиса с «Макдоналдсом», однако взбираться обратно вверх в горы было утомительно. Тропа зигзагами поднималась к синему небу. Мой живот был заполнен сладким йогуртовым парфе, мороженым, яблочным соком и стаканом шоколадного молока, плескавшимися у меня в желудке; талия не сгибалась и болела. Ледяная Шапка шел быстро, быстрее, чем обычно, не замедляя шаг на бесконечных подъемах, не замечая моей боли. Мы поднялись на 500 футов. Мы поднялись еще на 500 футов. Я бежала, чтобы не отставать от него, и не говорила о своей боли, хотя спазмы в желудке были нестерпимыми. Он не замедлял шаг.

В ту ночь мы разбили лагерь на пыльной площадке высоко в горах. Я была вся выжата и не поставила свою палатку. Вместо этого я заползла вместе с Ледяной Шапкой в его палатку. Правый бок у меня посинел, как снежная туча в метель, бесформенная и темная. Ледяная Шапка прижал ладонь к моей талии. «Дикий Ребенок, – прошептал он. – Дикий Ребенок?»

Я не отвечала. Я свернулась калачиком, погружаясь в тепло и спокойствие долгожданного сна.

«Дикий Ребенок», – слышала я его голос, удаляясь от него. Он шептал. Он спрашивал, хочу ли я заняться любовью. Он спрашивал, почему мне никогда не хочется.

Я свернулась сильнее, отдыхая, не замечая его.

Как-то синей ночью Ледяная Шапка разбудил меня шлепком. «Пора идти», – сказал он.

Я раскрыла глаза, но было темно. «Еще ночь», – пробормотала я, переворачиваясь и еще глубже залезая в спальный мешок.

Теперь он тряс меня. «Время идти, – сказал он, – мы можем сегодня пройти 30».

Я не хотела в этот день идти 30 или больше миль. «30» было вызовом, соревнованием без приза. Путешественники, проходившие такое расстояние, хвастались этим в регистрационных журналах. Это было единственной причиной.

Но я не видела нужды стремиться к этому. Мне нужен был отдых. Позже мы будем проходить по 20–26 миль в день. Я буду доползать до стоянки без сил с трясущимися коленями. 26 миль были для меня пределом, точной ежедневной марафонской дистанцией с рюкзаком на спине. Я подгоняла себя, чтобы не отставать от Ледяной Шапки, но сейчас, в этот проклятый, не знаю какой утренне-ночной час, мне хотелось только глубже погрузиться в сладкий сон.

Так я и сделала. Кажется, так же сделал Ледяная Шапка, и в следующий раз он разбудил меня, когда небо было розовым, как грейпфрут. Солнце еще не перевалило через горы, но Ледяная Шапка сказал: «Вставай сейчас. Мы тратим время».

В то утро у меня болели колени. Я боялась, что нанесу себе травму. Я знала, что должна прислушиваться к своему телу, сказать Ледяной Шапке, что мне необходимо отдохнуть еще, но я не смогла. Он сказал что-то вроде: «Ты можешь совершить то, ради чего усердно трудилась. Если ты не можешь, значит, ты не можешь усердно трудиться».

Я ненавидела конфликты. Когда мы так разговаривали, он напоминал мне моего брата Джейкоба. Они были очень похожи – оба целенаправленные, с безапелляционными суждениями. Я была пассивной по натуре, я всегда была такой. Вступать в спор для меня было неестественно и неловко. Я всегда соглашалась, даже если считала это неправильным, инстинктивно искала пути отдать власть, стать более зависимой и нуждающейся в заботе.

Но когда я бежала на ноющих ногах, чтобы поспеть за Ледяной Шапкой, это стремление к молчанию стало меня напрягать. Если я не буду обращать внимания на колени и воспаленные щиколотки, боль может стать хронической. У меня может развиться тендинит и воспаление мышц голени. Единственным средством от этого был бы месячный отдых без ходьбы, но тогда бы я пропустила узкое погодное окно для дальнего перехода. На этом мое путешествие и закончилось бы. Это стало бы моим концом.

И все же я шла за ним. Каждое утро Ледяная Шапка вставал с первым лучом света. Он все собирал максимум за 20 минут и был готов идти. Часто он засекал время для себя. Иногда для меня, но постоянно разочаровывался. «47 минут, – удивленно сообщил он как-то утром. – Это слишком медленно». Я удивилась, задумываясь, а не сумасшедший ли он – просить меня снова о сексе в этой его спешке; он начал убегать от меня.

13 мая, Райтвуд, Калифорния, 370-я миля

Наконец мы вышли с Ледяной Шапкой на широкую асфальтированную дорогу. Я вывернула большой палец руки. Дальше по дороге находился горный калифорнийский городок Райтвуд, где мы планировали съесть горячее фахито или большие чизбургеры с молочными коктейлями в домашнем ресторане. Мы умирали от голода. Мы хотели снять комнату на ночь, а затем автостопом вернуться к тому месту, где тропа пересекала эту дорогу, и продолжить путь на север.

Минут через десять около нас остановился старый грузовичок мятно-зеленого цвета, мы забрались в кузов и быстро поехали в городок. Асфальтированная дорога извивалась у подножия голубых и белых гор, проходила через округ Сан-Бернардино, спускалась в затененную соснами долину. Видя, как расступаются нежно-голубые вершины, я почувствовала разницу с собой прежней, когда стояла у границы Калифорнии с Мексикой. Я овладела своим телом. Я прошла 370 миль. У меня наконец был настоящий секс с парнем. Я этого хотела. Теперь я сидела в грузовике незнакомого человека, держа Ледяную Шапку за руку, слегка покачиваясь на поворотах широкой дороги рядом с ним. Старый грузовик доставил нас к красной коттеджной гостинице. Здесь царила идиллия. Желтые бархатцы росли по краям каменной дорожки, ведущей к главному входу.

Мы поблагодарили водителя и предложили ему деньги за бензин, но он отказался. «Вам они понадобятся, – сказал он. – Возьмите стейк и жареные овощи».

Райтвуд был красивым городом, но там, в стороне от тропы, я чувствовала себя дезориентированной и потерянной. Мы подошли к гостинице, на аккуратной лужайке я не увидела ходоков. Мы сняли рюкзаки и оставили их на крашеном красно-белом крыльце – они плохо пахли и внезапно показались нам нелепыми. Мы вошли внутрь.

Там никого не было. Не было колокольчика у аккуратного стола регистрации. Я позвала: «Алло!», но потом возле старых тикающих часов увидела написанную от руки и прикрепленную скотчем записку для «дальноходов»:

Пожалуйста, учтите, что у нас маленький персонал и белые полотенца. Туристы, идущие по ТТХ, делают наши полотенца черными. В городе есть «ангелы тропы», которые всегда готовы вас принять.

Просим прощения!

Хозяин гостиницы

Гостиница «Белый Забор»

У меня все сжалось внутри, я почувствовала себя не в своей тарелке. Ходоки были здесь нежеланными гостями. Мы были двумя призраками в этом очень славном призрачном городе.

«Давай поищем „ангелов тропы“», – предложила я Ледяной Шапке. Казалось, он был смущен. «Мы не можем остаться здесь», – сказала я. Мы пошли дальше, пока не пришли к маленькому магазину инструментов. В витрине висело пожелтевшее объявление, написанное от руки: «Добро пожаловать, путешественники! Заходите за коробками для туристов с бесплатным содержимым. Зарегистрируйтесь и посмотрите книгу „ангелов тропы“».

Внутри пахло клеем, пылью и деревом. На грязном ковре стояла смятая картонная коробка с надписью «Коробка для путешественников», сделанной фломастером «Шарпи» на отогнутой крышке. Она была забита старыми смятыми упаковками японской лапши и бумажными упаковками с вермишелью «Липтон сайдс», клейкой лентой и кольцами для веревок – бесплатными продуктами и всякими мелочами, которые за ненадобностью пешие туристы оставили тем, кому они могут понадобиться. Только ходоки могут захотеть их взять. На прилавке, покрытом линолеумом, когда-то красном, а теперь от старости ставшем розовым, лежала раскрытая папка – регистрационный журнал. Мы, обескураженные, записались.

Мы просмотрели журнал, надеясь увидеть знакомые имена, как ключ к информации. Ни одного не было. Я уже собиралась выйти, когда на входной двери раздался звон колокольчика и вошел мужчина, поздоровавшись с нами. Его ладони были крупными, как бобровые хвосты, и грязными. Это был его магазин инструментов. Он взял папку у Ледяной Шапки и пролистал ее до последней страницы; там находился потертый, защищенный от грязных рукавов пленкой список всех «ангелов тропы» в Райтвуде.

«Чтобы вам дали место, – пояснил он. – Бесплатно, понимаете?»

В списке было более 20 имен и телефонных номеров. Я выбрала пару Мария и Джон Мур и позвонила. Ответила Мария. Она сказала, чтобы мы сделали покупки в бакалейном магазине, находившемся через два дома от магазина инструментов, и что подберет нас там через час. У нее будет обед. Она говорила быстро с легким, но различимым акцентом. «Я накормлю вас обоих мексиканскими тако», – пообещала она и положила трубку.

Когда мы приехали, в доме Марии стоял запах жареной кукурузы и свинины, очень вкусный. На стенах висело несколько красивых свадебных фотографий, увеличенных до трех и даже пяти футов в длину. Невеста походила на ребенка, со смуглой кожей, и была очень красива. Жених был старше, с бледной кожей, но тоже красивый. Женщина на фотографиях, судя по всему, была молодой Марией.

Ее мужа не было дома, за что она извинилась. Он уехал на выходные «беспокоить путешественников».

«Делать чудеса на тропе?» – спросила я.

«Да, он это действительно любит», – ответила она.

Она при нас приготовила тако, десятки тако, и поставила красивые фарфоровые миски с гофрированными краями. В них был соус сальса из измельченного зеленого перца, томатов и лука. На маленьком круглом столе стояло с десяток красивых блюд. Она сказала нам, чтобы мы поспешили и приняли душ. Мы так и сделали, хотя были очень голодны и предпочли бы сначала поесть, грязные. Мы переоделись в широкую «одежду для одиноких» – огромные футболки и шорты с эластичными поясами. Затем наконец она вынула кукурузные раковины тако из печи и вынесла керамические горшочки с острой молотой говядиной и тушеной свининой.

Вскоре мы поглотили с десяток тако с большим количеством гарнира. Мария принесла еще всего. «Ешьте, – сказала она, – вы умираете от голода».

Я спросила о свадебных фотографиях. «Они очень красивые, – сказала я. – Это вы невеста?»

«Да, я», – сказала она. Дальше последовала история.

Она рассказала нам, что когда-то, будучи молодой, она ушла в лесной церковный приют. Однажды вечером настоятельница сказала, что ей надо прогуляться. «Когда ты будешь в лесу, смотри по сторонам, – сказала она, – кто на тебя посмотрит, тот будет тем человеком, которого Бог выбрал тебе супругом».

Она ходила по тропинкам в темном лесу, напуганная, размышляя о том, как ее послушание может изменить ее жизнь и есть ли у нее силы изменить свою судьбу.

Это, по ее словам, так и осталось загадкой. Она медленно шла между освещенными луной деревьями в бархатном море ночи. Она обернулась. За спиной она увидела овдовевшего босса, «старого седого человека». Он был старше ее на 20 лет, бледный и очень худой. Он ее не привлекал. Она не могла представить, что сможет его полюбить: «Я говорила себе: о, пожалуйста, Отец наш Господь, только не он. Я говорила себе: пусть любой другой, только не он». Но она подчинилась. Она знала, что это сделал Бог.

Через шесть недель она вышла замуж за человека, которого повстречала в ту ночь в темном лесу.

Это было 15 лет назад. Сейчас она ужасно любит своего мужа. В летние выходные, когда он отправляется творить чудеса на тропе, она очень по нему скучает и даже не может спать. Ее глаза блестели от слез, когда она рассказывала свою историю. Какое чудо! Здесь, в своем маленьком коттедже, она кормила незнакомых людей, безумно скучая по нему; она казалась святой и удивительно счастливой. У нее в глазах была чистая и беспредельная вера в любовь.

На фотографиях ей можно было дать лет 20 – такой же возраст, как у меня. У нее были большие глаза, полные губы, густой пучок курчавых волос, как у меня. Красивая. Смело пойти в лес с такой верой в любовь – в этом было что-то ужасно романтичное. Закрыв глаза, я увидела тенистые леса и представила, что я тоже ищу там свою будущую любовь. Я никогда не носила бриллианты, но внезапно захотела один, или яркий рубин – как талисман, который даст мне любовь и покровительство на всю жизнь.

И я отчетливо увидела, что мои отношения с Ледяной Шапкой – это не то, на что я надеялась. Ледяная Шапка давал мне надежду на перемену – его доверие вдохновляло меня, его восхищение мною зажигало меня, как ночное светило, но моя связь с ним казалась слабой. По правде говоря, она казалась временной, как чудесная искра, сгорающая на сильном ветру. Я была привязана к тропе, а тропа закончится в Канаде. Он улетит в свою Швейцарию. Я поеду еще куда-нибудь. На самом деле я не думала, что мы будем путешествовать вместе до тех пор, пока возникший между нами свет не погаснет.

Я знала, что мои отношения с ним подходили к концу. Моя любовь к Ледяной Шапке была красивая, но это не была настоящая любовь. Я ему могла доверять. Но после рассказа Марии моя надежда окрепла. Я подумала, что, может быть, смогу научиться его любить. Меня привлекала мысль идти по темному лесу и в темноте найти свою любовь.

Дни проходили, и Ледяная Шапка становился все менее уступчив в отношении отдыха. Ему нужно было завершить путь к 3 сентября, потому что 5 сентября он должен быть в Портленде на выступлении группы «Фиш». Кроме того, в сентябре истекал срок его туристической визы в Соединенных Штатах, поэтому ему нужно было завершить маршрут пораньше. А 17 сентября у него начинались занятия в колледже, потому он хотел закончить поход в августе. Как только я предлагала остановиться на отдых, он начинал суетиться и нервничать, как будто я предлагала понюхать кокаин или сеть за руль в пьяном состоянии. Он употреблял слова «сила воли», «приверженность» и «мотивация». В один яркий чистый день, после того как мы прошагали без передышки семь часов по голому хребту, я упала на свой рюкзак, нашла в нем мой смятый скомканный список «ЧТО НЕНАВИДИТ ДАНИЭЛЬ» и добавила черными чернилами пункт 3.

Номер 1: ветряки

Номер 2: ветер

Номер 3: остановки

Я разгладила список. Сейчас он не казался мне милым. Он не казался забавным. Ледяная Шапка ненавидит ветряки. Ледяная Шапка ненавидит ветер. Вскоре он скажет мне, что ненавидит еще и песок, а также пляжи.

Чтобы сэкономить время, мы прошли мимо надписи на картоне «Чудо Мэдоу Мэри», а позже мимо бумаги под камнем прямо посреди белой земли на тропе, в которой говорилось: «Бесплатный массаж ног для путешественников от Гектора». На широком перекрестке, где тихая грунтовая дорога пересекала нашу тропу, мы остановились и стали спорить, по какому пути идти, идти или не идти. На щите у перекрестка над стрелой, которая указывала на грунтовую дорогу, было написано: «Дальноходы Бананы и Пиво 1000 ярдов». Я сказала Ледяной Шапке, что мне нужно посмотреть. Это будет забавно. Ответный крик эхом прозвучал на дороге. Я широко раскрыла глаза, чтобы сказать «послушай» и проявить свою женскую силу, чтобы поколебать его упрямство. Он продолжил шагать по тропе без меня. «Пока», – крикнул он назад, идя вперед на север.

Я побежала за ним, слишком быстро для себя, рассерженная и на себя, и на него. Я решила, что в последний раз прохожу мимо «ангелов тропы», и пусть Ледяная Шапка сам делает из этого паломничества гонку. Здесь не было соревнований. Первый, кто дойдет до Канады, просто будет в Канаде, он не получит наград. Наиболее известный и любимый «ангел тропы» на Тихоокеанском маршруте Донна «Уголок» Софли находилась всего в 60 милях впереди, на южном краю пустыни Мохаве, в тенистом оазисе «Приют Путников», который она обустроила на тропе. Я не могла пропустить его. Я точно не смогу. Я туда приду. С Ледяной Шапкой или без него.

Я догнала его и поцеловала, хотя не чувствовала желания. Я поцеловала его, чтобы успокоить, если, конечно, это было в моих силах.

«Почему ты называешь меня так? Ледяной Шапкой?» – он неосознанно исказил произношение, и в его устах прозвище прозвучало как «шапка для задницы».

«Ледяной Шапкой?»

«Ты хочешь дать мне имя?»

Я не понимала. Его имя – Ледяная Шапка. Я уже назвала его так. Он знал о прозвищах на тропе. У каждого было имя. В журнале регистрации он подписывался: «Ледяная Шапка». Я не знала, что ему не нравилось быть Ледяной Шапкой. Хотя, по правде, больше его так никто не называл, но ведь никто больше с нами и не разговаривал. Мы были изолированы, аутсайдеры сообщества тропы.

Я хотела, чтобы другие знали обо мне, и о Диком Ребенке тоже. Не только он. Он стал для меня тренером, как папа. Как в тюрьме. Мне это не было нужно. Мне нужны были свои правила.

«Ты хочешь быть кем-то еще? – спросила я. – Кем ты хочешь быть?»

Он секунду подумал и торжественно сказал, что у него самая удобная среди всех на маршруте надувная спальная подушка: «Она лучше всех, самая удобная. Называй меня Человек-Подушка».

Я засмеялась. «Я не буду тебя так звать, извини», – сказала я. На людях я продолжала называть его Ледяной Шапкой, но наедине с ним возвращалась к имени Даниэль. Я заметила, что назвала список «ЧТО НЕНАВИДИТ ДАНИЭЛЬ».

«Человек-Подушка, – сказал он медленно и твердо. – Вот кто я».

«Я так не думаю, – сказала я. – Я думаю, что ты – Даниэль. Тебе не стоит выбирать случайно понравившуюся вещь в качестве своего прозвища».

Но на следующий день мы встретили ходока по прозвищу Чак Норрис, большого парня с круглым животом и длинными светло-медными волосами с северо-запада Флориды, и Даниэль представился ему как Ледяная Шапка. Услышав это имя, Чак Норрис остановился. «Что это?» – он широко ухмылялся. Он был огромным, глуповатым и добродушным и казался бесшабашным, он громко портил воздух, когда шел с нами на север, не обращая на это никакого внимания.

Ледяная Шапка медленнее повторил свое прозвище, но в его искаженном произношении оно прозвучало как «шапка для задницы».

«Отлично, Шапка-для-задницы, – застонал Чак Норрис. Он громко выпустил воздух. – Больше никакой фасоли, а то разорвет».

Чак Норрис корчился от смеха, все его тело тряслось. Я тоже смеялась. Я не могла сдержаться. Ледяная Шапка побледнел, занервничал и стоял в замешательстве, не понимая, над чем здесь можно смеяться.

Чак Норрис взял себя в руки и продолжил рассказ о своей жизни. Его дочь совсем недавно вышла замуж, и на ней было самое красивое платье. Его красивую жену зовут Тиггер, но сейчас она устраивает чудеса на тропе, поэтому ее нет на маршруте. Он любит ее «как вишневый торт с мороженым». Он встретил ее в лесу на Аппалачской тропе длиной 2180 миль. Он был «дальноходом». По воле Божьей, она тоже была «дальноходом».

«На самом деле мое имя Человек-Подушка», – без всякой связи сказал Ледяная Шапка Чаку Норрису в полной тишине.

Глава 12

Расстояние до рая

15 мая, Пиньон Флэтс, Калифорнийская пустыня около Салфер Спрингс, 400-я миля

Пустыня стала красивой. Яркий вечерний свет осветлял горы и низкорослые дубы бело-золотистым светом. Длинноухий песчаный заяц призрачного цвета пыли пробежал по открытой пустыне, разбрасывая серебряные блики. Зелень дикого риса, закрученная, как шерсть животного, обрамляла тропу с обеих сторон двумя широкими полосами, уходящими к линии горизонта. Мой путь был ясным и единственным. Я больше не хотела, чтобы пустыня заканчивалась. Я стала сильной, шагая по ней. Я была счастлива.

Мы с Ледяной Шапкой шли молча и встали лагерем где-то на высоком хребте между золотистой пылью и нежно-розовым небом, нам нечего было сказать друг другу. Он поставил палатку, и я забралась в нее, как я это сделала прошлой ночью, и позапрошлой ночью тоже. Я больше не хотела разбирать свою палатку каждый вечер. Так было лучше. Я заползла внутрь и села за маленьким арочным входом палатки, чтобы снять кроссовки.

Снаружи Ледяная Шапка сухо сказал: «Убирайся отсюда».

«Что?» – обеспокоенно переспросила я, не глядя на него.

«Убирайся», – повторил он так четко, что я испугалась, подумав, что он увидел гремучую змею, расположившуюся на моем спальном мешке.

Я подогнула ноги под себя и вынырнула из палатки, мое сердце сильно билось, я осторожно встала, очень боясь сделать шаг босыми ногами. Но он стоял рядом с белым камнем и мочился, не глядя на меня. «Что? – снова спросила я. – Ледяная Шапка, в чем дело?»

Он сказал, ему не нравится, что я снимаю свои кроссовки внутри его палатки. Это «непорядок». Я должна была снять их снаружи. Я всегда притаскивала с собой грязь.

Я стояла босиком, раздраженная. Я сбивалась с ног, до боли натрудила колени, чтобы оставаться с этим парнем, который без всякого удовольствия бежит в Канаду, которому я говорила, что люблю, а теперь он мне уже даже не нравился. Я ничего не ответила ему. Я медленно зашла обратно в палатку, встала на колени и снова засунула свои ноги в вонючие пыльные кроссовки. Потом вышла и сбросила их. Затем я нагнулась и снова заползла внутрь палатки, где глубоко залезла в свой спальный мешок. Через минуту пришел он.

Мы перестали устанавливать защиту от дождя, и я смотрела через низкую сетчатую крышу в палатке Ледяной Шапки, но не глядела на него. Наш поход. Я начинала его без Ледяной Шапки. Я даже не намеревалась идти вместе с ним. Однако мы все время, за исключением трех ночей, останавливались на стоянку вместе. Я чувствовала Ледяную Шапку, лежащего рядом, не касаясь меня; мы не спали, а воздух над сетчатой крышей его палатки стал темным. В этой темноте рядом с ним я вспомнила, что шла через пустыню в поисках убежища, и что ни один парень не мог мне его дать. Пришло время снова начинать работу, ради которой я была здесь.

Я почувствовала, что все мили, пройденные с Ледяной Шапкой, были потерей времени. Мне опять нужно было идти одной.

Мне пришло в голову, что у меня возникли отношения, мои первые, и теперь я не знала, как их прервать. Мне казалось, что для этого нужно время. На следующий день, когда я шла впереди, а он – за мной, я обдумывала, как мне с ним расстаться.

Мне было страшновато – не от мысли оказаться в одиночестве, а от того, как я ему скажу, что ухожу. Я открыла рот. Затем закрыла, не готовая сказать последние слова. Так мы и шагали, я – спереди, к нему спиной, представляя, что его нет, желая, чтобы он ушел от меня; сама я все еще не могла убежать.

Тропа пересекала склон крутого горного хребта параллельно дороге «Пасифико Маунтин Роуд», извивавшейся над нами вдоль высокого кряжа. Мы шли, и низкорослые дубы пустыни сменились большими дубовыми деревьями. Салат золотоискателей ярко зеленел в их прохладной тени. Ледяная Шапка нагнулся и сорвал каждому из нас по пучку, чтобы съесть. Мы пошли быстрее. Калифорнийские можжевельники шуршали на теплом ветру, распространяя запах роз и джина. Я сорвала две можжевеловые ягоды и раскрыла ладонь, чтобы Ледяная Шапка взял одну. Наконец у нас была общая передышка. Мы положили ягоды в рот, как мятные конфетки после ужина. Я поняла, что мы весь день шли в молчании.

Ближе к наступлению темноты в тот вечер мы подошли к чему-то толстому и темному, свисающему с дерева. Подойдя ближе, мы увидели черный полиэтиленовый пакет для мусора, качающийся на ветке толокнянки ржавого красно-бурого цвета. Я заглянула в мешок, и меня обдало сладким запахом. Пакет был полон слив. В прикрепленной к пакету записке без подписи говорилось: «Путешественники, угощайтесь». Это были просто подарки. Я прокусила кожицу сливы зубами и почувствовала запах свежести. Она была сладкая, как мед. Я вспомнила о крупных розовых грейпфрутах, найденных, когда мы с Ледяной Шапкой впервые оказались вдвоем, когда я чувствовала, что меня любят, и не ощущала угрозы.

В ту ночь наконец-то я снова расставила свою палатку. Прошла неделя с того дня, как я последний раз спала в своей палатке, но казалось, что уже прошло больше времени. Мне не хватало ее запаха: запаха песчаной полыни и пыльного нейлона. Запах был хороший. Однако отойдя, чтобы посмотреть на свою работу, я увидела, что моя старая добрая палатка не стоит. Она опустилась, втянулась в себя, как смятая простыня, наброшенная на куст. При слабом свете головного фонаря я осмотрела ее. К моему ужасу, раскололся зажим самой главной стойки. Палатка теперь была мертвым грузом. Теперь мне не было куда идти, у меня не было дома.

Ледяная Шапка находился недалеко, его головной фонарь освещал соседнюю гравийную площадку для палатки. Он ел горячий ужин, который готовил сам каждый вечер. Я подошла к нему и попросила одолжить мне клейкую ленту.

«Зачем это? – спросил он. Я не хотела объяснять. Я очень устала. – Ты хочешь взять ленту, которую я несу?»

Я пробормотала, что моя палатка вышла из строя.

Он сделал театральный вдох и выдох: «Потому что ты ее сломала». Он сказал, что мне следовало бы лучше заботиться о своих вещах. Он бросил мне клейкую ленту, и я ее поймала. Я соединила стойки. Но палатка распадалась. Клейкая лента была недостаточно крепкой, чтобы удержать вместе три металлические стойки. Мой дом окончательно рухнул.

Мне пришлось спать с Ледяной Шапкой в его палатке. В ту ночь я сняла свои кроссовки снаружи, дрожа от усталости и раздражения. Я лежала рядом с закрытыми глазами, слушая, как он ритмично надувает свою надувную спальную подушку – ууух-ууух-ууух, – как он это всегда делал, и заснула. В полусне я думала о том, как я расстанусь с ним в «Приюте Путешественников» Софли. Я отправлюсь в горы Высокой Сьерры одна.

Я позвонила матери, как делала каждый вечер. Когда она спросила, как прошел день, я сказала, что у меня сломалась палатка. Она спросила, нужно ли срочно прислать новую. Она напомнила, что я могу использовать ее кредитную карту, когда дойду до города. Я сказала, что могу переночевать в эту ночь в палатке Ледяной Шапки.

«Хорошо», – сказала она, не задавая других вопросов. Затем она сделала паузу. Затем сказала: «Тебе нужно прислать витамины? – и затем: – Я люблю тебя, Дебби. Мы любим тебя и скучаем. Приятных снов».

Я выключила телефон, чувствуя опустошенность и отрешенность. Наш ночной разговор по спутниковому телефону, который она мне навязала, был обычным, таким, как всегда. Мне это стало надоедать.

Мне была ненавистна моя неспособность рассказать ей о своей жизни на тропе и неспособность мамы понять меня.

Мне была ненавистна ее постоянная потребность знать перечень всех продуктов, которые я съедала за день. Я вспомнила, что в тот день, когда я сообщила ей по телефону об изнасиловании, она спросила, хорошо ли я пообедала.

Я решила, что следующим вечером не буду звонить ей.

17 мая, Васкез Рокс, Калифорнийская пустыня, 45-я миля

Мы с Ледяной Шапкой прошли по тени Васкез Рокс, наклонные красные каменные утесы были как выдавленные ветром шпили, высокие, как башни. Мы вышли на светло-серую асфальтовую дорогу. На телефонном столбе висел знак в виде белой бумажной тарелки, на которой были нацарапаны слова «Приют путешественников» → 1 миля! На том же телефонном столбе висел мусорный пакет, полный слив. Я впала в радостную эйфорию от этого форта путешественников, этого убежища, от всех маленьких чудес и угощений тропы, которые давали почувствовать, что тропа создана для меня и для людей, которым, как и мне, она была нужна.

Мы с Ледяной Шапкой взяли по одной темной сладкой сливе. Мы ускорили шаг и пошли по главной дороге мимо магазина скобяных товаров «Агуа Дульче» и кафе «Суитуотер» до пиццерии «Биг маус пицца», снаружи которых трепыхался белый виниловый плакат длиной 12 футов: «Добро пожаловать в „Агуа Дульче“, путешественники Тропы Тихоокеанского хребта!»

Когда мы поняли, что совсем не знаем, как добраться до «Приюта Путников» Софли, к нам подкатил разбитый джип, и молодая женщина крикнула: «Запрыгивайте!» Она обещала нас подвезти. По нашей грязи и рюкзакам она поняла, что мы путешественники. В ее скрипящем джипе мы подъехали к длинному зданию, обнесенному белым штакетником. «На месте!» – пропела молодая женщина. Она довольно долго ждала, пока мы не заберем свои рюкзаки, а затем уехала.

Мы находились в тенистом жилом пригороде, наконец-то добрались до больших белых ворот «Приюта путешественников». Я обрадовалась. У «Приюта путешественников» должны быть большие белые ворота с высокими, широкими двойными деревянными створками. И мы до него добрались. Мы позвонили в обеденный колокол, висевший на воротах, услышали, как залаяли собаки, раздался мелодичный смех и визг среди приглушенных голосов и скрежет металлического засова. Ворота распахнулись, и мы увидели перед собой Чака Норриса. «Добро пожаловать, – сказал он – Шапка-для-задницы! Рад видеть. Хорошая скорость».

Это было не убежище, а раскинувшийся под солнцем палаточный город. Десятки путников качались в гамаках из яркой цветной ткани, сидели, откинувшись, в шезлонгах или за столом, поедая вкусно пахнущее жаренное на углях мясо, слышался кристаллический звон «музыки ветра». Лужайка была неправдоподобно зеленой, такой зелени я не видела раньше со времен Мексики. В терракотовых горшках росли бледно-зеленые растения пустыни. Ко мне подбежала стая дворняг, ожесточенно вилявших хвостами. Вдали на поле ржали лошади, поднимая серебристую пыль при каждом высоком грациозном шаге.

Чак Норрис провел нас по тропинке, указав на открытый тент, доверху забитый одеждой, которую мы могли забрать. Затем он подвел нас к «гаражу», прачечной в домашнем стиле с доставкой по почте, аккуратной и куда лучше организованной, чем официальные прачечные. Упаковки с новыми туристическими запасами заполняли высокие стеллажи в бетонированной комнате. Они были распределены в алфавитном порядке, в зависимости от имен или прозвищ адресатов, написанных на коробке. Там были сотни упаковок. У задней бетонной стены вращались стиральные и сушильные машины. Перед ними на коленях стояла женщина среднего возраста, загружая новую гору грязной одежды туристов в открытую стиральную машину: это была сама Донна «Уголок» Софли. Она была стройной и приятной, ее каштановые коротко постриженные волосы открывали загоревшую кожу и улыбчивые глаза. Она сказала, чтобы мы зашли за дом к трейлеру для путешественников, сняли свою грязную одежду и передали ей все для стирки. В трейлере нам нужно было записать свои имена на доске, с которой можно стирать сухой тряпкой. Она висела на двери ванной комнаты для туристов, и мы должны были записаться, чтобы принять приятный теплый душ с мылом. У нее для нас было мыло, ватные палочки и шампунь.

За одну минуту она объяснила нам, что 1) она постирает одежду, пока мы моемся в душе; 2) мы можем брать любую еду в трейлере; 3) если мы хотим пиццу, мы можем взять велосипед или ее машину, чтобы съездить в городскую пиццерию и не идти туда пешком; 4) для того чтобы сделать заявку на ночевку, нам надо бросить рюкзаки на любую свободную койку под большими белыми тентами, или на диван, или на кровать в трейлере; мы также можем установить свои палатки в любом месте на лужайке; и 5) – самое удивительное и невообразимое из всего – она делает все это для нас совершенно бесплатно. Она принимала на ночь максимум 50 путников – каждого максимум на две ночи и три дня. Я не понимала, как она с этим справляется. Я спросила обо всех ее огромных затратах.

Она только сказала: «Отпускай хлеб свой по водам сегодня, а завтра, благодаря Богу, он окупится в десятикратном размере». Затем она сказала: «Боже, вам, ребята, нужно так мало для счастья».

Раздевшись и отдав свою грязную одежду Донне, мы пошли к тенту с временной одеждой выбирать новые прикиды: там были темно-синие рубашки с надписью белыми буквами «Софлис Электрик» (в обычной жизни Донна и ее муж Джефф были электриками), всякого вида вельветовые, эластичные и джинсовые шорты, сарафаны и шлепанцы. Я выбрала лавандовый сарафан, поношенный, но чистый, пахнущий детской присыпкой.

Список имен на маленькой белой доске, висевшей на двери ванной комнаты, увеличивался под нашими именами. Имена, записанные над нашими, – Удар, Рэмбо, Скетч – по одному стирали. Пока мы ждали, другой путешественник объяснил, что это место поддерживается пожертвованиями, и указал на бордовую глазурованную вазу, в которую туристы могут бросить деньги. Она выглядела как другие вазы на огромной территории, без надписей и знаков. Сама Донна никогда не упоминала об этом. Я опустила 40 долларов. Ледяная Шапка тоже положил банкноты.

Когда настала моя очередь, я повесила свое полотенце и вымылась в душе, побрила ноги чистым новым разовым лезвием. Я мыла грязные сбившиеся волосы шампунем, персиковым кондиционером «Джорджиа Пич», и улыбалась. Я провела ладонями по гладким ногам, бедрам и животу, а затем встала на весы. Я потеряла одиннадцать фунтов при росте пять футов четыре дюйма. Я сбросила вес, накопленный после изнасилования, и еще несколько фунтов.

Я была голодна, красива и стройна. Впервые я ощутила свою красоту.

Я почувствовала свою сексуальность. Я была счастлива почувствовать себя красивой, хотя бы и только для себя.

В тот вечер мы с Ледяной Шапкой отправились в пиццерию «Биг Маус Пицца» с десятком других попутчиков. У всех мужчин, кроме Ледяной Шапки, были бороды, единственную женщину звали Чудо. Ее глаза были красивыми и темными, цвета молочного шоколада. Во время еды мы обменялись с ней слабыми улыбками; на тропе мы жили почти одинаковой жизнью. Мы шли по одной местности, девушки среди мужчин. Мы обладали общей силой. Все бороды слегка склонялись к нам.

Когда мы вернулись, я села на чудно пахнувшей лужайке и в янтарном свете крыльца, звезд и луны, при свете горящего рядом костра открыла коробку, которую мне прислала мама. В ней были галлонные пакеты «Зиплок», полные сухой черники «Трейдер Джос», кальциевые добавки в черном шоколаде, кальциевые добавки в молочном шоколаде, бутылка жевательных витаминов «Флинтстоунс». Там также было единственное, о чем я попросила: сметанные и луковые картофельные чипсы; три вида сыра; однофунтовый пакет «Джолли Ранчерс», из которого я выбрала арбузные конфеты, а остальные оставила в большой коробке для ходоков в «Приюте путешественников».

Я присоединилась к попутчикам у костра, каждый мужчина вырисовывался как бородатый силуэт. Никогда-Никогда сидел на пне рядом со мной, с другой стороны сидел мужчина, которого я раньше не встречала; Никогда-Никогда рассказывал историю короткими быстрыми предложениями. Все путники слушали, улыбались, смеялись, но я не могла это слушать. Я не уверена, был ли там Ледяная Шапка. С другой стороны костра я видела худощавое лицо, то похожее на него, то нет. «Ледяная Шапка?» – позвала я тихо, но никто не ответил. Я смотрела на огонь; я чувствовала на себе чей-то взгляд. Я посмотрела вокруг, но языки пламени слепили глаза, пятнами отпечатываясь у меня в глазах. Мои ослепленные глаза постоянно перебегали с одного места на другое.

Никогда-Никогда был душой компании. Он был в центре всеобщего внимания. Он с серьезным видом сыпал шутками, его слова были отрывистыми и быстрыми, и их не всегда можно было понять сразу. Когда я прислушивалась, я смеялась, хотя каждая острота была направлена на кого-то. Он подтрунивал над дамой средних лет; она шла по маршруту с маленькой собачкой и обожала ее. Он заговорил высоким и слабым голосом, какой бывает у девочек-подростков, стал хлопать в ладоши: «Ктооо мой чемпион? Ооо, вот он, мой маленький Берни-песик-чемпион-дружочек». Никогда-Никогда быстро забил в ладоши: «Вот он». Затем он принял серьезное выражение лица и сказал своим обычным голосом: «Самое смешное, что она убивает ее. Собачка умрет». Все засмеялись.

Внезапно появился зефир, целый набитый пакет, который от одного мужчины перешел к другому, потом к еще одному, а потом ко мне. Я почувствовала запах зефира до того, как увидела пакет, переходящий с одних коленей на другие. Я взяла штучку и передала пакет Никогда-Никогда. Теперь другой путешественник говорил о Высокой Сьерре, о девушках. Я разговаривала с мужчиной по другую сторону от меня, которого еще не знала. Его звали Джимбо 6000, потому что он был очень высокий и вечно голодный; ему нужно было съедать шесть тысяч калорий каждый день, чтобы не умереть от голода. Я сказала ему, что мне понятен его голод. Я всегда хотела есть. Я съедала в день, наверное, четыре тысячи калорий.

Пока я молча смотрела на огонь, Никогда-Никогда смотрел на мои ноги. Но когда я что-нибудь говорила, он поднимал брови, хмурился и театрально закатывал глаза, как будто не только сам ненавидел меня, но и хотел, чтобы другие знали об этом.

Несколько мужчин говорили о девушках, какая самая классная на маршруте. Один голос заявил, что самая горячая девчонка – это Чудо из Санта-Фе. Хор голосов зашумел и забормотал; огромные сиськи – пришли они к общему согласию. Она была красивой, я тоже так считала: замечательная гладкая медная кожа, красивая осанка. Но кто-то пробормотал: «Ее бойфренд – Стервятник Смерть». Она была недоступна. Рэмбо, маленькая блондинка, была тоже очень классной. И Чернобурая Лиса – не плоха. Не плохая. Я сидела среди них.

Я посмотрела на огонь. Никто не произнес мое имя. Я боялась, что выгляжу уродливо, но затем, конечно, поняла: худое лицо, закрытое костром, принадлежало Ледяной Шапке. Дикий Ребенок и Ледяная Шапка. Дикий Ребенок была недоступна, об этом знали бородатые мужчины.

Разговоры успокаивали, и я старалась принять в них участие, чтобы лучше соответствовать собравшимся. Я сказала первое, что мне пришло в голову:

– Прибой, парень, который улыбался мне в «Макдоналдсе», самый классный на тропе, как они считают? Он очень красивый, не так ли? Вы так не думаете?

Соленый Зад покраснел, я это видела даже в свете костра. Никто ничего не сказал.

Мы с Ледяной Шапкой стояли на лужайке «Приюта путешественников» возле его натянутой палатки; ночь была черна, как уголь. «Прибой? – он был в ярости. – Я тоже там был. Ты поставила себя в неловкое положение. Никому ты теперь не нравишься». По его словам, сказав, что Прибой – самый классный парень на тропе, я оскорбила всех парней. Это предполагало, что все сидевшие там парни не были классными.

Теперь я никому не нравилась. Это была моя вина, я себя погубила. Его слова напоминали мне мать, которая считала, что я не могу сама одеваться и вовремя прийти в школу, что у меня низкая самооценка, заглохни и заткнись. Меня признали настораживающе беспомощным и неумелым ребенком. Мне приходилось выслушивать мнение моей мамы, моего большого брата, узнавать их отношение, чувствовать, как это давило на меня, вымарывало меня, мириться с ограничениями, которые они определили для меня, – от этого нельзя было убежать. Мама была мамой, но Тропа Тихоокеанского хребта должна была стать моим убежищем. Я пришла сюда не для того, чтобы меня затыкали посторонние люди. Я видела, что эти мужчины были ненадежны, строили выводы на пространных суждениях, подавляли все, чтобы получить власть. Я потерпела поражение, разрешив Ледяной Шапке решать, как мне следует себя вести, предоставив ему возможность заставить меня почувствовать свое ничтожество. Я не хотела знать, что думали Ледяная Шапка и Соленая Задница. Мне действительно было все равно. Я задела нежное эго Ледяной Шапки? Черт с ним. Я поставила в неловкое положение его и себя; я никому больше не нравилась? Абсурд.

Я почувствовала себя преданной. С меня было довольно.

Я сказала ему, что заняла диван у телевизора в трейлере, положив туда ранец, и что буду спать там. Фактически я сказала ему, что больше не буду спать в его палатке. Я порывала с ним. Вот так.

Ледяная Шапка сказал: «Хорошо, отлично». Он пошел обратно по темной лужайке к сидевшим у костра, а я легла на диван в трейлере и попыталась заснуть. Его палатка была единственной палаткой, где я могла спать. Утром я совершу поездку в Лос-Анджелес и куплю новую. Я буду спать в ней без него.

Но затем, не прошло и часа, и я все еще не заснула, в темном трейлере появился Ледяная Шапка и встал на колени у моей постели. Он извинился передо мной. Он очень сожалел, что вышел из себя. Он наклонился к моему уху и прошептал, что я была права. Он хотел, чтобы я вернулась в его палатку.

Лицо мое стянули высохшие слезы, я плакала слишком долго. Он сказал мне: «Ты красивая. Самая милая». Он взял мое лицо в свои ладони; я взяла его руки своими и дала ему поднять меня. Я пошла за ним по лужайке к его освещенной оранжевой палатке. Я ничего не сказала. Я забралась внутрь.

Он навалился на меня, пытаясь заставить меня кончить. Он знал, что я никогда не испытывала оргазм, и был уверен, что именно он может это исправить. Я изобразила наслаждение, довольно громко, думая, что я сказала все правильно, чтобы порвать с ним. Думая о том, как он попросил прощение. Он сказал, что я была права. Не много, но все, что я хотела услышать, и теперь его рот щекотал меня, я уже не знала, что мне еще было нужно.

Подумав, что он все сделал, он прижался щекой к моему животу и сказал, что завтра мы поедем в магазин REI в Лос-Анджелесе и возьмем там двухместную палатку. Свою старую сломанную палатку я отправлю домой.

Утром я проснулась рядом с Ледяной Шапкой. Он уже не спал, но лежал тихо и ждал, когда я окончательно проснусь.

«С добрым утром, Дикий Ребенок, – сказал он и поцеловал в губы. – Ты так крепко спала».

Все утро Ледяная Шапка делал попытки поставить мою палатку – стойка постоянно выпадала из металлического зажима. Затем он сообщил, что моя палатка сломана. Нам надо ехать в Лос-Анджелес. Туда кто-нибудь собирается? В REI?

Пока он опрашивал всех вокруг, я пошла к большому настольному компьютеру и впервые за 120 миль пути вошла в электронную почту. Отец прислал мне историю о «дальноходе», который заболел в Высокой Сьерре и получил отек легких – болезнь, характерную для высокогорья. Его легкие заполнились жидкостью, и он умер. Я закрыла страничку. Я не хотела думать об опасности гор Мьюра.

Мы проехали автостопом 28 миль на запад с женой Чака Норриса Тиггер и несколькими другими путешественниками, которым нужно было новое снаряжение. Мысль о том, что за день надо проехать 56 миль, поразила меня. Их фургон был исписан, по меньшей мере, сотней имен, полученных на тропе, нанесенных фломастерами «Шарпи». Мы с Ледяной Шапкой заняли матрас в задней части фургона, где Чак Норрис с женой спали, когда ночевали на тропе. Мы лежали на матрасе, дорога укачивала, и мы проспали до Лос-Анджелеса, куда я прилетала для встречи с отцом, перед тем как сделать первый шаг по маршруту. Все мои достижения сошли на нет. Я чувствовала кровать и Ледяную Шапку, который прижимался ко мне. Мне было грустно в полусне. Ледяная Шапка обладал уверенностью и опытом, которых мне недоставало и в которых я отчаянно нуждалась. Я доверилась ему, чтобы быть защищенной. Может быть, мое доверие к Ледяной Шапке могло перерасти в любовь. Может быть, совместная поездка изменит наши отношения. На бензозаправке я проснулась от толчка, и мы с Ледяной Шапкой написали свои имена на фургоне Чака и Тиггер: Ледяная Шапка + Дикий Ребенок.

В магазине REI я выбрала двухместную палатку, которая была больше моей сломавшейся. Продавец, показывавший ее мне, был уверен, что мне понадобится дно палатки, чтобы лежать внутри, и Ледяная Шапка согласился с ним, но я отказалась. Дно было лишним весом. Ледяная Шапка никак не мог понять мое стремление к сверхлегкости. Я заплатила 269 долларов и 95 центов из родительских денег за наш новый дом. Ледяная Шапка собирался отправить свою палатку домой на следующей почте.

Мы с Ледяной Шапкой вернулись на матрас фургона, мне было грустно, и я сожалела, о чем – не знаю. Я все еще боялась одиночества. Я пойду дальше с Ледяной Шапкой. У нас лишь одно укрытие. Теперь мы останемся вместе.

Глава 13

Вам не причинят вреда

Мы вернулись на Тропу Тихоокеанского хребта и обнаружили припаркованный мини-фургон, в котором сидел мужчина. Он курил травку через стеклянную трубку. Это был Уилл Хендерсон. У Софли мы с десяток раз слышали о нем от разных людей. Он был «ангелом тропы», покровителем Каза-де-Луна. Здесь он ожидал путников.

«Кто-нибудь идет за вами?» – спросил он.

Мы этого не знали.

«Тогда запрыгивайте!» – сказал он. Он пообещал отвезти нас к себе – в Каза-де-Луна – и хорошенько угостить пивом и домашним салатом тако.

Минивэн Уилла пропах травкой. Дорога обогнула край каньона и пошла вниз в зеленую долину под названием Грин Велли. Он ехал медленно и сказал, что нам обязательно надо запастись в Грин Велли водой; на расстоянии 12 миль на север или юг не было хорошей воды. Донна Софли несколько раз в неделю проделывала часовой путь туда и часовой – обратно, чтобы заполнить канистры водой, пока Уилл, который жил недалеко от дороги, не убедил ее передать это дело ему. По словам Уилла, Донна сказала ему: «Ты должен следить за тем, чтобы они были полными. Ты никогда не должен оставлять их пустыми».

Уилл сказал, что был безалаберным, но за этим он действительно следил. Через несколько лет кто-то еще предложил свои услуги, но Уилл отказался. «В конце концов, я по-настоящему упрямый чувак, – сказал он и засмеялся. – Но вам приходится быть зависимыми». Он зарядил и прикурил еще одну порцию, удерживая руль локтями.

Уилл провел нас в свой дом, а затем отправился обратно к началу тропы ждать других ходоков. «Нет, сэр, – сказал он, когда мы выпрыгнули. – Не могу заставлять путников ждать». Он поехал обратно туда, откуда мы приехали. Он делал это много раз в день в течение двух месяцев каждым летом.

Был разгар дня. На подъездном пути у Уилла тут и там стояли пляжные кресла, в каждом сидели путешественники. Один из них вручил нам пиво и гавайские рубашки. «Разгружайтесь. Надевайте рубашки», – сказал он. У него были прямые черные жирные волосы, доходившие до плеч, и от него пахло спиртным. Он сказал, что его зовут Дуг. «Я буду вашим проводником по Волшебным зарослям толокнянок», – пробормотал он.

Мы сбросили рюкзаки и обрядились в гавайские рубашки, неловко проделывая это с банками в руках. Женщина средних лет, индианка по имени Граси, подвела нас к плакату, изготовленному из простыни, на котором ярко-синей краской из баллончика было написано: «Каса-де-Луна 2009». Это была жена Уилла, матрона Каса-де-Луна.

«Сейчас мы вас двоих сфотографируем, – сказала Граси. – Встаньте у плаката».

Дуг посчитал: один, двааа – и Граси ослепила нас вспышкой, словно плеснула в лицо белой краской. Мы замерли, осветившиеся лица выражали потрясение, а фотоаппарат все щелкал вспышкой.

«Каса-де-Луна, – сказала Граси. – Вы славные ребята. Мой лунный дом».

«Хорошая фотография, – сказал Дуг; в его глазах было удивление. – Вам надо взглянуть на свои лица».

Никто из путешественников не обратил внимания на эту сцену.

«Всегда улыбки, – сказала Граси. – Черт возьми, каждый раз!»

Я взглянула на дисплей фотоаппарата в руках Дуга. К моему удивлению, мы выглядели радостными.

Каждый год Граси фотографирует сотню странников и помещает фотографии с их шокированными лицами в ежегодный фотоальбом.

Если «Приют путешественников» был убежищем для бездомных, то Каса-де-Луна был лагерем бездомных. «Уилл называет его Детским садом для путешественников», – сказал Дуг, медленно и невнятно выговаривая слова, пока мы шли мимо гамаков, натянутых между ветвями деревьев и провисших под тяжестью тел. Казалось, все отдыхали. Дуг повел нас туда, где сгущались заросли толокнянки, и вскоре совсем не стало видно неба. Плотная завеса из ветвей была словно сказочная лесная крыша.

«Добро пожаловать, – сказал Дуг. – Вы в Волшебном лесу толокнянок». Он говорил таким невыразительным голосом, как будто сопровождение людей в этот лес было для него скучной работой. Ржаво-оранжевые ветви переплетались так низко, что он не мог стоять в полный рост. «Вы можете разбить свою палатку или положить рюкзак в гамак, чтобы занять место для ночевки. Там осталось еще несколько».

Он провел нас к душевой, ее пол был скользким и жирным от «борьбы в масле» – это происходило каждую ночь, – а затем – в подвал, забитый сломанными летними стульями и потрескавшейся фанерой. Дуг указал на низкую конструкцию посреди сложенного мусора, которую я не могла распознать. «Стираль-ная и сушиль-ная маши-ны, – произнес Дуг так, как будто это были иностранные слова, и захихикал. – Никто ими не пользуется, но это входит в тур». Он снова вышел на траву: «Там внутри жутко! Мне не нравится». Это место не предназначалось для деятельности; только для отдыха бесконечного потока первопроходцев, днем и ночью. Здесь устраивали борьбу в масле. Днем выпивали, потом буянили и спали. Здесь не было порядка.

В тот вечер я дала Граци деньги на вино, и ходок по имени Татту А1, бывший серфер среднего возраста, сходил за спиртным и вернулся с бутылкой розового вина, для меня. Я поблагодарила его и спросила: «Хотите немного?» Он не ответил и вместо этого вывернул пробку и налил вино до краев красного стакана «Соло», а затем вручил его мне прямо в руки.

Ледяная Шапка наблюдал за этим с другой стороны лужайки. После того, как я оголилась в бассейне с горячим источником в Уорнер Спрингс, Ледяная Шапка решил, что мне не следует пить. Он сказал, что это меня отупляет. Я ему не нравилась в таком виде. Мне было ненавистно то, что он указывал мне, как я должна себя вести, а также с какой скоростью я должна шагать. Глядя прямо на Ледяную Шапку, я сделала большой глоток.

Я вернулась в Волшебный лес из толокнянок, под густой навес из веток. Я потягивала вино, пока шла, и думала о том, как Татту А1 прижимал свои ладони к моим пальцам. Я думала о том, как он купил для меня вино. Я думала, по каким причинам он мог это сделать.

Раздались тревожные звоночки. Сквозь плотную завесу розового вина я их все же расслышала. Мне стоило обеспокоиться. Здесь был мужчина, который обратил на меня внимание и без слов начал вливать в меня спиртное, явно с определенными намерениями. Я знала, что мне следовало забеспокоиться, однако я не могла себя заставить. У меня голова шла кругом от его внимания, от того, что я так зло и намеренно расстроила Ледяную Шапку.

Я шаталась, спотыкалась и падала на ладони. Я опустилась на гниющие листья. Я не пролила вино. Я уже его все выпила.

Я вернулась почти к обеду. Граци Хендерсон выставила большую гору маисовых чипсов и измельченного салата, нарезанные кубиками помидоры, рубленую говядину и желтый сырный соус начо из полгаллонной банки. «Тако готово!» – позвала она, и мы все вскочили.

Масса ходоков в момент окружила еду. Они расположились у подъездной дорожки: разговаривали, глотали пищу из заполненных горкой бумажных тарелок, масляных, как маисовые лепешки. Все были голодны. Я медленно наполнила тарелку, чувствуя опьянение.

Граци оказалась компанейской женщиной, общительной и шумной. Она разговаривала со всеми, задавая нескромные вопросы, говорила мужчинам комплименты с сексуальной подоплекой. На ней было много косметики, и она надела на голову пушистый синий обруч с огоньками от детского маскарадного костюма. «У меня еще есть обруч от костюма дьявола», – услышала я, когда она говорила с Никогда-Никогда, спросившего ее об этом. Сегодня он, очевидно, шел прямо вслед за нами по тропе. У меня сжалось все внутри. После костра в «Приюте путешественников» мое представление о нем сузилось до мужчины, который создал свое меленькое «я» грубыми и язвительными шутками за счет других. Я ему не доверяла.

Татту А1 дотронулся до моего плеча – я замерла – и наполнил мой стаканчик вином. В стаканчике еще была грязь и листья, которые попали туда при моем падении. Я проглотила их вместе с розовым вином. Я была слишком легкомысленна и пассивно соглашалась на то, что мне предлагали, снова и снова. Мне давали – и я брала. Я была слаба и ненавидела себя за эту слабость.

Я прокралась в дом, чтобы выпить стакан воды и протрезветь, и, может быть, найти Ледяную Шапку. В кухне никого не было. На холодильнике я заметила старую вырезку из местной газеты со статьей о Граци и Уилле. Это была история о том, как Граци и Уилл бросили метамфетамин и стали «ангелами тропы». К холодильнику также была приклеена фотография Граци, сделанная в 80-х, до того, как она пристрастилась к мету, когда она была юной. Ее глаза светились темным светом, на щеках красиво выделялись высокие тонкие скулы.

Выйдя обратно наружу, я посмотрела на фигуры, стоявшие и жевавшие, говорящие и пьющие, исполнявшие пьяные танцы и корчащие рожи перед Граци. Я должна была расспросить ее о том, что произошло. Я хотела знать, почему она пробовала мет, была ли она зависима, и не это ли испортило ее лицо и заставило стать «ангелом тропы», почему она каждый вечер готовила салат тако, а не что-то другое. Наконец я нашла ее с банкой пива, беседующей с Татту А1 и Козлом Билли, на ее голове все еще красовался мохнатый светящийся обруч. Я встала прямо между ними и прервала разговор. Я коснулась ее руки. «Простите меня, – сказала я. Мои вопросы казались неотложными. – Как вы стали „ангелом тропы“? Салат тако – ваша любимая еда? – предположила я. – Мы могли бы сделать спагетти. Я знаю как».

Она схватила меня за ягодицу. Я была поражена и не шевелилась. «Нет», – ответила она, стараясь уловить мой взгляд своими комически широко раскрывшимися глазами. «Мне нравится запах», – сказала она, отпустив мою ягодицу, которая сразу заболела.

Я могла понять, что здесь можно остановиться и поесть салат тако – конечно, никто не откажется один раз выслушать историю Каса-де-Луна, а затем продолжить путь. Но я не могла понять, как можно каждый вечер готовить один и тот же ужин, а затем смотреть на борьбу в масле. Повторять все это было безумием.

Я залезла в свой рюкзак, нашла спутниковый телефон и позвонила матери. Пока я ждала, когда пройдет звонок, я увидела, что Татту А1 пошел за мной. Я испугалась. Ледяная Шапка оставался где-то в компании. Я не знала, куда он ушел. Но сейчас я хотела, чтобы он был рядом.

Татту А1 спросил, звоню ли я своему бойфренду.

«Нет», – сказала я, пока телефон устанавливал связь со спутником. Я хотела сказать, что мой бойфренд – Ледяная Шапка, но я не сказала. Спутниковый телефон издал сигнал.

«Звоню маме», – сказала я, когда она ответила:

«Куколка!»

«Привет, мама», – сказала я.

«Привет, мамочка», – передразнил Татту А1. Он сжал мое плечо, а я смотрела на темную землю.

Я рассказывала ей о Каса-де-Луна, а он смотрел на меня. Я не могла описать ей, что здесь происходило, хотя и пыталась. Я сказала: «Они готовят одно и то же на ужин каждый день, потому что ходокам это нравится. Салат тако. А после этого у них борьба в масле».

Татту А1 склонился надо мной и прошептал мне в шею: «Посмотри на себя. Я бы не разрешил своей дочери одной идти по тропе». Он сказал, что его дочери 17 лет, и сказал, что видел, как эти дегенераты смотрели на меня. Мужчины постарше, сказал он. Парни, которым больше тридцати и сорока. Я старалась расслышать маму. В темноте его рот замер у моего уха.

«Я тебя люблю, – сказала мама. Интересно, слышала ли она низкий голос Татту А1? – Приятных снов», – сказала она, и разговор закончился.

Лицо Татту А1 стало мягче, как будто он о чем-то задумался. Он больше не лез ко мне. Когда мама отключилась, я почувствовала себя не в такой безопасности. Я хотела, чтобы он ушел.

Я выпрямилась. «Я не хочу бороться в масле, – сказала я ему, хотя он не спрашивал. – Я очень хочу спать. Я собираюсь лечь в постель».

«Посмотри на себя, – сказал Татту А1. Он запустил пальцы мне под волосы и захватил ладонью мою шею. Я вся похолодела. – Ты ребенок», – сказал он и оттолкнул мою шею. Он ушел в темноту деревьев.

Я уснула в ту ночь под открытым небом на плетеной кушетке перед домом, слишком пьяная, чтобы понимать, как это может быть опасно. Вечеринка крутилась вокруг меня, и сквозь сон я слышала крики и грубые ругательства, аплодисменты и стук. В пьяном спокойствии я почувствовала тепло на ноге. Татту А1 сидел на краю кушетки у моей ноги и глядел на меня. Его зад касался моей голени. Он меня разбудил. Спросил, не мог ли он получить «сексуальную услугу».

«Что?» – сказала я. Я вся тряслась.

Его глаза улыбались, как будто его что-то забавляло. Как будто он пошутил. «Дикий Ребенок, – сказал он шепотом, склонившись к моему уху, – ты можешь оказать мне сексуальную услугу?»

Я бесшумно рассмеялась, что было похоже на содрогание, и сказала: «Я не могу». Он сидел на кушетке, сильно прижимаясь к моей ноге.

Татту А1 внезапно стал омерзительным.

Я села, как бы размяться. «Прошу прощения», – это все, что я могла сказать, мое лицо было в нескольких дюймах от его щеки. Затем я встала. Я побрела между темными деревьями, пока не нашла свою палатку и не нырнула внутрь. Я почувствовала облегчение, не обнаружив Ледяной Шапки, так как боялась разбудить его.

На следующее утро мы с Ледяной Шапкой покинули Каса-де-Луна и почти не разговаривали. Было понятно, что мы уже не будем прежними. Мы шли на север в пустыню Мохаве, немного печальные. Ледяная Шапка продолжал подгонять меня, не хотел останавливаться на отдых, а мне не хотелось сопротивляться. Я устала. Пустыня уже не была нашим маленьким мирком, превратившись в долину пустоты. Я больше не ощущала приятного волнения. Мысль о том, что мы вместе пойдем по снежному хребту Высокой Сьерры, перестала радовать. Мы были глухи к боли друг друга. Ему нужно было бежать гонку, он снова хотел обрести бесстрашие. Я ему не могла помочь. Но мы оставались вместе.

31 мая, Кеннеди Медоус, Ворота в Высокую Сьерру, 702-я миля

Мы дошли до северного края пустыни. Кеннеди Медоус был последним пунктом пополнения запасов перед Высокой Сьеррой. Он представлял собой изолированную группу деревянных зданий на высушенных горах, покрытых песком и соснами. В воздухе чувствовался запах холода и снега. Высокая Сьерра должна быть намного красивее всех остальных мест, через которые мы уже прошли. В ней есть прохладные синие озера, блестящие среди гранитных берегов, холодных и диких. Мы стояли у ворот в Сьерру Джона Мьюра, Хребта Света, «подобного стене какого-то небесного города». Я почувствовала воодушевление от этого великого нового начала.

Я ожидала, что это место будет вселять настроение праздника, но «дальноходы» здесь были торжественно-серьезными. Около десятка путников, которые шли с нами, были мне не знакомы. Мы сейчас находились впереди основной массы «дальноходов», среди самых выносливых и быстрых. Худые бородатые мужчины сидели у крыльца универсама, собравшись группами. Они разглаживали свои новые карты. Мы вошли внутрь, чтобы забрать свои посылки. У Ледяной Шапки была одна, а у меня – три, все от мамы. Выйдя на крыльцо, мы стали разбирать вещи. Здесь было много народа, все упаковывали свою свежую колбасу и крекеры, а также путеводители по 150-мильному снежному участку, где не было указателей.

Мы с Ледяной Шапкой тихо разговаривали о предстоящем пути, возбужденные и испуганные, как будто мы, как в старину, отправлялись в великую американскую экспедицию. Я ощущала себя первопроходцем. Я подслушала, как два «дальнохода» старше возрастом тихо обсуждали глубину снега в горах при пути на север.

Каждый год самый глубокий снег в Высокой Сьерре приходится на середину апреля, как раз на то время, когда мы отправились в путь от мексиканской границы. Поэтому все надеются, что за время перехода по пустыне длиной 700 миль – что занимало два месяца – снег стает. Но мы с Ледяной Шапкой пересекли пустыню всего за 39 дней. Почти каждый год Высокая Сьерра «открывается» 15 июня. Донна Софли предупреждает путников, что идти туда раньше глупо и самонадеянно. Именно она рассказала нам историю Джона Донована. Однако сейчас был последний день мая, и мы уже были здесь. Наша скорость и выносливость, как ни парадоксально, завели нас в ловушку.

Ко всему еще добавилось то, что этот год не был обычным. Этой весной в Калифорнии было прохладнее обыкновенного, в районе 80 градусов по Фаренгейту (26 оС) вместо обычных 100 с небольшим (39 оС). Сначала это для нас было хорошо – в прохладную погоду идти быстрее, но сейчас мы подошли к знакомой мне тропе, которую я проходила прошлым летом, но она была еще под снегом высотой от 15 до 50 футов. Нам придется воспользоваться картами и компасом; ничего этого у меня не было. Однако даже с картами и компасом я не могла надеяться на свои топографические навыки. Я не знала, как проводить триангуляцию. Я совершенно не умела отличать подъемы от спусков среди топографических линий, четких, красивых, синих и белых узоров. Я даже не могла рассчитывать на свой GPS, потому что научилась только нажимать кнопку, через которую получала информацию о точных координатах места своего нахождения.

Нам с Ледяной Шапкой надо было определиться, останемся ли мы вместе. Мы должны дать друг другу обещание. Пытаться идти в одиночку было бы равносильно самоубийству.

Горы Высокой Сьерры были крутыми и скалистыми, а реки, образовавшие их долины, были быстрыми и холодными, глубиной выше моего роста. Нам придется прокладывать собственные маршруты, чтобы обойти их. Снег на высоких тропах таял под весенним солнцем и вновь замерзал по ночам, покрываясь ледяной коркой. Опасность была реальной и большей, чем раньше.

Разумеется, на этот счет существовала одна старая американская история. Этан Рарик, задокументировавший опасное путешествие группы Доннера на запад, поведал о том, как «Семьи первопроходцев покинули Индепенденс, как только весеннее тепло высушило землю, по которой можно было идти… и, как они надеялись, оказаться в умеренном тихоокеанском климате до того, как первый снег закроет горные проходы». Он написал, что у них «было мало времени на ошибку. Путешествие обернулось гонкой со временем».

Щуплый мужчина среднего возраста по имени Уорнер Спрингс Монти вел группу путешественников, пересекавших снежную Высокую Сьерру. Его голос был скрипучим, как несмазанные петли. Монти сказал, что Сьерра «смертельна» в этих условиях, но за Сьеррой подъемы были ниже; снег на них растаял. Сам Монти не был «дальноходом», он был из города Уорнер Спрингс, расположенного среди пустыни, и «ходил пешком много лет». Группа «дальноходов», которую он собрал, – в их числе были и Чак Норис с Триггер – должна была совершить переход на север к Доннер Пасс, где, как предполагалось, должно было быть меньше снега, а затем обратно, на юг. Когда они вернутся к Высокой Сьерре, весь снег уже должен стаять.

Монти проповедовал на крыльце магазина с энтузиазмом новообращенного фанатика. Он все понял; нам нужно лишь следовать за ним. Но я ему не доверяла. Он вел себя слишком восторженно, чтобы быть честным, а я не хотела потеряться. Моим маршрутом должна быть ТТХ, заваленная снегом или нет.

Он прямо спросил, иду ли я с ним. Он не обращал внимания на Ледяную Шапку, который на корточках упаковывал свой рюкзак. «Нет, мы пойдем прямо по маршруту», – сказала я.

Он сказал, что мне понадобится ледоруб, горное снаряжение и альпинистские ботинки, чтобы исполнить свою «дурацкую задумку», и что даже в этом случае нет никаких гарантий.

Я заметила белый дом-фургон Чака и Тиггер, припаркованный на грунтовой дороге. Ходоки забросили рюкзаки на спину. Правильно ли я решила отправиться в Верхнюю Сьерру так рано? Я пыталась не думать о том, что, возможно, отправляюсь навстречу смерти. В моей третьей посылке были перчатки, ветровка и ледоруб – по крайней мере, один необходимый инструмент у меня имелся. Я подняла его. Он был из гладкой матовой стали, довольно легкий, с острым концом. Ледяная Шапка стоически держал свой ледоруб. Я видела, что он прислушивается к мужчинам, которые решили идти с Монти. Он тоже был напуган.

Другие путешественники загрузились в фургон Чака Норриса и Тиггер. Они действительно собирались обогнуть Высокую Сьерру. Насколько я поняла, мне тоже следовало опасаться гор, вздымавшихся в небо. Я, однако, все равно не могла их понять. Как, пройдя 700 миль пустыни и наконец оказавшись у ворот Высокой Сьерры, они могли сдаться, даже не попытавшись идти дальше?

Мы с Ледяной Шапкой попрощались с БоДжо, программистом, и Лили Форелью, единственной девушкой в группе Монти. С Мистиком, приятным курителем травки из Нью-Гемпшира. До свидания, счастливого пути. Путешественники, с которыми я только что познакомилась, уходили. Они в шутку назвали себя Тусовкой Доннера.

Фургон покатил по высокой пустынной дороге. Пыль вздымалась длинным грязным облаком.

Я стояла рядом с Ледяной Шапкой. Мне было страшно, я нервничала, волновалась, как будто собиралась прыгнуть с моста, то ли в воду, то ли на камни, никто не знает.

От Кеннеди Меддоус до следующего пункта с моей посылкой – Туолумне Медоус – необходимо пройти 239,6 мили по тропе. Ни одна дорога не пересекает этот дикий участок, самый непрерывный отрезок пути среди первозданной природы меж более низких 48 вершин. Я собиралась пересечь его пешком со своим бойфрендом, нашей общей палаткой и общей картой.

«Ну что, готова?» – спросил Ледяная Шапка.

«Да, – сказала я. – Только я куплю в магазине еще „Джолли Ранчерс“.»

«Тратить на это время. На конфеты? – раздраженно спросил Ледяная Шапка. – Мы не должны тратить на это время, а то стемнеет». Сплошные бледные облака, бурые по краям, лежали низко и были похожи на грозовые тучи. За весь переход по пустыне дождь лил только два раза.

Мы вышли из Кеннеди Медоус и пошли по песчаным горам, которые сменились редким сосновым лесом. Постепенно деревья становились толще, а тропа шла по гранитным камням. Мы направлялись туда, где не было чудес на тропе, только снежные вершины на участке длиной 200 миль.

Мы поднялись в высокие белые горы, напряженные и молчаливые. Было 1 июня. Я снова подумала о том, как сильно один месяц изменяет это место среди высоких вершин: можно было идти не торопясь и спать у ручья в черной тени вечнозеленых деревьев, а можно затеряться в снежной метели.

К концу дня свет пропал. Небо было, словно серебристый мех, мрачное, как тень. Снег представлял опасность, но мы почти сразу столкнулись еще с одной угрозой. Мои волосы стали легкими от статического электричества. Мы входили в грозовую бурю.

Мы решили остановиться и встать лагерем. Я установила палатку, пока Ледяная Шапка разводил костер. Воздух был заряжен. Небо еще не разразилось снегом. Ледяная Шапка сидел в молочном воздухе, снизу его освещали оранжевые языки костра. Он был изнурен. Порыв ветра раздул костер, высветив снизу нос Ледяной Шапки и его скулы над впалыми щеками. Я подумала: Ледяная Шапка ненавидит ветер. Я усмехнулась. Воздух был морозным; я видела, как при дыхании изо рта у меня шел пар, как дым.

В ту ночь в нашей новой палатке, когда я снова ответила ему отказом, он перевернулся на бок, его изогнутая спина касалась меня. Его тонкий позвоночник казался враждебнее каменных хребтов, которые нас окружали. Через тонкую ткань его спального мешка я стала считать его позвонки: косточка, косточка, косточка, косточка – и заснула.

4 июня, Южная Сьерра, 731-я миля

На следующий день первые лучи солнца осветили утренний туман и проникли через скрюченные деревья. Их силуэты переплетались на фоне тусклого неба. Я вышла в серо-белое утро, под ногами хрустела земля, покрывшаяся ледяной коркой. Ледяная Шапка пошел за мной.

В ушах у меня звенело; от отсутствия звуков болела голова. На земле начал скапливаться снег. В белом воздухе я не замечала, как он идет. Каждую милю деревья становились тоньше. Все было сковано морозом, блестящего снега становилось больше. Вскоре мы почувствовали запах горящих сосен. В 50 ярдах от тропы мы заметили горящий лагерный костер, который светился янтарным цветом через серые ивы. Рядом расположились три путника, суетившиеся возле костра. Мы поднялись по горе, чтобы встретиться с ними.

Никого из этих путешественников я раньше не встречала, однако имена всех мне были знакомы. Один мужчина, Тонкий, не был «дальноходом»; он пропустил первые 500 миль по пустыне и встал на тропу в Хайкертауне. Он был крупным и очень шумным. Два других, Гречка и Шайба, вели себя тихо и скромно. Гречка весь дрожал, его губы были белыми, как воск.

Я сказала ему, что он выглядит замерзшим.

Он усмехнулся и кивнул: «Да. Мы можем здесь погибнуть».

Я склонилась к нему. Мне показалось, я не расслышала: «Мы погибнем?»

«Да, можем. Похоже, снег не прекратится, – сказал он. Он говорил так тихо, что меня это раздражало, и я все еще сомневалась, что правильно понимала его. – Думаю, что ночью наметет пять футов снега». Он расписал мне, каково это – идти через поле по нос в снегу: «Вы сожжете все калории, которые несете с собой, пройдя лишь десять миль».

Я не обращала на него внимания. Я спросила Ледяную Шапку, согрелся ли он.

Ледяная Шапка что-то пробормотал, но я не разобрала.

Я чувствовала холод и раздражение, хотелось уйти от этой странной новой группы. Но мы не могли продолжать идти без сна и тепла в этом снегопаде; мы почти ничего не видели сквозь опускающиеся хлопья снега. Мы сойдем с тропы и заблудимся. В поисках обратной дороги нам придется много есть, у нас закончатся продукты, и мы исполним предсказание Гречки. Мы решили, что нам надо остаться. Мы с Ледяной Шапкой извинились. Дрожа, с трясущимися руками, мы проползли 15 футов по блестящей снежной пыли и установили палатку. Мы сделали стоянку досрочно, пройдя лишь девять миль.

Я свернулась в своем спальном мешке в палатке и посмотрела на Ледяную Шапку; он был другим. Он сказал, что я выглядела очень славно, когда мне было холодно.

«Ты выглядишь старше», – сказала я. Он действительно так выглядел, когда его лицо затвердело от холода.

Он высвободил руки из спального мешка и обнял меня. Он расстегнул мой мешок. Он прижал обе холодные руки к моим голым бедрам и сжал их. Мне было холодно. Я знала, что ему нужен был секс.

Я смотрела на оливково-зеленое защитное полотно от дождя, слышала, как по нему стучали мерзлые хлопья снега. Я наклонилась к нему и погладила его холодные мягкие волосы, его шею. Она тоже была холодная. Я посмотрела в его светлые глаза и сказала: «Послушай, давай сегодня просто целоваться».

Он отодвинулся и натянул на себя спальный мешок, до конца застегнув молнию изнутри, упаковывая себя. Он повернулся изогнутой спиной ко мне, как дикий кот, как в предыдущую ночь. Он сказал: «Я вообще-то не любитель целоваться. Я ненавижу это. Я это делаю только потому, что ты всегда этого хочешь».

«Ты ненавидишь целоваться», – сказала я. Это не было вопросом. Я даже не была удивлена. Он был холоден, а у меня не возникало желания. Я не могла это терпеть, для меня это было невозможно. Я подумала обо всем, что ненавидит Ледяная Шапка – пляжи, и ветер, и отдых, и поцелуи. Так много всего, что любила я. Я любила больше вещей, чем он.

Я подумала о своем брате Джейкобе. Может быть, он бы понял меня. Когда я была ребенком, на пять лет младше его, неуверенным и беззащитным, я часто спрашивала себя: «Как бы поступил Джейкоб? Что бы он сказал? Что бы он сделал?» Его советы всегда оказывались полезными.

Я завернулась во всю одежду, которая у меня была, – молния, молния поверх другой молнии – и выползла на пушистый от снега свет. Я говорила с Джейкобом лишь один раз после того, как вышла на тропу. У него не было возможности связаться со мной. А я ему не звонила. Но он мне сейчас был нужен больше, чем когда-либо.

Я набрала номер брата, и он взял трубку.

«Джейкоб? Как у тебя дела?» – я хотела, чтобы Джейкоб мне ответил, рассказал, что мне делать, и у меня все будет в порядке. Я не видела безопасного пути без Ледяной Шапки. Но и с ним я не видела безопасного пути.

Брат ответил: «Дебби?» – и я сразу заплакала. Мне было страшно. Я увязла. Знакомый хриплый голос Джейкоба заставил меня почувствовать свое катастрофическое одиночество.

Я хотела рассказать ему, что иду вместе с парнем, о том, как нам пришлось остановиться, как я по глупости купила двухместную палатку и впустила его к себе, как я застряла с ним. По меньшей мере на 240 снежных вязких миль. Миль, которые я хотела бы пройти одна. Как я, наконец-то, подошла к Хребту Света, вошла в земли Мьюра, но не могла оставаться одна. Я не могла даже наслаждаться этим.

Я думала про все это, но говорить не могла. Он молчал, пока я рыдала.

«Алло? – сказала я. – Ты здесь?»

Слезы замерзали у меня на щеках. Низким и сухим голосом он сказал: «Тебе 19 лет. Тебе нельзя так долго быть одной».

«Я, – сказала я ему. – Что? Я не одна. Я с парнем».

Джейкоб объяснил, что нормальные 19-летние девушки не отправляются в путешествие на шесть месяцев в одиночку. Они должны общаться со своими сокурсниками. Они еще дети.

«Можно уйти от людей и решить, что ты всех ненавидишь, что тебе все это надоело, когда тебе будет 70 лет. Но тебе 19. Это время любить жизнь».

Я не знала, что сказать. Его заботы казались неуместными. Я, конечно же, была среди людей. Я была одной из тесного сообщества дикарей. Нас поддерживали «ангелы тропы». Я была одной в связке. Я жила своей жизнью – это в школе я была одинока. Здесь же наконец у меня появилась надежда.

«Нет, я имею в виду, – сказала я. – Я живу». Я не знала, как объяснить, что у меня появились более близкие знакомства в этой дикой природе, чем в Ньютоне. «Я иду с людьми, – сказала я. – Они очень хорошие».

Он прервал меня: «Все это – эгоизм». Он объяснил, что путешествие в одиночку посреди ничего – бесцельно: «Это никому не помогает. То, что делает папа, как юрист, помогает людям. Игра в мяч развлекает людей, и я чувствую себя частью чего-то большого. Бейсбол приносит удовольствие болельщикам. Я в команде с другими, мы взаимодействуем, я учусь быть командным игроком. Быть все время одному в лесу ничего не дает».

Я ничего не ответила. Я заметила, что внутри палатки мелькал свет от головной лампы Ледяной Шапки.

Мороз обжигал легкие. Новые слезы замерзли поверх следов старых. «Эгоизм, – повторила я. – В одиночку, – сказала я. – Ты считаешь, что я очень одинока?»

На самом деле я была одна всего три ночи на всем пути. Всего три. Все другие ночи я спала с Ледяной Шапкой. Фактически я была одна недостаточно долго.

Мне нужен был разумный совет Джейкоба – стоит ли мне безрадостно идти с Ледяной Шапкой, или же начать путь одной и без карты? Мне нужна была его мудрость, как большого брата. Но вместо этого он пропускал мимо ушей все, что я говорила о проблемах с Даниэлем, и принижал значение моего путешествия. Он не мог понять, а я не могла заставить его понять.

Мгновение он холодно молчал, как и я, а затем предложил мне отправиться в Индию с его подругой. Она будет там вести некую важную гуманитарную работу вместе с персоналом по оказанию помощи. Это придаст смысл моим летним каникулам.

Я сказала ему, что должна вернуться к своему парню – моему парню: «Я никогда не бываю одна». Я отключила телефон и забралась обратно в палатку. Я хотела сказать: «Это важная работа. Это важная работа. Это важно», – но я не могла подобрать слов, чтобы объяснить – почему.

Когда я вернулась в палатку, Ледяная Шапка меня не поцеловал. Мы не обнимались. Я пыталась объяснить себе, что понимаю, что все между нами кончено. Я должна с этим покончить. Независимо от снежной угрозы. А из-за нее. Я должна это сделать одна. Завтра я это сделаю.

6 июня, Крэбтри Мэдоу, попытка подняться на гору Уитни, Высокая Сьерра, 766-я миля

В одно холодное утро, когда мои кроссовки задеревенели от мороза, мы с Ледяной Шапкой собрали вещи и пошли, трясясь от холода. Холодный ветер до боли колол мои скрюченные руки. В горле чувствовался жар. Нам в этот день нужно было подняться на гору Уитни, самый высокий из более низких сорока восьми пиков. Для этого нужно было отклониться от ТТХ и пройти лишних 17 миль, но это того стоило, как все говорили. Ледяная Шапка был уверен, что мы сможем подняться на вершину. Я теряла уверенность в себе. Отсюда гора Уитни казалась недосягаемой.

Мы планировали оставить свое снаряжение в палатке, там, где мы делали стоянку прошлой ночью, и устремиться к вершине с минимальным грузом, чтобы ускорить подъем. Мы посильнее воткнули стойки в замерзшую землю, потуже затянули шнуры полотен, перевязали узлы, а затем затолкали все наши вещи в палатку, чтобы они были в безопасности. Мы все перепроверили, чтобы убедиться, что наша палатка прочно закреплена на случай снега и ветра. С ледорубами, прикрепленными к легким мешковатым рюкзакам, мы покинули свое укрытие и пищу, надеясь, что до темноты сможем взойти на вершину и вернуться, не потеряв горную тропу на обратном пути.

Мы отправились вверх к далекой вершине. Я пробиралась по снежной пыли глубиной в один фут, сухой снег проникал сквозь сетку моих кроссовок, Ледяная Шапка шел следом. Я попробовала пошевелить пальцами ноги, но не могла. Они онемели. Снежное покрывало, окутывавшее контуры гор, сверкало. Над нами синело чистое небо – это был подходящий день для восхождения. Ледяная Шапка шел быстро, он обогнал меня, и расстояние между нами увеличилось. Два, три, пять изгибов тропы впереди меня; он превратился в тающую точку.

Я думала только об опасности своего положения. Я напрягала мысли, вспоминая рассказы первопроходцев и песни из альбома «Кровь на дорогах». В кроссовках и костюме из спандекса я пересекала снежные поля, покрытые ледяной коркой, некоторые были настолько круты, что поскользнуться там было бы смертельно опасно – три тысячи футов обрывались резко вниз к острым камням. Мой ледоруб все еще был на рюкзаке. Я не пользовалась им, потому что этого хотел Ледяная Шапка.

«Пользуйся ледорубом», – кричал мне Ледяная Шапка снизу вверх, опять и опять, его голос отражался слабым эхо. Я не отвечала. «Пользуйся. Своим. Ледорубом», – он, видимо, считал, что я его не слышу.

«Мне он не нужен, – шептала я в ответ, в пустоту. – Я держусь. Я держусь. Отвали».

Он выкрикивал что-то непонятное, громко, но я не отвечала. Я просто пробиралась дальше, вонзая ноги в ледяную корку, в снег, похожий на крошки торта, и глубоко дышала. Я била ногами по снежным склонам над спусками в бездну. Не останавливаясь. Не пользуясь ледорубом.

Среди низких туч на вершине появилась хижина. Я побежала, снег доходил мне до колен, и я быстрее вытаскивала из него ноги. Передо мной раскрылся новый мир – ослепительно-белый и огромный. Я свалилась на камень на иссеченной ветром вершине рядом с Ледяной Шапкой. Он внимательно смотрел вдаль.

Он был в ярости. Я не пользовалась ледорубом. Я не отвечала, вела себя неразумно, как идиотка. Он сказал, что ему было страшно смотреть на меня. «Если кто-то поскользнется на склоне и сломает ногу… а у нее есть ледоруб, но она им не пользуется… мне надо дважды будет подумать… – говорил он мне, не глядя на меня, – рисковать ли для ее спасения».

Я не просила его рисковать своей жизнью. Я не хотела, чтобы он спасал меня. «Я держалась», – сказала я. Я согнула ноги и стояла нагнувшись. Я смотрела на величественную картину, на наши глубокие следы на склоне – это были две отчетливые тропинки. Я набросила рюкзак с прикрепленным к нему ледорубом. Черт с этим. Черт с ним. Я начала спускаться.

Я спускалась там, где карабкалась вверх, втыкая пятки в твердый снег, бежала и скользила по склону горы. Ледяная Шапка был все время позади. Он за мной следил. Кто он был такой, черт побери, чтобы говорить, что я упаду. Он не был моим отцом. Я находилась впереди, намного ниже его, когда услышала, как Ледяная Шапка крикнул мне вниз: «Дикий Ребенок, подожди!»

Он догнал меня и сказал, что каким-то образом потерял перчатку. Он крикнул это мне так, как будто я была виновата. Он потерял одну свою перчатку где-то на этой большой белой горе. Я подумала, что мы замерзнем, если начнем ее искать. Через три часа стемнеет. «Поищи ее, – сказал он, глядя назад на гору. – Моя рука отмерзнет».

Он вел себя так, будто знал, что делать, чтобы меня обезопасить, но оставаться на вершине в поисках его перчатки было глупо и опасно. Я сказала, что помогу ему поискать одну минуту, но затем нам нужно будет идти вниз; нам нужно вернуться до наступления темноты, иначе мы замерзнем.

«Ты сука», – сказал он. Он сказал это громко, его голос отразился эхом.

С меня было довольно. Я оставила его там искать свою перчатку и пошла по снегу вниз к нашей палатке, раздраженная и расстроенная. Наконец я вышла на равнину Аппер Крэбтри Мэдоу; в темноте я увидела, что там возник палаточный городок. Вышедшая за нами на следующий день группа ходоков догнала нас. Я не знала, что вслед за нами так близко шло много путешественников. По журналам регистрации можно узнать, кто идет впереди, но кто идет сзади, всегда остается загадкой. Наше 17-мильное дневное путешествие заняло много времени, и мы столкнулись с новой волной «дальноходов»; в основном, там были все новые лица, и я была к этому готова. Готова была узнать, кто есть кто. Завести новых друзей. Уйти от Ледяной Шапки. Сегодня. Сейчас же, черт побери.

Я была в гневе от его поведения. Я злилась, так злилась, и все почему? Я попала в затруднительное положение, ставшее результатом моей собственной пассивности.

Я купила двухместную палатку для себя и Ледяной Шапки. Я сделала это уже после того, как поняла, что не хочу связываться с ним, ночь за ночью. Каждый драгоценный день. Я не могла этого сказать, выразить то, что хотела. Я была не способна преодолеть свое гневное молчание. Несмотря на приобретенную силу мышц и загоревшее тело, я не избавилась ни от одной клетки своей прежней психики, доказательством чему служила эта большая палатка. С Мексики, с чертова Колорадо, во мне не изменилась ни одна молекула.

Я залезла в нашу палатку. Нашу палатку? Ведь это моя палатка, не так ли? Я ее купила. Мои родители заплатили за нее. Мне было интересно, сохраню ли я ее, если будет ссора, если он будет настаивать, чтобы мы остались вместе. И что произойдет, если я скажу, чтобы он уходил? Если я выгоню его в Высокой Сьерре. Это будет жестоко. Ему негде будет спать. Я чувствовала свою вину, воображая его одного ночью, представляя, как ему холодно без дома в снегу, как он ложится на снег и умирает. Нет. Я не могла так поступить.

Он вернулся в Аппер Крэбтри Мэдоу через 15 минут после меня, без перчатки.

«Прощай, Дикий Ребенок, – сказал он, когда смог говорить, – с меня хватит. Ты одна».

Слезы наполнили мои глаза, они тихо падали и разбивались. «Пока», – сказала я и побрела к костру, вокруг которого собрались новые путешественники.

Я узнала некоторых ходоков у костра. Там был Никогда-Никогда. Казалось, он появляется вместе с костром – я всегда видела его у костра, он стал его неотъемлемой частью. Он шутил и был смешным и серьезным, вызывая всеобщий смех; в эту ночь предметом его шуток стала Граци Хендерсон. Чернобурая Лиса тоже была там вместе со своим новым парнем на тропе – Бумером. Он был красивым и поджарым, выглядел как итальянец. Она переменилась по сравнению с нашей встречей в пустыне; она выглядела как юная девушка, моложе – счастливой с ним. Я позавидовала тому, как Бумер с нежностью и любовью обращается с ней, его рука обхватывала ее поясницу. После того, как Ледяная Шапка был так же нежен со мной в последний раз, мы прошли уже 300 миль.

Я пошла обратно к нашей палатке и увидела, что Ледяная Шапка ушел, не обняв меня и не сказав ни слова напоследок. Он оставил палатку мне, но забрал единственный экземпляр карт. Он отправится в холодную и огромную Высокую Сьерру без укрытия. А у меня не было путеводителя. Нам обоим придется бороться, чтобы выжить на 150 милях снежного безмолвия, лежавшего перед нами.

Меня охватил ужас. Я опустилась на колени на темную промерзшую землю, которая пахла соснами и холодила мое тело. Где он будет спать, где он будет спать, где он будет спать? Как я найду дорогу? Я чувствовала себя так, будто меня что-то ударило, это был свирепый удар, он меня оглушил. В ушах у меня звенело. Это был страх. Страх, что я погибну.

Я позвонила Джейкобу. Повторная попытка связаться с ним никак не удавалась, но я все же ужасно хотела услышать голос брата. Я пошла на край луга. Я была глубоко в Высокой Сьерре, одна и без карт, и чувствовала, что мое сердце разбито и болит. Ледяная Шапка был моим бойфрендом. Я никогда не думала, что кого-нибудь когда-то любила. Я почти плакала. Через два гудка Джейкоб ответил.

Я рассказала ему все. Он слушал и мягко сказал: «Мне жаль». Затем он сказал: «Это больно. Будет больно, но это пройдет». Он рассказал мне о том, как расстался с Амандой, девушкой, которую два года любил в колледже. Я помню Аманду, какими нежными они казались, как они отправились в путешествие через всю страну, и как потом, в Ньютоне, Аманда передала Джейкобу альбом с фотографиями их совместной поездки. На обложке была надпись: «И пусть наши сердца соединятся», и я никогда не видела брата таким радостным. Он, вероятно, женился бы на ней, но она его оставила.

В конце истории он сделал паузу. Он сказал: «Но я снова влюблен. Кажется, что ничто нельзя повторить с кем-то другим, но это не так». Для меня тоже это не было концом, заверил он меня. Казалось, как он мог знать это точно, но я верила ему, и его обещание утешило меня.

Пока мой брат не взял трубку, мне казалось, что я – самая первая девушка, чье сердце разбито, что никто до меня не переживал такую печаль. Я сопела в трубку и вытирала нос. «Я еще встречу того, кто меня полюбит?» – спросила я. Я спросила, потому что знала, что он скажет «да», а мне о него это нужно было услышать.

Он ответил: «Конечно». Конечно, меня полюбят.

«Я люблю тебя, Джейкоб», – сказала я и скосила глаза на нашу палатку, видневшуюся в полумраке. Я больше не плакала. Он все понял. Мы нашли общий язык в любовных переживаниях.

Я подошла к нашей палатке и легла спать в ней одна, а Ледяная Шапка при свете луны пошел на север один и без укрытия. Весь следующий день я провела в Аппер Крэбтри Мэдоу, сидя у костра и глядя, как огонь пожирает дерево. Я не хотела рисковать встретить его снова. Казалось, что так было легче, надо дать ему время уйти. На следующее утро я проснулась у Хребта Света, в диком храме Мьюра, безмолвном и спокойном.

Я тогда еще не знала, что это станет началом моего одиночного пути длиной в тысячу миль. Осуществится моя мечта остаться наедине с горами Высокой Сьерры. От 766-й мили в Аппер Крэбтри Мэдоу до 1995-й мили в Бенде, штат Орегон, я буду идти совершенно одна.

Глава 14

Хребет Света

Каждый человек имеет право подвергать риску свою жизнь, чтобы сохранить ее. Разве говорят, что человек, выбросившийся из окна горящего дома, виновен в самоубийстве?

Жан-Жак Руссо

Красота – это радость; она естественна, как голод. В действительности, о ней нельзя ничего сказать. Это как запах розы – вы его почувствовали, и все.

У. Сомерсет Моэм

Небо раскололось, как яйцо, залив все вокруг закатом, а вода загорелась.

Памела Хэнсфорд Джонсон

Идите спокойно, в одиночку; и ничто не причинит вам вреда.

Джон Мьюр

10 июня, Высокая Сьерра, 838-я миля

Костер, укрытие – а затем охота.

Куда ни взгляни – везде был белый снег и солнце. Безмолвный снег поглотил мир, укрыл все камни и ветки. Снежные поля были окружены гладкими сугробами. Я боялась, что сбилась с тропы; ТТХ никогда еще не была такой крутой. Я посмотрела вниз в 500-футовую глубину на скользкие ледяные скалы. Мне было страшно.

Я надеялась, что не сбилась с пути. Мне нужно было найти дорогу через проход Мьюра на высоте 11 995 футов в прозрачном воздухе. Я не знала, где самая низкая точка между вершинами. Я посмотрела вниз на голубоватые ледяные скалы, видневшиеся далеко вдали, а затем вверх на бесконечные бело-лунные снежные заносы, где не было прохода.

В пальцах ног я чувствовала покалывание, они замерзли в кроссовках. Мне нужно было их согреть. От переохлаждения гибнет больше «дальноходов», чем от медведей или волков, горячих источников со смертельными амебами Naegleria fowleri или от гремучих змей. При гипотермии отключаются основные моторные навыки и мыслительные способности. Наши движения становятся неуклюжими и неточными. Мы не можем застегнуть молнию, двигать языком, говорить и думать. Боль и жжение не ощущаются, но двигаться невозможно. При переходе через Высокую Сьерру единственной самой смертельной угрозой становится потеря разума при сильной потере тепла.

Я забралась выше. Наклон снежного склона увеличился, а его поверхность стала более скользкой, покрытая на подъемах блестящей ледяной коркой. Я пробивала ногами наст и втыкала их в рыхлый снег. Мне следовало бы воспользоваться ледорубом, но я недооценивала опасности.

Несмотря на холод, я пыхтела и потела. Двумя сотнями футов выше надо мной вертикаль сглаживалась к вершине; удар-шаг, удар-шаг, я взбиралась к плато. Но затем то, что казалось вершиной, начало переходить в новую кажущуюся вершину. Опустились темные тучи, скрыв солнце. По плечам и голым ногам застучал град, сначала мелкий, затем размером со стеклянный шарик.

Я села прямо на снег, в тумане, от высокогорного воздуха я чувствовала себя, как пьяная. Снег обжигал через костюм из спандекса. Я стащила свой обвисший рюкзак и обнаружила, что у меня почти закончилась еда. Я чувствовала заторможенность, и мне нужно было топливо, чтобы ускориться. Я слышала о людях, которые слишком долго находились на такой высоте и зарабатывали отек легких. Таких путников приходилось перевозить вертолетом, иначе они быстро умирали.

У меня был непрекращающийся хрип. На пути в несколько сотен миль я становилась меньше, постепенно тая под своей одеждой; теперь такое уменьшение делало меня более уязвимой и неустойчивой. Воздух продувал меня. От моего несчастного тела остались одни ребра и тонкие мышцы. Я потрясла мешок с едой. Оттуда выпали лишь крошки орехов кешью и пакет «Зиплок» размером в половину сандвича с сухой овсяной кашей, которую я нашла в коробке для ходоков в Кеннеди Мэдоус и взяла с собой. Я попробовала ее. Она была настолько соленой, что ее нельзя было есть. Кто-то по ошибке засыпал в мешок соль вместо сахара. Единственная сохранившаяся пища оказалась бесполезной.

У меня перехватило дыхание. Холодный воздух обжигал. Почему я не смогла все спланировать? Я сидела у огня в Аппер Крэбтри, ела на холоде свою ограниченную пищу и была невообразимо глупой: мне предстояло пройти еще 65 миль по Высокой Сьерре до тихого теплого курортного городка, где была пицца, горячее какао или мороженое «Бен и Джерри», но чтобы добраться туда, мне необходимо было идти пять дней. Я всего лишь третий день была одна в Сьерре и уже съела все запасы. Я могла съесть всю еду, которую несла с собой, и все равно оставалась голодной. И теперь, из-за моей безответственной некомпетентности, у меня не было самого главного, что поддерживает функции тела. Я могла умереть от голода.

На этот раз на тропе не будет чудес от «ангелов тропы», чтобы спасти меня, не будет сундуков с сокровищами – с горячими завтраками высоко в горах. Здесь безмолвная белая пустыня была совершенно другого вида; из такого «Приюта путешественников» я могла не выйти.

О чем я размышляла? Я думала, что усвоила уроки пустыни, когда почти засохла от жажды, и пообещала заботиться о себе лучше. Как я могла снова так поступить, пойти неподготовленной в это дикое место?

Я находилась за много миль от последнего пункта пополнения запасов. Я знала, что не могу туда вернуться. Мне оставалось только двигаться вперед.

Мне было 19 лет. Я громко повторяла свой возраст, как будто это могло предотвратить мою гибель. 19. Я не могу умереть.

Я продолжала идти, прокладывая путь через ледяной град, жаливший кожу. Я ничего не видела, только белый цвет. Наконец я дошла до Прохода Мьюра, но место оказалось слишком открытым для стоянки, и я совсем не знала, куда идти. Я нырнула вниз к полосе деревьев в надежде, что деревья дадут теплое укрытие. Каждые несколько минут моя пятка проваливалась сквозь лед, и я с бьющимся сердцем оказывалась по пояс в рыхлом снегу.

В мороз я не могла оценить свою скорость; град утих, и я прорвалась через нижний облачный барьер к дневному бледно-розовому свету. Снег сиял, умытый солнечным золотом. Проход Мьюра возвышался надо мной, как огромный замок. Я стояла, замерзшая и потерянная, на ровной земле на берегу озера. Я подумала, что это, должно быть, озеро Макдерманд. Снег здесь лежал местами, собравшись у камней с северной стороны. Сырая черная земля вокруг озера пахла сладостью, я почувствовала себя безопаснее, но все равно не видела тропы.

Я пошла вдоль восточного берега озера. Где-то оно должно было закончиться, и я надеялась, что я вернусь на ТТХ, если это действительно было озеро Макдерманд, а мне нужно было, чтобы это было оно. Наконец я увидела тень, тонкую, как карандаш, и непрерывную; она шла вдоль западного края озера и, несомненно, была Тропой Тихоокеанского хребта. Я обогнула озеро, побежала, прыгая по сырым камням, чувствуя облегчение и радость.

Однако затем восточный берег озера встал передо мной скалой. Она была невысокой, но, попытайся я взобраться туда и спуститься, я могла бы поскользнуться и что-нибудь себе сломать. Я осмотрела выступ влажной скалы до самого низа. Примерно 20 футов. Я сделала шаг, чтобы начать подъем, но отдернула ногу. Я не хотела свалиться. Я не могла этого допустить.

Я подумала, что мне надо вернуться обратно и спуститься по другой стороне озера. Правда, войти обратно в слепящее морозное облако было равнозначно самоубийству. Солнце быстро садилось, почти спряталось за горами, а мне нужно было прорваться к деревьям до наступления ночи, чтобы разбить там палатку.

Озеро было передо мной, почти замерзшее, отороченное снегом.

Я вошла в озеро.

Это было безрассудное решение. В гипотермическом состоянии я посчитала, что, погрузив свое дрожащее тело в растаявший снег, я скорее окажусь на ТТХ, и это правильное решение. Но все было не так. Я стояла в этой воде, острой как ножи, зубы мои стучали друг о друга, прикусывая язык, из которого пошла кровь. Я даже не надела перчатки. Двигайся, думала я, двигайся по воде. Это легко. Вода была мягкая и плотная, как простыни под тяжелым одеялом. Мне хотелось лечь, поплыть и уснуть. Нет, иди, подумала я.

Сердце мое билось быстро, но слабо, пытаясь меня согреть. Нижняя половина тела онемела. Я ничего не чувствовала, не было даже страха от того, что я почти замерзла. Вся грудь пульсировала. Я пошла по воде. Я не останавливалась. Я знала, как надо идти. Идти всегда было нетрудно. Наконец я вышла на западный берег и ступила в снег. Тропа лежала у моих ног. Я сказала Спасибо, спасибо тебе, тропа. Я попыталась бежать, но поскользнулась. Ноги не слушались. Я продолжила попытки. В ногах закололо, к ним возвращалась горячая жизнь.

Тропа была легкой, она постепенно спускалась по склону, ее было хорошо видно. Я подумала, что смогу добраться до леса раньше солнца. У меня все будет нормально. Изогнутая аркой каменистая тропа возвращалась к сухому восточному берегу озера. Мне не нужно было идти через мерзлое озеро. Я пнула камень, разочарованная своей глупостью и бесполезным решением. Я вернулась по камням и вбежала в деревья.

Внизу, среди сосен, день сменился сумерками, затем наступила ночь. Снег кружил и застревал на ветвях, как белый мех. Я замерзла и была голодна, и я устала от голода, от умственного напряжения при поиске тропы, постоянной изнуряющей внимательности, без которой можно сбиться с маршрута. Склон стал круче, я продолжала скользить и щурить глаза, надеясь найти ровную площадку среди черных сосен, чтобы разбить палатку. Я включила головной фонарь. Теперь я видела только светлый туннель с кружащими снежными хлопьями, а все деревья и каменистая почва находились в темноте.

Я шла по ночному лесу, ноги тряслись, живот впал и стал плоским, как каменная плита. Еще более чем через час, пройдя три мили, я увидела плоское пространство. Я свалилась на твердую землю и поставила палатку. Я залезла внутрь и сняла одежду. Спальный мешок и флисовое покрывало были еще влажными после озера, наполовину жесткие от мороза.

Я лежала голая, дрожала и растирала руками ребра сверху донизу. Я умирала от голода, вспоминая раскрошившиеся орехи кешью, которые я все сжевала. Плечи болели от истощения и напряжения. Я устала, была измучена, слишком замерзла, хотела есть и не могла заснуть. Потеря целого дня в Аппер Крэбтри Мэдоус была ошибкой. Я делала много ошибок, но эту нельзя было исправить. Моя безрассудность обернулась катастрофой. Я была одна среди громадных холодных гор без еды. Мне нужно было пройти до следующего городка 55 заснеженных и крутых миль на север – и мне совсем нечего было есть. Я не знала, что делать. Не было никакого способа выжить. Я смотрела на сырой потолок палатки, чувствуя телом морозный воздух и замерзшую землю под спиной, от холода горела кожа. Мне нужно было добраться до следующего города на тропе – Маммот Лейкс. Не было никого, кто бы меня сейчас спас.

Я проснулась, когда первые лучи осветили снег. Мне было очень холодно, и я мало спала. Я не могла встать. Мне нужно было найти где-нибудь еду. Я озверела от желания съесть кусок красного мяса.

В тот день я прошла десять, двенадцать, пятнадцать миль. В общей сложности я прошла 82 мили – расстояние от Филадельфии до Нью-Йорка, – питаясь только шоколадками «Клиф Барс» и кешью. Я шла по снегу, проваливаясь при каждом шаге, затем по скользким от мороза камням, поскальзываясь и неловко пытаясь сохранить равновесие, через блестящие холодные деревья. Я до конца истратила всю энергию своего тела, пройдя мили, которые, казалось, совсем не приблизили меня к спасению.

Тропу покрывал снег, ее рваные контуры какое-то время еще были видны, а затем и их почти полностью скрыл свежий снег, они исчезли. В бреду и отчаянии я побежала между деревьями вниз по склону к неизвестному месту, где, как я думала, проходит тропа – мне не приходило в голову, что я могу ее потерять совсем. Я бежала по пути, который казался мне наиболее легким, злясь на тропу, которая была столь изнуряюще ненадежна, когда я так нуждалась в ней.

Время шло: я опять не могла найти тропу. Я заблудилась и была совсем одна.

Я сбавила шаг, смахивая холодные слезы, чтобы взглянуть на голые деревья – осины, скинувшие свое золото; абсолютный предел жизни, до которого я только могла дойти. Я смотрела на голые стволы, стоявшие, словно призраки того, чем они станут, если доживут до весны. Они покроются зеленью и золотом, если смогут вытерпеть эту ужасную зиму.

Живот мой урчал, издавая приглушенный грохот – как подземные толчки при землетрясении. Я была в отчаянии и не могла отогнать от себя мысль, что 19 ничего не значит, что есть ситуации, когда гибнут молодые тела. Я не была бессмертной. Слабый ветер сдувал выпавшие ночью снежные хлопья с мягких травянистых веток бледных деревьев. Я прошла по всему этому пути, и сейчас казалось, что он станет для меня концом тропы, во всех смыслах.

После нашего восхождения на гору Уитни в Аппер Крэбтри Мэдоу было очень много путешественников; мне надо было попросить дополнительную еду у Чернобурой Лисы, или Бумера, или Никогда-Никогда. Я бы могла поклянчить. Но я не сделала этого, а сейчас рядом никого не было. Я надеялась, что появится кто-то из путников, и у него будет лишняя еда.

Но я находилась в стороне от тропы. И никто не пришел. Здесь не жили «ангелы тропы». Не было бойфренда. Не было мамы.

Однако я продолжала идти, двигалась, чтобы не замерзнуть, сжигая драгоценную энергию в ожидании цели, которую еще не могла видеть. Я не повернула назад, а была вынуждена идти вперед без тропы. Я не хотела рисковать и отправляться назад в бесполезном поиске тропы. Если все же я не смогу найти ее до наступления темноты, то проснусь в большем смятении и отчаянии, чем когда-либо, не пройдя ни одной мили. Потеря ТТХ должна была повергнуть меня в шок, но инстинкт толкал меня вперед. В момент отчаяния я не сдавалась. Я просила у тропы дать мне какой-нибудь ориентир, силу выйти отсюда и находила внутри дикую энергию, о которой не подразумевала.

Я больше не шла по тропе.

Я училась следовать за собой.

Из осинового леса я вышла на открытый участок, окруженный вершинами, на снежное поле с далеким мостом. Слабая и шатающаяся, я стояла в снегу среди безжалостного сказочного пейзажа Высокой Сьерры. У меня возникло ощущение, что я здесь уже была. Это было как смутный призрак воспоминаний: под этими чистыми снегами луг пересекала тропа, по которой я когда-то проходила.

Я побежала через луг, спотыкаясь, высматривая некие признаки, подтверждавшие, что я знаю это место. Я пересекла мост и, чрезвычайно возбужденная, начала припоминать, что проходила через этот луг два года назад, когда мне было 17 лет, когда я солгала матери, что отправляюсь в организованный поход, и пошла в эти горы одна. Тогда здесь не было снега, была зелень и цветы. То были самые свободные недели за все мои девичьи годы. В сильном порыве радости я вспомнила точно: это открытое место в лесах называлось Аспен Мэдоу. Я не заблудилась.

Когда наконец я вышла на другую сторону, в висках у меня стучало от прилива адреналина, я продолжала вспоминать – эта лужайка вела к боковой тропе, по которой я шла к святилищу и которое могло меня спасти сейчас. Я задержала дыхание, глаза мои блуждали среди деревьев и чудом остановились на деревянном указателе, который я искала. Он указывал на крутую гору с правой стороны, и на нем было написано: Ранчо на Тропе Мьюра.

Мое борющееся сердце дико стучало от возникшей надежды при имени Мьюра. У меня вырвался громкий смех, я вся затрепетала от радости. После всех сомнений инстинкт доказал, что я могу себе довериться – я нашла тропу в бездорожном лесу. Когда я заблудилась и потеряла всякую надежду, я вновь повстречала того мужчину, который первым однажды научил меня верить. Когда я больше всего в этом нуждалась, Мьюр появлялся.

Но у меня оборвалось все внутри при мысли, что на этот раз я пришла сюда слишком рано – еще не наступило лето. Вероятно, ранчо закрыто. Если это было так, у меня никогда не хватит сил взобраться обратно по крутой горе, если я не найду еду у ее подножия. Это был бы долгий путь назад, несколько миль вверх.

Мои перспективы выглядели мрачно. Путь на ранчо был опасной игрой. Но Мьюр был чудом. Он был надеждой в безнадежном мире.

Я ступила на путь к Ранчо на Тропе Мьюра.

Я быстро бежала вниз по горе в течение часа, отдавшись на волю силы притяжения. Я думала о жирных макаронах с чесночным соусом, соусом маринара, соусом с красным мясом и маслом. Я думала о своем изнасиловании и о том, что, если бы это не произошло, я бы не была девушкой в лесу, попавшей в беду. Я чувствовала усталость и слабость, но была быстра, как планирующая птица. Я добралась до ровного участка земли, а затем до деревянного указателя – ранчо.

Казалось, там никого не было. Я побрела по земле, переполненная сильным предвосхищением. Я была готова отдать этому месту последнюю каплю надежды; здесь должно быть немного пищи. На ранчо было три небольших некрашеных деревянных дома. Я подбегала к каждому, стучала в двери и кричала, собрав последние силы: «Пожалуйста, помогите!» Я кричала. Я никуда не шла. Я стащила с себя рюкзак прямо на грязную траву и оставила его впитывать грязную воду.

Я услышала звук мотора и почувствовала запах бензина, приняв все это за начало моего окончательного помешательства. Реальность ускользала. Я увидела трактор, зеленый, краска на нем отслаивалась, как куски коры.

«Мисс, – услышала я голос. – Мисс, привет. Девушка?»

Я подняла глаза – в тракторе сидел мужчина.

Он подъехал ко мне. «Мне нужна пища, – сказала я. У меня не было других слов. Я начала рыдать. – У меня не осталось еды».

Он посмотрел на меня из трактора: «У вас нет еды?»

«Нет еды», – повторила я.

«Молодая леди, – сказал он, вылезая. – Я посмотрю внутри».

Я кивнула, дрожа, стоя на корточках в грязной траве. Я попыталась встать на ноги, но ноги подгибались.

«Я голодна. Я очень хочу есть».

Жестом он повел меня к хижине: «Пойдем внутрь», – услышала я его.

Я бы пошла за ним куда угодно. Я превратилась в безумного раба пищи – только это мне было нужно.

Внутри было темно. Прежде чем мои глаза привыкли к темноте, я почувствовала запах жареного лука и моркови. «Еда», – сказала я медленно. Я стала различать цвета и увидела, что нахожусь в пустой столовой с дровяной печкой; на окне висели полотняные занавески, ярко освещенные солнцем. В высоком зеркале возле печки я увидела, что мои волосы чрезмерно отросли. Они опускались до зада, обхватывая мое тело. Воздух был теплым, я не ощущала теплого воздуха со времени перехода по пустыне южнее Кеннеди Мэдоус.

«Эй-оу, Бонни! Здесь девушка, ей надо поесть».

«Эй-оу, Бонни!» – повторила я, а затем захихикала; у меня кружилась голова; появилась женщина. Я ее не видела здесь. Она была старая и маленькая, она развешивала белье на веревке возле печки. Она спросила, не «дальноход» ли я, и сказала: «Вы оказались здесь слишком рано».

Да, я «дальноход». Это я знала. Я сказала ей: «Здесь хорошо». Я спросила, не видела ли она Ледяную Шапку – швейцарско-немецкого парня.

Она не видела. Я была первая. «Вы были в лагере „Старт“?» – спросила она.

«Нет».

«А нужно было бы». Она объяснила, что, если бы я была на сборном пункте, я бы не оказалась сейчас в Высокой Сьерре. «Надо быть там обязательно. Они проводят семинары, и вы бы узнали, что нельзя идти в одиночку. Вы бы выбрали партнера. И сюда должны были прийти не раньше, чем снег будет на высоте ниже десяти тысяч футов».

Она спросила, есть ли у меня деньги. Ранчо открывалось на следующий день. Это было гостевое ранчо, а самый дешевый номер стоил 300 долларов за ночь. «Да», – сказала я, хотя наличными у меня было лишь 50 долларов. У меня была кредитная карта родителей, но я сомневалась, что здесь принимают карты.

Она спросила, умею ли я работать: «Вы можете вымыть окна?» Странный вопрос. Конечно, я могла.

«Окна», – повторила я.

«Вы вымоете эти окна, – она указала на длинный ряд окон в обеденном зале. – И сохраните свои деньги».

На ужин в тот вечер было пюре из сладкого картофеля с жареной свининой и овощной салат с мягким сыром и свежим фенхелем. Я ела булку за булкой свежего плотного хлеба. Ужин подавали в семейном стиле для меня, семерых обветренных работников ранчо и Бонни. Я не прекращала есть. Они все были ко мне очень добры.

В ту ночь я зажгла прикроватную свечу в неотапливаемой комнате с кроватью, которую мне предоставила Бонни. Фарфор осветился оранжевым светом, когда я забралась в свой спальный мешок, под покрывала, одна, на красивой кровати.

Утром на ранчо меня накормили большим завтраком из яичницы и жареного картофеля. Я поглотила все, что было на столе, стоявшем возле дровяной печки. Бонни купила мне 15 гигантских батончиков «ПэйДэй», чтобы я могла восполнять свои силы на 45 милях, остававшихся до Маммот Спрингс. Затем она проводила меня обратно в яркий холод и ослепительный свет и рассказала, как вернуться на ТТХ. Бонни спасла мне жизнь.

«Пришли мне открытку из Канады», – сказала она. Она сказала, чтобы я не забыла.

Я снова была одна в чарующей местности, на замерзшей земле, блестевшей на солнце. Идти было удобно. Я съедала один «королевский» батончик «ПэйДэй» каждый раз, когда мой желудок сжимался. У батончиков был чудесный вкус, в каждом содержалось 440 калорий. Я слишком наголодалась, чтобы экономить. Я пошла наверх, выше линии деревьев, где заваленные камнями вершины открывались ветру и небу.

Тропа скрывалась под снегом с ледяной коркой. Опять ничто не указывало на то, где именно нужно идти. Я увидела седловину, низкое место на далеком хребте, и пошла к нему, спускаясь вниз. Вскоре горы сменились ледяными скалами, молочными, завораживающе синими; на них невозможно было забраться. Я шла вдоль подножия скалы на восток. Я больше не видела дорогу на горизонте.

Я нашла в рюкзаке GPS и щелкнула по топографической карте c маленькой стрелкой в виде V, указывавшей мое местоположение и направление, но я не знала, как считывать информацию. Немеющие пальцы обжигал ветер. Мне нужно было двигаться, но я не знала, в какую сторону.

Я нашла спутниковый телефон и позвонила отцу.

Он взял трубку: «Дебби?» Была середина дня 12 июня, солнце высоко стояло над Калифорнией. Я попыталась представить себе, каким был этот день в тихих пригородах Новой Англии, каким был свет. Я подумала о своем одеяле цвета лаванды, о подходящих по цвету занавесках в моей спальне, украшенных танцующими балеринами нежно-розового и кремово-белого цвета. Моя кровать хорошо заправлена и ждет меня. Услышав голос папы, я утратила ощущение уюта в доме города Ньютон.

Я спросила, есть ли у него компьютер. «У тебя есть минута?» – спросила я, стараясь быть нежнее и надеясь, что говорю спокойно.

«Да, есть, – сказал он. – Я у компьютера. Как дела?» Обычно до наступления темноты я домой не звонила – звонила после полуночи, но в его голосе не было беспокойства из-за моего раннего звонка. Его голос был усталым.

«Все хорошо», – сказала я, просматривая экраны на GPS: компас, электронную таблицу путевых точек, топографическую карту, загадочную, как всегда. Я не знала, следует ли ему сказать, что я не могу ее читать. Я не хотела встревожить его. Я хотела, чтобы он думал, что я способная, сообразительная и могу о себе позаботиться. Но я не знала, куда надо идти. Я глубоко вдохнула морозный воздух и тихо сказала: «Но я немного заплутала, мне кажется. Много льда».

Я услышала шуршание бумаги; вероятно, это была его работа. Была пятница. Я это знала, потому что GPS показывал дату, но это было бесполезно. Он спросил меня, где я находилась: «Твои координаты?»

Мне не пришло в голову взглянуть на них. Для меня это были лишь числа, длинные и сложные. Я нажала выступающую круглую черную кнопку, как это делала каждую ночь, когда наступало время сообщить родителям о моем положении в этом мире. Зеленым светом высвечивались долгота и широта. Я их продиктовала. Отец объяснил мне, что я фактически нахожусь на тропе. Он сообщил мне координаты верхнего пути – Селден Пасс – и рассказал, как вписать их в программу GPS в качестве пункта назначения.

Я следовала его инструкциям. Стрелка V медленно мигала и остановилась на направлении. Она указывала прямо на стену синего льда, но, если бы я пошла, стрелка V изменила бы направление и постоянно указывала на дорогу. Это не даст мне заблудиться. Отец спросил: «Получилось? Как это выглядит?»

«Выглядит хорошо. Спасибо», – сказала я.

Я не рассказала ему о ранчо Бонни на Тропе Мьюра, о кровати в домике и яичнице, о том, что мое безрассудство привело меня к добрым людям. О том, что я действовала безрассудно. Я просто попрощалась.

Я маневрировала у оснований застывших каскадов сосулек, толстых, как стволы деревьев, выросших за несколько месяцев. Я почувствовала себя защищеннее, сильнее, как будто была в команде с Бонни и отцом, а устройство GPS, в котором я внезапно разобралась, не даст мне пострадать. Очень долго я испытывала одни только неудобства от спутникового телефона и GPS, от их веса, который я считала лишним. Но теперь я могла позвонить отцу и с помощью присланного мне GPS сообщить ему точные координаты места на планете, где я находилась. А он мог объяснить мне, куда идти. Я любила его за то, что он мне это рассказал и знал, что рассказать.

Все эти инструменты по-своему говорили мне: то, что ты делаешь, – важно. Мы поддерживаем это. Мы хотим тебе помочь найти дорогу.

Я шла по извилистому пути вверх по Селден Пасс; мне не нужно было останавливаться и гадать, куда идти. Я взобралась наверх. Северная сторона прохода представляла собой безупречное покрывало из нетронутого снега, она была крутая и блестела льдом, спуски были протяженными и безопасными, как на естественной горке высотой в тысячу футов. Для того чтобы пройти по склону горы высотой больше небоскреба, нужно несколько часов; я шла, напрягая мышцы ног, чтобы не поскользнуться. Ходьба была утомительна. Этот склон представлял собой сплошную горку. Волнующий миг. Я застегнула набедренный ремень рюкзака, села, оттолкнулась от покрытого льдом снега, быстро и сильно. Я удачно съехала по Селден Пасс, своей собственной гигантской горке, до самого низа, с радостным криком.

Я поднялась на ноги, определила по GPS дальнейший маршрут к Силвер Пасс и сохранила путевые точки. Мои новые умения заставили меня улыбнуться.

Солнце уже опускалось среди светящихся розовых облаков. Я пошла вниз и вошла в лес из сосен Бальфура. Среди деревьев я увидела полоску снега, утоптанную свежими следами. Все они вели на север. Я снова вернулась на ТТХ. Я выключила GPS и пошла через снег по следам.

Какое-то время тропа была хорошо видна, ее покрывала опавшая сосновая хвоя, но вскоре следы пропали. Однако я не стала возвращаться по своим следам и не вынимала GPS. Я продолжала шагать. В розовом свете, в этом лесу, на снегу я приобрела новую уверенность. Положение солнца на моей левой щеке подсказывало, что я иду на север. Плавная складка у подножия горы подсказывала, что здесь был естественный проход, лучшее место для тропы. А затем, как только она пропала, я увидела следы, пересекавшие открытое белое поле – много разных следов, тех, что я видела раньше. Я побежала по ним, следовала их курсом. Тропинка из следов сузилась до нескольких, затем до одного – и снова исчезла. Вновь, вновь и вновь я находила один след, отметку или знак и бежала, чтобы снова увидеть группу следов. И снова признаки пути пропадали, и мне снова приходилось искать группу следов.

Я прокладывала путь по нетронутому снегу Хребта Света, как начинающий альпинист, и во мне звучали сова Джона Мьюра: иди спокойно, в одиночку – и я чувствовала восхищение, которое он испытывал. Поднявшись по Силвер Пасс, я не увидела человеческих следов и, оглядевшись, не увидела тех, кто их оставляет. Я съела гигантский батончик «ПэйДэй», последний. Мне оставалось пройти 17 миль, чтобы достать пищу в Маммот Лейкс. Я шла без еды, но и без страха. Я знала, что дойду. Боль была временной. Я могла идти, несмотря на голод. Я подумала, что Мьюр выжил, питаясь черствым хлебом с ключевой водой. Я думала, что Мьюр восхищался бы мною – девушкой, пересекающей Хребет Света.

В ту ночь я разбила палатку на стыке ТТХ с тропой Гудэйл Пасс на высоте более 10 000 футов на лунно-голубом непротоптанном снегу. Мерцали яркие скопления звезд. В ту последнюю ночь перед Маммот Лейкс я все время пила и пила воду, заполняя желудок, чтобы обмануть его.

Я проснулась под музыку своего урчащего желудка, громкую, как мурлыканье дикой кошки. Я проспала. Солнечный свет лился через искривленные пушистые сосны и бросал закрученные и извивающиеся тени на стены моей двухместной палатки, на мое лицо.

Дойдя до Маммот Лейкс, но еще на его окраинах, я свалилась на гальку перед бело-голубой автозаправкой «Шеврон» и пинту за пинтой поглощала «Бен и Джеррис». От меня несло потом. Туристические семьи входили и выходили, их маленькие девочки были одинаково одеты в угги и тренировочные брюки «Джуси», розовые и конфетно-синие. От них пахло детской присыпкой и клубничным одеколоном. Они смотрели на меня. Мне не было стыдно.

У меня развивалась самонадеянность. Я прошла по ледяным проходам, взбиралась на них. Я преодолела 64 снежные мили без еды.

Я рассчитывала на веру. И тогда появилась пища. Благодаря добрым людям. Мир больше не казался суровым и недобрым.

В городе я заходила во все рестораны, которые встречались на пути. Я поглощала все. Я глотала лапшу «Пад Тай», горячий шоколад и вино, картофель фри и большой кровавый гамбургер. Я обедала одна, в стороне от семей. В серебре зеркала у столика я увидела, что на моем лбу что-то отпечаталось. Выглядело, как порез с запекшейся кровью. На шее тоже была темная полоса. Я наклонилась к зеркалу, изучая темные следы. Я в смущении усмехнулась. Это было высохшее шоколадное мороженое. Я не только плохо пахла грязью, но и выглядела соответствующе. Я вынула сосновую иголку из волос. Я ходила по городу как дикарь. Действительно, Дикий Ребенок.

Сиви Пасс, северная Высокая Сьерра, 976-я миля

Я вернулась на тропу на следующий день, счастливая от того, что снова очутилась на холоде. Проходя по ледяным проходам, я напевала, ощущая тяжесть ледоруба в поднятой к горе руке. Каждую ночь, в мороз и без света, я устанавливала палатку – раз-два, бум-бум, готово! Я медлила залезать в палатку и глядела на бездонное небо с разбросанными по нему звездами. Звезды были точками. Я тоже была точкой. Я крикнула в угольную тишину и услышала свой голос, грубый и животный, эхом побежавший по чернильному Хребту Света.

Каждое утро я вставала с рассветом. Серебристые пластинки слюды блестели подо мной на белой скале, как звездная пыль. Я увидела узорчатую кружевную черную тень, которую отбрасывали на камни лишайники. Солнечный свет в горах высвечивал одну красоту в другой. Мне было хорошо и легко.

Я скользила, когда шла в горы, эти храмы Мьюра, ставшие моим домом, центром паломничества, которое чуть не забрало мою хрупкую жизнь. Я вошла в эти горы слишком рано и плохо подготовленная. Я должна была погибнуть. При дневном свете я поняла, что была самой счастливой девушкой.

«Между каждыми двумя соснами есть дверь, ведущая к новому образу жизни», – писал Мьюр. Мне было интересно, через какие деревья прошел Ледяная Шапка без меня.

Затем я перешла через деревянный мостик в лесу в стороне от найденной Мьюром новой сказочной родины. Наконец, я прошла через весь Хребет Света.

Неизвестный луг. Северная Высокая Сьерра, 1000-я миля

Я шла при солнечном свете по открытому участку среди белоствольных сосен. Я была сильнее и быстрее, чем когда шла с Ледяной Шапкой. Если бы я вновь оказалась с ним сейчас, я бы от него не отставала.

На желтой траве я увидела белые камни, сложенные в виде рисунка на площади размером в лежащее тело. Я остановилась на мгновение и посмотрела внимательнее. Из камней складывались неровные цифры: 1-0-0-0. Одна тысяча. Камни сообщали, что я прошла одну тысячу миль.

Подъем по Сонора Пасс, северная Верхняя Сьерра, 1013-я миля

Поднимаясь по Сонора Пасс, последнему крутому ледяному подъему в Сьерре, я услышала, что кто-то выкрикивает мое имя: «Дикий Ребенок!» Это был женский голос, высокий и отчаянный, который звал меня: «Дииикий Ребееенок! Эээй!»

Я замерла почти в самом конце подъема, сердце сильно стучало. Солнце отскочило от скользкого склона; зажмурив глаза, я посмотрела вниз, прищурилась и увидела Чернобурую Лису, которая шла по крутой снежной поверхности ко мне. Пчелиная матка, пчелиная матка, большая сука, подумала я, но дождалась ее.

Она была теперь очень стройна. Такая высокая. Когда мы впервые встретились в пустыне, я ощутила, что она не хотела, чтобы я была рядом, но теперь она бросилась ко мне, сгребла рукой мой локоть и крепко держала. Она наклонилась ко мне. Она казалась сейчас слабее, привлекательней.

«Что случилось?» – спросила я.

«Я увидела твои следы, – сказала она; при дыхании у нее изо рта выходили потоки горячего серебристого воздуха. – Мне нужно было тебя догнать». Она призналась, что ей было все равно, кому принадлежат следы: «Следы любого другого путника».

Она ушла от своего парня Бумера. У нее не было карт, как и у меня. Парней забавляло, что она от них зависела, они высмеивали ее за то, что она все перепроверяла. Поэтому она выбросила свои карты. Но без них в эти последние дни она больше плутала, чем шла. Ей нужен был попутчик, знавший, куда идти.

«Зачем ты их выбросила, если они тебе нужны?» – спросила я. Она мне не ответила. «У меня тоже нет карт», – сказала я, потому что это было правдой и потому что я не хотела идти с ней.

«Где Ледяная Шапка? – спросила она. – Ты идешь одна?»

Я ощутила холод, выступивший после подъема пот холодил тело. «Да, одна», – сказала я и продолжила подъем. Она шла за мной до вершины прохода, где мы остановились. Перед нами во всей красоте открывалась слабо мерцающая Сьерра.

«Да пошли они все, – сказала она. – Черт с ними. Мужчины – животные». Она рассказала, как Бумер, Никогда-Никогда, Ракушка и несколько других парней дурачились и гоняли сурка. «Там был сурок, и Бумер прогнал его. Но он вернулся. Парни веселились».

Они стали преследовать животное, окружать его, ловить. Бумер бросал в него галькой, затем камнями. Из самодельной рогатки Ракушка стрелял в него палочками. Они били его, пока не покалечили. Он ковылял и пищал от ужаса, а за ним тянулась кровь.

Она пригнулась ко мне. Я уже замерзла и сильно дрожала. «Я ушла, – сказала она. – Но я знаю, что они его убили». Мне стало дурно.

Мы с Чернобурой Лисой шли вниз по Сонора Пасс вместе. Северная сторона тропы была даже круче, в некоторых местах были камни и скалы – замерзший гранит, покрытый черным льдом. Мы спускались мелкими шажками, тихо и осторожно. Для меня это было самым страшным спуском. Я ступала точно, медленно, удерживая и вонзая ледоруб, думая о том, как Ледяная Шапка смутил мое беспокойное сердце. Я была напугана сейчас больше, чем на горе Уитни, когда была с ним. Я позволила себе поскучать по нему и той безопасности, которую он мне обеспечивал.

Но я также видела, что он – не то, что мне было нужно. Я надеялась, что одиночество поможет мне вернуть мою невиновность, вспомнить, кем я была, и определить, кем я хочу быть. Стать ею. Любить ее, Дебору, Дебби. Девочку-Куколку, Дикого Ребенка, себя, несмотря на необратимую реальность: меня изнасиловали. Я заново училась доверять себе, а также, как я замечала, – другим. Сейчас у меня было достаточно смелости идти в одиночку к тому, чего я хотела, поверить в то, что у меня для этого хватит силы, знать, что помощь придет, когда я в ней нуждаюсь. Она всегда приходила.

«Черт с ними со всеми, – крикнула она. – Ледяная Шапка вел себя с тобой как полное дерьмо. Боже праведный, и Ледяная Шапка тоже».

Я смотрела на нее. Небо за ее светлыми белыми волосами было ярко-синим. Концы волос светились на солнце, как тысяча крошечных золотых разрозненных частиц света, непокорные и красивые. «Да нет же, – сказала я. – Он вообще-то не такой».

Когда я это сказала, я поняла, что он действительно не такой. Он хорошо ко мне относился. Ночь за ночью, все ночи, проведенные с ним в дикой природе, я ему доверяла. Я провела рядом с ним 43 спокойные ночи, иногда лежа голой. Он держал меня в руках каждую ночь на протяжении 900 миль, а я говорила: «Нет, нет, нет, нет, нет». Он никогда не требовал. Он никогда не спрашивал, почему.

Он прошел 43 моих теста, чтобы я могла увидеть, может ли мужчина слушать и не брать то, что ему не предлагают. 43 ночи, во время которых я молилась, чтобы он стер из моих воспоминаний того человека, который не остановился. И он не причинил мне боль. Я показала ему свою силу. Я показала ее себе, и мы уничтожили мои страхи и трепет.

Я была ему благодарна. Он оставил меня в лучшем состоянии, чем нашел.

Я посмотрела на Чернобурую Лису, в ее синие, как лед, глаза. «Нет, – сказала я ей. – Ледяная Шапка был хорошим».

Она отстранилась от меня. Остаток вечера мы шли, не разговаривая. Она мне не нравилась. То, как она посмотрела и отстранилась от меня, показало, что она опять презирает меня.

В ту последнюю мою ночь в Высокой Сьерре мы встали лагерем вместе, но я не искала ее общества и общения. На следующий день после пополнения запасов в калифорнийском городе Бриджпорте наши пути с Чернобурой Лисой разошлись. Я вновь вошла в Высокую Сьерру одна.

Захватывающее ощущение одиночества возникло глубоко внутри величавого Хребта Света, открытого Мьюром, в красоте, в Аппер Крэбтри Мэдоу, в 300 милях позади. Я тогда еще не знала, что мое одиночество продлится от Сьерры до тенистых сосновых лесов, до вулканических земель Орегона, тысячу миль путешествия в дикой природе.

Через месяц я найду записку, оставленную Ледяной Шапкой в журнале, в которой было написано: «Мне не хватает Дикого Ребенка», но больше я его не встречала.

Часть III

Девушка в лесу

Глава 15

Тысяча миль одиночества

Solvitur ambulando.

Латинский термин, дословно означающий: «Решается ходьбой»

Все великое и драгоценное существует в одиночестве.

Джон Стейнбек. «К востоку от Эдема»

Ты говоришь, что одиноко было лишь иногда, что были и другие времена.

Коррина Грамма

18 июня, неизвестное место, северная Высокая Сьерра

Я шла осторожно по скользкому скалистому хребту вниз к полосе деревьев, а затем вошла в лес, пахнувший черной землей и полынью. В лесу, совершенно одна, я ощутила себя пушинкой одуванчика, которую поймал и кружит порывистый ветер, но в то же время ликовала от того, что меня подхватил этот безопасный поток.

В лесу я наткнулась на журнал регистрации. Журналы регистрации на тропе стали моей единственной связью с другими путешественниками, моим способом общения с идущим на север нашим сообществом. Мне всегда нравилось читать примечания в журналах регистрации, но в этой тетради, защищенной пакетом «Зиплок», я увидела нечто, что меня поразило. Это была запись «дальнохода» по имени Вик, который сообщал, что поход группы Доннера во главе с Монти из Уорнер Спрингс обернулся неудачей. Пройдя дальше на север, они столкнулись с таким же снегом. Никто из группы не пошел дальше. Все сошли с тропы. Компьютерный программист БоДжо, я помню его по Кеннеди Мэдоус, давно мечтавший пройти ТТХ после ухода с работы, упал в снегу и сломал ногу. Я надеялась, что это были лишь слухи.

Я помню, каким беззащитным и славным мне показался БоДжо. Он рассказал мне, что, узнав о длинной тропе из воспоминаний о далеком детском путешествии Эрика Райбэка, его захватила мысль пройти по этому пути. Он 17 лет копил деньги, намереваясь оставить работу программиста – тогда он еще не начал лысеть и не терял равновесия. Меня огорчило его падение. Он пошел за Монти и в один момент расстался со своей смелой мечтой.

Мне было интересно, где он теперь, вернулся ли он в Кливленд, стал ли он счастливее после того, как отправился в путешествие. Я подписалась «Дикий Ребенок», не сделав никаких других записей, и засунула тетрадь обратно в надежный «Зиплок». Я продолжала идти на север, размышляя, куда приведет меня тропа.

Я упорно, несмотря на страх, шагала по тропе, а Тихоокеанский хребет вызывал у меня ощущение глубокого счастья. Я чувствовала себя удивительно. Мои красота и независимость были новыми ощущениями. Они вызывали во мне гордость и удовлетворение; они изменили мое представление о возможностях. Я чувствовала, как проснулось мое тело. Живя в лесу, каждый вечер устанавливая свое маленькое укрытие, заходя в маленькие горные поселки и покидая их, как призрак, я была совершенно самостоятельна. В этом теле, которое завело меня за 1200 миль, жило ощущение, что я могу все.

Но я также стала бояться места, где оканчивалась тропа. Я размышляла, что буду делать после путешествия, где я обоснуюсь, вернусь ли я в колледж, если вообще смогу на него смотреть. Открытое пространство среди леса привлекло мое внимание – тропа внезапно исчезла, покинув меня, оставив одну в лесу. Что, если важные уроки ТТХ лишь временны? Ведь я не шла своим путем; я шла по старой освоенной тропе, не задумываясь, следовала ей. ТТХ закончится, и я запаниковала. Я стану действительно бездомной, не имеющей цели.

Джуниор все еще учился в колледже Колорадо. Я не могла вернуться туда.

Может быть, я смогу вернуться домой в Ньютон и жить с родителями, получу работу в закусочной «Джоннис ланчонетт». Я знала девушек, которые работали так в летние каникулы. Многие начинающие писатели зарабатывали на жизнь, выполняя неквалифицированную работу. Я снова буду жить среди людей. Я стану официанткой и буду писать. Я буду в безопасности. Мама любит меня безумно. Конечно, в мире существуют куда более сложные ситуации.

Я представила свою жизнь через пять, 25 лет. Дома в Ньютоне мама снова станет опекать меня. Она будет определять мой выбор. Она будет меня хорошо кормить. Обо мне будут заботиться. Она позаботится о том, чтобы всеми способами защитить меня от болезней, как это она делала с самого моего детства.

Но еще я знала, что она не увидит меня, не поймет, не сможет увидеть, кем я была и кто я сейчас. Когда я вернусь домой, мама импульсивно продолжит подбирать мне одежду, так же как она подобрала мне имя. Но сейчас все, что она для меня выбрала, казалось неправильным. Я не могла снова стать таким человеком, которого она хотела из меня сделать. Мои отношения с матерью завели меня в ловушку, в которой я оставалась ребенком.

Я была одна в северной Высокой Сьерре и училась выживанию. Я не была хрупкой и слабой; мне пришлось научиться бороться с невзгодами.

Моя мама не смогла защитить меня от Джуниора. Она не могла защитить меня от жизни и при этом никогда не учила меня этому и не доверяла мне самой строить свою хорошую жизнь. Она не признавала мои способности, не уважала их. Она учила меня лишь тому, как необходимо, чтобы обо мне заботились.

Я была здесь, чтобы научиться брать на себя ответственность за свои решения и завоевать собственное доверие.

И теперь, когда я наконец-то смогла воспользоваться шансом и совершить те собственные ошибки, на которых могла чему-то научиться, я почувствовала в себе силу. В одиночестве я увидела свою состоятельность. Я училась заботиться о себе, чтобы почувствовать силу.

Мое сильное тело толкало меня через горы Высокой Сьерры; я могла преодолевать чудовищный голод, находить тропу, несмотря на все напасти. Дебби Паркер на это не была способна.

Мысли о возвращении домой, в свою белую детскую комнату, вызывали чувство слабости и безысходности, как и возвращение в шлакобетонное общежитие. Я боялась, что возвращение в Ньютон станет потерей всего, что я накопила на тропе, чтобы покончить с прежней Дебби. Точно так же, как я поняла, что должна пройти через Хребет Света без Ледяной Шапки, чтобы получить то, к чему стремилась, чтобы подняться – я почувствовала, что дома не смогу двигаться вперед. Дома я буду сидеть в клетке беспомощной Дебби Паркер.

Но тропа закончится – это было неизбежно.

Я спускалась по светлой песчаной тропе. Солнце было белым, кирпичные сосны Бальфура завивались штопором, небо было синим, как китайский шелк. У меня не было своего места. Все свое я несла на спине – только необходимое для выживания. Я не знаю, как бы я выжила без этой природы, неслышных медведей, далеких вершин и этой бесконечной красоты.

Вода толстой пеленой спускалась с гладкого гранитного выступа, как стеклянная штора. Мокрый мох блестел. Внизу водопад бился о скалу, и там гладкое полотно разрывалось, неистово разбрасывая брызги. Мое сердце сильно стучало.

Я сняла футболку, расстегнула лифчик, обнажив тело. Я стала стройной и сильной. Я ступила в холодный пульсирующий водопад, замерла и покрылась гусиной кожей, охваченная возбуждением. Я была сама по себе. Несколько часов назад я обогнала двух бородатых «дальноходов», но мне не было до этого дела. Я встречала других голых на тропе, хотя и не часто. Если по-умному распределить время, это случается редко. Теперь я любила свое тело. От гранита пахло свежестью корней и песка, а мерзлая вода заполнила водоем с дном из скальной плиты, мерцая чистым золотым светом; я дрожала от возбуждения. Я не чувствовала неловкость – даже не опасалась, что меня увидят обнаженной в этом лесу. У меня было тело Дикого Ребенка. Я знала, что если кто-то меня увидит, он почувствует мою силу. Меня никто не тронет.

Теплый весенний ветер раскачивал сосны; я видела, как они шевелятся. Я чувствовала внутренний жар, как будто внутри горел костер. Я никогда раньше не ощущала себя такой сильной и дерзкой. Я была так далеко от своей матери, от своего пригородного детства, от печальной и замкнувшейся в себе изнасилованной девушки, которая стояла у мексиканской границы. За этой девушкой была тысяча миль. Она очищалась.

В следующем регистрационном журнале, который мне повстречался на пути, я нашла запись, которая меня удивила. В ней говорилось: «Вчера 30 миль, сегодня – уже 28. Была и дополнительная радость. Дикие Дети свирепеют. Массаж рук, массаж ног… другой массаж». Внизу стояло имя путешественника – Пантера. Я мимолетно виделась с ним возле города Бриджпорт, он был очень добр ко мне. У него была оливковая кожа и голубые глаза, такое сочетание меня удивило. Он говорил спокойно, а в глазах чувствовалась уверенность. У него был низкий, грубоватый и тихий голос. Мне пришлось наклоняться, чтобы расслышать, о чем он говорил. Мы проговорили минуту; затем он обогнал меня.

Я надеялась, что его слова – лишь неудачное совпадение.

День за днем я шла на север, сквозь снег, одна, устанавливая свое убежище в темноте, каждое утро просыпаясь в позе эмбриона, плохо соображая. По утрам было ужасно холодно. Часто я выходила на участки леса, припорошенные блестящим снегом. Иногда наносы старого снега, на котором я спала, были глубиной 50 футов. Я бы об этом не узнала, если бы не верхушки деревьев у своих ног.

Местность стала открытой. Я вышла из деревьев на безграничное снежное поле. Я ступила на него, чувствуя свою уязвимость и осторожно ступая по неровной выщербленной солнцем поверхности, похожей на океан пустых мисок, скользких и круглых. Я старалась наступать только на блестящие края впадин. На дне ям лежал мягкий тающий снег. Не слежавшийся. Если туда наступить, можно провалиться. Я чуть не наступила на пищуху, милое маленькое существо, меховой комочек, похожую на помесь кролика с бурундуком. Моя нога коснулась ее, она запищала и мгновенно убежала. Сердце сильно забилось в груди. Горячая кровь ударила в лицо, мне стало страшно от того, что я чуть не натворила. Я подумала о Никогда-Никогда, Ракушке и Бумере, без причины убивавших сурка. Это было невообразимо. Варварство. Они – дикари. Я представила, как они бросают камни в приступе яростного безумства, не чувствуя сострадания и отнимая жизнь, как этого требовала их жестокость. Мне стало интересно, много ли вообще требуется для убийства, достаточно ли гнева или любовного голода, чтобы превратиться из человека в зверя, глухого к состраданию.

Снежное поле шло вниз. Походка у меня стала шаткой, шаги неосторожными. Я шла, вонзая пятки в гладкую ледяную корку и разбивая ее. От моих тяжелых шагов по девственной поверхности разбегались трещины, как при ударе молотка по лобовому стеклу; мои удары вновь и вновь сотрясали мир. Мне нравился лопающийся звук на трескающейся поверхности, сам удар, проникающий вглубь еще на дюйм.

Затем я провалилась в снег, по самую шею.

Сердце мое замерло, и я попыталась высвободить руки; они были оцарапаны снегом и покраснели. Теперь я попыталась высвободиться полностью, но ноги застряли. Я не могла передвинуть ступни даже на дюйм. Я не чувствовала пяток. Я билась, у меня болели ребра. Но ничего не получалось. Я вжалась левым бедром в снежное море; хотя было больно, я продолжала все сильнее давить всем телом, пока от таяния снега яма не стала шире, а снег не превратился в мокрый лед. Я постаралась выбраться, вжимая обожженные снегом ладони в снег, толкаясь, толкаясь, больше не чувствуя боли, полная решимости. Но я оставалась в ловушке. Я даже не могла пошевелить пальцами ног.

И затем я вырвалась. Одним резким рывком я освободила тело. Я обрадовалась – это успех, – я вздохнула, отлично. Но я потеряла правую кроссовку. Она осталась в снегу на глубине пяти футов, застряла там. Я не думала и не останавливалась. Я стянула с себя флисовую футболку, обмотала ею голую ногу и отчаянно упорно стала копать.

На мне был только тонкий черный костюм для бега из спандекса и майка из полипропилена. Я не планировала так долго торчать в снегу. Когда яма в снегу расширилась, тело согрелось; правая ступня была холодной и замерзшей, а затем я ощутила жжение. Я подумала, что могу потерять ногу. Я отчаянно хотела жить и врывалась в снег. Наконец, я извлекла ледяную кроссовку. Я засунула в нее онемевшую ногу и похромала на север.

Я шла по стеклянным кромкам ям, стараясь находить тень, где снег оставался более плотным и еще не растаял на солнце, превратившись в мягкие чаши, – смертельные ловушки – но я не всегда могла их различить.

Я постоянно была начеку и очень внимательна. Мне было страшно.

Это была зима в Высокой Сьерре. Наконец я снова оказалась в лесу; с деревьев капало, все таяло, веяло пробуждающейся весной. Я подумала о том, как выбралась из снега невредимой, и обрадовалась этому, но когда к ногам вернулась чувствительность, я поняла, что ступать было некомфортно. Я поняла, что получила повреждение, провалившись: левая кроссовка порвалась, ее серебристая сетка болталась и била по зияющей дыре.

Я сразу взяла спутниковый телефон, чтобы позвонить матери и попросить ее выслать мне новые кроссовки в Сьерра Сити, горный курортный город, следующий на тропе с почтовым отделением. Она сказала, что вышлет их немедленно. Она сообщила, что уже выслала по почте сушеную клубнику и сублимированную зеленую фасоль, а также пластиковую упаковку с детскими мультивитаминами «Флинтстоун», которые я смогу жевать, и мне не придется глотать взрослые таблетки. Она отобрала витамины из черного винограда и оставила мне апельсиновые и красные, потому что знала, что их вкус мне нравится больше, и потому что не хотела, чтобы я несла лишний груз.

Не было необходимости так срочно отправлять кроссовки, поскольку я приду в Сьерра Сити через шесть-семь дней, но я знала, что это не важно. Она хотела быстро помочь мне.

В течение трех дней, когда я шагала в разорванной кроссовке по бесснежным весенним сосновым лесам, я почти никого не встречала. Единственными, кого я видела, были отец с дочерью, выбравшиеся в поход на выходные, а еще через несколько дней я встретила бородатого «дальнохода», задержавшегося в группе шумных подростков-скаутов. Хотя я истосковалась по общению, я не остановилась, чтобы поговорить с этими незнакомцами. Я позабыла, как следует вежливо общаться с незнакомцами. Находясь в лесу одна, когда крепкий лидер группы заговорил со мной, я только ответила издалека и прохладно: «Оу». Я почти не взглянула на него. Мне не нужен был еще один Эдисон или новый Ледяная Шапка. Было трудно, но лучше было идти по тропе одной.

Деревья выглядели дружелюбно. Они дали мне отдых и тенистое убежище. Когда я спала среди деревьев, я чувствовала себя в безопасности и уверенно. Во всем теле чувствовалась усталость. У меня не было сил думать или беспокоиться.

Мои мысли занимали очень простые вещи. Я повторяла одни и те же стихотворные строки тысячу раз подряд без вариаций. Я ухожу от людей, которые убивают, Я ухожу от людей, которые убивают. Я разбивала свою палатку каждую ночь. У меня это занимало полторы минуты. Затем я ложилась в спальный мешок, снимала одежду, закутывалась, используя рюкзак вместо подушки, и засыпала. Тело тихо пульсировало в неконтролируемом сне. Я стала практичной, как механизм. В день я преодолевала марафонскую дистанцию и даже больше. Я ожидала, что будет одиноко, и так оно и было, но иногда так было лучше.

Я увидела пушистых бурых медведей. Один, огромный, темного как земля цвета, направился тяжелой походкой сквозь туман ко мне. В соснах было тихо, ни одного звука. Медведь кивнул головой в мою сторону и поспешил обратно в тихий лес. Я немного расстроилась из-за того, что он так быстро ушел. Я видела других медведей, но не таких гигантских и красивых.

Я хотела подойти ближе к свирепым диким созданиям. Они казались доисторическими, редкими и священными, выжившими в древних сражениях в американской пустыне. Символом штата Калифорнии является гризли, но их здесь совсем не осталось. Мы их давно перебили.

На этих длинных спокойных милях стало происходить что-то непонятное. До меня начали доходить россказни о моем имени – Дикий Ребенок, – и я ощутила неопределенную угрозу. От опасных мужчин. Однажды, когда гранитные скалы и альпийские озера внезапно уступили место пемзовым полям в тени горы Шаста, – в начале Земли Вулканов – раскрылся пейзаж из затвердевшей лавы, прочной и не дающей тени, и я увидела нечто ужасное. Это было написано синими чернилами в регистрационном журнале на дальних милях тропы. Я читала вновь и вновь и опять перечитывала. В нем было написано, что я пыталась соблазнить Ракушку в Мотеле 6 в Маммот Лейкс.

Это была анонимная синяя запись. Под ней неизвестный мужчина назвал меня шлюхой. Он объявил меня Пэрис Хилтон тропы. Кто-то еще сказал, что я молодая, глупая и накачана спермой. Я читала о Диком Ребенке в общем регистрационном журнале, и это читали мужчины, которых я знала, и прочитают те, которых я не знала, но которые поверят, что они меня теперь знают – я их могла повстречать. Мужчины один за другим будут это читать, и мне будет казаться, что они смотрят на меня.

Я запаниковала: эти записи отбрасывали меня назад к беззащитности перед изнасилованием. Тот же омерзительный стыд объял меня. Как будто я чувствовала, что заслуживаю, чтобы обо мне шептались: Дебби носит дедушкины шорты. Ко мне вернулись прежние воспоминания о том, как надо мной потешались и объявили бойкот, когда я была маленькой и рядом не было брата. Я чувствовала себя униженной.

Пыль от моих пяток поднималась в густой туманный воздух. Я находилась в северной Калифорнии, в лесу, ранней осенью. Был август. Ветер кусал морозом. Было ощущение, что после зимы я сразу оказалась в осени, полностью пропустив лето. Осень наступила внезапно. Так же быстро пришли холода.

Я продолжала идти, вулканические камни под кроссовками были как корка мертвой земли. Я кричала, чтобы услышать эхо, и при каждом шаге слышала шорох гальки. Я пересекла каменное поле – вулканический мусор. Солнце садилось, его края были красными, как губы, а небо сжалось, ухмыляясь мне; облака были как темные потеки крови.

Я мысленно вернулась на тропу, к своим шагам и поступкам, пытаясь выяснить, откуда взялись все эти истории обо мне, стараясь верить, что я смогу, наконец, от них навсегда избавиться, и что они не будут преследовать меня вечно. Мужчины рассказывали истории, в которых не было правды. Слухи облили меня грязью, в то время как я, идя по этой самой тропе, отчаянно надеялась избавиться от стыда.

Я очень хотела ощутить гнев – люди, которые писали такие вещи, были отвратительными жалкими мешками с нечистотами. Я хотела ощутить иммунитет от сексуального стыда, зная, что эта ложь никак не скажется на мне – я хотела чувствовать себя так, но вместо этого записи обо мне вызывали страх встречи с другими путниками. Они вызвали беспокойство и опасение и желание оставаться наедине.

В словах незнакомых людей сквозило то, что могло быть, как я опасалась, правдой – я навсегда останусь изгоем, которого будут стыдиться и упрекать, которого не будут любить и признавать.

Никто из путников не говорил мне в лицо таких грубых слов, как в этих записях. Я сказала себе, что если бы кто-нибудь так сказал мне, я бы его остановила. Я бы смело сказал ему «не смей».

Я пообещала себе, что я так сделаю.

Как-то днем в роще, где деревья были высокими и тонкими, я подошла к самодельному деревянному указателю: «Приют путешественников Старая Стоянка». Светлячок и Идущий-по-Углям приглашают путешественников. Я прошла мимо указателя по грунтовой дороге через раскрытые покрашенные ворота и вышла на широкую стриженую лужайку к усадьбе «ангелов тропы». Она была необычная, чрезмерно засаженная искривленными деревьями, с десятками больших роскошных выцветших тентов карнавального типа; внутри некоторых находились надувные матрацы или кушетки, в одной была водяная постель для путников, которую они заказывали, чтобы хорошо выспаться.

Дюжина путешественников сидели в креслах, потягивая газировку «Шаста» и перебрасываясь побитым диском фрисби. Я почувствовала защиту. Я хотела бы не испытывать столь сильного беспокойства. На ужин нас накормили булочками с рубленым говяжьим мясом и кукурузой в початках с маслом. Светлячок была очень добра ко мне, как и все остальные.

Светлячок разместила меня отдельно от мужчин на высокой двухъярусной кровати в деревянном доме с закаленными стеклами, который построил ее муж Идущий-по-Углям, бывший пожарный.

Ничего дурного не произошло.

Утром я собрала вещи и вошла в маленькую причудливую кухню в маленьком доме, который также построил Идущий-по-Углям. Я помогла приготовить завтрак, почувствовала сытость, была чистой, шумной, сильной и счастливой.

До тех пор, пока два молодых брата-мормона, которых я видела, но фактически не знала, не сказали мне мягко, что они мне сочувствуют.

Я не спросила, почему. Вместо этого я с вызовом испекла себе на завтрак оладушек в виде пениса.

Я съела его стоя, чувствуя, как зарделись братья. Они косились на меня, как будто ненавидели. Они меня не знали. Я поблагодарила Светлячка и Идущего-по-Углям и быстро ушла от братьев, которым не собиралась ничего объяснять. Я бы попыталась, но забыть, как они пожалели меня, будто я действительно была проклята, я не смогла.

На следующий день я вновь, к несчастью, оказалась наедине с «дальноходом» мужского пола, подростком с грязным носом по имени Пиг Пэн, который меня вряд ли знал, однако поспешил выяснить, и не совсем в шутку, занимаюсь ли я оральным сексом за мороженое. Я не удостоила его ответом, вместо этого спросив: «От кого ты такое слышал?»

Я хотела бы быть незаметной и острой, как осколок стекла, но у меня в голове вертелся лишь один вопрос – об источнике, о посягнувшем.

Он ответил мне без колебаний. Это был Никогда-Никогда.

Все сплетни, вся окружившая меня ложь исходила от единственного источника; им был человек, которого я, в период своей уходящей невинности, соблазнила, а затем, встретившись с ним воочию, отвергла. Наши отношения существовали исключительно в электронной почте, в наших мыслях, онлайн, в воздухе и как пиксели в облаке. Он даже ни разу не дотронулся до моей руки. Впервые, когда я увидела его вживую, после того как я первый раз спала с Ледяной Шапкой, мы обнялись; это были ужасные объятия, и это был единственный раз, когда он дотронулся до меня. Его ложь ранила. Я не была шокирована. Втайне я предполагала, что это был он. И впервые в своей молодой жизни я увидела, как кто-то, кого, как я считала, я знала, может в реальности оказаться совершенно другим человеком и насколько могут измениться отношения. Отношения непостоянны, они меняются; плохо укоренившиеся отношения нельзя сохранить, они исчезают, как вода сквозь пальцы. Мне было больно от недобрых намерений этого старого полудруга.

Это стало моим первым уроком о хрупкости отношений.

В ту ночь в лесной местности севернее парка штата Калифорния «Берни Фолс», сидя возле палатки на мягкой постели из сосновой хвои рядом с мышью, жующей мои шнурки, я положила свой ежедневник «Моулскин» на скрещенные ноги и написала письмо Никогда-Никогда. Я поведала ему, что в колледже меня изнасиловали. Я написала ему, что допускаю, что он этого не знал. Но теперь он знает. Поэтому он может прекратить. Потому что его истории обо мне больно ранят; он лгал, называя меня разными словами, тем, кем я чувствовала себя после изнасилования.

Я писала. Я пыталась объяснить, что в действительности думаю о нем и о том, что он совершил. Его обвинения и слова заперли меня в состоянии стыда, о чем я не просила, стыда, из-за которого я изначально оказалась здесь и от которого хотела избавиться. Сами обвинения были несправедливыми, потому что я их не заслуживала, но я увидела, что это было лишь начало правды, того света, который я пыталась постигнуть. Где-то на выбеленном солнцем пространстве между песчаными горами Южной Калифорнии и этим безлюдным вулканическим участком, который я пересекала, мои ноги набрали силу, как и мое внутреннее я, что внешне оставалось незаметным. Это была мудрость, которую трепетно впитывало мое тело в течение тех отчаянных и смутных месяцев после изнасилования, когда я была настолько ошарашенной болью и стыдом, что не могла двигаться дальше. Так больше не будет. Чувство сексуального стыда во мне переменилось. Теперь я была в гневе от того, что другие прежде всего стараются пристыдить меня за мою сексуальность.

Я вспыхнула, на этот раз не от стыда, а от гнева. Даже при невероятном ощущении своей силы я чувствовала, что сжимаюсь. Это сводило с ума. Но теперь я была сильнее этого.

Никогда-Никогда хотел пристыдить меня, но вместо этого его обвинения вызывали у меня ярость.

Я написала, обращаясь к нему так же, как это было при нашем знакомстве, и почувствовала себя лучше, выплеснув свой гнев и шок, о которых не могла сказать. Я написала ему, конкретно указав, в чем он был не прав, выставляя меня в таком виде. Мне стало лучше, когда на этот раз я ответила таким образом. Я начала понимать большое значение своих слов.

Затем я крепко заснула в палатке вдали от мужчин и парней, которые хотели поверить, доступна ли я для них. Я была счастлива, что снова совершенно одна, чувствовала себя более раскованной и умной, чем в старшей школе.

Я все еще пребывала в шоке от того, что сделал Никогда-Никогда.

Я решила: мое письмо заставит его осознать, каким слепым он был.

Но утром мне показалось, что будет неправильно передавать ему письмо. Я думала, что он этого не стоит. Мне нужно было совершить что-то хорошее для себя, но более значимое, чем это. Что-то сказать, заявить – сделать по-другому. Джейкоб сказал мне, каким эгоистичным было это путешествие. Я пережила стыд и боль от изнасилования, и сейчас нужно было извлечь из этого что-то полезное.

У меня был план. Вместо того, чтобы передать письмо Никогда-Никогда, я переписала его, немного изменив некоторые места и адресовав его не человеку, которого я теперь ненавидела, а людям, которых я любила больше всего: своей семье.

Это письмо было адресовано моим матери и отцу, моему брату Джейкобу, моему старшему брату Роберту и его семье, бабушке Белл, бабушке Дороти, дедушке Мелу, моим двоюродным сводным братьям, дядям и тетям, всем, кто для меня что-то значил, людям, которые любили меня и могли мне помочь. В письме я рассказала, что меня изнасиловали в колледже; я, наконец-то, должна была об этом рассказать всем. Молчание носило застаревший запах стыда. Я раскаивалась, что не позвонила им. Я попросила их оказать денежную помощь Национальной сети по вопросам изнасилования, жестокого обращения и инцеста от моего имени, в честь моего путешествия. По одному пенни за милю – всего 26 долларов и 50 центов. По одному доллару за милю получалось 2650 долларов – эта сумма поразила меня. Для меня стало большим облегчением знать, что все они наконец все узнают.

Я не упомянула о том, что родители и братья уже знали и как они разочаровали меня.

Я несла это письмо в своем дневнике, шагала быстрее, чувствуя себя сильнее, несмотря на порванную кроссовку и камешки пемзы, которые проникали внутрь и натирали ногу, сдирая кожу, покрывавшуюся волдырями. Я вышла на дорогу, которая вела меня в Сьерра Сити, где найду новые кроссовки, посланные мамой.

В городе местный «ангел тропы» по прозвищу Скунс оплатил верхний номер с завтраком, поэтому проходящие мимо путники могли остановиться там бесплатно. Обстановка была спартанской, но приятной, с деревянными панелями на полу и стропилами, общим холодильником с галлонами ванильного мороженого, хот-догами, большим пластиковым бидоном с квашеной капустой, запеченным в фольге картофелем – все бесплатное. От щедрости Скунса у меня закружилась голова. Но затем я разглядела лица тех, кто ел: на потертом вельветовом диване сидели Ракушка, Никогда-Никогда и Чернобурая Лиса – опять вместе с Бумером. Они все остановились на ночь. Я глубоко вздохнула и сказала «привет».

Никто не обратил на меня внимания. Все были неприветливы, и я почувствовала себя неуютно, меня здесь не ждали. Я пошла обратно вниз по деревянной лестнице и вышла в холодный вечер.

Моя кроссовка пришла в полную негодность, но я пошла обратно, по прежней дороге, из Сьерра Сити. Мимо уже закрытой почты, где находились мои новые кроссовки. Я ушла без выяснения отношений с Никогда-Никогда и не дождавшись открытия почты, чтобы отправить письмо своей семье.

В ту ночь я позвонила матери и попросила ее переадресовать кроссовки и продукты в следующий город, севернее по тропе. У меня в рюкзаке еще лежали оба письма, моя кроссовка практически развалилась: все оказалось незавершенным. Я была расстроена.

Я шла без остановки, по ночам засыпала и не шла, была как бесчувственная маленькая машина, пока не добралась до шоссе и не доехала быстро автостопом до следующей точки цивилизации. Извилистое шоссе шло вниз к скалистой стороне гор. Мы вкатились в микроскопический городок Этна в центре северной Калифорнии, окруженный сосновыми лесами.

Я выпрыгнула из машины и вошла в него.

Среди сосен на окраине городка было темно. Я находилась в тенистой горной долине. Появились церкви. Я прошла мимо заросшего кладбища, старой усадьбы Альдербрук Мэнор, мимо знака границы города Этна и вошла в сам городок. Я пошла по главной улице. Было что-то зловещее в этом городе на маршруте, хотя я не знала, что именно.

Гранитное здание аптеки с высокими потолками и потертыми деревянными прилавками было милым, просторным и пустым. Этот город тоже был безмолвным. Если бы я закрыла глаза, я бы не смогла понять, где нахожусь. Место выглядело странным. Я уже скучала по дикой красоте Высокой Сьерры, нетронутой и не нуждающейся в усовершенствовании. Сильно дул холодный ветер. Я должна была бы понять: произойдет что-то плохое.

Я прошла мимо магазина «Скотт Велли Драг» и библиотеки, музея и магазина скобяных товаров, нашла место под названием CCTG – именовалось оно «хостел», хотя не было ни регистрации, ни платы. Это был комплекс зданий, построенных для начальной школы, а затем перепрофилированный. Это место существовало исключительно за счет пожертвований.

Внутри болтались странные молодые хиппи примерно моего возраста, все были из-за границы: из Германии и Кореи, Нидерландов и Праги. Они собрались вместе и что-то обсуждали. Все «стажеры» были молоды – двадцати с небольшим лет, – у всех были браслеты из конопли и деревянные бусы. Повсюду валялись фаллоимитаторы, один большой черный выделялся на фиолетово-золотистой книжной полке, еще один, не такой большой, зеленый – на старом раскладном столе из древесно-стружечных панелей, предназначенном для учебных целей. В старых ящиках для игрушек между детскими книгами с картинками лежали презервативы и смазка. «Дальноходы» крали эти «бесплатные» предметы для сексуальных утех. В CCTG не было телефона и, как ни странно, там не было мобильной связи.

Там также не было кроватей, но ходоки могли спать на кушетках, на полу или на крыльце, а в задней части дома на веранде было несколько выцветших и продавленных диванов. Все казалось немного липким.

Комплекс принимал путешественников, но на самом деле это был тренировочно-обучающий центр для волонтеров, собирающихся в Африку, чтобы распространять знания о сдерживании рождаемости и мрачную информацию о СПИДе.

Я бросила вещи на древнюю прогнувшуюся кушетку и отправилась на почту. Боковина моей кроссовки болталась при каждом шаге, подошва ноги загрубела, покраснела и болела. Я прошла в этих разбитых кроссовках больше, чем следовало бы, изуродовала левую ногу, но теперь все закончилось. Я больше не могла идти. Если моя мама не смогла переслать мне новые кроссовки, которые были так нужны, я застряну в этой Этне.

Входя на почту, я заметила, что хромаю.

Я спросила у почтовой служащей, нет ли посылок на имя Дикого Ребенка. Она вытащила их. Они были упакованными и аккуратными, что показалось мне чудом в таком городе. Я почувствовала облегчение, увидев на них мое имя, написанное знакомым маминым почерком дешевой синей шариковой ручкой, оставляющей пятна, какой она всегда пользовалась. Мамина поддержка тронула меня на почте этого странного городка, как будто сошедшего с картин Нормана Роквелла, которые я видела в Ньютоне. В меньшей из двух коробок находились кроссовки. Они были новой модели и пахли чистым ковром. Старые кроссовки на моих ногах почернели от земли и грязи шести сотен миль, большой палец правой ноги проделал дыру в их плотной серебристой сетке и торчал. Я выглядела как дикий бродяжничающий ребенок. Мама прислала кроссовки, купленные в спортивном магазине в чистом пригороде, в том самом, где она делала для меня покупки, когда я училась в старшей школе. Я глубоко вздохнула. Прямо там, в маленьком почтовом отделении, где был только один служащий, я надела новые кроссовки, а почерневшие и разорванные выбросила в мусор.

Перед тем как их выбросить, я осмотрела верхнюю крышку коробки из-под новых кроссовок. Я увидела, что мама срочно переадресовала их из Сьерра Сити, как она мне и обещала, хотя она могла сэкономить деньги и переслать их с приоритетной почтой – их бы все равно доставили за несколько дней до моего появления. Такая ее ненужная спешка с оказанием мне помощи, однако, вызвала у меня улыбку. Я почувствовала, что любима.

В ту ночь я беспокойно спала на коврике в CCTG в окружении путешественников, а также стажеров. На следующий день мое тело все еще было уставшим, но ногам стало лучше. Я решила остаться в городе еще на одну ночь и сняла для себя комнату в мотеле «Этна».

У меня был план, у меня был план.

Я оплатила комнату картой, которую мне дала мама, зная, что она бы меня поняла, что она бы хотела, чтобы я отдохнула там, где буду чувствовать себя уютно и безопасно. Я помылась в душе, включила «Саблайм», затем Дилана, села на ковер, чтобы разобрать продукты и добавки, которые она мне прислала. Еда у меня была лучше, чем у остальных «дальноходов», которых я знала. Мама хорошо обо мне заботилась. Так она проявляла свою поддержку того, что я делала. Я могла на нее рассчитывать. Наконец я села на кровати. Я набрала номер мамы. Наконец-то я делала что-то хорошее, я это знала.

Она ответила быстро. Она была очень рада слышать меня и перестала волноваться. Я звонила по сотовому телефону, а не по спутниковому и вспомнила, что забыла позвонить прошлой ночью из CCTG, образовательного центра по борьбе со СПИДом, где почему-то не было связи.

«Неужели я забыла?» – спросила я, хотя знала, что так и было.

«Ничего, любимая», – сказала она мне, хотя я была уверена, что она ждала и, вероятно, не спала, и я почувствовала себя виноватой.

Я сидела на самом краешке кровати, опустив голые ноги на старый выцветший ковер золотистого цвета. Большие пальцы ног распухли. На левой стороне левой ступни выступили большие волдыри. Я чувствовала тесную связь с ней, ее всеобъемлющую и чудесную любовь, но я также чувствовала, что может что-то произойти. Я нервничала при разговоре, я не хотела разрушить нашу теплую связь.

Я глубоко вздохнула и решительно выдохнула. Я медленно рассказала ей, что хочу послать ей письмо. Я рассказала, что написала его в лесу, и оно предназначается всем, кого мы любили. В нем я рассказала им об изнасиловании. В письме я просила у них поддержки в виде пожертвований для Национальной сети по борьбе с изнасилованиями, домашним насилием и инцестами. Мне бы стало лучше, если я сброшу постыдное бремя своей тайны.

Она слушала меня молча, не прерывая. Затем мы обе молчали. Я ждала, дрожа. Она заговорила и сухо сказала: «Нет». Она сказала, что я не должна рассказывать об этом всей семье. Я не могла просить на это деньги у дядь, и теть, и кузенов, и бабушек. Если они узнают, эта новость убьет их. Если я им не сообщу, она пожертвует 1000 долларов: «Больше, чем ты сама сможешь собрать».

Моя мама была неутомимым общественным защитником, она представляла интересы детей, подвергшихся жестокому обращению, или беспризорных. Финансово, материально она целиком и полностью поддерживала меня в этом безумном паломничестве по дикой природе, несмотря на то, что мое путешествие доставляло ей боль. Я верила, что ее огромная помощь должна была показать мне, что она поддерживала меня не только кроссовками или деньгами, но и своим сопереживанием. Что она все еще меня любит, так же сильно.

Сидя на кровати, за которую она заплатила, в комнате, заполненной дорогой здоровой пищей и кроссовками, которые любящая мамочка послала, чтобы я могла «заправиться» и идти дальше, я никак не могла сопоставить ее поддержку моего путешествия с этим чудовищным предложением.

Она сказала, чтобы я прочитала ее юридическую статью о возложении вины на жертву, что она может прислать ее, если я хочу в этом разобраться.

«Ты слушаешь? – громко спросила она, когда я замолчала. – В нашей стране принято возлагать вину на жертву», – повторила она. Моя левая ступня была розовой, покрытой волдырями. Мои плечи саднили, болели, я чувствовала, как стучит пульс в ладони. Мама хотела пожертвовать деньги, чтобы помочь изнасилованным девушкам, при условии, что моя семья, люди, которым я больше всех доверяла и любила, не узнают, что ее дочь была изнасилована. Она боялась, что мой тайный позор может опозорить нашу семью.

Через обрамленное грязью окно в комнате мотеля я увидела маленькую девочку, взбирающуюся на вершину каменного холма. Ее лицо освещало солнце, а колокола церкви отбивали новый час. Мой телефон был горячим. Я захлопнула его, не дав своего согласия.

В ту ночь я не могла спать в этой самой кровати, за которую заплатила мать.

Утром я была готова покинуть Этну и раствориться в лесу.

Было жаркое и безоблачное воскресное утро. Я стояла возле пустой приемной мотеля, выставив большой палец руки. На дороге не было машин, хотя это была главная улица. Было 10 часов утра – вполне подходящее время для проезда машин. Я опустила руку, чтобы дать ей отдохнуть. Нет никакого смысла в том, чтобы кто-то чувствовал боль.

После долгой тишины на дороге появился огромный коммерческий грузовик. Он проехал по городу мимо меня. Он не остановился. Мимо с оглушительным шумом прогремел еще один, через несколько минут – еще один. Прошло полчаса, затем еще полчаса, солнце поднялось высоко. Магазин с мороженым открылся. Туда забежали три ребенка с мамашами и вышли с огромными белыми и розовыми блестящими тающими шариками.

Я тоже купила один себе. Он был жирным, сладким и холодным, как я и хотела, – единственное, чего я хотела, стоя одиноко под солнцем в калифорнийском городе Этна, где никто не желал меня подвозить, где у меня никого не было.

Прошел час, три часа. Солнце стояло высоко, и я вся блестела от пота. Мимо прошло всего шесть машин, и никто не остановился. За три месяца, которые я шла по тропе, меня всегда подбрасывали в маленькие города и обратно к тропе, и у меня никогда не возникало с этим проблем.

Но время шло. Было воскресное утро, было начало воскресного дня. Я решила, что Этна – проклятый город; очень маленький и ужасно отсталый религиозный городок. Тогда мне пришло в голову, после нескольких часов под солнцем: было воскресенье. Почти никто не проезжал; они все молились. Жители Этны находились в нескольких белых, розовых и кирпичных церквях.

Я уже была готова бросить это занятие, сказать хватит, но, наконец, после четырех часов, проведенных под жарким солнцем на тротуаре этого безрадостного города, где на меня не обращали внимания и проезжали мимо, когда я уже пошла пешком по шоссе, чтобы через десять миль выйти к тому месту, где ТТХ пересекала Проход Этны, внезапно появилось белое пятно. Это был грузовичок «Форд». Я выставила большой палец, машина снизила скорость и медленно остановилась на улице возле меня. За рулем сидел один мужчина лет тридцати, очень красивый, хотя его глаза закрывала тень.

Все произошло очень быстро. Он спросил, хочу ли я, чтобы он меня подбросил. Я прождала четыре с половиной часа, устала, и это сводило меня с ума, мне было жарко, я хотела пить, чувствовала себя ущемленной и ответила утвердительно; он сказал, чтобы я садилась, и я села, нарушив все правила путешествия автостопом, которые я определила для себя, чтобы избежать опасности.

Три месяца я отказывалась ехать, если в машине был один мужчина, и садилась только в машины с парами или семьями и иногда с группой друзей. Но этот водитель казался таким добрым, решив меня подбросить, и я уже слишком долго ждала.

Как только я услышала, как щелкнул замок двери, он развернулся и быстро поехал не в ту сторону, куда мне было нужно, куда я хотела попасть; Тропа Тихоокеанского хребта ужасно отдалялась.

Я испугалась и запаниковала, но уверенно сказала: «Мне нужно попасть по проходу на ТТХ».

«Я вас туда доставлю».

«Правда?»

«Да».

Я думала: «Что делать? Что делать?» Может быть, мне следовало указать ему на то, чтобы он развернулся? Он это и так знал, поэтому я решила не говорить. Он мне уже солгал. Он может быть способен и на худшее. Я не должна его обижать. Я спокойно повернулась и, указав в обратном направлении, спросила: «Эй! А разве тропа находится не в другой стороне?»

Он, казалось, был рассеян, глядел прямо на дорогу и медленно и ритмично кивал; его подбородок все время опускался вниз. Он сказал: «Да, мы сначала заедем в пару мест». Это было утверждение, он не спрашивал. Мы все дальше и дальше удалялись от тропы, и я не на шутку испугалась.

Я сказала, медленно выговаривая слова в его ритме, что он может высадить меня здесь у тротуара и после своих дел забрать меня и отвезти туда, откуда он меня взял, а затем по Проходу Этна отвезти меня к ТТХ.

Он снял солнцезащитные очки. Он посмотрел прямо на меня. «Все нормально, – сказал он. – Только заберем чистое белье из прачечной „Лондромат“, недалеко отсюда. Это займет десять минут».

Он не выпустил меня.

Я изучала лицо своего захватчика. Темные очки исчезли, его лицо открылось, и я увидела, что он необычайно красив. У него были густые волосы шоколадно-каштанового цвета, тщательно причесанные, а глаза были зеленого полынного цвета, прищуренные и очень светлые. Его эспаньолка была ровно пострижена, и он оказался старше, чем мне сперва показалось, ему было где-то 35, может, больше. Его действия напугали меня, но он не казался мне плохим.

Однако теперь мы были на шоссе, направляясь в противоположную сторону от того места, куда мне нужно было попасть. Я не знала, куда мы едем, не знала, что мне делать, и надо ли вообще что-то делать.

Через десять минут молчаливой поездки с ним в машине он свернул с шоссе на гравийную боковую дорогу. Я напряглась, я вспомнила, что надо дышать, и мы остановились. Я не могла пошевелиться и плохо что-либо видела, я была очень напугана.

Он выпрыгнул из машины. «Можете подождать здесь, если хотите», – сказал он.

Я посмотрела наверх и с облегчением засмеялась. Машина стояла на гравийной стоянке у прачечной «Лондромат». Он не лгал. Он совсем не обманывал.

«Я забегу и возьму чистое белье», – сказал он повернувшись и забежал внутрь.

Я сидела в грузовичке на перекрестке. Он оставил меня одну с открытыми дверями, и я могла легко убежать. Я стояла перед выбором: подождать его возвращения и поверить, вывезет ли он меня на тропу, или выйти сейчас же из машины, находясь теперь в два раза дальше от тропы по сравнению с тем местом, где я была вначале. Сейчас я была за городом на гравийной дороге, идущей среди сосен, правильнее сказать – по лесу, и мне бы опять пришлось заново ловить машину, хотя людей здесь было еще меньше, а через несколько часов стемнеет.

Я размышляла об этом. Я боялась, что, если выйду из машины, он увидит меня и разозлится.

Но он не лгал, это правда. Он не лгал.

Тем не менее я его боялась. Он увез меня, не спросив, и я не должна была оставаться с тем, кто так поступил.

Я сидела. Я поступила совсем неразумно. Вместо того чтобы принять решение, уйти или остаться, я вынула сотовый телефон и позвонила отцу.

Он взял трубку и ответил: «Алло?» В его голосе звучало удивление от того, что я позвонила. Я поняла, что была середина дня, а я обычно не звонила до вечера.

«Привет, папа, – сказала я. – Просто хочу сказать, что люблю тебя». Это прозвучало высокопарно, хотя я действительно так думала.

Он молчал несколько секунд. Было странно, что я позвонила, чтобы это сказать. Я представила, что это вызвало его беспокойство. Он сказал, что тоже любит меня, но в его голосе чувствовался вопрос. Затем он спросил: «Как путешествие?»

«Хорошо», – быстро солгала я.

Он ждал, а я дышала в трубку. Он сказал: «Это хорошо, Дебби».

Затем я сказала «пока», и он сказал «пока», я закрыла телефон и подумала, что надо было сказать что-то еще. Я бы могла выскочить и сфотографировать номер белого грузовичка, даже если мужчина застанет меня за этим и рассердится. Я бы могла не тратить неразумно на разговор с отцом эти минуты ожидания, когда незнакомый мужчина повезет меня обратно и я проверю, причинит ли он мне вред.

Даже тогда я понимала, что нахожусь в действительно опасном положении. Я хотела быть борцом, но я им не была. Я застыла.

Я не хотела быть той изнасилованной девушкой.

Мне нужно было бежать.

Мужчина вернулся со своим бельем. Мы поехали по шоссе в нужном направлении. Я подумала, что у меня, наверное, паранойя. Он задал мне несколько вопросов о тропе, и я на них ответила. Все, что я говорила, было ему чрезвычайно интересно. Он рассказал мне о себе, что недавно развелся. В его глазах стояли слезы. Чувствовалось, что он искренне переживал эту утрату.

Он рассказал, что сам выкопал озеро. Он вырыл его в каменистой почве.

Я сказала: «О!» Пока он говорил, я могла думать только о том, что будет, если он до меня дотронется после всех пройденных мною миль, после всей боли и красоты, которую я пила как молоко, как вино, приносившее радость, после миллиона сделанных шагов – неужели все это напрасно? Все рухнет. Все исчезнет, будет вырвано, как ноющие зубы ребенка. Только смыв кровь, видишь, что их больше нет.

Затем вот что произошло. Мы проехали через сонную Этну. Я увидела группу людей наверху прохода, где дорога встречается с ТТХ, и мы проехали мимо. Проход – моя тропа – исчез, машина прибавила скорость, я не двигалась, а он резко развернулся, и машина стала трястись по грунтовой дороге, которая вскоре переросла в извилистую гравийную дорогу. Вдали нечетко виднелись сосны. Он только сказал, что собирается показать мне озеро, которое вырыл на своем ранчо.

Мой взор затуманился, как в дымке возникали деревья, мелькали секунды, минуты, мои руки, тело и годы. Я перенеслась в свою новую комнату в колледже, ощутила сырой запах красной глины, запах ржавчины, вернулась к листьям мяты в доме бабушки и дедушки и дневным грозам, от которых я надежно укрывалась в доме на ранчо среди старых часов.

Мужчина говорил. Я чувствовала пустоту и боль: меня, истекающую кровью, разбитую, раненую и не способную к действиям, покинула мать. Я была бесполезной, слабой, далекой и одинокой, не обращала никакого внимания на ветер, солнце и первозданную природу, в которую входила, а мужчина, которого я совсем не хотела знать, увозил меня дальше в лес.

«Хорошо», – услышала я свой голос. Мои мысли путались, я не знала, что отвечать, и поняла, что мы приехали. «Простите, – сказала я, – что вы сказали?»

Он повторил, что в доме была его дочь.

«У вас есть дочь?» – спросила я, на мгновение расслабившись.

«Ей 16 лет».

«О!»

«Она – в доме. Вы с ней подружитесь».

Я осмотрелась. Здесь были дом и озеро, темно-синее, правильной круглой формы, как бархатная яма. Мы находились на его земле, в доме на его ранчо. Он провез меня несколько миль по лесу, по гравийной дороге, по которой я не хотела ехать, он снова солгал мне, а теперь мы были в его владениях, и я не могла просто уйти. Я продолжала сидеть в пикапе, который казался единственным безопасным местом, и тряслась. Но спрятаться было негде. И я вылезла из машины.

Мужчина повел меня к дому.

Я старалась сохранить ясность ума. Я была девушкой в лесу этого мужчины. Привезенной туда. Он рассказал, что у него есть дочь, которой было 16 лет. Ему было на вид лет 35, вряд ли ему было 40. Подсчитать было нетрудно. Биологически это возможно, но он лгал. Это был его автомобиль, его город, его дом. Я ничего не знала, чувствовала свою незащищенность и вела себя глупо. Я была слаба и устала. Я начала голосовать на главной дороге в 10 часов утра, а сейчас было почти четыре вечера, и я не знала, как вернуться назад, уйти от него. Я ужасно хотела пить, и скоро стемнеет.

Мы находились внутри дома. Это было красивое одноэтажное здание с высокими окнами и раздвижными стеклянными дверями. Дерево было настоящее, недавно срубленное и окрашенное в белый цвет. В другой комнате работал телевизор, я это слышала и видела, как меняется его свет на белых стенах. Он сказал, что пойдет повидать дочь. «Садитесь», – сказал он, и я села на высокий кухонный стул.

Он вошел в комнату с телевизором и почти сразу вышел. Я могла заглянуть внутрь через открытую дверь, но не увидела там девушки.

«Она спит», – сказал он мне, как будто я была слепая. Он сел рядом, тоже на высокий стул. Он слегка наклонился ко мне: «Но вы можете спросить меня о ней».

Он просил девушку, которую привез, расспросить о его явно гипотетической дочери. Это была безумная игра, но я постаралась подыграть. Я спросила первое, что пришло мне на ум: «Где ее мать?»

Он посмотрел мне в лицо. Он просто сказал: «Она умерла».

Я взглянула на него. У меня стали мокрыми коленки. Где-то что-то капало. Я, наконец, поняла, что плачу.

Я вышла из кухни наружу. Я взяла свой рюкзак, лежавший на крыльце. Он подбежал ко мне. Я строго посмотрела на него и потребовала: «Отвезите меня обратно немедленно».

Я смотрела на него, пока он нагибался, чтобы сорвать траву, которая выросла в узком промежутке между деревянными досками крыльца. Он понимал, что происходило.

«Вы комфортно себя чувствуете на заднем сиденье мотоцикла?» – спросил он.

Это было смешно. «Не очень!» – ответила я. Я никогда не ездила на заднем сиденье мотоцикла, а мы стояли недалеко от его пикапа.

«Я хочу довезти вас до тропы, – сказал он, – на мотоцикле».

«Господи боже».

«Это станет самым ярким событием в вашей жизни».

Я залезла в рюкзак и сразу нашарила в нем мелкий предмет. «Это складной нож», – сказала я, тщательно выговаривая каждый звук. Я пыталась придать уверенность своим словам. Я очнулась; и он, как было видно, тоже очнулся. Я отчетливо поняла это по его сникшему виду, нерешительности в его движениях. Я сказала: «Машина работает».

Вот так. Он побрел к грузовичку и сел в него, я тоже села. Мы молча поехали по грунтовой дороге и выехали на гравийную дорогу, которая переросла в шоссе, идущее в нужном направлении. Наконец наверху Прохода Этна, там, где ТТХ сходится с дорогой, он притормозил.

Я выпрыгнула с рюкзаком на плечах и быстро пошла куда подальше.

Он окликнул меня: «Эй, подожди!»

Я не остановилась.

«Подожди», – крикнул он.

Я обернулась. На расстоянии я спросила: «Что такое?»

Он крикнул, что я забыла свой сотовый телефон. Это была правда. Я оставила телефон в углублении для стакана.

Мужчина, чье имя я так и не спросила и который не спросил, как меня зовут, вышел из машины и передал мне мой телефон с откидывающейся крышкой. Я засунула его в рюкзак и застегнула молнию, а затем направилась к началу грунтовой тропы и пошла вверх по ней. Подальше от него. Я так и не разжала кулаки. Костяшки пальцев побелели. В руке я сжимала севший аккумулятор GPS. Я не взяла с собой перочинный нож, который отец дал мне, когда я уходила в лес.

Я не разжала руку, пока его белый грузовик не превратился в темную точку в синих сумерках гор.

Я быстро нырнула в темноту. Тысячи невидимых лягушек прыгали и квакали в общей симфонии первозданной ночи. Я ощутила себя зверем; я бежала через гранитные горы к своему ночному дому. Скалы были сложены из шероховатой пемзы, грубой и жесткой, как наждачная бумага, опасной. Но я все равно радовалась, пробираясь через них в темноте, чувствовала себя лучше, чем днем в Этне. Этот мир обеспечивал мне безопасность. Это было место для диких существ – я чувствовала, что я в большей мере животное, чем девушка. Я могла жить в дикой природе.

Тропа вышла к черному водоему с камнями, покрытыми пушистым мхом, влажная пемза блестела на водной поверхности. Мне захотелось войти в воду. Это был совсем не такой пруд, в котором купаются отдыхающие. Но я осмелела. Я погрузилась в неглубокий пруд и пошла – темная вода была теплой даже ночью. Вода блестела как глаз, в ней отражалась луна.

Стоя в черном пруду, я посмотрела на звездное небо, на миллионы мерцающих точек. На протяжении всей своей жизни я не боролась с угрозами. Когда я плавала, меня поразила мысль, что впервые за свою жизнь я заявила о себе и была действительно услышана – и меня уважали.

Я ощутила свою стойкость, во мне бурил адреналин, как будто я стала совершенно другим человеком.

Я убежала от похитителя. Теперь я это по-настоящему поняла. Мое тело расслабилось в этом темном холодном пруду.

Я гордилась своей приобретенной силой. Это я убедила его привезти меня назад, я заставила его слушать. Я больше не была пассивной Девочкой-Куколкой, попавшей в ловушку. Это была я, учившаяся доверять своему голосу – я применила его, и это сработало. Я ликовала. Побег доказал, что я повзрослела, быстро повзрослела.

Я не заявила о себе, когда была с Джуниором, но я заявила о себе этому похитителю.

В мерцающей воде я вспоминала самые важные моменты похищения, которые резко изменили ход событий. Когда я сказала ему: «Машина работает». Я сказала это таким тоном, что стало ясно: это не должно произойти, и он это почувствовал. И в этот момент мы поменялись местами – он повиновался мне.

Я поняла, что есть плохие мужчины, которые пользуются слабостью и незащищенностью своей жертвы. Я увидела, что моей вины в этом нет. Я не выбирала между изнасилованием и похищением. Но теперь я научилась, как защищать себя от хищников, верить в себя, в свой инстинкт и силу. Я училась, как не винить себя. Я не могла уйти от попыток мужчин причинить мне боль, но я определенно могла сопротивляться. И иногда это срабатывало. Это не сработало с Джуниором, но сработало с моим похитителем.

Лес жил – квакали лягушки, мои клеточки звенели, – я высунула язык и почувствовала прилив адреналина. Я ощутила могучую силу, о которой никто не знал. Я была зверем, учившимся сражаться, инстинктивно, яростно. Я была храброй девушкой. Я была сильной лисой.

Я поняла, что самое главное и важное – это просто заботиться о себе. Я чувствовала себя прекрасно от того, что была готова защитить себя и что я взрослею. Я увидела, как изменилась.

В черном пруду черной ночью в черном лесу и в чернильной пелене, обволакивающей мое маленькое храброе шагающее тело, – маленькую точку – я, наконец, разрыдалась.

Я не буду пассивной девушкой.

Я прошла пять или шесть миль шагом, а потом побежала, пока не растворилась в ночи.

В тот вечер, когда я разбила палатку в темном холодном воздухе, я не стала устанавливать защиту от дождя; я слишком устала. Я спала под сеткой и мерцающими звездами, опять одна. Среди ночи пошел дождь, но вместо того, чтобы выбраться из палатки и установить защитное полотно, я сладко улыбнулась и снова заснула, проспав весь дождь.

Когда тропа закончится, я не стану снова беспомощной Девочкой-куколкой. Я больше не ощущала никаких ограничений.

Высоко в гранитных горах я только начинала свой путь.

Дождь принес ощущение счастья.

Я проснулась ночью, вся дрожа. Дождь прекратился. Небо очистилось, и звезды сверкали в легком тумане, как густые пятна света, растворенного в воде; было так красиво, и я решила, что больше никогда не позволю втянуть себя в опасность.

Путешествие по ТТХ вывело меня туда, где я наконец смогла увидеть, что только от меня самой зависит, буду ли я доверять себе в противостоянии явным угрозам, которые я ясно видела. Я должна любить себя и верить, что не заслуживаю того, чтобы мне причиняли вред, и должна прекратить винить себя.

Я сразу смогла понять, что мужчина в белом грузовичке был опасен.

Мне лишь нужно было признать то, о чем я уже знала.

Я могла устанавливать палатку и нести рюкзак, преодолевая за день марафонскую дистанцию в горах, я достигла больших замечательных физических результатов – физически я стала увереннее в себе, чего нельзя отрицать, и могла многое. Однако физическая слабость никогда не была моим уязвимым местом. Моей настоящей проблемой была пассивность, на протяжении всей жизни меня все время опекали, и это стало для меня естественным.

Solvitur ambulandо, «решается ходьбой». Я считала, что эта латинская пословица не совсем верна. Я могла добраться до самых высоких гор страны, покорить сотни вершин, перейти реки и границы, но в итоге все это могло ничего не значить. Не важно, куда ты идешь. Канада. Зеленый кампус колледжа Колорадо. Мимо торгового центра Ньютона. Путешествие по ТТХ являлось лишь кнопкой паузы. Тропа не была последним пунктом. Она не решала проблемы. Путешествие в одиночестве ничего не решает, но приводит вас к тому, что вы можете определить свое заболевание, увидеть его истинную форму и сущность, а затем принять нужное лекарство.

Моей болезнью было подчинение.

Симптомом – соглашательство.

Противоядием были ясные, отчетливые границы.

Мне понадобилось почти две тысячи миль в лесу, чтобы понять, что я должна проделать большую работу, а не просто идти, что мне нужно начать учитывать возможности своего тела. Мне нужны были четкие ориентиры. Непоколебимые, такие, которые всегда, где бы я ни шла, могли защитить меня.

При движении вперед мне были нужны правила.

Во-первых, при ощущении опасности я должна сразу уходить. При первом, а не десятом случае. Не после того, как я пройду сотню красных флажков, бьющихся на ветру и ясно, как знаки на тропе, указывающих путь к ЗМЕЯМ. Не после того, как меня укусят, – это стало бы нарушением правил. Если бы я была внимательной, мне не пришлось бы грубо обрывать притязания мужчины.

Около 85 процентов людей, идущих по Тропе Тихоокеанского хребта, – мужчины. Я это всегда знала. Меня окружали неизвестные мужчины. Я верила, что погружение в мир грубых мужчин исцелит меня. Само по себе и полностью. Что мне нужно только проявить себя – их вездесущность сделает меня осторожной и избавит от страха. Но я видела, что это было не так.

Я действовала только в одном направлении. Если я четко, убедительно и навсегда определю, что для меня хорошо, а что – плохо, если я смогу говорить «да», а также «нет», как если бы это было законом, – это станет моим законом.

Я наконец должна так поступать.

Я понимала, что будет нелегко, это будет очень трудно. Мне придется решительно противостоять развившейся давно привычке. Мне придется быть грубой, что было неудобно, а иногда – неуместно. Но если я с этим справлюсь, все эти неудобства помогут справиться с опасными хищниками – как электрошоковый пистолет «тейзер». Я их ужалю шоком. Они будут мне кланяться. И пусть мое громкое «нет» эхом отразится в горах.

Все же лучше чувствовать неловкость, говоря «нет», но покончить с этим, чем стать жертвой.

Я буду более осторожной.

Маленькое слово «нет». Я еще увижу его божественную силу.

Во-вторых, мне нужно лучше заботиться о себе.

Есть простые вещи, которые я могу выполнить. Я могу начать со своих бедных ног. Эти маленькие ступни каждый день несли меня через долгие мили; устойчивые и гибкие, они уставали и болели от каждодневных постоянных шагов, покрывались волдырями, получали царапины, а иногда стирались до крови; мой вес постоянно давил на них. Я буду массировать их с лосьоном, потому что они всегда болели, а после 30 миль начали гореть. И это будет чудесно – это то, что я смогу проделывать на всем пути, потому что у меня был лосьон для загара, но раньше я никогда не позволяла себе потратить на себя десять драгоценных минут. Я согнулась в промокшем насквозь спальном мешке и взяла левую ступню в ладоши. Замерзшей ладонью я почувствовала, как бьется пульс в ступне, и тяжело вздохнула. Я должна делать то, что сказала себе, точно и настойчиво.

Я нашла свой ежедневник «Моулскин» и на странице, следующей за неотправленными письмами, предназначенным Никогда-Никогда и моей семье, я написала: «Я хозяйка своей жизни».

Когда я была сильной, я так же сильно писала.

Я была хозяйкой своей жизни, это уже было так, и скоро я приведу себя к конечному пункту своих мечтаний.

Такова была задача тысячи миль моего одиночества.

Я проснулась с солнцем, абсолютная синева неба ослепляла. Я плохо соображала, поглощенная чудесным новым сном. Во сне я читала вслух свой рассказ, который я назвала «Руководство по исцелению для путешественников». Он был напечатан в газете, и меня слушали малыши, сидевшие рядами. Они сидели, подогнув под себя ноги, на грубом сине-сером ковре, свет был холодным. Это был ковер из Шлакобетонного Дворца. Дети сидели на грязном полу моей комнаты в мотеле.

«Я закончила, – сказала я им во сне. – А теперь уходите». Одна девочка поднялась. Она была маленькая и славная, с розовыми губами. Она, прищурив глаза, смотрела на меня. Она старалась рассмотреть слова.

«А теперь уходите», – повторила я, но никто не пошевелился. Я посмотрела на сидящих рядами маленьких детей и на стоящую девочку, на ее сморщенный курносый нос. Она помахала мне рукой и спросила: «Что?»

Она выпрямилась и стала немного выше. «Кто ты такая?» – требовательно сказала она.

Я с улыбкой передала ей газету. Я описала свою историю, это было откровение. «Писательница», – ответила я.

Я могу позаботиться о себе, Я могу позаботиться о себе, Я могу позаботиться о себе, – писала я в своей потрепанной тетради. Был новый день, красивый день, а я была хозяйкой своей жизни, и меня сегодня не изнасилуют – и вообще никогда. И я могу позаботиться о себе, я хорошо буду заботиться о себе, и мое твердое «нет» будет останавливать мужчин, как удар кирпичом по голове, это чертов непоколебимый закон.

Я могу позаботиться о себе, Я могу позаботиться о себе, Я могу позаботиться о себе. Я могу, черт побери.

Я внушала себе силу.

Я должна об этом написать, рассказать об этом, сделать усилие и повторить его, прежде чем действительно поверить, что я могу это сделать.

Я начала с мелких ежедневных поступков. Каждое утро я использовала солнцезащитный крем, который был у меня с собой, и гигиеническую помаду; надевала кепку. Это была бейсбольная кепка нежно-розового цвета, которую подарил мне «ангел тропы» Чак Норрис, и я впервые надела ее, чтобы защититься от солнца.

В конце каждого дня в изумрудной тени нейлоновой палатки я вычищала грязь из-под ногтей и выпивала воды столько, сколько требовалось моему телу. За 1600 миль путешествия я часто бывала немного обезвожена, когда недостаточно пила, поглощенная своим тихим саморазрушением; иногда я шла среди ночи без воды и тяжело дышала. Наконец я стала пить осознанно, правильно насыщая тело водой.

Я сделала сознательную попытку перечислить все свои потребности и желания. Тщательно прислушаться и точно определить, что я чувствовала. Голод, истощение, боль в пояснице, жажда. Эфемерные угрызения: тоска и одиночество. Отдых решал многие проблемы. Сон был сладкой наградой. Время сна было для меня мотивацией и ритуалом.

Если я хотела лечь спать в 10 часов, я ложилась. Если я хотела лечь спать в 6 часов вечера, я ложилась. Я вставала с восходом солнца, потому что солнце светило мне в глаза. Солнце было моими часами. Тело было шагомером. Я отправлялась в путь, когда хотела, и продолжала идти, пока не хотела остановиться.

Когда я уставала и считала, что нужно остановиться, но с упорством продолжала идти, я включала трек альбома «Кровь на дорогах». Папа тоже слушал его, когда работал. Он громко врубал его и другие альбомы в доме, а я делала уроки. Мама ненавидела музыку, она предпочитала тишину.

К городам рядом с тропой я добиралась только в автомобилях с семьями, парами или с одной женщиной. В городке с одним фонарем Сейад Велли, крошечном независимом сообществе трехсот человек, живущих вдоль берегов широкой спокойной реки Кламат, в 15 милях от границы штата Орегон я приобрела лосьон «Авино». В ту ночь, разбив палатку на берегу блестевшей реки Кламат, слушая ее журчание, крики канадских гусей и ворон, я массировала голени, четырехглавые мышцы и болевшие ступни, выполняя маленькое новое задание, которое я себе задала. Это было прекрасно, я чувствовала легкость и явное облегчение, которые, наконец, позволила себе. В городе я ела более здоровую пищу, фрукты и овощи, и перестала пить «Бен-и-Джеррис», перестраивая свои вкусовые рецепторы, готовясь к жизни после прохождения тропы.

На самом севере Калифорнии из одного соснового леса я входила в другой сосновый лес. Вокруг была нежная неизменная красота, калейдоскоп из сухих красных сосновых иголок, упавших на тропу, черники заиндевевшего цвета, летней сливы, полей из камней ноздреватой пемзы и чистых темно-лазурных озер; это была нетронутая природа.

Как того хотела моя мать, я не рассказала другим о своем изнасиловании, чтобы собрать деньги на пожертвование. Я переадресовала свой ответ Джону Мьюру, детским пешим походам, моему чудесному летнему лагерю в Колорадо Спринг, всему, что постепенно затуманивалось и исчезало. Я почти перестала говорить о своем недавнем прошлом. Но я стремилась дать дорогу правде. Через неделю я вошла в сеть и просмотрела интернет-страницу Национальной сети по борьбе с изнасилованиями, домашним насилием и инцестами; я увидела сообщение, написанное жирным серым шрифтом: колледж, где я была изнасилована, где меня заставили молчать, пожертвовал Национальной сети 727 долларов в мою честь. Я также увидела, что моя мать пожертвовала жертвам изнасилования 1060 долларов.

Я шла по лесной травянистой поляне, приближаясь к границе штата Орегон, когда увидела еще одного путешественника. Мне было одиноко, он улыбнулся, хлопнул в ладоши и радостно побежал ко мне, он показался дружелюбным и не опасным.

Но затем он совершенно все испортил. Он назвал меня «милашкой» и почти сразу – «резвой». Он хотел идти со мной и сказал, что в эту ночь мы могли бы вместе «зависнуть». «Путешествовать надо с удовольствием», – сказал мне этот незнакомый мужчина.

Я чувствовала, что он хотел вторгнуться в мои пределы и вел себя настойчиво. Это меня кольнуло. Я не могла представить себе, каким образом могла дать ему повод считать, что я могу переспать с ним. На тропе у меня был секс только с Ледяной Шапкой – и всего один раз. Я верила, что, если я не буду обращать внимания и подтверждать слухи, они исчезнут. Но они не исчезли. Они растекались, как чернила в холодной воде, извиваясь и охватывая меня, пятная меня. Я не могла не чувствовать их силу и жизнеспособность. Я не могла смыть их. Я чувствовала, что они унижали меня. Мужчины, которые обращали на них внимание, не могли увидеть меня настоящую.

Я взглянула на него, в его темно-синие глаза, и сухо сказала, что я девственница, и что он меня пугает и смущает.

Я пошла дальше, не проронив больше ни слова. Он дал мне уйти.

Я солгала ему, желая, впрочем, чтобы это было правдой.

Я шла одна, иногда видя бредущих незнакомцев в плотных белых рубашках, иногда по нескольку дней не видя никого.

Примерно через две недели после этого я убежала от мужчины, парня, который слышал сплетни обо мне и который сделал мне предложение переспать с ним. Я сразу, немедленно ответила ему отказом. Наконец я могла себя контролировать, и потому путешествие по тропе действительно стало приносить удовольствие.

Удовольствием было ощущение своей силы.

Хотя существовал и один недостаток. Вместо того чтобы сказать, что меня это не интересует, я иногда лгала, говоря, что была девственницей. Этим словом я себя защищала. В момент опасности я чувствовала, что главное – остановить мужчину и сказать, что я девственница, казалось хорошим средством для этого. Девственница стало словом, которое я им говорила. Вы Ошибаетесь Насчет Меня. Я считала, что такая ложь безобидна. Мне не нравилась моя ложь, но я считала, что это лучше всего помогает контролировать ситуацию.

Я боялась, что простой отказ, не опровергающий слухов, рассердит некоторых мужчин; в них проснется ненависть, и они могут в отместку сделать мне больно позже, как это сделал Никогда-Никогда, или же они продолжат упорствовать. Я боялась, что мужчины не обратят внимание просто на мое «нет». Всю мою жизнь мое «нет» игнорировали.

Эта ложь возникла из опасения, что меня не услышат.

Я говорила «нет» одному за другим мужчинам. Как я говорила это Ледяной Шапке. Один за другим они слушали меня и отставали.

Я радостно понимала, что мои границы видят.

Слухи прекратились, а затем изменились. Фактически я стала девушкой, которая отказала многим мужчинам, девушкой, которая отказывает мужчинам.

Глава 16

Хозяйка своей жизни

Я почувствовала боль в ягодице и увидела на ней небольшое покраснение размером с монету в десять центов, шероховатое и твердое. Я находилась на самом севере Калифорнии, всего в нескольких милях от пересечения лесной границы. Это была лишь небольшая выступающая шишка. Я не придала ей значения, не обратила внимания. Не обращала 24 часа.

Но краснота увеличивалась, сначала медленно, затем быстро. Я почувствовала слабость, но успокоила себя тем, что всегда чувствую слабость. Однако вскоре воспаление стало размером с кулак, затем вздулось до размера ладони. Оно было заполнено прозрачным гноем и быстро разрасталось. Врач, которого я нашла у тропы сидящим вокруг дневного костра с группой приятелей, выслушал меня – я не собиралась показывать ему свой зад – и сказал, что развилась стафилококковая инфекция: «Ничего опасного». Этот врач на неделю приехал в лес. «Какое счастье», – подумала я. Я узнала, что это было не очень серьезно.

Я не позволяла себе думать, что он ошибается, что это твердое образование на коже было первым симптомом чего-то более серьезного, началом смертельной инфекции. Я прошла 1700 миль и сейчас ощущала слабость. Рана была убийственно болезненной, ее нельзя было не замечать, и она не проходила. Боль усиливалась. Срочно нужно было что-то делать; скоро даже легкое касание шортов стало вызывать острую боль во всем теле. Я не могла сидеть. А она все разрасталась.

Я не могла больше так идти. Я находилась недалеко от Орегона, в нескольких милях от границы, но не могла сделать ни одного шага.

Я позвонила маме. Она сказала мне по спутниковому телефону: «Тебе необходимо вернуться домой». Она плакала, ее истерика меня раздражала. Она ритмично рыдала.

Ее дом был последним местом, где я хотела быть. Я пощупала ладонью зад через костюм из спандекса и вздрогнула. Место воспаления было мягким и необычно горячим. Казалось, оно само вырабатывало тепло. «Я думаю, что становится лучше», – сказала я и отключила телефон, прервав ее резкие крики.

Но мне не становилось лучше. Цветное пятно распространялось, как кровь в воде, стекая ниже; красная плоть была нежной и мягкой, как сгнивший плод, высохшие волдыри отслаивались и падали. В ту ночь мне пришлось спать на животе или на левом боку поверх спального мешка, так как любое давление, любой контакт с воспаленным пятном отзывался резкой болью. Я тряслась в полусне, хотела укутаться в мягкий спальный мешок, который бесполезно лежал рядом, маня и подзуживая. В конце концов, дрожа от холода, когда кристаллики инея блестели на выгнутой крыше палатки, я попыталась укутаться в него, обернув сзади. Сердце учащенно билось, боль вызывала шок. Я стонала. Воспаленное место горело так, будто его жгли синие языки пламени в печке.

На следующее утро я собрала палатку, вскрикивая при трении хлопковых шортов о воспаленное пятно; испытывая такую боль, я глубоко дышала и сглатывала слюну. Я продолжала идти по тропе на север, медленно ступая; мои мягкие хлопковые шорты внезапно превратились в нечто ужасное, они льнули ко мне, сдирая рану; под ногами поднималась пыль, жалившая ее; каждый шаг давался мучительно. Когда я вышла к пересечению с другой тропой, отмеченной указателем «Начало тропы → 2 мили», я пошла по ней, не задумываясь о том, куда она вела. Я действительно не могла идти дальше.

Я с трудом преодолела две пыльные каменистые мили, спускаясь по склону, и вышла на гравийную парковку исходного пункта другого маршрута, нагибаясь, чтобы уменьшить контакт правой ягодицы с шортами; иногда я пальцами отгибала хлопковые шорты, подставляя рану и свой белый зад холодному свежему воздуху. На парковке я постояла, а затем легла животом на спальный мешок.

Наконец я увидела женщину, неторопливо возвращавшуюся к своему грузовичку – она совершала однодневный поход. Она подвезла меня до клиники неотложной помощи в Уайрика. Я поблагодарила ее. Я почти не видела ее, сидя на корточках в ее машине, стараясь ничего не касаться, у меня болели бедра и спина, меня качало в разные стороны; затем я села, ослепленная болью. Врач в клинике выключил свет, при слабом освещении осмотрел мой зад и сообщил мне: «Ужасная жидкость». Он дал мне противогрибковую мазь для втираний в воспаленное место и антибиотики в капсулах, чтобы я принимала их три раза в день.

Автостопом с молодой женщиной-водителем я доехала до Эшланда в штате Орегон, следующего города, через который проходит тропа, надеясь передохнуть там, пока мне не станет лучше. Я останавливалась в Эшланде почти год назад, в конце моего путешествия по тысячемильной тропе перед поступлением в колледж.

Шоссе было узким и свободным; на зеленом указателе с изображенными на нем черными соснами было написано белыми прописными буквами: «ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ В ОРЕГОН». Мне стало жаль, что после нескольких месяцев, пройдя долгие мили к достижению долгожданной цели, я пересекла границу штата Орегон по шоссе в автомобиле, а не пешком через лес. Я пропустила границу. Я раскрыла было рот, чтобы рассказать об этом водителю, но знала, что глубину этой трагедии она не поймет.

В Эшланде я нашла Шекспировский хостел для молодежи, расположилась на двухъярусной кровати, приняла лекарство и смазала болевшее место прозрачной желтой мазью, похожей на гной и жгущей, словно раскаленное железо. Я не проглотила полупрозрачные красные пилюли, а раскрыла их, высыпала зернистое содержимое в свою старую бутылку с водой «Гейторейд» и взболтала. Частицы плавали в воде, не растворяясь. Я их выпила. Каждый день, три раза в день, от их вкуса меня передергивало. Я чувствовала стыд, причину которого не могла понять.

Я надеялась, что это заболевание было всего лишь необычным раздражением, с которым я смогу справиться, не возвращаясь домой.

Я отправилась в путь, чтобы убежать от своего изнасилования, это так; но и от своего детского «я» тоже. В дикой природе я окрепла. Я преодолела материнские узы, справлялась с ситуациями, с которыми не могла бы справиться, будучи на первом курсе колледжа. Я боялась, что, если поеду сейчас домой, мама не даст мне вернуться на тропу.

Я попыталась представить себе дом – дом в Ньютоне. Изображение разбивалось на мелкие кусочки, как будто я смотрела через старую хрустальную люстру, звенящую и хрупкую, через выбеленную ограду давних светлых мечтаний, оставшихся в прошлом. В моем воображении отец казался темной точкой.

Мне стало интересно, как это будет, если я сейчас его увижу. Папа был очень полезен мне на тропе – я чувствовала себя счастливой и благодарной, – я чувствовала, что было бы здорово снова быть с ним. Я должна была этого хотеть. Но я не хотела, и в этом было нечто неправильное. Несмотря на его поддержку, теплоту, советы и любовь, я не хотела увидеть его наяву. Мы никогда не говорили об изнасиловании. Я никогда напрямую не говорила ему, что произошло. Я думала, что мама должна была ему все рассказать. Я ее просила не рассказывать, но у них между собой были очень честные отношения. Однако он никогда об этом со мной не говорил. Он никогда меня об этом не спрашивал и не спрашивал, как я себя после этого чувствую. А мне бы очень этого хотелось. Я очень хотела, чтобы он позвонил мне сразу после изнасилования и в отчаянии сказал: «Дорогая, мама мне рассказала, мне жаль». Он не сказал: «Я тебя люблю, я с тобой».

Он либо чувствовал себя неловко и не мог совсем об этом говорить, либо она действительно ничего ему не рассказала. Я поняла, что не хотела, чтобы он знал о том, что со мной случилось. В любом случае, мне было неприятно. С одной стороны, отец хотел оставить меня без своей поддержки, хотя я не знала, что он теперь обо мне думает; с другой стороны, мама вполне могла скрыть мою историю от всей нашей семьи.

Я не знала, рассказала ли ему мама о моем неотправленном письме, как бы он отнесся к тому, что я хочу об этом рассказать всем.

При мысли о встрече с отцом я начинала нервничать – я лишь хотела, чтобы мне стало лучше, и быть далеко.

От лекарств у меня появилась аллергия на солнце; моя кожа покрылась волдырями. Я не могла выйти наружу. Я принимала горячий душ, только с горячей водой, никакой холодной. Я подставляла свою болячку на ягодице под горячую воду, направляя душ прямо на нее. Мне было очень больно, и сердце дико билось, но внезапно я почувствовала себя отлично, как будто смыла с себя все ужасное, очистилась от микробов, которые долго были внутри. Под горячей водой я все время терла рукой больное место. Болячка была твердой, выступала, как болезненные волдыри, а омертвевшая кожа отслаивалась и облезала. Мне должно было быть больно, но я чувствовала себя превосходно.

Я завернулась в мягкое белое полотенце и пошла на свое место в комнате с детской двухъярусной кроватью, легла на живот; я была единственной девушкой в комнате в этот полуденный час. Я лежала, не шевелясь, мокрая и больная, до тех пор, пока разрастающаяся болячка снова не начала гореть. Я снова пошла в душ через общую гостиную, обмотанная только полотенцем, не заботясь об этом, включила не холодную, а горячую воду. Я опять встала под душ, и подставила больное пятно под обжигающую кипящую воду. Вернулась на свою кровать. Пальцы горели, как на сковородке. Снова в душ. Небо темнело, наступала ночь, потом появились первые лучи солнца – а я все шла под душ, каждый час. Из душа – обратно в кровать, в постель, которая, как оказалось, принадлежала другой девушке. Все эти смутные дни в стороне от ТТХ я была в расстроенных чувствах, ощущая острейшую боль, надеясь, что смогу прорваться и спасти себя.

Я продолжала платить по 18 долларов в день за хостел, надеясь, что антибиотики подействуют. Но они не помогли.

Пять дней и ночей я оставалась в молодежном хостеле Эшланда. Его стены и лестницы были расписаны строчками их стихов и пьес Шекспира. Я сфотографировала строчку «Приключения кончаются, когда влюбленные встречаются», и мне стало грустно. Мне было тоскливо, у меня не было любимого, а я очень этого хотела. Гнойная болячка стала величиной с раскрытую ладонь.

Меня обуял ужас, я позвонила матери и рассказала всю правду.

Она сказала: «Дебби! Боже мой». Я молчала, пока она кричала, и смотрела на желтую, как яичная скорлупа, стену, на шекспировские строки, которые уже много раз читала и видела. Слова не давали понять, что она говорила: «Папа заказывает для тебя билет. Ты вылетишь из Мэдфорда в штате Орегон прямо домой».

Я заморгала, в глазах прояснилось. Мы не отключались. «Приключения кончаются, когда влюбленные встречаются». Приключения кончаются, когда мама начинает помогать. Приключения кончаются, но я никуда не дошла.

Я сильно прижала ладонь к болячке и ощутила острую боль. Я сказала: «Спасибо, мама. Я вернусь домой».

Когда я распечатывала билет домой в один конец на старом компьютере в общей комнате хостела, я увидела, что мое место обойдется родителям в 889 долларов. Она нашла для меня ближайший рейс. Я почувствовала, как меня охватывает гнев, будто дым поднимался в горле. Я старалась уменьшить свои недостатки; она же их усиливала. По ее представлениям, я умирала, но она меня спасет.

Я хотела справиться с болезнью, поспать последнюю ночь в Шекспировском хостеле и выздороветь, но, конечно, я не могла. Я больше не могла игнорировать то, что моя болезнь прогрессирует.

Я автостопом добралась до аэропорта в Мэдфорде вместе с двумя парнями, апологетами сверхновой религии, которые пытались убедить меня, что бог в огне. Я не понимала, о чем они говорят. Но они купили мне пиццу. Мы отправились по тихим дорогам к дому. Я вспомнила, как вылетала из Эшланда прошлым летом, чтобы прилететь в колледж, сойдя с тропы, после того как прошла по ней от горы Уитни. Я поняла, что тысяча пройденных мною миль были такой же дистанцией, какую я прошла в одиночку прошлым летом. Не осознавая этого, я рассталась с Ледяной Шапкой в том самом месте, где начала свой поход, когда мне было 18 лет, а сейчас я была вынуждена прекратить путешествие в конечной точке своего прошлого похода. Это были все те же тысяча миль одиночества.

Вновь появился указатель на аэропорт Мэдфорда. Я чувствовала, как отступают мили моего одиночества. Я впала в панику; что, если эта болезнь не позволит мне закончить путь по тропе? Мама может не разрешить. Я должна вернуться. Я не должна допустить, чтобы мама вновь в этом году разрушила мою мечту.

В аэропорту Мэдфорда, маленьком, скучном и печальном, стоял в ожидании мой самолет, который должен был лететь в Бостон; адепты бога огня покинули меня.

Мама заключила меня в объятия в Международном аэропорту имени Логана, она прижимала и целовала меня, а затем сразу отвезла в наш зеленый пригород, в дом моего детства. Я не видела ее три месяца. Она говорила, что очень скучала, и какое облегчение – видеть меня, как сильно я похудела, что мне очень идет. Мы вместе вошли в старый колониальный дом, традиционный белый дом, в котором было мало света, гладкие белые виниловые шторы были задернуты, и возникало неприятное ощущение замкнутого пространства. Я задыхалась от мрачного маленького пространства, от знакомого запаха растений и деревянного пола с вишневыми пятнами. Стены ее домашнего кабинета от пола до потолка были завешаны моими детскими фотографиями. Теперь я была выросшим ребенком. Я снова почувствовала себя старше на десять лет.

Папа был еще на работе. Мама потребовала, чтобы я показала воспаленное место. Я поднялась по лестнице в свою детскую спальню, которая до меня была комнатой брата. Там были нежно-голубые стены и акварельные рисунки в рамках, нарисованные мной в детстве. Мои простыни, одеяло, маленький овальный коврик, подходящий к шторам с балеринами. Единственным нелепым предметом была большая увеличенная фотография моего большого брата Джейкоба, играющего в профессиональный бейсбол, заснятого в высоком прыжке над полем со стриженной квадратами травой, когда он старался поймать мяч. Фотография была темной, но его фигура была освещена. Его бейсбольная карточка висела рядом на стене. Я сняла перед мамой шорты.

Она начала кричать: «О боже, боже. Дорогая! Нам надо немедленно отправляться в пункт оказания скорой помощи».

Я застонала в ответ: «Нельзя ли пойти к врачу утром?»

«Мы идем сейчас, они работают до пяти», – сказала она.

Я сказала: «Мама, нет». Я вытолкала ее из комнаты и захлопнула дверь. Я легла спать.

На следующее утро мама отвезла меня к моему педиатру, доктору Гринспэну, лечившему меня с детства. Он все еще был моим доктором. Мама настаивала, что обращаться лучше к нему, а не ко «взрослому» терапевту, поскольку он знал историю моих болезней. Я стала спорить, что в моей истории не было ничего важного. Но она настаивала – «он знает, что у тебя низкий уровень железа», – и я, в конце концов, сдалась. Я прошла за ней в цветную приемную. Мое лицо покраснело от стыда. Мама сказала в регистратуре: «Моей дочери нужна срочная помощь. Дебора Паркер». Было странно внезапно снова стать Дебби. Имя казалось мне чужим, оно не подходило новой мне. Это было имя, связанное с беспомощностью, которое навязала мне мама. Униженная, я побрела от стойки регистрации в ванную комнату. Я знала, что там не было срочных пациентов. Я хотела исчезнуть.

Через светлую деревянную дверь в ванной комнате приемной я могла слышать разговор. Регистраторша сказала: «Вам надо записаться», а мама истерично крикнула сестре: «Позовите врача». Я стояла перед низким зеркалом в детской ванной комнате и видела себя только ниже груди. Я видела в отражении обожженные солнцем руки в волдырях. Мне пришлось наклониться, чтобы увидеть свое лицо. Я все еще носила свои солнцезащитные очки, прописанные врачом.

Регистраторша сказала тихо: «Ей 19 лет. У нее что, нет лечащего терапевта?»

Мама говорила намного громче, она кричала и плакала.

«Где она?» – сказал мужской голос. Это был доктор Гринспэн.

Мама громко постучала в дверь ванной комнаты, я вышла с горящим лицом, желая раствориться в полосе серебристого света, проникающего через окно, освещающего синий поезд на желтом коврике, над которым крутилась пыль. Мама вошла в кабинет вместе с нами.

Я сказала ей: «Пока, – я не могла поверить, что она это делает, – ты можешь идти».

Она не обратила на это внимание, села и положила свою большую сумку на линолеумный пол с бледно-синими и зелеными квадратами. Детские веселые цвета меня нервировали. «Я должна остаться и услышать, что произошло», – сказала она мне.

Я почувствовала слабость и раздражение. Я вполне обходилась без нее в пустыне и среди снегов. Но теперь, когда я наконец серьезно заболела, у нее появился шанс стать моим спасителем. Я смотрела прямо на нее.

В итоге доктор Гринспэн сказал: «Дебби уже взрослая, – он открыл дверь, которую она захлопнула за собой. – Она сможет рассказать вам позже, что я скажу». Я знала, что он помнил, какой властной она была в моем детстве, приводя меня к нему и пытаясь убедить меня, что я заболела. Это был кабинет, в котором я 41 раз получила отрицательный результат анализа на стафилококковую инфекцию.

Наконец она вышла из кабинета через открытую дверь, оставив, однако, свою большую черную кожаную сумку. Она была с нами в комнате, когда доктор передал мне халат для осмотра. Затем он тоже вышел. Я надела бумажное платье, больше напоминающее кусок ткани. Я легла на живот.

Я обнажила зад перед доктором Гринспэном. Он был моим педиатром с самого моего рождения, он всегда был приветливым и добрым. Но на этот раз он чувствовал себя неловко. Я вызывала неловкость. У меня было тело женщины. Вместе нам удалось вытолкнуть маму в приемную для двухлеток. Мы оба молчали. Он надел латексные перчатки.

Я представила себе, что он думал: «Неразумная взбалмошная девушка отправилась в путь от Мексики до Канады. Сумасшедшая мать, которая привела свою дочь к детскому врачу».

«О боже», – пробормотал он. Он склонился к моему заду, бумажное платье шуршало. Он осмотрел розовое плотное пятно. Кожа по краям была грубой и отслаивалась. Я устала, была истощена, мои ребра торчали.

Он распрямился, выбросил перчатки и потер руки. «Ты вовремя пришла», – сказал он. Он сообщил, что это была метициллинрезистентная золотистая стафилококковая инфекция, поражающая ткани. Он еще назвал ее болезнью борцов: проникнув внутрь через поры тела, она может вызвать хроническое заболевание и привести к смерти.

«У тебя был в последнее время тесный контакт с потом многих других людей? – спросил доктор Гринспэн медленно и осторожно. – Или связь с незнакомыми людьми?»

«Я никого не касалась на протяжении тысячи миль», – сказала я ему.

Казалось невероятным, что я, такая сильная, пройдя в одиночку тысячу миль, заразилась болезнью борцов. Свирепые бактерии проникали в поры с потом инфицированного человека. Это было так грязно – и так иронично: в основном инфицированные люди цепляли эти агрессивные бактерии в тюрьме.

Золотистая стафилококковая инфекция может исчезнуть, а затем вернуться. Болезнь становится хронической, и чтобы сдержать ее развитие, приходится применять невообразимую смесь антибиотиков, которые, по большому счету, убивают все внутри. После устранения симптомов, как объяснил доктор Гринспэн, болезнь продолжает жить в спящем состоянии в носовой полости.

Антибиотики, которые прописал мне врач в Вайрека, были бесполезны при этом заболевании.

Золотистый стафилококк был к ним невосприимчив. Золотистый стафилококк, как я вскоре узнаю, был невосприимчив ко многим антибиотикам.

Доктор Гринспэн сказал, что пропишет мне другие антибиотики, «очень сильные».

«Это пилюли?» – спросила я.

Он кивнул.

Я посмотрела на него. «Нет, просто…» – сказала я. Я сглотнула слюну. Во рту все пересохло. Я знала, что он не поймет мои опасения и подумает, что я совсем ребенок. Он без эмоций смотрел на меня. «Я никогда еще не глотала таблетки», – произнесла я наконец.

Я всегда раскрывала облатки, высыпала содержимое в воду и выпивала. Физиологически со мной все было нормально, но моя психика не позволяла мне проглотить даже «ТикТак». Доктор Гринспэн проверил в Интернете и сказал, что я могу их разжевывать. Это было нормально. Я чувствовала постыдное унижение – неудачница, которая ничего не добилась к 19 годам, которая обращается к детскому врачу и нуждается в помощи мамочки, которая не может просто проглотить пилюлю.

Доктор Гринспэн и мама сошлись лишь в одном: ни при каких обстоятельствах я не должна возвращаться на тропу.

«Твое путешествие закончено», – сказала мама. Она торжествовала.

«Я хочу вернуться», – сказала я.

«Тебе не следует возвращаться», – сказал доктор Гринспэн.

Всей семьей мы отправились в ресторан «Чизкейк фэктори» в торговом центре «Атриум». Папа приехал прямо с работы и встретился с нами там. Я впервые увидела его после того, как мы расстались на пыльной границе. Я предстала перед ним серьезно больной. Последний раз он обнимал меня 1700 миль назад – целый штат. Я надеялась, что за эти месяцы из его памяти стерлась та поездка со своей угрюмой маленькой дочерью. Я надеялась, что после возвращения я не буду казаться ему прежней, слабой. Я нервничала. Я воображала, что он будет рад, удивлен и нежен, хотя бы вначале.

Пока мы ждали, мой брат Роберт и его жена Келли все время задавали мне вопросы о тропе и сильно удивлялись. Мой маленький двухлетний племянник Бен, не менее удивленный, прижался ко мне. Впервые в своей жизни я ощутила себя значимой. Мне это нравилось. Приехал папа, мы обнялись; он сильно прижимал меня к себе, пока я не освободилась от его объятий.

Я ощутила себя любимой, это было чудесно, но я была напряжена. Я хорошо чувствовала своего отца. Он тихо сидел напротив меня и не смотрел в глаза. Я не знала, что именно он чувствует и чувствует ли вообще что-либо ко мне. Я не хотела спрашивать об этом. В горах мне казалось, он меня поддерживает. На расстоянии, помогая мне ориентироваться в снегу, он был великолепен, но сейчас, когда мы были вместе, я ничего в нем не чувствовала, мы были далеки друг от друга. Я очень хотела, чтобы к нему вернулось восхищение мною, его дочерью, которая зашла так далеко, стала такой сильной, впечатляющей и независимой, которая расцветала. Я жаждала услышать от него эти слова.

Вместо этого он тихо сидел, избегая моих глаз. Наше время, проведенное вместе, было заполнено несказанными словами.

Во второй вечер после возвращения домой я разместилась в кухне на старом деревянном стуле у деревянного стола, ожидая, когда он придет домой. Когда он пришел, я сказала: «Папа». Он сказал: «Привет», а затем прошел через кухню к себе наверх. Лестница скрипела под его шагами. Он даже не посмотрел на меня. После всех моих достижений его безразличие меня покоробило. Сильно ударило. Мы даже не поговорили об изнасиловании и о том, как я с этим справлялась.

Я вышла прогуляться. Желтые уличные фонари отбрасывали темные тени на тротуары пригорода. Это была последняя ночь в Ньютоне; в моей голове шумел лес Орегона, покрытый мелким новым снегом, где был холодный воздух цвета сапфира. Я чувствовала, что меня изгнали из Утопии. Я вставила наушники. Я слушала все эти песни тысячу раз, постоянно, всю жизнь, даже когда я еще была в утробе матери. Я знала их наизусть, каждое слово. Мне играли «Ты уже большая девочка», «Идиотский ветер». О том, как он оставил меня у мексиканской границы и позволил идти:

Я поцеловал на прощание ревущего зверя на границе, которая отделяла тебя от меня / Ты никогда не узнаешь о боли, которую я испытал, и ранах, от которых я излечился, / И я никогда не услышу того же о тебе, о твоем одиночестве или твоей любви [1] – о том, как не услышала я.

Две тысячи миль, которые я прошла, его не впечатлили. Ничто, что я смогла совершить, не впечатляло его. Он никогда не любил меня так, как Джейкоба. И я не могла ничего сделать, чтобы он любил меня так же.

Я не могла совершить ничего, ничего великого. И это меня так печалит. Идиот. Идиотский ветер. Все это путешествие, все эти годы не произвели на него никакого впечатления, и я чувствовала, что от меня отказались. Я жаждала его любви. Я готова была умереть за нее.

Я представила, как соблазняю мужчину – любого мужчину, как я заставляю его отвезти меня в Лос-Анджелес, куда угодно, и как сильно он будет меня желать. Татту А1 – он был заинтригован, я его впечатлила. Если бы он был сейчас в Ньютоне, со мной – я представила, как делаю с ним что захочу; а он будет меня очень сильно желать, он будет хотеть моей любви.

Дебби не понимает, как правильно себя вести – слова матери вернулись ко мне.

Я нуждалась во внимании, хотела, чтобы меня видели и слышали.

Я ни разу не видела в Ньютоне кого-нибудь из друзей. Никого не было, хотя это было лето после первого курса колледжа. Никто не знал, что я вернулась, и я не пыталась ни с кем связаться. Я не чувствовала связи, я была инфицированным изгоем, покрытым волдырями из-за солнца; я не хотела, чтобы меня видели. Моя лучшая подруга еще жила здесь, но мы не общались, потому что она начала забивать свою печаль тяжелыми наркотиками и стала затворницей.

Я лежала часами одна в комнате между чистыми простынями, растворяясь в них. Я чувствовала чистоту одеяла, наволочки пастельного цвета. Мама расстелила мне кровать, как это делала всегда, и сейчас это было чудесно.

Я осмотрела комнату. Мой платяной шкаф был заполнен спортивными брюками и широкими баскетбольными трусами, которые мама купила на распродаже в спортивном магазине «Моделлс», лифчиками «Сирс», огромными нераспечатанными упаковками с верхней одеждой, одинаковой, но разных цветов, пачками белого нижнего белья и носков из магазина «Костко». Я никогда сама не покупала одежду, в которой ощущала бы себя красивой, и носила то, что покупала она.

Я посмотрела в свое детское зеркало.

На мне были ужасные баскетбольные трусы зелено-голубого цвета с металлическими блестками, металлическими пуговицами сбоку, хотя в блестках я ощущала себя неловко, да и в баскетбол никогда не играла. Одна или сразу несколько пуговиц могли неожиданно расстегнуться, и тогда я окажусь в неловком положении.

Я вспомнила кабинет доктора Гринспэна: мама настаивала, чтобы я пошла к педиатру, и хотела находиться в его кабинете вместе со мной. Я чувствовала озноб, внутренний холод, неудобство, мне необходимо было доказать родителям, что я личность, которую они никогда не видели во мне, – только вечного ребенка.

Я сердилась на мать. Это правда. Я сердилась на мать. Потому что она обращалась со мной как с идиоткой. Потому что она постоянно ставила меня в такое положение, в котором я должна была подтверждать свою самостоятельность. Потому что она умаляла мои умственные способности, самостоятельность и счастье. Потому что она давала почувствовать, что я в ней нуждаюсь и без ее помощи не обойдусь. Потому что в моем неокрепшем мозгу она поселила и постоянно усиливала чувство моей несостоятельности, внушая, что со мной было что-то не так, что я больна и нуждаюсь в ее кормлении, иначе мне не выздороветь.

Я сердилась на мать, да! – и внезапно все стало на свои места. Я впервые поняла, что значение этого путешествия заключалось не только в том, что я хотела избавиться от прошлого после изнасилования. Я ведь хотела пройти по ТТХ и до колледжа, когда еще не столкнулась с Джуниором. Это путешествие было реакцией на всю мою прошлую жизнь, в которой мама определяла, что мне нужно, и заранее принимала за меня решения. Она заботилась обо всем, в чем нуждалось мое тело, однако опустошение после изнасилования открыло мне, чем в действительности она пренебрегла: она не взрастила во мне крепкую, здоровую психику.

В нашей семье все знали, что в 41 год мама пережила выкидыш. Мертвым ребенком была девочка. Она не планировала снова забеременеть, но эта потеря открыла ей, как отчаянно она хотела дочь. Ей пришлось родить меня.

Она все время пыталась забеременеть, и когда ей было 43, родилась я. Я не была ошибкой. Дети в школе говорили, что я появилась случайно – они знали это, они были уверены, что моя мама слишком стара. Я спрашивала маму об этом, но она говорила: «Нет! Я делала все, чтобы ты появилась». Она боролась за меня. Она меня желала. Я была ее Девочкой-куколкой, которую надо защищать любой ценой.

Я была бесконечно благодарна за ее заботу, ее добрые намерения – что бы со мной не случалось, она действовала превосходно. Она приносила мне чашку чая, прежде чем я выпью предыдущую, куриный суп или бульон с клецками; она покупала мягкие салфетки, чтобы не поцарапать мой нос. Она сидела рядом, когда я не могла уснуть. Она гладила там, где болело. Когда мне случалось получить перелом, она всегда следила, чтобы я вовремя принимала «Детский Мотрин» и не приняла лишнего. Только нужное количество, не больше. Когда у меня рано проявились месячные боли, она приобрела электрогрелку. Она постоянно обеспечивала мне комфорт.

Но при всем проявлении заботы о моем теле она научила меня лишь быть слабой и безгласной. Я понимала, что ее чрезмерную заботливость породила любовь ко мне, но печально было то, что это шло в ущерб моей самостоятельности – она не придавала большого значения тому, чтобы научить меня быть сильной и независимой. Для того чтобы ощущать себя любимой, ей необходимо было, чтобы в ней нуждались.

Но я усвоила этот урок. Наши сложные отношения больше не казались мне основанными на любви. Я больше не хотела допускать, чтобы меня замалчивали.

Беспомощность не должна стать моей натурой, я не обречена быть такой. Я хотела и могла это изменить. Наши запутанные отношения возникли из-за моей убежденности в том, что мне нужна ее помощь, что мне не справиться, если она не будет заботиться о моих вещах и спасать меня. Но возвратившись домой, где меня научили быть беспомощной, я поняла, что больше не заперта в этой ловушке.

Я выдержала путь в тысячу миль без Ледяной Шапки, без матери – в основном благодаря своей силе и настойчивости я это пережила. Беспощадный холод, бесконечное солнце и голод. Я проявила свою силу, независимость и способность принимать решения, жить самостоятельно. Это было целью моего путешествия, самой главной.

Я все время испытывала голод и постоянно ела. Мама готовила целый день: лазанью, печеную говядину, фаршированную капусту, курицу с рисом и запеченным луком в остром томатном соусе. Я съедала все.

От стафилококковой инфекции у меня возникал непривычный жар, но боль стала меньше. Скоро я могла спать в любом положении. У меня продолжалась аллергия на солнце, я все время носила одежду с длинными рукавами. Если я выходила на улицу без защиты, мое тело покрывалось пузырями. Каждый день я снимала трусы, чтобы показать маме, что воспаление постоянно уменьшается. Скоро я смогу покинуть дом.

Мы с мамой ссорились во время прогулок. «Пожалуйста, не возвращайся туда», – повторяла она снова и снова. Я игнорировала ее слова. Я была тверда как никогда до начала путешествия.

Папа был дома, но он работал; он всегда работал. Он с таким же успехом мог быть в Калифорнии. У меня не было возможности рассказать ему о Джуниоре – я не могла. Я хотела бы. В моем ежедневнике было написано: «этот человек НИКТО, и это твой отец». Я думала, мне нужно рассказать, и понимала, что, конечно, это так, это было очевидно – но все равно я не могла. Он меня ни о чем не спрашивал.

Он избегал меня – это сводило с ума. Я хотела, чтобы он сказал, как ему жаль, что он уделял мне так мало времени – сейчас и до этого, во время моего детства. Я хотела, чтобы мой папа был здесь для меня.

Я хотела, чтобы он почувствовал мое смущение и замешательство. Мне было холодно. Я вела себя с ним так же, как он со мной – сдержанно. Не говорила: «Я тебя люблю, я тебя люблю». Я хотела, чтобы отец сказал, что любит меня, он не мог этого не сказать; что он скучал, любил меня и много обо мне думал. Но он приходил домой с работы и уходил писать в свой домашний кабинет, и я его не видела. Я тоже старалась всех избегать.

На третий день после возвращения домой я взяла своего племянника Бена на озеро. Мы встретили двух моих одноклассников, Дэна и Нейта, они курили сигареты. Нейт был парнем, в которого влюблялись все девочки в старшей школе. Он сидел позади меня на уроке испанского в десятом классе и как-то раз, когда на мне была узкая майка с тонкими лямками, он щелкнул незакрытой бретелькой моего лифчика, и я, как ни странно, была польщена. Я развернулась к нему и спросила: «Что?», но он не ответил. Он сосредоточенно смотрел на листок со своим заданием. Больше он так не делал.

Мы встретились с ним глазами: «Эй, Нейт».

«Привет», – сказал он, вынув сигарету изо рта и выдохнув дым.

Маленький Бен сказал: «Дым». Я слегка наклонилась и взяла его за руку, хотя он мне ее и не протягивал. Я почувствовала себя очень неуютно, увидев этих ребят, которых видеть совсем не хотела. Я поняла, что мне совсем нечего рассказать им о том, что я делала этим летом. Когда Нейт спросил, я только сказала: «Путешествовала».

«Здорово», – сказал он, продолжая курить.

Он продолжал делать то, что делал в старшей школе, но я изменилась. Я совершила отважный, смелый поступок, во мне было что-то от маньяка, поскольку это требовало огромного упорства. Я искала что-то лучшее в себе. Я старалась определить свое место в мире. Но Нейту было все равно. Единственное, что его интересовало, – почему я, отмеченная наградами ученица, бросила колледж. Я, отпрыск успешных в браке гарвардских юристов, вернулась домой изнасилованная и без работы, без стажировки, без бойфренда и без аттестата, без всего. Была только опасная гнойная инфекция. Моя неудача была отпечатана на ягодице.

Я пошла домой, держа Бена за руку, не отпуская ее, даже когда он семенил по футбольному полю, где не было ничего опасного.

Я не буду выполнять план мамы. Мама хотела, чтобы я осталась дома в Ньютоне и подлечилась. Теперь я понимала, что это не способ исцеления. В это лето у меня был шанс завершить то, что я хотела совершить еще до изнасилования, до того как я оставила свой радостный поход по лесам, чтобы пойти в колледж, не доверяя самой себе выбирать свой путь. Вернувшись на тропу, я вновь была одна, я становилась сильнее и чувствовала, что непобедима. Однако это произошло после того, как весь мой мир рухнул. Я чувствовала, что меня покинули абсолютно все. И только поэтому, из-за изнасилования, когда никто не поддержал меня, желая доказать свою состоятельность себе, главным образом себе, а не только другим, я, наконец, сказала то, что не смогла сказать прошлым летом: Черт возьми. Я делаю, что хочу, доказывая, что я могу и я пройду от Мексики до Канады, и попробуйте меня остановить. Мне нужно прислушиваться к своему разуму, отбросив все то, что думает обо мне мама, видят во мне другие, то, что, по их мнению, мне бы следовало делать.

Я вернусь, чтобы пройти всю ТТХ, как хотела сделать до колледжа, но тогда еще я не верила, что могу это сделать.

Я возвращалась, несмотря на требования мамы и врача.

На этот раз я стану хозяйкой своей жизни.

Вернувшись домой, я увидела, что мама готовила еду. Я сказала ей, что собираюсь вернуться на тропу, зашла с ее компьютера в Интернет и купила обратный билет с помощью кредитной карты, которую она дала мне в колледже и которую оплачивали родители. Она заплакала, но не протестовала. Когда она встречала меня в аэропорту, она видела, как я светилась, несмотря на свою болезнь. Она видела, что за три дня, проведенных дома, я стала грустной, подавленной и вся сдулась. Она в последний раз осмотрела мою болячку, которая уже превратилась в пятно более бледной кожи, вновь гладкое. Я обнажилась перед ней прямо на кухне, где запекалась очередная лазанья, источавшая острый запах помидоров и плавящегося сыра. В какой-то мере это выглядело так, словно я предложила ей поцеловать меня в зад. Сверху доносилась песня Дилана «Миссисипи», но я не собиралась оставаться.

Когда отец обнял меня на прощание, я не проявила эмоций и не обняла его. Он прижал меня крепче, и мне стало грустно.

Мама привезла меня в аэропорт. «Звони мне каждый вечер, – сказала она, – не важно, если будет поздно». Она сказала, что не могла спать, когда я не звонила. «Просто скажи свои координаты и „Я люблю тебя“».

Только когда самолет взлетел, я ощутила благодарность за то, что она меня спасла.

Я не припомню, чтобы мы беседовали с отцом в эти три дня моего пребывания дома, но, взглянув в свой ежедневник, я увидела, что написала о том, как он говорил маме, что мне нужно вернуться на тропу. Мне было грустно; он думал, что мне так будет лучше.

Интересно, почему он сказал об этом маме, а не мне? Может быть, его одобрение побудило меня окончательно решить, что надо вернуться на тропу? Может быть. Может быть, его вера в мое путешествие – в меня – дала мне силы уехать. Вот точные слова папы, которые я записала в своей тетради: «Она уже взрослая, может делать, что захочет. Это не означает, что она эгоистка». Он почти понимал меня.

Глава 17

В огне

11 августа

Я встала на тропу в том самом месте, где сошла. Я испытывала большое облегчение, но чувствовала, что потеряла форму. В Эшланде и потом дома, в течение девяти дней, я в основном не ходила. Я боялась, что мне придется начать все сначала, но в то же время знала, что пройденные мили не прошли даром.

Я еще принимала новые антибиотики, испытывала аллергию на солнце и продолжала от него закрываться. Пятно стало небольшим – слабым призраком прежней боли, бледным, как родовой шрам. Я снова была одна. Меня окружали тонкие тихие сосны. Впервые я почувствовала одиночество.

Я шла медленно, заново слушая баллады Дилана. Вечная музыка. В них были строки, которые объясняли и предсказывали все мои поступки. Дилан чувствовал их первым. Мой папа тоже это почувствовал, вместе с Диланом, еще до моего рождения.

Задолго до моего рождения, более 40 лет назад, папа купил землю в лесах в центральной части штата Мэн, недалеко у горы Катадин, и собирался поставить там дом и попробовать пожить в глуши. Ему было столько же лет, сколько сейчас мне, он был молодым и влюбленным в маму. Когда я была маленькой, мама мне рассказывала о том, как отец с друзьями начали строительство, о доисторических старых деревьях, которые росли в бескрайних полях мха цвета темной воды. Это были рассказы на ночь про наш лес, который почти стал нашим домом, который отец хотел выстроить для своей семьи.

«Может быть, после этого мы могли отправиться на Аляску, – прошептала как-то мама, когда мой ночной светильник мерцал слабым голубым светом, отражаясь на потолке. – Он там тоже присматривал место».

Она часто рассказывала мне о прежних необузданных планах отца. Я замирала. Мне нравилось об этом думать. Она никогда не рассказывала, почему это не произошло, что пробудило их от мечтаний о дальних лесах. Я помню, что как-то раз спросила ее об этом.

«Папа – романтик», – сказала мама, когда выключала свет над моей головой, как будто это был ответ.

Я шла без остановки. Мне больше нельзя было терять время. Ньютон замедлил мое продвижение. Странной казалась эта поездка домой, как обратный портал, но я была теперь здесь, такая же. А мои родители оставались моими родителями.

Папа не задал мне ни одного вопроса. Он почти не смотрел на меня. Я была не очень хороша. Я должна стать лучше.

Широкие стволы деревьев были в тумане. Я заметила, что начала бежать.

«Идите спокойно, в одиночку, и с вами ничего не случится», – вспомнила я строки, которые когда-то читал и отец, но потом позабыл.

Однако тогда, в молодости, отец ответил: «Да, я могу. Я пойду».

Тропа была мягкой под моими ногами, как подушка из опавших сосновых иголок на мху. Лес был безмолвным.

Я ненавидела Ньютон. Я хотела быть благодарной. Я думала о лучших моментах жизни дома, с отцом, как в меня снова и снова проникают старые песни. Снова мне было пять лет, и мы смотрели черно-белое кино, в гостиной было темно, отец сидел на диване рядом с мамой и братом Джейкобом, которому было десять лет; я сидела на полу и рисовала, не понимая содержания фильма, хотя он мне нравился. Он назывался «Красный дом», может быть, «Красный сарай». Мама сказала, что нужно сделать паузу, чтобы она могла принести еще попкорна и сходить пописать; мы так и сделали; она встала и замерцала на свету.

Я рисовала в темноте, освещаемая только экраном, его неярким серебром. Я все видела. Мои краски были очень яркими. Папа увидел страницу. На ней я рисовала одного из наших животных предков, как я их называла. Фигура была как на карикатуре, нарисованная бледно-синим цветом, с торчащими зубами. Таким я представляла существо, от которого мы произошли. Несколько дней назад папа рассказал мне об эволюции, и мне это показалось невероятным. Это меня удивило. Мы не всегда жили в домах. Мы были дикарями. А до этого были животными.

«Это нарисовал какой-то гений, – сказал он. – Это сделала не ты».

«Это я, – сказала я ему, – действительно я». Я улыбалась. Папа думал, что мой рисунок был слишком хорошим для ребенка, но я его убедила.

«Не может быть! Ты, наверное, гений».

Я показала ему свои руки как доказательство; они были испачканы фломастерами «Мэджик маркер» того же цвета, что и рисунок. «Это я», – сказала я, внезапно уверенная в том, что я знаю, что это сделала я. Но затем вернулась мама, свет погас, и вновь пошло кино, уже до самого конца, который, я думаю, был снят на поле диких цветов, очень солнечном, серебристо-белом – и был очень печален. Я так никогда и не смогла почувствовать, что убедила отца до конца. Я так и не услышала от него: «Боже! Посмотрите все! Моя дочка – гений».

На следующий день я сказала маме, что мне нужна плакатная бумага. Она отвезла меня в магазин «Уолгринс», где купила большой белый лист высотой с меня и новый большой набор фломастеров «Мэджик Маркерс», в котором были все нужные цвета, даже полутона. Я обрадовалась, я была очень счастлива. Я не могла дождаться, когда начну рисовать. В тот вечер родители и Джейкоб сидели на кухне и ели, а я сидела скрестив ноги на деревянном полу в гостиной и рисовала Животных Предков, Предка Зайку, Предка Битника, Облака Гор – все, от чего, как я считала, мы произошли. Мне казалась, что я поняла нечто значительное и древнее, меня распирало чувство гордости, я заполняла и расширяла ряды наших животных предков с улыбающимися лицами.

Когда я закончила, я отнесла рисунок на огромном плакатном листе папе. Я объяснила ему, что это были наши животные предки, от которых мы произошли, как он меня и учил, и сказала ему: «Мой шедевр». Я говорила серьезно. Прошло несколько дней после того, как мы смотрели кино в выходные, но гордость от того, что он сказал «гений», не исчезла. Наконец он узнает, что это я – гений.

И он узнал. Он сказал, что это невероятно, чудесно, и что он будет учить меня антропологии.

Я шла по лесу с серо-голубыми деревьями цвета темных сланцев, с которых, как шерсть, свисал зеленовато-желтый мох; к сосне был прибит простой деревянный указатель, на котором было написано всего два слова: Орегон/Калифорния. Я дошла от Мексики до Орегона. Я минуту постояла, радостно ощущая свою тихую силу. Я не стала отдыхать. Я без церемоний вошла в орегонский лес.

В первую ночь после возвращения на тропу, тепло устроившись в палатке в Орегоне, я наедине с собой изучала «Справочник», чтобы точно определить, докуда я дошла. Я узнала, что без остановки прошла 37 миль.

Когда я в ту ночь позвонила маме, чтобы сообщить ей координаты, трубку взял папа. Я зачитала ему длинные цифры: «Моя широта… Моя долгота…» и отключила телефон. Я не сказала ему, что в этот день прошла самую большую дистанцию за все время. Я включила «Кровь на дорогах», заснула и во сне слышала, как отец, когда мне было пять лет, гордился, что его маленькая дочь была художником. Когда я проснулась, музыка не играла; батарейка, рассчитанная на неделю, села. Следующие 87 миль мне придется идти в тишине.

Я шла одна по широким лесистым хребтам, громко пела; деревья были одинаковыми: сосны и ели, сосны и ели. Я попала в повторяющийся сюжет сборника рассказов на тропе к неизвестным местам. Я шагала, шагала на север через тенистые леса, шла упорно, неосознанно стремилась к давно назначенному мне судьбой дому, все шагала и шагала. Небо было неестественно синим, лес – темным и туманным, в пятнах желтого света. Это была знакомая сцена из далеких туманных мечтаний. Зеленое дерево, зеленые заросли сосен с красной корой, с серыми стволами, похожими на ноги слона, слоновьи ноги. Пятна желтого света играли на палевой тропе. Я закашлялась от холодного чистого воздуха. Я сопротивлялась маме и хотела вернуться, но внезапно мне вдруг расхотелось быть здесь; я больше не ощущала драйва. Мне было тоскливо, я была как мягкая мертвая деревяшка, тем не менее я продолжала мерить мили ногами.

Однако мои чувства больше не были в онемении. Мне чего-то хотелось. Я чувствовала, что мне не хватает друга. Меня охватило желание. Я сильно хотела почувствовать мужские руки на своей спине, шее и щеках, поднимающие и прижимающие меня. Я никогда так живо не представляла себе ряд костяшек на мужской руке. Я устала идти одна.

Где-то в глубине, не под хлопковыми трусами, а глубоко в груди, я почувствовала, как во мне прорастает крохотный росток зерна желания.

Деревья расступились. Словно голубоватое свечение появилось озеро; это было мерцающее озеро Крейтер, находившееся двумя тысячами футов ниже меня. Среди яркой зелени и серых камней – яркая вспышка бирюзы, ярче, чем небо, ослепительно блестящая на солнце.

Я пошла по желтой глинистой тропе вдоль высокой береговой кромки кратерного озера; вокруг стояли сосны с кирпично-красной корой, воздух был пропитан сладостью смолы и земли.

Я подошла к самому краю кратера и оказалась словно под гипнозом; я не могла свернуть и склонилась вниз.

Цвет воды казался нереальным, слишком ярким и насыщенным, как цвет фломастера «Крайола», который я выбрала для рисования. Я растерялась в этой молчаливой реальности. Я бросила ветку за край кратера и смотрела, как она падает, пока она совсем не исчезла из виду.

Подо мною в озере находился маленький островок. В путеводителе сообщалось, что он называется Колдовским островом. Это был покрытый деревьями вулканический остров в широком синем озере Крейтор. Самое великолепное место из всех, которые я видела в своей жизни. Я представила, что живу на этом острове, устраиваю жизнь на тихом дне кратера; он станет моим островом, и я всегда буду жить в окружении бескрайнего синего неба, и у меня будет здесь первобытная семья. Спокойная и защищенная. Мне показалось, что я увидела на острове строение, деревянную хижину. Я надеялась, что это так, но, может быть, это был желанный колдовской мираж в моих слезившихся глазах.

Я чуть было не наступила на руку. Это была рука мужчины, который не шел по тропе. Он сидел на корточках, устанавливая маленькие зеркала. Одно он прислонил к толстому корню дерева, а другое пытался закрепить на камне величиной с кулак. Он тщательно устанавливал зеркала таким образом, чтобы они отражали небо и озерную воду, образуя сложный рисунок, как в калейдоскопе.

«Простите, – сказала я. Я не хотела ему помешать. – Выглядит здорово».

Он был сосредоточен и пробормотал: «Спасибо». Он сфотографировал свое творение, затем еще один раз, поднял голову и улыбнулся. Меня поразило его необычное лицо. У него были странные, совершенно черные глаза, выступающие вверх и вперед скулы. Он был красив. «Подойдите сюда, – сказал он. – Вам будет лучше видно».

Я села на корточки рядом с ним. В лесу стоял запах сосен и полыни. Воздух был холодным, как чистая вода. Я посмотрела в его маленькие зеркала – окошечки, выходившие в небо, лес, к яркой бирюзовой воде, находившейся далеко внизу. Они отражали и разбивали все на кусочки и завораживали взгляд.

Мужчина сказал, что его зовут Мистиком.

«Из группы Доннера?» Он был одним из путешественников, которые отправились с Монти на север из Уорнер Спрингс, чтобы миновать Высокую Сьерру.

«Да».

Я вспомнила, что встречала его в Кеннеди Мэдоус. Я сказала, что рада его видеть здесь. Я сказала: «Классный проект. Вы молодец». Он удивился. Он собрал свои зеркала, осторожно положил их в рюкзак и закрыл на молнию. Мы пошли на север вместе.

Мистик рассказал мне, что произошло после того, как партия Доннера во главе с Монти вышла из Уорнер Спрингс. Наконец я узнала правду. Наверху Прохода Доннера группа очутилась среди огромных снежных полей под синим небом и ослепительным солнцем. Там не было дороги. В горах было так же холодно и снежно, как в Высокой Сьерре, там не было троп и указателей, оставленных путешественниками. Они упорно пытались идти на север по снегу; Монти вел группу, шел впереди в снегу. Но они не видели ни тропы, ни хотя бы ее признаков. Снег был глубоким. Старый БоДжо упал и сломал ногу. Монти сказал, что все нормально, и он должен попробовать идти дальше.

Но БоДжо, конечно, идти не мог. Проход Доннера был весь в снегу, непреодолимом даже для путешественников в хорошей форме, с хорошими картами и на двух ногах. БоДжо надеялся, что на тропе он возродится, станет храбрее, приобретет уверенность и будет этим гордиться, что он совершит что-то значительное, но в момент все закончилось. Он лишь следовал за другими и теперь пожинал последствия своего глупого выбора и боль, которую он ему принес. Он плакал, распростершись на снегу. Шестеро путешественников, которые шли за Монти, чуть не замерзли, стараясь его спасти.

Но они уже почти перебрались через проход, а возвращение в Кеннеди Мэдоус стало бы трудным, постыдным и организационно сложным. Если пойти дальше, всего этого можно избежать. Однако они не знали, куда идти. У них ни с кем не было связи, они были выдернуты из связки путешественников, находились далеко от них. Они слепо последовали за Монти, но теперь, оказавшись в еще более глубоком снегу, не верили, что смогут пройти по нему. Цепочка их непрерывных следов стала рассеиваться. Путешественники были в отчаянии, и каждый должен был решить, в какую сторону ему делать шаг. Они разделились. Большинство ушли с тропы и вернулись под крыши своих домов. Они покончили со своими походами. Застряв в снегу, вдали от других путешественников и маршрута, по которому хотели пройти, усталые и разбитые, они сдались.

Все, кроме Мистика. Мистик взял южнее, снова срезав, а затем поднялся к границе Орегона. Он уже теперь не считался «дальноходом», но независимо от этого продолжал свое путешествие. Мистик рассказал, что он единственный из группы Доннера, кто еще продолжает поход. Хотя он сожалел, что не побывал в Высокой Сьерре и не увидел ее красот, он был счастлив идти дальше, оставив непройденную часть тропы позади.

Солнце светило оранжевым вечерним светом, тени были длинными, а мягкая земля источала вкусный насыщенный аромат. Мистик не все пропустил. Сейчас он был здесь, шагал вместе со мной, подстраиваясь под мой шаг, и я радовалась, что иду с ним. «Хорошо, что вы продолжили идти, – сказала я. Я с восторгом легко шагала мимо темных деревьев над чистым бирюзовым озером. – Я рада».

Я чувствовала себя глупой. Я сказала: «Хочу поселиться на Колдовском острове. Только представьте».

Он улыбнулся и покачал головой: «Вы не сможете». Он сказал, что это – национальный парк, и жить здесь незаконно.

Мы легко шли рядом и молчали, тропа в этом месте была непривычно широкой. Она отлично вмещала в себя двоих. Туманные леса стояли спокойно, яркая бирюза озера стала бледнее – в нем отражалась сахарная вата неба. Когда-то и моего отца захватывали те же фантазии, которые привели меня сюда. Я почувствовала сочувствие к отцу, его писательскому духу – и прощение, – ведь когда-то и он хотел провести свою жизнь в дикой природе. Он был человеком, а не только лишь моим отцом. Я улыбнулась, вспоминая, каким чудесным отцом он был, когда находил для меня время. Я почувствовала родство с тем человеком, каким он был когда-то, и мне захотелось, чтобы он увидел, сколь тесно мы связаны.

Наступали сумерки. Мы обогнули озеро Крейтер, пройдя мимо Колдовского острова – моей сумасбродной мечты далекого отшельничества в диких лесах.

Лес, уже темный, замер в молчании. Чистый бирюзовый цвет сменился черной гладью. Зеркало ничего не отражало. Небо было бесцветным, если бы не желтые и бледно-розовые мазки на западном горизонте, которые сменились агрессивно-красными, а затем – угольно-черными.

В ту ночь среди сосен я сидела у костра с Мистиком и парнями, в группе с которыми он шел. Черная Нога, Будда, Бездна, Эйнштейн и Чешущий Задницу – это были клички «дальноходов», имена и записи которых я видела. Мне казалось удивительным, что я их еще не встречала. После того, как Мистик «перепрыгнул» на север, он присоединился к ним. Вшестером они образовали группу путешественников, назвав ее «Тридцать Восьмые». Они были шумными и спортивными, громко объявляли о своих рекордных пройденных за день милях, при этом с легкостью сходили с тропы к озерам, или в города, или попить пиво. Это была группа необузданных, но добрых мужчин. Мне с ними было легко. Я сидела рядом с ними у гаснущего костра; ветви горели и сгорали, оставляя угли и остывшую светлую невесомую золу.

Мне выделили место у костра, я это чувствовала. Где-то на спокойных милях между Мексикой и этим костровищем беспокойство, преследовавшее меня с детства, исчезло. Я находилась среди друзей – я наконец нашла племя, в которое меня легко приняли. Я чувствовала себя в безопасности с ними, они мне нравились. У меня возникла радостная надежда, что я сохраню это доверие и что все так теперь и будет. Я больше не была с краю.

Мистик очаровал меня своими рассказами. Ему было 29 лет, он работал разносчиком пиццы в маленьком городе реального мира, хотя у него были склонности к музыке и фотографии. Он жил в Кини, в штате Нью-Гемпшир, там, где вырос.

Он мне нравился. Он был компанейским и веселым. Но потом он сказал: «Я скучаю по Саре. Это меня убивает».

Вот почему он был таким радостным. Причиной его постоянной улыбчивости была Сара, девушка, которую он встретил у озера Крейтер незадолго до меня. Он провел с ней лишь два дня. Она была пожарной в национальном парке, и ей пришлось задержаться. Но он был уверен, что их краткая встреча может перерасти во что-то нежное и постоянное. Он был уверен. А жизнь была фантастической.

Хорошее настроение Мистика оказалось заразительным; Будда смеялся. Я тоже вскоре начала улыбаться. А затем я засмеялась, потому что мы все были сумасшедшими. Мы прошли почти 2000 миль от Мексики, я прошла сегодня 31 милю, стараясь не отставать от Мистика, и шаталась от усталости. Я не преставала думать о Колдовском острове. Мне казалось, что та хижина могла быть настоящей.

Мой взгляд затуманился. Я смотрела на Мистика. Его глаза были такими темными, что казалось, будто у него сильно расширены зрачки, его освещенные костром глаза уплывали, уносимые углями. Он внимательно и в то же время отрешенно посмотрел на меня в ответ. Наши смеющиеся глаза встретились, полностью привыкнув к темноте. «Ты любишь Сару?» – услышала я свой голос. Я не знаю, почему это спросила, это был дурацкий вопрос.

Он не вздрогнул и не моргнул. Мы нежно смотрели друг на друга. «Да», – сказал он.

Настало утро, деревья разбивали жемчужный свет на полосы. Я была мрачной, как будто напилась прошлой ночью и сожалела, что сделала что-то постыдное. Но я ничего такого не сделала. Мистик был радостным, он давно проснулся и болтал, собрал свой рюкзак раньше меня и был готов отправился в путь. Я подумала, что в ночной темноте мы прошли озеро и что тропа туда не вернется. Оно было здесь и исчезло. Другие парни тоже проснулись и ушли. «Мы будем ночевать на южном берегу озера Саммит, – крикнул один, обернувшись. – Увидимся там!»

«Я приду!» – сказала я, зная, что дойду до озера Саммит, хотя пройти нужно было 32 мили. Как-нибудь доберусь.

Затем Мистик тоже ушел. Я сверилась со «Справочником» – я находилась в 94 милях от крошечного города Три Сестры, где смогу пополнить запасы. Я сложила палатку, быстро собрала рюкзак и вышла на тропу вслед за ним.

Я шла один, два, три, четыре часа в одиночестве. Лес был красивый, ровный и светлый, и я шагала быстро, сильно, стремясь догнать Тридцать Восьмых. Они мне нравились. Они держались вместе, а я хотела пристать к ним.

Я вошла в огонь. Сосновые иглы, грудами скопившиеся в ямах, горели красным и оранжевым огнем, от которого поднимался дым. Сосны полностью обгорели, остались только белые скелеты деревьев, их мертвые ветви склонились к земле. Голубой дым стелился низко над землей; земля фактически была объята оранжево-красным огнем; обуглившиеся деревья были тонкими, как трава. Меня это сильно поразило. Горящий мир казался фантастическим, нереальным. Только подумать: я вошла в лесной пожар. Я была буквально среди пожара, потела от жары, чесалась от пота, и казалось невероятным, невероятным счастьем, что единственным местом, не охваченным огнем, была Тропа Тихоокеанского хребта. Она была покрыта мягкой влажной глиной.

Я могла бы погибнуть. Я могла бы сгореть дотла на ветру или почернеть, как сосны. Обуглившиеся скелеты. Я могла стать еще одним. Я не чувствовала страха. Тропа не грела. Я была невредима, готовая к любви. Я не останавливалась. Я очень хотела, чтобы ко мне прижалось мужское тело. Крепкие обхватывающие руки. Я больше не связывала секс со страхом или стыдом. Я чувствовала радостное возбуждение, понимая, что в горячем желании нет ничего странного, я верила, что найду хорошего партнера.

Когда я вышла из пожара, белое солнце было все еще высоко, не прошло и полдня, как я догнала Мистика. Он тоже появился из пожара, неспешно, будто заблудился.

Я смотрела на его шагающее тело. Он загорел и был крепким, его походка была упругой и радостной. Встретив Сару, он подумал, что вытянул счастливый лотерейный билет. Его глаза были черными, как тушь. Кто он? Он немного походил на азиата, может быть, индейца. У него были высокие, выступающие, потные блестящие скулы, а глаза – темные и теплые. Он ко всем относился с теплотой.

«Что это за пожар?» – спросила я его.

«Здорово, а? – сказал он. – Это сделала Сара, превентивное сжигание». Когда мы вышли на освежающий прохладный воздух, Мистик объяснил, что лесопожарный департамент устраивает контролируемые поджоги, чтобы уменьшить риск катастрофических сгораний леса, сократить интенсивность и потери от естественных лесных пожаров. Это мелкие пожары, не сильные. Такой пожар длится всего один-два дня.

Мы уходили от эпицентра огня туда, где оставался лишь дым.

Я шла с Мистиком, внимательно слушая истории; его восторженно-радостное настроение заражало. Он передавал мне энергию. Он видел красоту в чистых синих озерах, в девушках, еде, птицах, в обычных вещах. В самой ходьбе. Прежде чем ступить на Тропу Тихоокеанского хребта, он прошел по всей Аппалачской тропе от Джорджии до Мэна. Его рассказы о походе поразили меня. Он сказал, что Аппалачская тропа более многолюдна, чем ТТХ. По ней шли группами, разжигая общие ночные костры. Туристы не спали в своих палатках, а укладывались, как сардины, внутри деревянных трехстенных укрытий в покрытом мхом лесу. Он рассказал о лесных тропинках, которые шли над разбросанными городками к древним горам, покрытым нежно-голубым льдом. «Это сказка, – отозвался он о месте, в котором кончается Аппалачская тропа, у вершины горы Катадин. – Идешь все выше и выше. Очень красиво».

Я представила себе зелено-голубую горную вершину, где заканчивалась Аппалачская тропа длиной 2000 мили. Картина, должно быть, открывается величественная, ослепительная и чистая. Так вы заканчиваете путешествие.

«Звучит невероятно» – сказала я. Я спросила, куда он отправится после того, как закончится этот маршрут.

«Обратно в Кини, чтобы поработать и скопить деньги для следующего путешествия» – ответил он. В нем была поэзия и харизма, при этом он 15 лет развозил пиццу в одном и том же маленьком городке. Он с радостью путешествовал.

Мне было интересно, почему Мистик продолжает путешествовать, к чему он стремится и что ищет – или же ему просто это нравилось.

Я подумала о Мьюре. Я подумала о Шекспире – в том хостеле на стене были написаны старые как мир слова, они меня обожгли. Путешествия кончаются, когда любимые встречаются, путешествия кончаются, когда любимые встречаются, путешествия кончаются, когда любимые встречаются, кончаются. Одна вспышка, охватывает пламя; мир горит. Идет сильный дождь. Золу разгоняет идиотский ветер.

Дилан, Шекспир, Мьюр. Живой, умерший, умерший. Куда, черт возьми, я иду?

Я планировала пополнить запасы в городе Три Сестры, маленьком и близкорасположенном к тропе, туда удобно идти, но утром Мистик сказал, что следует заглянуть в Бенд. Он находился дальше по шоссе. Нужно было проехать 30 миль автостопом, мимо Трех Сестер, но это того стоило. Все ехали. А я?

Я решила, что тоже поеду.

Лес был красивым, однообразным, ярко-зеленые сосны выглядели полем рождественских деревьев. Здесь легко было сбиться с пути. Я сказала: «Хорошо».

Мистик улыбнулся и посмотрел вперед на ровную дорогу. Ему было весело. «Долгий путь, – сказал он. – Дикий Ребенок, держу пари, что мы пойдем 30 до Бенда».

Я уже знала, 30 миль в Орегоне были равнозначны 18 милям в Сьрра Невада, где тропа с трескающимся ледяным настом на гранитных камнях поднималась до облаков на высоту 13 тысяч футов. Леса Орегона были удобными: сосны и сырая земля. Я сказала: «Мы пройдем».

Я держалась рядом с Мистиком, а затем вечером мы догнали остальных из группы Тридцать Восьмых. Эти парни были лучшими ходоками, чем я, но я была одинока и хотела быть с ними, поэтому шла быстрее. Я просыпалась каждый день с первыми лучами и проходила много миль; к полудню они меня догоняли и быстро проходили дальше. Я в одиночку прошла мимо Лосиного озера, горы Холм Холостяка, двойной вершины под названием Жена и Муж, миновала озеро Миднайт и местечко Шелтер-Ков, прошла по Старой Орегонской тропе вверх к соединению с тропой у озера Мейден. Днем я шла одна, надеясь, что догоню их. И я всегда догоняла. Я шла даже ночью, чтобы догнать их, когда они уже поставили палатки и сидели у разведенного костра. У меня болели колени. Я делала все, чтобы быть с ними. Тридцать миль, Мистик, костер, счастливый сон. Я доказывала себе, что я чертовски сильная. И уже начинала в это верить. Я была в команде мужчин в дикой природе и чувствовала себя в безопасности. Затем вид местности изменился. Исчезли мохнатые сосны и влажная земля, появились острые серые камни. Вдали поднимались бледные вулканы, как горы цвета слоновой кости. Здесь были шлаковые горы. Здесь находилась Орегонская пустыня, сухая, с белыми полями древнего вулканического мусора, небо было синим, не было ни мха, ни дождей.

Хотя я начала понимать, что в изнасиловании не было моей вины, меня одолевали сомнения, могу ли я доверять своим новым друзьям. Боязнь остаться обвиняемой крепко сидела во мне и останавливала меня. Я не хотела узнать, что они могут быть жестокими. Я их очень любила и не хотела рисковать потерей нашей невинной связи.

В середине утра в последний день на тропе перед Бендом я встретила группу бойскаутов. Я была одна, проснулась очень рано и пошла в путь в темноте; я целый день не видела Тридцать Восьмых и предположила, что они меня еще не догнали. Мальчикам было лет по 12, у каждого на шее болтался пластмассовый оранжевый свисток. Они чистили зубы, еще не собрав рюкзаки. Я пошла к ним, одинокая девушка в лесу. Они хотели мне помочь. Они спросили, все ли у меня в порядке. Они похвастались, что вчера прошли восемь миль. Было 10 часов утра, а я уже прошла восемь миль. Но я им об этом не сказала и пошла дальше.

Когда я вышла к шоссе у Маккензи Пасс – к дороге, по которой мне нужно было добраться автостопом до Бенда, Тридцать Восьмые еще не появились. Было 2 часа дня. Я предположила, что была впереди ребят, но не была в этом уверена. Я собиралась одна добраться автостопом до города и вдруг увидела прикрепленный к дереву у дороги телефонный номер. Я позвонила по нему. Ответил голос пожилого мужчины: «Алло», – и я сразу поняла, что он плохо слышит; он сказал, что я могу не отвечать ему, и что он через час заберет меня у Маккензи. Он не оставил мне выбора.

Я решила, что, если он покажется жутким, если в нем будет что-то отвратительное, я не сяду в его машину. День был жарким, небо ярко-синим, я села на рюкзак у обочины шоссе в центре бескрайнего моря белоснежных камней.

Ровно через час подъехала старая ржавая машина выцветшего зеленого цвета. Под пыльными колесами скрипели камни. Глухой мужчина помахал рукой. Он выглядел очень старым и слабым, но дружелюбным. Я улыбнулась ему. Я стряхнула пыль с рюкзака и забралась в машину.

Пока мы ехали 30 миль на восток к Бенду, старик объяснял, как «курсирует» его машина. Целый туристический сезон он ездил туда и обратно, вперед и назад, к Трем Сетрам, Бенду и к проходу.

Я спросила: «Сколько я вам должна?»

Он сказал, что эту дорогу заново заасфальтировали в 1997 году.

«О», – сказала я, не до конца уверенная, что не упускаю что-то. Я вынула свой тонкий путевой бумажник – маленький пакет «Зиплок», в котором лежали деньги, кредитная карточка и фотография Джейкоба – и развернула купюру в 20 долларов: «За бензин?»

Он отклонил мою руку и закашлял – таким оказался его скрипучий смех. Ему не нужны были мои деньги.

«Оставь их на гостиницу», – сказал он.

Я не поняла, что он имел в виду. Мы въехали в Бенд, чистый солнечный горный городок, и он остановился возле большого белого колониального здания. На лужайке возвышалась десятифутовая копия статуи Свободы цвета зеленоватой морской пены. Вместо ограждений были высажены розовые и желтые цветы. Место казалось эксцентричной крепостью, увеличенной версией дома моих родителей. Старик поставил автомобиль на парковку возле дома и настоял, чтобы я вошла внутрь.

Я не знала, что мне делать. Я не хотела идти. Если в этом доме гостиница с завтраком, то она обойдется очень дорого, а я не хотела тратить много денег. А если это не было гостиницей с завтраком, то это был чей-то дом.

Я занервничала. Я должна была сделать выбор. Я потеряла Тридцать Восьмых; интересно, где они были и как, черт возьми, мы разошлись? Может быть, они сейчас въезжали в город и устраивались в мотеле. Мне нужно было их дождаться. Но они могли обогнать меня, пока я мылась на корточках, сойдя от тропы; я могла лишь гадать. Я не взяла номера их телефонов, что было глупо с моей стороны, ведь Бенд был немаленьким городом. Я ощущала себя осколком разбитой тарелки; я даже не знала их настоящих имен.

Столкнувшись с возможностью потерять своих друзей, я внезапно сильно обеспокоилась тем, что никто из них не узнал, что я была изнасилована. Я почувствовала, что у них не было возможности увидеть, кто я на самом деле, и мне было интересно, смогла бы я в противном случае рассчитывать на их доброту ко мне. Хранить мою тайну было невыносимо, труднее, чем рискнуть и рассказать. Теперь я сожалела, что потеряла их, когда они даже не знали обо мне и моих секретах. Я почувствовала себя более одинокой, чем раньше.

Я отправилась в Бенд, чтобы найти Тридцать Восьмых, но я была здесь одна.

Я не знала, где мне остановиться.

Я подцепила свой рюкзак. Меня тошнило, было жарко, я покрылась пузырями от солнца, но я выпрыгнула из машины и пошла; раскалившийся на солнце тротуар был пуст, меня преследовал мертвый хруст вулканической породы.

Бенд, Орегон, 1989,5-я миля

Бенд пересекала тихая извилистая речка, хорошо пахли сосны. Я устроилась в старой гостинице, возле которой меня высадил старик – за постель и завтрак я заплатила 89 долларов, что было большой суммой, но я ужасно хотела лечь в кровать – и я там оказалась. У меня не было сил бродить по городу. Владельцем гостиницы оказался бывший житель Нью-Йорка, что объясняло наличие десятифутовой бирюзовой копии статуи Свободы на лужайке. Кровать была велюровой и чистой, с мягкими гладкими простынями. Я помылась в душе и затем забралась на нее. Утром я чувствовала себя хорошо, отдохнувшей и счастливой. На завтрак подали свежую клубнику с французскими тостами. Я поглощала еду, изучая карту города.

В столовой было светло и солнечно, тихо разговаривали состоятельные туристы. Хозяйка гостиницы Гвин сжала мою руку, проходя мимо с апельсиновым соком в запотевшем розовом стеклянном кувшине; я улыбнулась ей. Она вышла из кухни и подошла к маленькому круглому столу, за которым я сидела одна. «Хорошая девочка, – сказала она. – Ты станешь звездой». У нее был сочный акцент жительницы Нью-Йорка.

Я засмеялась. Я поблагодарила ее. Я растворила содержимое последней пилюли от стафилококковой инфекции. Она зашипела в воде на ярком свету, проникавшем через серебряный квадрат окна, а затем я вышла – и мне повстречался Дэш.

Впервые я увидела его в общественной библиотеке Бенда. Я сидела за большим нескладным общим компьютером и писала о своем путешествии. Он собирал рюкзак, скосил на меня глаза и поприветствовал меня. Я тоже. Мы оба заехали в этот город, чтобы найти горячую пищу и постель, дать отдых ногам и принять душ, как делают все путешественники примерно раз в неделю. «Дальноходов» всегда можно распознать по грязной одежде. Даже после того, как они помылись и смыли свой резкий запах, на подмышках у них оставалась серая грязь. У него она была почти черная. Он сообщил мне свое имя на тропе: «Дэш», но я сразу его забыла. Я плохо запоминаю имена. Я помню, что он был красив, запомнила его изящные мускулы, загар, большие губы, голубые как лед глаза, ярко выделявшиеся под густыми черными ресницами. У него были большие кисти и мускулистые руки с выступающими венами. Он был высок. Он ослепил меня, как будто я посмотрела на огонь, а затем сразу в темноту. Затем он ушел. Я старалась вернуться к работе, но не могла сосредоточиться. Вошли несколько Тридцать Восьмых; мы договорились позже пообедать. Я смотрела на мерцающий курсор на ярком экране. Потом я заметила обрывок бумаги, засунутый под мой черный ежедневник. На нем был телефонный номер.

Когда я вечером появилась в баре «Дешутс брюэри», чтобы встретиться с ребятами, он ужинал вместе с ними. Оказалось, что они были друзьями. Очевидно, Мистик познакомился с ним, когда шел по пустыне. Я села рядом так близко, что наши колени касались. Он улыбнулся. Я тоже улыбнулась – не могла сдержаться.

Я подняла руку и медленно провела ею между нами, как подросток, пытающийся незамеченным проникнуть на вторую базу. Я взяла в трясущуюся ладонь его запотевший стакан с пивом, сжала его. Я подняла стакан и поднесла ко рту. Сделала глоток. Мне было 19 лет, слишком мало, и он это знал. Он удивился, и на его лице появилось выражение неодобрения. Я не должна быть здесь, и у меня не было поддельных прав.

«Как тебя зовут?» – спросила я его.

Он, прищурившись, смотрел мне прямо в глаза. Его глаза были очень яркие, как вода в бассейне. Он ответил мне: «Ты спрашивала об этом 15 минут назад».

Я продолжала смотреть. Я почти не могла дышать. Я почувствовала, как загорелось мое лицо. Он был чертовски хорош. «Прости, я не запомнила».

«Стэш», – сказал он.

«Стэш, – повторила я. – Стэш, привет». И я стала называть его Стэшем. Тридцать Восьмые смеялись, когда я так говорила, и я не знала, почему. Я пила пиво Стэша, а он улыбался светящейся улыбкой.

Затем, когда вокруг еще были Тридцать Восьмые, радостная шумная команда, мы сидели в сумерках на кромке бейсбольного поля. Затем остались только мы – Мистик, Будда и Бездна отправились в бар. Воздух был прохладным, небо – цвета серого угля, мы со Стэшем разговаривали, одни, вместе. Я проговорила с ним несколько часов, пока не стемнело. Он сказал, что ему почти 30 лет. Мне было 19, но я смутно чувствовала, что это было то, что мне нужно.

Я точно не знала, как с ним разговаривать. Он был взрослым. Я не была привлекательной. У меня не было прически. Я втайне опасалась, что он может понять, что у меня совсем никогда не было романтической любви с парнем, и обнаружить, что этому есть тайная причина. Он рассказал, что у него шесть лет были отношения, что он работал в космической области, а затем в сфере финансов на Манхэттене. Я хотела знать о нем все. «Какая у тебя специализация?» – спросила я.

«Что?» – та же широкая улыбка; он казался очень счастливым. Его губы завораживали меня.

«В колледже? – спросила я. – На чем ты специализировался?»

«Я не вспоминал об этом много лет».

«Ну, скажи»

«Математика».

Математика. Я была разочарована. Я была уверена, что могу полюбить только художника, еще лучше – писателя:

«Почему математика?»

«Потому что давалась легко».

«О! – сказала я. Потом я сказала нечто важное: – Я почти вылечилась от стафилококковой инфекции».

«Понятия не имею, что это».

Я пожалела, что сказала об этом. Он подумает, что я грязная, отвратительная.

Он встанет с земли и оставит меня сидеть одну на траве на краю поля.

Но я все же ответила, полностью и подробно. Я рассказала, что это была инфекционная болезнь, поражающая ткани, и ею обычно заражаются в тюрьмах и городских спортивных залах. «Мне пришлось на четыре дня уехать домой. Моя мама почти не дала мне вернуться».

Он посмотрел на меня. Я чувствовала себя смущенной. Неопытной. Но я не заметила, что он осуждает меня, он продолжал смотреть так же тепло. Внезапно я поняла, где могла подцепить болезнь: в кровати мотелей маленьких городков, где я останавливалась, в этих непрестижных местах, шлакобетонных дворцах.

Мы рассказывали истории из своего детства. Стэш рассказал о своей старой домашней крысе по имени Лиззи, названной так в честь английской королевы. Она сидела у него на плечах и иногда пыталась забраться на голову. Но в 1991 году в Оуклэнд Хиллс случился пожар. Он взял крысу в машину, где в тот момент находилась вся семья – их дом сгорел дотла, как и тысячи других вокруг. Когда они увидели, что горящая янтарная хвоя падает искрами на лобовое стекло, а огонь преграждает дорогу, они выбрались из машины на горящий воздух. И забыли Лиззи. Лиззи сгорела.

Я рассказала, что у меня был длиннохвостый попугай по кличке Алекс, получивший ее благодаря моему лучшему другу по детскому саду – Алексу. «Но пожара не было».

Мы решили пройтись, и Стэш на автозаправочной станции купил упаковку из шести банок «Пабст блю риббон». Я взяла его за руку. Я вообще-то не любила пиво, но не сказала об этом. В парке у реки, где мы остановились и сели, я притворилась, что пью его. У Стэша оставалось мало, а я только касалась банкой языка. Когда мы лежали на деревянных стружках на берегу реки, он меня поцеловал.

«Я не думаю, что это правильно», – сказала я.

Он отстранился и склонил голову: «Ты не думаешь?»

Я отрицательно покачала головой, но меня охватывала радость: «Я не знаю».

Он улыбался. «Как ты думаешь, что мы здесь делаем? – спросил он. Он лежал на спине, а я его целовала. – Ты знаешь, меня зовут не Стэш», – сказал он.

Мы лежали у реки, целовались, сжимая друг другу руки.

Когда мы присоединились к нашей банде в другом баре, где мне нельзя было находиться, спина Дэша была покрыта стружками. Все показывали на него и стали называть его «Деревянные Чипсы».

Мне стало немного неловко. «Эй, парни, – сказала я, – расслабьтесь. Мы только целовались».

Но Дэш продолжал смеяться и говорил: «Прекратите называть меня Деревянными Чипсами», и повторял это, когда другие уже забыли. Он хотел, чтобы все знали о нас.

Тридцать Восьмые увидели коробку из-под пиццы, оставленную на соседнем столе, а в ней пластиковый мешочек, полный грибов. Мистик, Эйнштейн, Бездна, Будда – все попробовали их, кроме Дэша. «Мне и так хорошо», – сказал он, улыбаясь, как ребенок, и передавая мешочек мне. «Мне тоже», – сказала я и передала дальше.

Когда Тридцать Восьмые захмелели, мы с Дэшем убежали от них, из сада «Брюэри», освещенного золотистыми и синими лампочками рождественских елок и медными фонарями, на заросшее поле за большим торговым центром. Небо было черным. Мы бродили среди кустов и высокой травы на заброшенном поле; оно было огромным, казалось нескончаемым. Огибая сосны, мы чувствовали их темные контуры, но почти их не видели. Я никогда и никем так не увлекалась. Я надеялась, что он испытывал такие же чувства. Я молилась каждой звезде, чтобы это было так.

«Мне хотелось бы… – начала я, не зная, как закончить предложение, желая, чтобы я его не начинала. Я хотела сказать нечто умное и чудесное. – Мне хотелось бы, чтобы на тропе было больше девушек. Иногда я иду неделями и никого не вижу».

Он засмеялся. «Теперь нас двое», – сказал он. Дэш склонился и нежно поцеловал меня в шею, в щеки, в губы. Он прошептал: «Где ты сегодня спишь, Дикий Ребенок?»

Я посмотрела на телефон. Я не знала. Был 1 час ночи, и город Бенд закрылся. Чуть раньше вечером Мистик познакомился с богатым парнем, и все они отправились в свободную мужскую хижину в пригороде. Дэш мог бы остаться с ними, но в хижине было только четыре кровати. И не было места для меня.

Мы шли, бродили по полю. Земля была темная, как тушь. Я высоко поднимала ноги и медленно опускала их, чтобы не оступиться. Я взяла его за руку. «Я не хочу, чтобы ты спала одна, – сказал он. – Хочешь в комнату в мотеле?»

Я улыбнулась и надеялась, что в темноте он не увидит мою радость. «Мы лишь сегодня познакомились, – сказала я, раскачивая его руку и ускоряя шаг. – Не слишком ли быстро?»

Он не среагировал на мои шаги и не потянул назад. Он сказал: «Не беспокойся, мне не нужен секс с тобой. Я просто хочу увидеть тебя обнаженной».

Я засмеялась; я вспыхнула. Он был слишком прямолинеен. «Все же нет, – сказала я. Я сжимала его руку, моя ладонь была горячей, я чувствовала, как бьется пульс, я вся горела. – Но спасибо».

Наконец он сухо сказал: «Хорошо». Затем его лицо осветила красивая мальчишеская улыбка. Я чувствовала тепло его ладони. Он сказал, что даже если я не пойду в мотель с ним, он не хотел бы оставлять меня одну в темноте в незнакомом нам городе. Он предложил выйти из города, разбить палатки на заросшем поле среди деревьев.

Так мы и сделали. Я разобрала свою палатку на краю поля, он поставил свою рядом в темных деревьях, и мы спали отдельно, разделенные нейлоновыми стенами и ночью.

Я проснулась от того, что моя палатка качалась, кто-то стучал по ней и бормотал: «Нам нельзя здесь разбивать лагерь». Это был хриплый мужской голос. Это был не Дэш. Я выглянула наружу. Бездомный мужчина с накинутым на голову покрывалом склонился над моей палаткой; я высунула голову, а он зажмурился, как будто я ослепляла.

Он произнес: «Полиции не нравится, когда мы здесь ночуем».

Я была напугана. Полураздетая, я была встревожена, потому что поставила палатку на виду. Накануне вечером Дэш постарался убедить меня пойти с ним под деревья, нас бы там не увидели, но я побоялась и осталась в чистом поле, разбила палатку при свете звезд, которые пьяно качались в черном ночном воздухе, Млечный Путь служил мне крышей.

Я выползла из палатки без обуви, одетая только в шорты и новую легкую хлопковую рубашку. Сухая острая трава шуршала под моими подошвами. «Простите», – сказала я, на корточках вытягивая наружу подушку, спальный мешок и рюкзак – все, что у меня было. Я подняла пустую палатку, стряхнула свежую ночную пыль и сложила ее. Я вгляделась в темноту тихого леса. Мне стало грустно, когда я поняла, что Дэш и его палатка исчезли.

Я была в ужасном состоянии. Я никогда еще не встречала такого, как он. Я ощутила потерю, в момент у меня украли драгоценный камень, который я нашла в куче всей этой грязи, его блеск исчез. Наше знакомство было обречено. Я хотела спросить его обо всем. Я очень хотела узнать его настоящее имя. Я отчаянно хотела знать его.

Я упаковала рюкзак, опять одна, грустно застегнула на нем молнию и пошла назад через заброшенное заросшее поле. Солнце освещало тонкие стебли соломы.

Удрученная, я медленно шла по песчаной дороге, но, дойдя до асфальта, вдруг услышала свое имя, мужской голос. Я подняла голову. Покачнулась и выпрямилась, твердо встав на дорогу. Вблизи, с вершины маленького холма, мне махали рукой. Дэш! Это был Дэш. Он сидел на земле и смотрел на меня; он видел укрывшегося одеялом бездомного, его пугающее вторжение и готов был вмешаться. Я с облегчением посмотрела вниз, уязвленная тем, что он оказался прав – в деревьях было безопаснее, – а меня поймали. Взбираясь к нему по холму, я нашла в земле стеклянный камешек, кошачий глаз, серый с желтым. Я остановилась и подняла его.

«Это тебе, – сказала я, протянув его Дэшу. – Счастливый шарик».

Шарик был пыльным, и он отер его о свою выцветшую байковую рубашку. Эта рубашка выглядела на нем, на его плечах, как рубашки в рекламе «Ральф Лорен», рукава были закатаны. У него были красивые сильные руки. Он удивленно улыбнулся: «Спасибо».

Мы пошли обратно в центр Бенда. Я взяла его за руку. Он крепко сжимал мою. Я подробно рассказала ему о своей инфекции, не упомянув маму, о том, как мне сейчас стало лучше, как я на это надеялась. «Ну, если бы ты не заболела, я бы тебя не встретил», – сказал он.

Это правда. Если бы я оставалась здорова, он шел бы позади меня.

Я истерично засмеялась, хотя ничего смешного тут не было. Он тоже засмеялся.

Я была очень счастлива.

Кто-то дал нам номер телефона добровольного «ангела тропы» по имени Флафф-и-Пафф, которая когда-то была «дальноходом», – дойдя до Высокой Сьерры, она сошла с тропы; мы позвонили ей и попросили подбросить нас обратно до тропы. Она встретила нас, угостила киви и объяснила, что мы можем есть их как персики, вместе с кожурой, и люди так делают везде, за исключением Америки. Я попробовала; кожура легко жевалась, и ее вкус особо не выделялся. Ангел оказалась права. Дэш тоже ел с кожурой. Мне нравилось, каким рискованным он был, как он попробовал киви без лишних рассуждений и сарказма, как и я. На его подбородке блестел зеленый сок. Я встала на цыпочки и слизала его, как кошка.

Мы молча проехали 29 миль к тропе на задних сиденьях минивэна «ангела» Флафф-и-Пафф, держась за руки. Я прижалась к нему. У него был теплый соленый запах, как у ребенка, его запах мне нравился. Я хотела поцеловать его в шею, вдохнуть запах его волос и кожи, но остановилась.

«Это здесь», – сказал Дэш, когда мы остановились в месте, где шоссе Сантиам выходило на Тропу Тихоокеанского хребта: ТТХ, миля 2006,9, как указывал мой навигатор GPS. Но я не помнила, как миновала отметку 2000 миль, которая казалась знаковой. Я не узнавала это место. Это не здесь я свернула с Тропы Тихоокеанского хребта.

Я сказала: «Подождите». Дэш наклонился ко мне и посмотрел на регистратор. «Маккензи Пасс, – сказала я. – Вот где я сошла с тропы».

К сожалению, это было правдой. Действительно, к Бенду вели два отдельных шоссе, которые пересекали ТТХ. А я добралась в город автостопом от другого перекрестка, который сходился с Тропой Тихоокеанского хребта в 17 милях южнее того места, где мы сейчас находились с Дэшем и Флафф-и-Плафф. Я не могла поверить: мы с Дэшем очутились вместе в Бенде, но я отставала от него на шестнадцать миль непрерывной пешеходной тропы, идущей от Мексики до Канады.

Дэш выпрыгнул из машины, накинул свой рюкзак и протянул мне руку. Белая пемза трещала под его кроссовками, как птичьи кости. «Пропусти этот отрезок, – сказал он. – Всего 17 миль».

«Всего 17», – повторила я, но не выходила из минивэна.

Он сказал, что мили, которые я пропустила, – адские. Повсюду вулканический мусор – мрачное и уродливое место, поля булыжников, дорога из кусков пемзы на камнях. «Ты свернешь там ногу, это все равно что идти по мячам для гольфа».

Я смотрела на него, моргая.

«Семнадцать, – повторил он. – Это почти ничего».

Я хотела идти с ним. Конечно, я хотела. Он был таким красивым, скромным, тихим и сильным мужчиной, который заставил покраснеть всю мою шею. Он стоял у мексиканской границы всего через два дня после меня, тоже один, и три месяца мы шли на расстоянии недельного перехода друг от друга, синхронно шли на север. И сейчас казалось, так же быстро, как он появился передо мной, он уйдет. А если я сейчас пропущу этот участок с ним, какая разница? Всего 17 миль из 2650 – вроде бы совсем ничего.

Но это было не так. Я прошла 1989,5 мили от Мексики до Бенда, не прерывая цепочку своих следов, даже полмили много для меня значили, а эти 17 миль значили куда больше.

Я знала, что происходит в голове «дальнохода», когда он пропускает мили; для меня это, как и болезнь, могло испортить все путешествие. Пять миль крутого склона здесь, пять миль по сухой мрачной местности там – и вскоре вы превращаетесь в лидера в желтой майке, который катается автостопом вокруг тропы, минуя самые сложные подъемы, захватывающие пейзажи, перескакивая из одного города у тропы в другой; это как береговое плавание, только на шоссе.

Я видела в Уорнер Спрингс Партию Доннера во главе с Монти, которые хотели избежать неудобств, прельщенные более легкой дорогой. Никто из них не смог пройти маршрут до конца, проделав столь нелегкий путь до Высокой Сьерры. Они не закончили маршрут.

Я вышла из машины. Дрожа, я обняла Дэша. У него была теплая грудь. Я прильнула к нему, желая его, желая остаться. Очень желая. И все же нам нужно быть в разных точках маршрута. Я знала, что буду сожалеть, если пропущу этот участок, разорву непрерывную цепь своих шагов, разрушу все путешествие ради человека, которого совсем не знаю. Идти без него будет одиноко, но у меня был оторванный уголок бумаги с номером его телефона, который он оставил в библиотеке. Я разгладила клочок бумаги и, скрутив, положила в поясной карман. Я пойду своей скоростью, зная, что позвоню ему. Я знала, что снова увижу его.

«Не спеши, – прошептала я ему в грудь. – И я тебя догоню».

Глава 18

Любовные записки под камнями

В лесу, одна, я мечтала о Дэше. Мне его не хватало. Идти одной теперь стало иначе, грустно. Впервые за тысячу миль я не хотела идти одна.

Тропа вышла на открытый каменистый участок, огромный вулканический скелет земли. Я неустойчиво шла по извилистому пути по полям из камней хрупкой пемзы. Дэш был прав; эти мили были утомительными, но я пройду их, несмотря на все неудобства. Я чувствовала, что тропа – это место, где я должна быть. Я сказала себе, что мое расставание с Дэшем было необходимо. Я не могу разрушить свое путешествие ради кого-то, даже ради Деша. Я это понимала. Я знала, как много это для меня значило. Я буду охранять целостность своего пути – целиком на всем маршруте, и это доставит мне радость. Я чувствовала величину одиночества. Мне было одиноко, это так, но это был правильный выбор.

Я решила, что буду идти в своем ритме и не гнаться за ним. У меня в кармане лежал его телефонный номер; я позвоню ему, когда приду в следующий город. Мы найдем дорогу друг к другу. Я была уверена, что он хочет идти со мной. Я засунула руку в карман, чтобы нащупать бумажку с его номером. Там, где она должна быть, я ничего не смогла найти.

Я вытряхнула свой рюкзак, все проверила. Я нервничала. Я разгладила плоский внутренний карман рюкзака, заглянула в каждый уголок, проверила каждую складку ткани. Я не могла поверить. Я потеряла ее. Она куда-то пропала.

Я была обескуражена.

Я не смогу ему позвонить. Мое терпеливое одиночество внезапно обернулось катастрофой; предвосхищение встречи и все мечтания, к которым я стремилась, были под угрозой.

Я пошла быстрее, побежала по мягким спускам, почти не видя бесконечную полосу серебристых сосен, как будто смотрела через потертое стекло автомобиля, и плакала. Я стремилась на север, остро ощущая утрату того, что уже считала своим. В лесу было тихо.

Мне было ясно, что мои чувства не ограничивались одним физическим желанием. Я никогда и ни к кому не чувствовала такого влечения. Мне хотелось быть с ним совсем не так, как с Ледяной Шапкой; я уже чувствовала, что Дэш мне подходит. Мне было хорошо, когда я представляла, как мы идем вместе. Он уже стал тем, с кем я хотела проводить время после того, как тропа закончится. Я чувствовала, что он сможет увидеть меня такой, какая я была на самом деле, так как я этого хотела.

Казалось, что все насчет нас было определено. Мы были на одной волне, подходили друг для друга. А теперь казалось, что он может исчезнуть так же быстро, как появился передо мной.

Я больше не услышу его голос. Я уже не почувствую его руки на себе.

Я так мало была с этим мужчиной, что печальная мысль о потере сводила меня с ума. Но я так чувствовала. Я поняла, что была настолько расстроена, потому что меня сильно влекло к нему. Я была готова вновь стать открытой для мужчины – это было доказательством исцеления. Я очень хотела этого с ним так, как не было даже с Ледяной Шапкой.

Пока я шла, я прокручивала его голос: «Хочешь устроиться в мотеле?» Удивительно, но теперь я хотела. Я хотела чувствовать его дыхание на своей щеке. Я не могла забыть очарование его крепких рук. Я почти жалела, что не сказала «да» в Бенде. Я не верила, что теперь желала этого, но так и было. Я одновременно хотела чувствовать силу своей независимости и это новое желание. Было ощущение начала совсем другой любви.

Я вошла в мертвый лес; все сосны были коричневыми, все иголки с них облетели и теперь покрывали тропинку. Я считала Орегон прибрежным, тихим местом, пахнущим морской травой, высохшей на солнце. Но я оказалась на вулканических камнях, среди мертвых деревьев. Черная пемза хрустела под моими кроссовками; я шла среди разрушенных вулканов, которые извергались тысячи лет тому назад. Тропа была как яркий шрам среди вулканического мусора. Деревья были бледными, затем цвета слоновой кости; они все обгорели, стали древесным углем после недавнего пожара. Я крикнула и долго слушала эхо.

«Дикий Ребееенооок, – крикнула я. – Эй!»

Я услышала ответное «эй», но никого не увидела.

Одиночество обдавало, как холодный ветер. Я представила, как мы снова встретимся, и все, что потом произойдет. В мечтах я рисовала картины, которые были куда ярче окружающих камней и деревьев. Я уже хотела знать, как мне себя вести, что мне следует делать, чтобы он не ушел от меня после окончания ТТХ.

Шагая на север среди тихих сосен, я заметила что-то белое на земле – это была записка. Она была придавлена тремя маленькими камешками, пыльными, но удивительно белыми. Она не была никому адресована, но ее никто не взял. Я встала на колени и прочитала:

Если кому-нибудь интересно, номер Стэша 646-555-1126.

Он писал, что будет в Худ Ривер, и указал дату. Он оставил эту записку мне. Я ощутила блаженство, в руках у меня было подтверждение того, что я для него что-то значу. Он хотел подстраховаться на случай, если я потеряю свернутую бумажку. Он проявлял заботу обо мне, даже когда не был со мной рядом. Проходя среди этих деревьев, он тоже думал обо мне.

Раньше я считала, что мне очень не повезло – эта стафилококковая инфекция, как наказание, я была обречена всегда идти одна, – но с этой бумажкой в руке все предстало в ином свете. Место, к которому вела меня тропа, стало принимать более сложную форму. Это был не просто лес на юге Канады. Каждый шаг и каждая задержка в пути обрели свой маленький смысл. Если бы я не подхватила инфекцию, Дэш меня никогда бы не догнал.

Это было невероятное везение. Я понимала, с чем именно повстречалась минувшей ночью, я чувствовала значимость этого события – оно много значило для меня. Облегчение, которое я ощутила, было настолько огромным, что я громко рассмеялась.

В следующем городе у тропы он назначил мне встречу. Я тоже была ему нужна.

Я сфотографировала его записку. Я шла по лесу и чувствовала силу, уверенность, всепоглощающее желание, впервые в моей молодой жизни – он отличался от всех мужчин, которых я встречала. На небе был самый долгий и самый розовый в моей жизни закат, это была небесная картина, которую нарисовала для меня Вселенная. Все, мимо чего я проходила, стало внезапно ужасно красивым. Я знала, что так же это было и для него, хотя его не было рядом. Я снова побежала – теперь не от мужчин, а к одному мужчине.

Мое возбуждение нарастало с каждым шагом; у меня внутри друг над другом порхали бабочки, вызывая сомнения. Будет ли он мне так же сильно нравиться? Буду ли я нравиться ему? Теперь я опасалась, что реальность окажется не такой радужной, когда мы будем вместе и не нужно будет задавать таких вопросов. Я не хотела, чтобы мужчина, который мне очень нравился, нашел причину пренебречь мною. Я хотела, чтобы он увидел во мне красивую девушку, великую писательницу, сильную, способную, самостоятельную и не поврежденную. Я хотела, чтобы он не только восхищался мною, но и уважал.

В записке Дэша говорилось, что мне нужно встретиться с ним в Худ Ривер – более крупном городе, на большом расстоянии от тропы. Но я не планировала останавливаться там, я не хотела. Если я отклонюсь от тропы и поеду туда автостопом, то только ради него.

Я планировала пополнить запасы в Каскейд Локс – маленьком городке рядом с тропой, на границе штатов Орегон и Вашингтон. Я позвоню ему оттуда, и я была уверена, что он приедет ко мне. В тот вечер, когда солнце село, я поставила палатку; я продолжала идти со своей скоростью. Если он хотел дождаться меня, он подождет. Если я ему была нужна, он появится опять.

Я опять вернулась к своему решению идти в своем темпе.

Не важно, как сильно он мне нравился, как сильно я была рада тому, что он использовал нашу общую шутку – Стэш, – чтобы я была уверена, что номер телефона – для меня. На самом деле мне нужно было продолжить идти своим путем именно потому, что он мне очень нравился. Я, наконец, становилась женщиной, которой хотела быть, и ее я хотела показать Дэшу – и себе. Спускаясь мимо неясных больших деревьев, я решила, что не остановлюсь в Худ Ривер.

Каскейд Локс – самый северный город Орегона, зеленый и туманный, расположен на берегу широкой плавной реки Колумбия. Когда я подходила к нему ближе, вновь стали встречаться чудеса на тропе, что вызывало радость. На сосновой ветке висел полотняный мешок от футбольных мячей с сочными пушистыми персиками. В зеленом ведре были зеленые яблоки. Отдыхавшая пара, творившая чудеса на тропе, угостила меня гигантским кексом с шоколадной стружкой. Я проглотила его, а когда собралась уходить, они предложили мне косячок. Я поблагодарила, но отказалась.

Величественный лес стоял в пятнах света. Недружелюбная местность сменилась легкой дорогой. Я без труда поднялась к Тиммберлайн Лодж, туристическому курорту над соснами, миновала его и спустилась вниз. Я перебежала под мощным водопадом через каменный мостик. Камни были сырыми, хрупкое полотно падающей воды сверкало, а склон горы чарующе зеленел. Затем тропа спустилась в речную долину и пошла к Каскейд Локс.

Я вошла в город ранним вечером, вода реки Колумбия блестела миллионом серебряных бликов, ослепительно-ярких.

Я сняла комнату в гостинице у реки, упросила старого путешественника по имени Билли Козел купить мне бутылку водки и сама купила бутылку воды «Гейторэйд», чтобы смешивать. Я гладко побрила ноги в ванне своего номера, из которого открывался чудесный вид. Лежа в кровати, я смотрела старый плохой фильм, в котором парень и девушка валялись в стогу сена; у девушки были белые волосы, и на ней был широкий комбинезон. Река в окне светилась серебром. Я смотрела на ее блеск, постепенно меркнувший в ночи. Я вспомнила фильм «Клуб „Завтрак“», освещавший мою комнату в колледже. Я подумала о Дэше.

Я еще раз побрила ноги, чтобы они стали очень гладкими, и, проводя по ним ладонью, я бы ничего не ощущала. Я отослала Дэшу сообщение, в котором говорилось, что я расположилась в номере гостиницы в Каскейд Локс, попивала водку и ждала его. Текст сообщения выглядел смелым, но не «пьяным». То, как я выпивала сейчас, отличалось от того, что было четыре месяца назад в пустыне. Я не скрывала печаль или стыд, и не теряла контроль над собой. Я написала для того, чтобы он приехал ко мне.

В ответ он не прислал: «Я же сказал Худ Ривер». Вместо этого я получила сообщение: «О мой бог».

Я была на небесах от счастья.

Не прошло и минуты, как снова засветился экран телефона: «Ловлю такси». Он поедет на такси прямо из Худ Ривер в Каскейд Локс, ко мне.

Я смешала водку с водой «Гейторэйд», я нервничала, у меня слегка кружилась голова, но мне было радостно. Я представила его пальцы на моей коже. Я была готова, но мысль о сексе все же пугала, ранила меня. Это было не то, чего я хотела. Я хотела, чтобы он был наедине со мной, обнаженной, и хотела верить в то, что он остановится, когда я его попрошу. Я точно не знала, что произойдет этой ночью, мне и не нужно было этого знать. Я была уверена в одном – у нас с ним пока еще не будет секса.

Примерно в полночь послышался стук в дверь.

Я открыла в одном полотенце. Я была смела и решительна. Я хотела, чтобы он видел меня. Я ощущала свою красоту. Я заработала эту красоту. Он смотрел на меня как на драгоценность. Он нежно дотронулся до моего носа кончиком пальца. Он видел меня только второй раз. Я почувствовала сильное облегчение.

Он выглядел так, как я и представляла. Его глаза светились ярким гранитом в тусклом свете, его губы раскрылись. Я легко поцеловала его. «Привет», – сказал он. Он водил пальцем по моей щеке, туда и обратно. Я едва знала его, но он передавал мне невероятное ощущение нашей принадлежности к одному племени, существовавшему задолго до моего появления, я знала, что он, наконец, снова со мной, чтобы остаться. Я хотела, чтобы он смотрел на мое обнаженное тело и обнаженное лицо, без косметики, без тяжелых очков, и увидел мою силу, и как я была красива.

Мы нежно целовались, без языков, наши подбородки прижались друг к другу и не могли оторваться.

Он нежно положил ладонь мне на щеку. Она заскользила к шее, когда он повел меня к кровати.

У нас не было секса. Интуитивно он понимал, что я не хотела. Вместо этого он делал то, чего не делали другие мужчины – он начал задавать вопросы. «Расскажи мне о себе», – сказал он, глупо улыбаясь. Он хотел знать обо мне все.

Мы проговорили несколько часов. Он не хотел спать. Он так сильно отличался от всех знакомых мне мужчин. Я ощущала невероятное облегчение, мне с ним было легко: мы подходили друг другу. Все, что грезилось мне в мыслях, происходило наяву.

Он рассказал, что когда пришло мое сообщение, он смотрел фильм с другими путешественниками в кинотеатре в Худ Ривер. Он был, по его собственному выражению, гол как сокол, однако вызвал ночное такси, чтобы приехать ко мне. Он сильно отличался от ребят в колледже.

Он спросил, как я решилась на путешествие по Тропе Тихоокеанского хребта. Он спрашивал лично обо мне. С кем у меня были отношения и есть ли у меня друг?

Дэш задавал вопросы, которые я хотела услышать от парня, желающего понять меня, но я все равно их боялась. Я не могла дать ему правдивые ответы. Он хотел знать всю ту правду, которую я желала оставить в прошлом. Я не хотела упустить возможность предстать перед ним такой, какой я стала, пройдя долгие мили от мексиканской границы. Я хотела, чтобы на меня смотрели без укора. Когда он спросил, есть ли у меня парень, в моей голове возник список: какими, по-настоящему, были для меня секс и любовь до сих пор:

У меня никогда не будет парня вне тропы; все парни, с которыми я была, так или иначе были связаны с ТТХ. У меня никогда не было бойфренда ни в старших классах, ни в колледже, я ни с кем не ходила по кампусу, держась за руки. Ничего из того, что было у мамы с отцом.

У меня никогда не было секса, который бы мне понравился.

У меня никогда не было повторного секса с одним и тем же мужчиной.

Я никогда не испытывала оргазм.

Я никогда не любила.

Число раз, когда у меня был секс, я могу пересчитать по пальцам одной руки.

Меня изнасиловали.

Я была Дебби Паркер.

Его глаза светились любопытством, он ждал моих ответов так, будто хотел найти во мне то, за что стоит любить.

Я не хотела рассказывать ему то, что могло бы убить это чувство.

Так что вместо того, чтобы ответить на его вопросы о моей жизни и рассказать правду об изнасиловании, я проигнорировала их и с энтузиазмом поведала, что больше всего на свете я люблю писать. Я читала «Лучшие американские рассказы 2008». Я показала ему книгу. Я сказала, что иду по тропе, чтобы пережить приключение.

Он спросил, хороши ли рассказы. «Большинство из них», – сказала я.

«Какой самый лучший?»

«Галатея». Я рассказала ему о моем любимом рассказе. Он был о девушке, которая ходила в Корнеллский университет в Итаке, штат Нью-Йорк, там, где учился Дэш. Она вышла замуж за отшельника, который жил в городе, но не учился и не работал, хотя называл себя изобретателем. Она была ему предана. Каждый раз, когда я читала рассказ, я хотела, чтобы эта странная любовь продолжалась вечно. Но так не случилось. Они расстались. Я по многу раз перечитывала конец, но не могла смириться. Я надеялась найти место, где они могли сохранить любовь, где она сделала ошибку, заставившую его уйти, и увидеть, что они могли спасти свой брак, что она могла что-то сделать, чтобы он длился вечно, а их любовь была такой же сильной, как вначале. Но однажды ее муж просто исчез, он ушел в лес и не вернулся.

Я, должно быть, задремала. Я проснулась, когда Дэш читал. Он лежал рядом, сосредоточенно читая книгу, лежавшую на его подушке. Я видела, как утреннее солнце освещает его руку, когда он переворачивал страницу. Казалось совершенно естественно, что я проснулась рядом с ним. Я себя чувствовала безопасно, даже лучше, чем прошлой ночью. Я раскрыла губы и хотела этим новым утром наконец рассказать ему о маме, которая меня одевала, и о тех годах, когда я считала себя уродливой. О том, как я ненавидела свое тело. Об изнасиловании, после чего я еще больше возненавидела свое тело. Я хотела рассказать, что мама не проявила сочувствия, узнав о моем изнасиловании, что она была не права в том, что со мной что-то не так, что колледж был не прав, сделав виноватой меня, что Джуниор был не прав.

Он продолжал читать и не видел, что я проснулась. Я сказала: «Я очень рада, что ты читаешь рассказы, которые я люблю».

Он посмотрел на меня. Он сказал: «Тогда ты можешь рассказать, чем они хороши».

Он был умен, очарователен. Он хотел знать мое мнение. Ему нужно было знать, что я думаю, ему нужны мои мысли. Мы произвели друг на друга впечатление.

Я поняла, что у нас очень много общего, не только потому, что мы просто физически провели четыре месяца жизни, шагая по одним местам, но потому, что таким был наш выбор. Мы соединились и могли пройти оставшиеся 500 миль вместе. Это настоящее чудо, что мы шли вместе по этой тропе, по одним милям, в одном месте.

Я хотела полностью оставаться собой с ним – быть совершенно откровенной, раскрыть свою историю и стыд, чтобы он все знал и все равно захотел быть со мной.

Но я не рассказала ему.

Из окна в гостинице я видела штат Вашингтон. Я хотела войти на территорию штата первой, но вместе с ним.

Я не рассказала ему.

Он развернул книгу, чтобы показать рассказ, который он читал, – «Галатея».

Я не рассказала ему.

Мы снова проснулись от гула множества радостных голосов. Выйдя на улицу, мы волшебным образом оказались на празднике. На берегу реки люди устанавливали квадратные зеленые навесы, вбивая в землю крючки с крепежными шнурами. «Дальноходы», прибывшие отовсюду, разбивали палатки на траве вдоль речного берега. Я ощутила энергию – вокруг сновали путешественники, в разных местах сошедшие с тропы и добравшиеся автостопом сюда, с севера на юг, назад к берегам реки Колумбия, чтобы подготовиться к предстоящей праздничной вечеринке. Это были, как мы выяснили, «Дни Тропы» в Каскейд Локс, ежегодно отмечавшиеся всеми путешественниками, которые добрались до этой точки маршрута ТТХ. «Дни Тропы» были гигантским фестивалем путешественников, как в сборном лагере «Старт».

Мы вместе решили остаться в Каскейд Локс еще на день, чтобы участвовать в празднике. Дэш также хотел быть со всеми. Он не был похож на Ледяную Шапку. Я установила свою палатку под деревом в качестве временного убежища, а Дэш не стал. Наша палатка была одной из сотен, разбитых на большой поляне под высокими соснами у реки. Мы оба слышали об этом празднике, и оба всегда надеялись побывать на нем. По счастливой случайности мы с Дэшем оказались этим утром в Каскейд Лок, и нам не нужно было добираться автостопом.

При ярком дневном свете начался розыгрыш призов. Компании, производящие снаряжение и одежду, в качестве призов выставили палатки, спальные коврики и носки – все очень нужное путникам. Группами прибывали необычные личности, о которых я не раз слышала: потерянные парни, которые путешествовали по тропе каждый год; «знаменитости тропы», установившие рекорды скорости в ходьбе по ТТХ, преодолев ее всего за 80 дней; легенды тропы, которые ходили по ТТХ в начале ее основания, полвека назад. Две тысячи людей заполнили зеленое поле у реки Колумбия. А еще прошлым вечером здесь было тихо.

Кто-то установил в лесу проектор, чтобы можно было посмотреть кино на простыне, путешественники помоложе танцевали. Солнечный свет отражался в речной ряби, блестел; ноги изгибались на траве, покрытой красно-бурой сосновой хвоей, под ярко-синим небом. Я включилась в это радостное празднование в честь пройденных дистанций, на которые нас перенесли ноги. Мы, гордые тем, что добрались до Вашингтона, собрались вместе, чтобы попрощаться, прежде чем направимся дальше на север, где наконец достигнем Канады. Мы были в приподнятом настроении, предвкушая путешествие по последнему участку тропы. Начался розыгрыш призов. Двое бородатых ведущих с микрофонами живо и неразборчиво, как дети, выкрикивали имена участников маршрута.

Дэш потратил 40 долларов на лотерейные билеты на выигрыш туристического оснащения. Он все их раздал разным людям – десять досталось одноглазому бывшему моряку по имени Йог-Пиво, десять мне.

Я выиграла «НеоЭр» – «Кадиллак» в мире туристических ковриков. Он стоил 200 долларов и был сверхлегким. «Йог-Пиво» выиграл рюкзак «Оспри» – самый скромный приз из всех, но он был совершенно счастлив.

Я не могла поверить в такую нашу удачу, я не могла поверить в свою удачу.

Мы с Дэшем прошли мимо бетонных общественных бань вдоль реки, вобравшей в себя солнце в виде лужиц золотистого света. Моя оливково-зеленая палатка была двухместной. Она стояла у наших ног.

Не говоря ни слова, мы с Дэшем забрались внутрь своего убежища на берегу великолепной реки-границы. Мы ускользнули с вечеринки, которая так хорошо соответствовала нашему духу.

Он осторожно раздел меня, обнажив необыкновенную белизну живота; мои бледные плечи слегка окрашивало солнце, проникающее сквозь зеленые стены палатки. Интимные отношения с ним отличались от связи с другими, кого я знала до него, даже с Ледяной Шапкой. Не было пошлости. Мое тело расслабилось в его руках, теплое и спокойное. Он касался его губами; я хотела, чтобы сейчас все было по-другому – хотела большего, огромного, потому что от его теплого прикосновения моя нервозность, наконец, растворилась в доверии.

В соседней с нами палатке молодой мускулистый парень по имени Будда, один из Тридцати Восьмых, пытался отделаться от пожилой женщины по имени Сахарная Мамочка. «Тебе, должно быть, холодно, – говорила она пьяным голосом. – Пойдем ко мне в „Фольксваген“.»

«Нет, спасибо», – как обычно вежливо и тихо отвечал он.

Мы с Дэшем хохотали до упаду. Будда нас тоже услышал.

Мы затихли, лежа лицом друг к другу. Мне было радостно, я изучала его расслабленные губы. Я спросила, был ли у нас только что секс.

«Что?» – улыбнулся он сконфуженно.

«Это был секс?» – спросила я. Все было так хорошо, легко, таким в моем представлении и должен быть секс, поэтому я действительно не была уверена.

Его губы улыбались, в темных глазах притаились смешинки. «Еще нет», – произнес он.

Празднование «Дней Тропы» было в самом разгаре, и я наконец оказалась в самом сердце сообщества «дальноходов». Ледяная Шапка заставлял меня идти на много миль впереди остальных – он теперь, должно быть, находился на севере штата Вашингтон, почти в конце пути, а может быть, уже закончил. Меня окружали люди, которые сделали выбор: стать бродягами на пять месяцев, идти с камнями в ботинках, спать на незнакомых полянах или прямо на корнях, постоянно в грязи. Всех этих незнакомцев объединяло решение взять свои игральные карты и бросить их на землю. Я поняла, что у всех были свои причины.

Но мы сейчас находились в тихом эпицентре. В нашей палатке. Вокруг нас пульсировал праздник, но мы несколько часов провели внутри, целуясь, невидимые в центре своей собственной бури. Мы оставались на этом месте под деревьями у реки Колумбия в течение трех дней, трех восхитительных ночей, но у нас не было секса.

Река Колумбия разделяет штаты Орегон и Вашингтон, которые соединяются Мостом Богов. Когда-то давно здесь был природный переход, созданный мощным сходом камней, но этот необычный мост разрушила вода. Сейчас Мост Богов представляет собой искусственный арочный мост.

Мы с Дэшем перешли через Мост Богов, держась за руки. В обе стороны пролетали машины, и металлический мост все время трясло. Наконец я шла с Дэшем.

Мы прошли заставу, но нам не пришлось платить. На северном конце моста за деревянным фруктовым прилавком стоял темный мексиканец и махал нам.

Мы подошли.

«Вы пришли сюда от Мексики?» – спросил он.

Я вся засветилась. Мы ответили утвердительно.

Мужчина протянул мне плоский персик, затем такой же Дэшу.

Позже, в лесу, я сказала Дэшу: «Это был Ягодный Человек». Я сказала это уверенно, как будто такое утверждение объясняло нечто важное.

«Хотя и дал нам персики», – ответил Дэш.

Все выглядело ярче, когда я шла с Дэшем. Он нашел специальные джинсы, аккуратно свернутые и лежавшие на земле, на которых десятки путников расписались черным маркером. Он их померил. Он смотрелся восхитительно, будто сошел с обложки модного журнала. Невероятно безупречно. Я не смогла сдержать глупый смех.

Мы расписались на них черным маркером, свернули и положили на место.

В первую совместную ночь на тропе я поставила палатку, а Дэш установил печку и приготовил макароны с сыром. Четыре месяца я питалась главным образом брикетами с мюсли, сыром и шоколадом. Я не купила печку и до встречи с Дэшем ела только холодную пищу.

Мы сидели у темного озера, воздух был прохладным, наполненным запахом тающего тертого сыра. Он вытащил из рюкзака темно-синюю жилетку и накинул ее мне на плечи.

Он протянул мне свою ложку, полную макарон с сыром, и у меня остановилось сердце.

В ту первую совместную ночь на тропе, лежа в палатке в лесу, он говорил мне, какая я красивая, а я, без косметики, покрытая грязью, уютно устроилась в его объятиях, и мне было очень легко на душе. Я могла быть той, кем была.

Повстречав Дэша, я встревожилась, но совсем не так, как обычно бывало. Он хотел, чтобы я хотела его, я это хорошо чувствовала.

Мы продолжали идти вместе к Канаде. Каждую ночь я ставила палатку; он готовил горячую пищу. Он все хотел разделить со мной, хотел делать меня счастливой. Я выполняла одну работу, он другую; это происходило само собой. Я увидела, насколько сильно отличаются наши отношения от того, что было у меня с Ледяной Шапкой. С Дэшем мы были маленькой семьей. Если мы оба будем делать то, что должны, мы выживем.

Он стал каждую ночь зажигать ароматическую палочку в тамбуре палатки, это был наш маленький ритуал. Дэш возился с печкой, разжигал огонь, поджигал благовония на грязном полу тамбура, чтобы добавить аромат в наш тихий вечер. Огонь – не необходимость для выживания. Огонь – это теплый уют. Благодаря огню возникла культура.

Иногда, когда небо было ясным, мы устраивали стоянку по-ковбойски, прямо на земле, под звездами. В одну из таких ночей я крепко спала, как вдруг в ночной темноте по моему лицу пробежал бурундук и разбудил.

Я крикнула: «Дэш, – и села. – Черт, кто-то по мне пробежал».

Он не ответил. Он был тих, как сама тишина, а затем вдруг подпрыгнул и стал меня щекотать, его быстрые пальцы бегали по моему лицу и телу, не останавливаясь. Я смеялась. Он тоже смеялся. У счастливых людей есть все, и они отдают все.

Мы с Дэшем бежали по тропе – вниз в яму, прыжок вверх, как на велосипеде. Начал моросить теплый дождь, а затем со всего неба из ниоткуда обрушился настоящий водопад. Потом вновь заморосило, поднялся горячий туман.

Дугласовы пихты и розовые цветы шиповника зависли в пелене дождя. Корни выступали, как круглые дверные ручки. Я повернула одну, чтобы открыть землю. Я промокла. Тяжелый от дождя воздух был теплым, а всего через две недели он замерзнет, и на землю выпадут плоские снежинки мягкого снега, скроют дорогу и сотрут мой путь. Было 7 часов, лес погружался в сумерки, и мы пошли быстрее. К ровной площадке, к лагерю и сну.

В висящем тумане и тишине я ощутила на запястье, в большом пальце и в правой брови сильный пульс, кровь стучала как барабан. В штате Вашингтон наступил сентябрь. Медведи и белки ели чернику и орехи, нагуливая вес, как их учили, как они будут учить своих детей. Они начинали накапливать жир, когда дни становились короткими, а утро кусалось морозом. Большая белка быстро пробежала вверх по толстому стволу, ее щеки были набиты желудями – запасами на зиму для детенышей. Я подмигнула ей. Я шагала по скользким корням, сдерживала равновесие, мне было грустно. Я подумала о маме: она поддерживала меня, как могла, давала мне все, но этого было недостаточно.

Мама обеспечивала тем, что считала необходимым – пищей, кровом и деньгами, даже уроками рисования, – но она не знала, что мне нужно было нечто другое, чтобы я расцвела.

Я не могу назвать то, что она не смогла мне дать, но сейчас, идя в тумане через густой зеленый лес, я чувствовала одиночество. У меня дергалась бровь. Мы резко остановились, чуть не врезавшись в людей.

Канадская пара, которую мы периодически встречали в городах и на тропе, возле их палатки в теплые вечера, остановилась и стояла. На вид им было года 22, оба были худые, высокие – из сельской Альберты. Похожи как двойняшки – мальчик и девочка. Оба поджарые, как ветки, и влюбленные. Они шли на юг, не в ту сторону, медленно. Девушка – я не могла вспомнить ее имя, а может быть, и не спрашивала – несла в тоненьких руках олененка. С глазами как темные фонарики. С тонкими ногами.

Я не могла отвести взгляд от его огромных глаз; это были глаза ребенка, но он болел и умирал. Меня это поразило. Он широко, но беззвучно раскрывал рот. Он казался существом из старой сказки братьев Гримм, в которой росли узловатые деревья с дуплами, а в них – гоблины, а ночь могла длиться полдня или всю жизнь. Было 12 сентября. Этот олененок родился слишком поздно.

«Мать бросила его», – сказала канадская девушка. Она была как кукла-марионетка, все ее тело состояло из длинных костей, она неустойчиво стояла на земле, ее руки, тонкие как палки, прижимали к телу олененка, от веса которого ее лопатки опустились. Острые кости девушки двигались и выпирали из кожи под неестественным углом, это был траурный танец костей под тяжелым грузом. Но олененок был жив. Он дрожал как трава на ветру. «Мы сидели и долго ждали, что она придет. У него идет кровь из копыта, у него заражение».

Она подняла его больное копытце. Оно распухло и было в два раза толще остальных трех, пушистое и розовое, из него вместе с бледной кровью сочился гной. Олененок дрожал. Канадская пара, стоя на коленях, несколько часов прождала мать олененка, отойдя от него на десять ярдов. Но она так и не вернулась. Они ждали еще, но это было безнадежно, и они забрали его.

«Ребята, у вас есть порошковое молоко?» Глаза девушки были красные, я поняла, что она плакала.

Мы не плакали, но нам было жаль. Я была опустошена. Мать оставила своего маленького олененка. Олененок был один с середины дня, может быть, дольше. Ему нужно было материнское молоко, он хотел пить. Сейчас он дрожал от истощения, его белки пожелтели, он был больше похож на выбеленный солнцем скелет птицы, который я видела в пустыне Мохаве, чем на детеныша, упитанного и ухоженного, который учится жить. Я не могла понять. Неужели мать не могла поухаживать за олененком пару недель, пока молодой организм не справится с инфекцией? Инфекция пройдет, когда срастутся сломанные кости. Эволюция подарила нам такую способность. Доброта закодирована в наших генах. Сейчас олененок был почти мертвым. Где его мать?

Мать должна подготовить себя к зиме, это так, и она копила силы, поддерживала себя; возможно, она не могла спасти раненого детеныша. Олени живут всего пять-шесть лет, меньше чем курицы, гораздо меньше того, сколько нужно человеческому детенышу, чтобы стать взрослой женщиной. И кто, боже, кто может быть готов к этому? Не моя мать. Ни одна мать на свете; спасать раненых – это не материнская задача. Матери запрограммированы обучать. Они не имеют возможности прислушаться к призыву и изменить свою программу. Матери знают, как вынашивать и кормить тех, на кого возлагают надежды, – они воркуют над детьми, с болезнью которых они могут справиться, они могут давать советы со знанием дела, они защищают от угроз, вызывающих страх. Но когда ребенок заболевает так, что мать не знает, как его излечить, она отказывается от него, потому что не знает, что делать. Все известные ей приемы не работают, она боится, и фактически, когда она становится настолько растеряна, что не видит надежды, она бросает его.

Мы пошли за доброй канадской парой назад, опять вниз и вверх, на юг. Совсем в другую сторону. Мы шли молча. Тропа пересекает грунтовую дорогу, мы вернулись к ней и пошли влево на восток. Как надеялись, к домам и молоку. Чтобы найти телефон и позвонить егерю. Мы знали, что он будет сердиться, потому что мы тронули олененка и забрали его.

Мы нарушили закон.

Олененок кричал слабым детским криком. Он плакал, как мой новорожденный племянник Бен, когда ему нужна была мама. Я представила его, маленького Бенджамина, одного в тумане, требующего маму. Я не могу даже представить, как бы он испугался. Ему нужна любовь и теплые объятия, или объяснения, почему его оставили. Его можно было спасти. Он не умер.

Я заговорила: «Держу пари, они пришлют вам фотографии. Когда ему станет лучше, и он будет бегать у них по двору. Ему станет лучше, и они будут присылать вам фотографии по мере его взросления».

Олененок писал темной желто-коричневой мочой, очень долго. Под ноги моей новой подруги.

Ее бойфренд, как фокусник, вытащил яркую бандану из своих бесцветных штанов – раз! отлично! – и обтер свою шатающуюся девушку. Он промокал ею сверху вниз, до самого паха.

«Так лучше», – сказал парень. Он хотел помочь. «Это хорошо – это значит, что у него в организме осталась жидкость», – его щеки зарделись. Он повернулся к нам с Дэшем: «Он уже второй раз писает».

Второй раз. Мой новый друг был так добр!

Запах остался, мускусный и крепкий. «Это хорошо», – сказала я. Если бы я была одна, я бы здесь не оказалась. Мне не хотелось – мне не хотелось этого знать.

Мы снова пошли, быстрее. Я старалась не видеть, как закрываются большие глаза олененка. Его постоянная дрожь сменилась содроганиями, которые становились все реже и реже. Каждый крошечный мускул в его детском теле напрягся – у меня появилась надежда! – мы все затаили дыхание, но детеныш умер у нее на руках. Он обмяк. Обмяк. Его глаза оставались открыты, огромные черные шарики, единственное отражение прожитых им детских дней. Он оставался красивым, но он был мертв. Он заслуживал жить, пожить всю оленью жизнь. Мне стало интересно, мог ли он бегать.

Мой друг встал на колени, положил его посреди сырой твердой грунтовой дороги. Где не было грязи.

Я тоже встала на колени.

«Он не умер», – сказал Дэш. Он разогнулся, встал прямо и сделал шаг. Он хотел это подчеркнуть: «Он не умер».

Я поверила ему. Трудно было не верить Дэшу, я хотела ему верить. Теперь и Дэш сел на корточки, встал на колени; этот мужчина, мой мужчина, склонился над олененком. Он искал пульс – его пальцы бегали, он был слишком молод, чтобы это понять, он отчаянно надеялся, что они нащупают пульс. Глядя на то, как отчаянно бегают его руки, как дрожит его отогнутый мизинец, как он умолял, чтобы сердце забилось и чтобы все закончилось хорошо на этом отрезке пути, я влюбилась в его сильную и благородную надежду.

«Он не умер», – снова объявил он. Это было единственное, что он говорил. Лицо Дэша находилось в двух дюймах от олененка. Глаза олененка были пустыми.

Дэш больше ничего не сказал. Он разогнулся, встал прямо, прошел футов 15 от дороги и зашел в сырой лес. Мы все пошли за ним. На земле лежали старые листья, сырые и давно опавшие, цвета мокрых волос Бенджамина, вынутого из ванны. Дэш раскачивал большой булыжник – назад, вперед, снова назад, – большой, как детская кроватка, и холодный. Он вытащил его из земли, толкнул и откатил на пять футов в сторону. От камня осталась яма глубиной в фут.

Он рыл землю пальцами.

Я ощутила огромную потерю в своей теплой груди. Моя мама, мое тело, моя кровь и жизнь: все исчезло. Глаза матери – пустые. Она не слышала. Она хотела, чтобы я хранила изнасилование в своем теле, как темную жемчужину, а тем временем эта тайна росла, пока мне не стало тесно, пока она не захватила меня полностью, как обычно и случается с секретами. Секреты становятся ложью. Я несла эту ложь в каждом своем шаге и стыд от лжи. Пустые глаза матери. Они даже не смогли заплакать из-за меня, из-за моей потери. Ее способность любить меня так, как я хотела, прошла, как и мое детство. Я была ее девочкой, Девочкой-куколкой, кровоточащей, нуждающейся в ней – когда-то, но не сейчас. Сейчас у меня был Дэш. Чтобы исцелить меня. Чтобы сильно любить меня.

Снова полил дождь – я не заметила, когда он стал таким сильным. Дэш взял на руки олененка и положил его в вырытую в земле яму, в могилу. Затем он поворачивался от могилы к насыпанной земле, к камню, от могилы к камню, чтобы заполнить яму и похоронить олененка; он прикатил на могилу самые большие камни, которые сумел найти, инстинктивно следуя церемонии наших предков, сохраняющей священное тело.

Мы трое могли только смотреть.

Сумеречные тени поглотили деревья, смешали вечнозеленый лес с небом черными мазками, которые казались крышами без домов и напоминали силуэт склонившейся женщины. День заканчивался. И этот поход заканчивался тоже. Я это знала и чувствовала.

Через неделю большими сугробами ляжет снег; земля замерзнет, все станет белым, койотам и гризли будет трудно ходить. Олененок будет мирно лежать мертвым, хорошо захороненный, защищенный Дэшем от осквернения.

В лесу была ночь. Он теперь шагал по дороге обратно на запад, к верной тропе, идущей на север. Мы шли за ним. Канадский парень целовал свою девушку. Вновь закапал дождь, и мне показалось, что я вижу немного черного неба сквозь туман. Лежа ночью в палатке, я поняла, что все еще плачу. Дэш спал, обнимая меня во сне, как делал многие часы до этого.

Поздно вечером, в темноте, я не могла заснуть и спросила Дэша: «Почему ты отправился по тропе?» Мне, наконец, нужно было услышать его историю.

Он мне рассказал историю об оленихе. «Когда я был ребенком, олени ходили по тропинке за моим домом, сотни оленей, каждый вечер. Я один раз бросил в оленя сосновую шишку и попал. Их было так много, что я не мог промахнуться. Звук был слабый, закричали немногие. Они убежали от меня».

«Это – вся причина?» – я пыталась рассмотреть его в темноте, но не могла.

«Та мать олениха была такая большая, мощная».

«Это – единственная причина?» – снова спросила я.

Он рассказал мне историю о том, как внезапно оглох на одно ухо.

Он впервые осознал, что его тело не постоянно; оно могло его подвести. Я вспомнила тот момент в пустыне, когда у меня засыхали глаза, и я с ужасом осознала, что не бессмертна; я поняла.

Джейкоб смотрел, отвернувшись, на вращающиеся синие и красные огни машины «Скорой помощи». Я сидела молча. В темноте проходили минуты, слезы падали мне на колени, на пальцы рук, стекали к запястьям; я чувствовала свою уязвимость. Я была пуста, как выкопанная яма. Я хотела исчезнуть, хотела, чтобы меня вымарали, как досадную опечатку, чтобы меня поглотил падающий снег, заполнявший мне рот. Джейкоб посмотрел на меня и сказал: «Хочешь, чтобы я его побил?»

Тогда, после ожидания, после крушения и катастрофы, я лишь сказала ему: «Нет».

Я хотела, чтобы Дэш увидел, как меня ранили, и еще я хотела, чтобы он увидел меня.

Я глубоко втянула воздух и медленно выдохнула. Я прижалась губами к его шее. Я сказала, что на вторую ночь на первом курсе колледжа, еще до начала занятий, до того, как я успела снять цветную бирку из бумаги для поделок с двери моей комнаты, меня изнасиловали.

Он не вздрогнул. Он не спросил меня: «Как?» Он не спросил, почему я осталась наедине с парнем и как все произошло. Он не спросил ничего. Он почти ничего не сделал, но сделал все то, что не сделал ни один из тех, кому я все рассказала: он повернулся и раскрыл объятия. Его реакцией стало совершенно искреннее сострадание.

Я прильнула к нему.

Он обнимал меня. Я сильнее прижалась к нему.

Когда моя голова тяжело лежала на его груди, я была уверена, что он не видит моего лица, мои щеки растворялись в его теплой дышащей груди, я тихо сказала: Я люблю тебя.

На этот раз эти слова имели для меня совершенно другой смысл.

Глава 19

Руководство по исцелению для путешественников

Уитмен – мой папочка.

Лана Дель Рей

Слово после слова после слова – это сила.

Маргарет Атвуд

Когда женщина говорит правду, она дает возможность открыться правде вокруг нее.

Адриенна Рич

Сочинительство – это способ зарабатывать на жизнь безумными мечтами.

Дневник Дикого Ребенка на ТТХ

Сочинительство – это путь.

Затаив дыхание, мы шли среди облаков над зелеными долинами в заросли черники, их кустистые поля блестели от росы. Ягоды были спелыми и сочными; я сгребла сверкающий куст, и в мою ладонь упала половина ягод, по которым я провела рукой. Я втянула их ртом, как это делают голодные медвежата. Я улыбнулась. Мы глубоко погрузились в мягкий белый сосновый лес.

Он говорил о нашем будущем, о наших спусках на лыжах в горах Колорадо. На свое 20-летие я буду хозяйкой вечеринки в стиле 1920-х годов; мы будем жить вместе в солнечных горах или в узком доме в Гринвич Виллидж. То, как он говорил «наше будущее», каким он его представлял, было волнующе. Он безапелляционно говорил «когда мы», будто план уже был готов.

Я хотела его выполнить.

Он часто говорил о сумме, которую ему надо скопить, прежде чем уйти с работы. «У каждого свои потребности, – сказал он. – А количество необходимых денег зависит от того, кто ты».

Я не совсем его понимала. Я спросила: «И какая твоя сумма?»

Он ответил без паузы: «Пять миллионов баксов».

Я сказала, что это много. Я думала, что он еще слишком молод, чтобы начинать задумываться о жизни после работы.

Мы пели дуэтом, довольно скверно: «Я и ты, я думаю, я думаю о тебе днем и ночью, правильно думать о том, кого ты любишь, и держать ее (Я пела: „его“!) крепко…» Мы купались голышом в красивых чистых озерах; они были обжигающе холодными; мое тело просыпалось.

Он приготовил утренний чай, в ярком дневном свете пар кружил как тени пламени. Снега не было; не было деревьев, изуродованных пожаром.

Каждый вечер я обустраивала наш дом; это было легко. Мне было спокойно и легко, мои способности совершенствовались – я молча туго натягивала палатку под шуршащими соснами.

Плодородная земля была в цвету. Когда мы шли к Канаде по более безопасной местности, я чувствовала свою силу и красоту, что раньше казалось мне недосягаемым. Я ощущала себя красивой. В лесу было сыро и пахло невидимыми садами.

Я влюбилась в первый раз. Мой мир обеспечивал меня сполна, потому что я, наконец, научилась доверять ему.

Я ощутила блаженство в Вашингтоне, физическое и эмоциональное. Я ела чернику, чувствовала свою красоту и сама наконец контролировала себя. Чувствуя смену сезонов, я менялась сама.

Мили, пройденные нами вместе, были красивыми.

Мы шли молча. Тропа шла вверх, и мы вышли из леса на невзрачный хребет, белый и сырой.

Появилось несколько горных овец, возникших из густой пелены низкого тумана. В этой местности легко можно было подвернуть ногу, падение оказывалось смертельным. Мы поднимались к хребту Найфс Идж, словно трос натянутому сквозь небо и стремительный ветер. Подойдя ближе, мы почувствовали опасность падения. С восточной стороны зияла пропасть в 30 футов, на западе – 1200 футов воздуха до скал и верхушек деревьев.

Мои волосы, сбившиеся в клубок, распустились, длинные кудри обвивали лицо. Голос звучал, как катящийся камень, и почти не был слышен на фоне сильного дождя и ветра. Холодный дождь бил по щекам и шее, и я дрожала. На мне была вся моя одежда, но руки были открыты; живот мерз. Смотреть было трудно: если я полностью открывала глаза, их жалил ледяной дождь. Все вокруг было таким белым! Я подвернула левую ногу и поцарапала правую лодыжку.

Мы пересекали ледник по белому снегу в белом воздухе – высоты, с которой мы боялись упасть, теперь не было видно. Мы шли по каменному полю в тумане, а под снегом был наст. Я плохо видела и дрожала не переставая.

Вдруг Дэш поскользнулся и упал вниз на 12 футов. Слезы замерзли на моих холодных щеках.

Я заплакала из-за Дэша, потому что испугалась, что он сломал ребро или получил сотрясение мозга.

Я выбралась из камней в заледеневшие горные кустарники – к нему. Он был на ногах и говорил, что в порядке. Он сказал, нам надо разбить палатку. Я слышала его слова, но не могла ответить, потому что рот меня не слушался. Я просто кивнула, закрыла глаза и прижала локоть к хрупким замерзшим ресницам, ставшим стеклянными. Несмотря на слепящий ледяной туман, мы спускались вниз, все время вниз, и молились, чтобы не поскользнуться. Мы обнаружили островок из сосен – это были единственные деревья здесь; они прицепились к этому скользкому каменистому склону. Среди деревьев была ровная земляная площадка. Сто лет назад ветер занес несчастные семена на этот склон, они нашли это место и таким образом спаслись. Они в отчаянии упали на ровный земляной островок размером десять на десять футов и проросли. Четыре изогнутых дерева, как сказочные колонны в доме, они нас спасли, дали нам место для укрытия. Здесь мы могли разбить палатку. Хорошая земля с выступающими корнями.

Дэш установил палатку, пока я, все еще дрожа, открывала и закрывала рот и прижимала руки к животу. Пока я ждала, Дэш советовал мне попрыгать. Но я не могла.

Он залез в мой спальный мешок.

Я не спросила, почему – я не могла говорить.

Он сказал, чтобы я разделась и залезла туда же, к нему в узкий мешок. Я тряслась. Я билась, как будто была в огне, как будто огонь поглощал меня, но больно не было, словно я сильно напилась. Я стянула промокшую футболку. К моему удивлению, это мне удалось. Я забралась к нему в мешок и обмякла. Посмотрев на свои ногти, я увидела, что они посинели.

Я согрела руки у него на животе, а щекам стало тепло от его шеи.

В ту ночь он чуть не замерз, согревая меня.

Я согревалась. И уже любила его.

Мы проснулись утром на снежном склоне, точно не зная, где были и где проходит тропа. Я позвонила отцу по спутниковому телефону и передала трубку Дэшу. Они вдвоем составили для нас маршрут – вниз к горному поселку.

Мы спускались по крутому горному склону, стараясь больше не поскользнуться и не упасть; временами он хватал меня за руку, чтобы сохранить равновесие. Мы шли вдвоем по склону; нам было еще холодно, но мы начинали согреваться. Снега стало меньше, на всем пути вниз по тропе была галька. Мы были живы и согрелись, и шли вместе по этому красивейшему миру. А затем – слава богу – вернулись на твердую тропу.

Мы спускались быстро и к полудню оказались в лесу с лужайками. Я протянула руку и пальцами дотронулась до внешней части руки Дэша. Он замедлил ход и остановился. Я хотела этого мужчину. Я хотела быть с ним вечно. Я ему об этом сказала. Он поцеловал мои губы, когда я говорила, а потом холодную ладонь.

Мы шагали вместе, обнимая друг друга. Затем, в десяти шагах от тропы, мы легли на холодную густую траву, сняли изношенные до дыр футболки и нижнее белье.

Я боялась и была напряжена. Я подумала о том, что у меня несколько раз был секс. Один раз – с Джуниором, когда я сопротивлялась. В лицо ударил жар. Я была в панике. Все же он этого хотел. Я тоже хорошо знала, что этого хочу. Мне было немного больно – я лежала на траве, было холодно, но я вся горела, сердце стучало, билось о стены внутри. Я была, как молекула кислорода при нагреве, в хаотическом состоянии.

До этого от секса мне всегда было больно. На этот раз тоже была боль, но меньше, чем раньше – переносимая. Боль отступала перед наслаждением. Я почувствовала облегчение, потому что секс до Дэша вызывал лишь боль. У меня никогда не было секса с одним и тем же мужчиной больше одного раза, но я знала, что теперь все изменится.

Впервые у меня совсем не было крови.

Затем к нам подошел Пол из Мичигана, увидев нас среди деревьев на зеленой лужайке. Мы замерли. Его шаги глухо стучали, потом ускорились; он уходил.

Дэш сказал, что счет 0:1 не в нашу пользу.

Я лежала на боку на прохладной земле, чувствуя его жар. Мое сердце выпрыгивало из груди, а чувство стыда быстро исчезло – мне было все равно, кто нас видел. Я была счастлива. Я целовала его.

Он помазал мое лицо солнцезащитным кремом, там, где я забыла. Он сказал, что у меня самый классный носик.

«Что?» – спросила я.

«У тебя маленький нос. Это очень красиво». – Казалось, он не шутил.

Я почувствовала себя так, будто никогда не видела своего отражения в зеркале.

Он водил по моему лицу гладкими пальцами, которые пахли лагерем и Мысом – моим детским летом. Совсем не важно, что нас увидели такими. Мне было важно лишь то, что мы – вместе.

Я начинала любить внимание, которое он мне оказывал, запах его кожи. Мне было легко и безопасно с ним. Дэш принял меня, сделал меня более уверенной. Я рассказала ему, что была изнасилована: он меня обнял. Я чувствовала, что могу рассказать ему все, и он все равно будет меня любить и понимать. Я никогда не встречала такого, как он. Я была в хороших руках.

Мы лежали вместе в тишине под навесом из высоких шуршащих деревьев. В тот холодный вечер на земле, при ясном солнечном свете, он не останавливаясь гладил руками мое тело.

Мы уходили от тропы в лес и все время занимались любовью; занимаясь любовью, он мазал меня солнцезащитным кремом там, где я пропустила. Это стало нашим ритуалом.

Зеленый город Траут Лейк известен белыми ламами; они бродят здесь по бесконечным полям черники. Мужчины собирают ягоды в белые ведра. Ягоды в большом количестве стоят на полу универсама. На автозаправочной станции продают «Лучший в мире молочный коктейль с черникой», и в кофейне на другой стороне дороги – тоже.

Ни в маленькой городской гостинице, ни в мотеле не было мест. Женщина в универсаме, в котором все, кроме черники, было чрезвычайно дорого, рассказала, что предприниматель из Лос-Анджелеса, ставший буддийским монахом, открыл в городе монастырь, и иногда путешественники останавливаются там. Она позвонила ему насчет нас. Через 15 минут он подъехал в новой блестящей белой «Эскаладе». Мы проехали еще мимо нескольких черничных полей, где другие мужчины собирали ягоды. За ними стояли горы, позолоченные солнцем; было красиво.

В тот день мы молча медитировали в храме, а затем забрались по винтовой лестнице в нашу спальню. Мы занялись любовью, хотя у меня были месячные, и, перекатываясь друг через друга, оставляли пятна крови на белых полотняных простынях.

Дэш отмывал пятна отбеливателем, пока я гуляла с монахом, собирая зеленый горошек и капусту в монастырском органическом огороде, чтобы приготовить обед. После еды мы с Дэшем стали убирать со стола. Я призналась, что никогда еще не мыла посуду. Я покраснела; я боялась, что он сочтет меня ребенком.

От воды, которую включил Дэш, шел горячий пар. Он улыбнулся и сказал: «Я сорвал тебя недозревшей».

В тот вечер мы мыли тарелки вместе.

Спускаясь по хребту одним прохладным утром, Дэш рассказал мне реальную историю о феномене миграции в тропики: молодые мужчины уезжают в Таиланд и беззаботно живут там на скопленные деньги. Благодаря ценам в Таиланде они становятся богачами: могут нанять девушку, которая будет мыть им тело, пока они стоят под душем на пляже. Массаж стоит всего один доллар.

Я поинтересовалась, что он хотел мне этим сказать. Я спросила: «Это то, чего ты хочешь?»

«У них размягчаются мозги, – ответил он. Он состроил идиотскую гримасу, – они гниют». Он сменил тему и рассказал мне о своей прибыльной работе в Нью-Йорке. Ему много платили за расчеты вероятности различных природных бедствий и определение величины страховки в этих случаях.

Затем он сказал, что на самом деле ему интереснее узнать, чем займусь я. Он хотел показать мне заповедные купальни в речных ущельях Итаки в северной части штата Нью-Йорк, где он изучал математику. Он хотел взять меня с собой на ледники в национальном парке «Уотертон Лейкс» на Тропе Великого континентального раздела в Канаде; он сказал, что там они красивее, чем на американской стороне. На американской стороне находился Ледниковый национальный парк, известный своей красотой. Мы съездим туда вместе на машине; это слишком поразительное место, чтобы ехать туда одному. Он хотел мне рассказать все о своих планах, показать все красивые места, которые он обнаружил. Мы говорили о том, куда мы можем отправиться вместе в конце сентября. Мы даже не спрашивали друг друга, хотим ли мы путешествовать вместе; все было решено.

Я рассказала ему о Колорадо, где я жила до похода по тропе, о горах, красной глине и запахе сырой речной грязи, о грозах и облаках пыли. О том, как снежная гора Пайкс Пик казалась прочным замком из слоновой кости. Мы вместе пойдем туда на лыжах. Он бегал на лыжах в Корнелле. С ним мне не будет страшно.

Казалось, он заинтригован и рад.

Он сказал мне, что всегда хотел жить в Колорадо – Ко-ло-радо.

Я подумала, что мне посчастливилось жить там, куда он всегда хотел попасть. Куда бы я ни поехала с Дэшем – везде будет хорошо, потому что я буду с ним. И я все же любила Колорадо Спрингс. Я всегда любила его красоту, я сохранила свои детские воспоминания. Горы Блаффс, красная каменистая почва, я не знала лучшего места: я могу туда вернуться, даже одна. Я поняла, что могу. В этот раз там не будет плохо, у меня был иммунитет.

Я больше не бежала от боли, изнасилования. Я устала убегать. Я чувствовала свою огромную силу.

Джуниор казался аутсайдером. Джуниор не связан с моими воспоминаниями о Спрингс, он казался не связанным с Колорадо. Я поняла, что не важно, где он был. Он не заразил весь штат. Мне не от чего было бежать. Я действительно любила Колорадо Спрингс. Это был мой детский Эдем, ничто не могло убить эту любовь.

И впервые на тропе я начала испытывать радостное возбуждение от возвращения к жизни до ТТХ. Я вернусь в Колорадо Спрингс – с Дэшем. Я видела, что я еще люблю то место. Я улыбнулась, представив, как мы целуемся при зимнем холодном свете в нашей просторной комнате; тусклый свет окрашивает деревянный пол, а метель окрашивает мир вокруг в белый цвет. Высоко в горах на континентальном разделе Северной Америки мы живем в нашем доме со стеклянными стенами.

Я начала испытывать желание после мечтаний о нашей совместной жизни.

Однажды Дэш прямо спросил меня о маме: «Чем она занимается?»

Я многое еще не рассказала Дэшу. Я сама не контролировала свою жизнь. В ее тени я была безмолвна, тень. Мы все хотим быть собой, иначе мы будем чувствовать себя как на цепи в ловушке, не имея возможности контролировать свою жизнь. Во многом я чувствовала себя именно так.

Но сейчас я ничего не могла рассказать об этом. Ни один ответ не мог содержать что-либо близкое к правде о маме. Мысли о ней были совершенно хаотичными. Я не знала, как рассказать ему, что мы всегда были вместе с тех пор, как я себя помню. Я ему ответила просто: «Она юрист».

Юрист.

В каком-то смысле весь мой поход по тропе был ответом на вопрос, чем занимается моя мать. Всю мою жизнь она занималась тем, что убеждала меня: я не способна нести ответственность за свою жизнь и позаботиться о себе, и поэтому всегда должна быть с ней.

Я рассказала Дэшу о том, как мой папа часами проводил время наверху в моей старой комнате, он всю свою жизнь писал. Он написал более десяти романов, я уже не помню точное число. Мне разрешили прочитать только «Резьбу по парте», «Город детей», «Игру для всех». Это были немногие книги, написанные им для детей. Он говорил, что не хочет, чтобы его редактировали, и пишет для себя. «Вы же не спрашиваете тех, кто учится играть на пианино, почему они не выступают в „Карнеги Холл“.» Он учился писать книги. Он никогда не отправлял их в редакции и не пытался опубликовать. Я рассказала, с каким воодушевлением отец иногда уходил писать.

Дэш сказал: «Он похож на тебя».

Хотела бы я, чтобы отец видел то, что видел Дэш.

Я поняла, что дикие планы Дэша никак не связаны с моим сочинительством. Он в это совсем не верил, потому что я ему еще ничего не показывала.

Я хотела показать ему, как велики были мои возможности, прочитать свои рассказы и письма из моего ежедневника, чтобы он увидел, насколько блестяще я могла писать, как в некоторые моменты видел отец: я была писателем.

Если мне захочется, чтобы и Дэш это увидел, мне в конце концов придется показать ему.

«Какой у тебя отец?» – спросила я его.

Он поцеловал меня; сквозь счастливые поцелуи он прошептал: «Он физик».

Когда я спросила его о матери, он сказал только: «Равнодушная».

Мне было интересно, что за истории скрыты за этими ответами.

Мы с Дэшем спустились к городу Пэквуд в Каскадных горах. Моросил дождь, небо накрывало землю, словно одеяло белого тумана. Мы перебрались через стволы больших деревьев, упавших во время горных бурь. Они были толщиной в семь или девять футов, корни у основания были как сплетения веток, но хрупкие. На них еще держалась старая сухая земля. Мы были изменившимися лесными созданиями.

Мы падали снова, и снова, и снова на другой стороне, приземлялись, приземлялись на мокрую землю, похожую на темно-зеленую глину. Мы дольше перелезали через стволы, чем шли вперед по тропе.

В моем представлении они были наружными стенами кроличьих домов, порталами в мир лесных существ.

Эти северные леса были мне знакомы по снам и старым историям, которые мне рассказывали на ночь. Это был настоящий реликтовый лес.

Когда я была маленькой, перед сном мама читала мне рассказы Длинноухого Дядюшки Уигли, действие которых происходило в фантастическом мире в лесу. Красивые старые иллюстрированные книги с обложками из ткани – светло-синими, пурпурными, светло-коричневыми.

Дядюшка Уигли был стареющим «кроликом-джентльменом», постоянно мучившимся ревматизмом. Обитатели леса работали и играли. Но они страдали от лесных «плохих парней» – диковинных зверей, которые стремились откусить ушки Дядюшки Уигли. Но, несмотря на всю их силу и злобу, слабому старому Дядюшке Уигли всегда удавалось сбежать.

Я любила книги о Великом Брайене – истории о приключениях двух братьев, обманывавших других детей и запрыгивавших на поезда – совсем бесшабашные парни. Я с радостью слушала, как мама читала «Домик в прериях», очарованная рассказами Лоры о том, как ее семья сплоченно преодолевала суровые зимы и ураганы. Их изобретательность удивляла меня. Казалось, выживание было игрой, в которую они всегда играли всей семьей.

Но истории о Дядюшке Уигли были моим любимым миром, в который я погружалась, засыпая.

Мы с Дэшем спустились в Пэквуд между реликтовыми деревьями, которые вздымались надо мной и проросли в меня.

Когда мне было 8 лет, мама дала мне «Путешествие в лесу» – правдивую историю человека, который пытается пройти от Джорджии до Мэна по Апаллачской тропе.

Я чувствовала, как сырая земля хлюпает у меня под кроссовками, оставляющими на ней отпечатки.

Сам Пэквуд оказался сырым зеленым городом в сыром зеленом лесу в лесной долине в центральной части штата Вашингтон.

Мы взяли гамбургеры и коктейли в салуне «Голубая ель»; больше посетителей не было, и официант спросил, чем мы занимаемся в «реальном мире», если можем позволить себе шесть месяцев идти по тропе?

«Мы в реальном мире, – ответил Дэш, утверждая, а не отвечая. Он был раздражен: – Это реальная жизнь».

Официант, человек старше нас с совершенно белыми волосами, посмотрел на меня; я покраснела из-за Дэша. «Я еще студентка», – сказала я тихо и подумала, так ли это.

«Я занимался финансами, – сказал Дэш; он говорил очень громко. – Я ушел в отставку».

Таков и был его план. Он часто говорил о вложении денег и о том, что мечтает быстро сорвать свой 5-миллионный куш – но он его еще не получил. Уйти в «отставку» было как-то рановато. Ему было всего 29 лет, и у него не было достаточно денег, на которые он мог бы жить без работы. Он не работал, у него не было работы, на которую он мог вернуться после маршрута.

У него не было плана после окончания тропы. На самом деле он не знал, куда отправиться. Он выглядел потерянным. Его реакция выдавала его неуверенность.

Я чувствовала себя с ним в большей безопасности по разным причинам: он был старше, уверен в том, чего я всегда боялась, но при этом чувствовалась его сдержанность. Он явно нервничал из-за нашего возвращения в прежний мир, но я начинала ощущать радость. Я была готова.

Впервые я не боялась.

На следующий день рано утром я отправилась в городскую библиотеку Пэквуда, чтобы распечатать свои эссе и дать их прочесть Дэшу. Я проверила электронную почту; папа прислал фотографию «из дальнего прошлого» с припиской, что она «отличная» и до сих пор ему очень нравится.

Я просмотрела снимок. Это была фотография моего старого рисунка с Животными Предками, существами, от которых, как я себе представляла, мы произошли; все они улыбались. Они уже выцвели, были почти невидимы, но я помнила цвета фломастеров «Мэджик Мапкер», которыми их рисовала. У одного Человеческого Существа были очки и курчавая борода. Оно изображало моего отца.

Отец писал: «Прошу тебя всегда помнить, что я люблю тебя очень сильно, и все мои упущения в отношении тебя вызваны инертностью моего мышления, а совсем не тем, что ты сделала или сказала… Я надеюсь (и стремлюсь к этому), что когда-нибудь, довольно скоро, мы будем чудесно дружить как отец и дочь».

Меня поразило это послание. Распечатывая эти слова отца, зная, что они мои навсегда, я почувствовала себя сильнее. Меня сильно любили. Я была богата.

Он понимал, что отсутствовал, – теперь будет иначе. Он обещал мне. Я увидела новую надежду – для отца и для себя – стать более равными. Может быть, на этот раз мы сможем стать друзьями.

Сердце разрывалось от мысли, что мы можем подвести людей, которых любим больше всего на свете, даже не представляя этого.

Я подумала: «Я еще молода. Еще не поздно».

Я не разговаривала с братом Джейкобом после Высокой Сьерры. Наша последняя беседа по телефону состоялась давно, когда наши пути с Ледяной Шапкой разминулись, и я оказалась одна. Меня очень утешила его история о первой и потерянной любви; для меня много значило его понимание. Мы легко могли понять друг друга на языке любовных переживаний.

Я скучала по нему. Завершение маршрута по Тропе Тихоокеанского хребта в некотором роде стало возможно благодаря проявленной братом заботе – я помню, как важен был он для меня. Мы вместе разделяли наше детство, спагетти с мясным соусом, клички домашних животных, секретные шутки, приключения в нашем дворе под красным каноэ. Игра, которую мы придумали, называлась Чудовище.

Я помню, когда я ходила в детский сад, а он учился в пятом классе, он хотел, чтобы я изучила испанский язык, чтобы у нас был свой общий язык, который бы не понимали наши родители, – секретный язык. Но где-то в нашем детстве в фундаменте нашей связи образовалась трещина.

Мы росли вместе, и мне было печально видеть, что мы стали чужими.

Я очень хотела рассказать ему, какими утомительными, но радостными были мои дни на тропе; я нашла в себе красивую силу, легко проходя теперь по 30 миль в день. Днем я много шла, а вечером до глубокой ночи писала, чувствуя себя ребенком, наяву играющим в первопроходцев; я была молода и полна ожиданий. Порвав с матерью, скорбя по потере нашей сладкой любви, я нашла утешение в брате, профессиональном игроке в бейсбол. Хотя у нас разошлись пути, наши дороги шли параллельно, и обе были чудесными; знать, что он тоже усердно трудится, много значило для меня.

Я залезла глубоко в рюкзак, где лежали мои ценности, где я хранила его фотографию. Я пронесла ее через весь путь. Когда я нашла фото, я увидела, что оно стало белым и потерлось по краям, оно испортилось при трении о мои водительские права. Теперь его лицо было трудно рассмотреть.

Я любила его очень сильно, и он тоже сильно любил меня.

В растворившемся облике Джейкоба я увидела, что многое натворила, чтобы испортить отношения с братом, больше, чем я когда-либо признавалась себе.

Я знаю, что это было несправедливо с моей стороны и неразумно, но я сильно сердилась на Джейкоба еще до его реакции на изнасилование. В 13 я обиделась на него, когда он уехал в округ Колумбия учиться в колледже. Я злилась, потому что он хотел быть со мной не так сильно, как я хотела быть с ним. В результате я первая увеличила дистанцию между нами.

Я была сдержанна, я грубила; мы общались все реже и реже. Этот порочный круг начался задолго до той ночи, когда меня изнасиловали.

Я надеялась, что у него все хорошо. Мне было интересно, как ему играется в бейсбол после того, как он уехал из Ньютона, завел ли он там дружбу с кем-нибудь – с тренером или с замечательным игроком в своей команде. Находил ли он свое занятие полезным, обещающим и радостным, и не боялся ли он того времени, когда это закончится. Я надеялась, что он знает, что его сестра думает о нем, надеялась, что он ищет смысл и красоту, о которой мы, очень счастливые, мечтали в безопасной тиши нашей лужайки. Мне очень хотелось это узнать.

Я позвоню ему из Канады.

Я взяла свое эссе и пошла на встречу с моим любимым мужчиной в кафе, все еще не отошедшая от потрясения. Я широко улыбалась. Он сразу отложил то, что до этого читал. Наконец он читал то, что написала я. Мнение Дэша было необходимо и имело большое значение. Я ему верила. Я хотела, мне было нужно, чтобы ему понравилось.

Я даже не могла смотреть на него, пока его глаза скользили по строчкам моего произведения. Оно было о том, как я пересекала Высокую Сьерру. На всякий случай я пропустила Аспен Мэдоу, деревянный указатель и ранчо на Тропе Мьюра с доброй Бонни, написав вместо этого так, как будто шла совсем одна: я надеялась опубликовать это эссе в «Зер энд Бэк Мэгазин» в Колорадо и не хотела, чтобы, прочитав его, люди стали отправляться в Высокую Сьерру неподготовленными, веря, что им также помогут на ранчо.

Когда Дэш закончил читать, он объявил, что ему стало легче: «Это невероятно. Дикий Ребенок. Ты чертовская писательница».

Я почувствовала пьянящий трепет. Он разглядел во мне гения.

Он назвал меня писателем; я, черт возьми, была писателем. Он увидел во мне то, что я хотела, и другие тоже увидят. У меня от радости голова шла кругом.

Я вышла наружу, чтобы Дэш не слышал, и позвонила домой в Ньютон по спутниковому телефону. Я рассказала, что встретила мужчину, который собирается поехать со мной в Колорадо.

Дэш об этом никогда не говорил, так что технически это была ложь, но я знала, что так и будет. Мы были дрейфующим островом. Мы могли отправиться в любое место, у нас не было ни работы, ни уз, ни ответственности, ни друзей, но у нас были деньги. У нас совсем не было плана, но я чувствовала только радость.

Родители ответили мне. Отец сказал: «Довольно дикое место, чтобы кого-то встретить». Я могла представить, как смеются его глаза.

Мама сказала: «Ты как будто влюбилась».

Когда мы выходили из города, дождь лил стеной, размягчая тропу. Мир светился серым светом. Мы с Дэшем перекрикивали ливень; он спросил: «Что дальше?», а я ответила: «Думаю вернуться в школу». Он сказал, что мы должны попасть в Канаду до снега: «А затем ты напишешь книгу».

Я хотела расцеловать его. Небо было как белый дым с пятнами черных верхушек деревьев. Нас заливало, но я была настолько счастлива, что не могла говорить. Тропа представляла собой поток грязи, мы шлепали по ней. Вкусно пахли хвойные деревья – смолой и оструганным деревом.

Затем Дэш спросил мое настоящее имя. Я наполовину солгала и сказала: «Деб», но затем добавила настоящее.

Я тоже спросила его имя. Он сказал, что его зовут Джастин Матис, и мне понравилось, как звучит его имя.

В тот день мы встретили на тропе незнакомца, и когда он спросил, чем я занимаюсь, Дэш ответил за меня: «Она – великий писатель».

Было поразительно – он использовал те же слова, что и отец, когда хотел поддержать меня, называя меня тем, кем я хотела стать. Он так просто заявил о том, что мой отец увидел много лет назад: что я была талантлива. Я мечтала, чтобы папа хотел взращивать во мне этот талант так же, как он хотел сделать великим Джейкоба.

Сквозь оглушительный ливень я прошептала: «Я не уверена». Моих сомнений не было слышно.

Ливень стих и превратился в моросящий дождь, а затем остался лишь туман.

Дэш сказал, что я много могу заработать писательским трудом. Его дикая вера в меня казалась сумасшедшей.

По ночам в палатке я писала. Дневные мысли срастались вместе; я не могла уснуть. Я шагала, ночью писала, не делая перерыва. Мои амбиции повстречали талант и упорство, и он все это видел во мне; они сообщались и бушевали; любой другой мужчина не сделал бы и намека на их признание. С Дэшем мне не нужен был остальной слепой мир: лишь этот бесконечный лес.

Мне больше не нужно было снимать с себя кожуру или прятаться. Для Дэша мое бесцветное и эфемерное, жившее внутри, было отчетливо видно, как мушки, которые он рисовал у меня на щеке.

Мы могли говорить обо всем так, как я редко говорила о чем-нибудь. О наших самых безрассудных мечтах, наших надеждах. О нашем будущем.

Он сказал, что мне надо поехать в Нью-Йорк. Он сказал, этот город не так недоступен, как о нем говорят. Все продуктовые магазины выбрасывают еще съедобные сыр и хлеб; он будет собирать продукты для нас. Он будет нас кормить. «Это стоит делать для тебя».

Он сказал, что будет читать все, написанное мною.

Я поняла, что во время этого путешествия узнала секрет, который буду применять всю жизнь после того, как закончу ТТХ: выбирайте людей, которые не будут вынуждать вас постоянно говорить «нет». Выбирайте друзей, которым вы искренне хотите говорить «да». Присутствие Дэша, его возраст, его опыт – его забота обо мне – открыли так много возможностей. При нем мне не нужно было делать то, что от меня ждали. Я могла делать то, что меня радовало.

Я не поменяла свою склонность к подчинению; я нашла кого-то, кто может повернуть ее в безопасное русло и защитить меня. Я видела, что Дэш вел меня туда, куда стоит идти, ближе к такой себе, какой я хотела быть.

Мы начали планировать жизнь вместе. Я видела, что Дэш – это тот человек, благодаря которому я быстрее стану тем, кем хотела быть – писателем. С его любовью я чувствовала себя защищенной. Он дал мне почувствовать, что мы были в одной команде и будем всегда.

Когда я хотела есть, он устанавливал свою печку на камне и готовил для меня киноа, или макароны, или что-нибудь с мясом. Лучшую пищу он отдавал мне. Тогда мне все время хотелось есть.

Когда я плакала (бывало иногда), он прижимал меня к себе. Он целовал меня в голову и шею и не останавливался, пока я не прекращала.

Я хотела быть с этим мужчиной, которого любила, и хотела идти с ним к чему-то новому и радостному: куда-нибудь очень далеко, в глубину дикой природы или в крупный город, в мир художников, такой, как Манхэттен. Не в пригороды. Не где-то посередине – никаких компромиссов. Благодаря ему я чувствовала, что мы живем в слепых зонах общества – дикари против Человека – и заботимся друг о друге.

Мы называли себя Сумеречным племенем, потому что часто продолжали идти в темноте после заката солнца. Наша любовь становилась все сильнее. Я становилась счастливее.

Мы вместе решили, что мне нужно новое имя. «Как писательский псевдоним, – сказал Дэш. – Надо подобрать тебе что-нибудь получше, чем Дебби Паркер». Он был прав. Я поняла это, когда он произнес эти слова. Я поняла, что уже несколько месяцев чувствую, что мне нужно новое имя, но еще не осознала, что это нужно сделать. Дебби – это имя девушки, которой я была, начав это путешествие по лесу. Оно отражало сущность девушки, какой я была в прошлом.

Живя жизнью Дикого Ребенка, я больше не могла быть Дебби Паркер – это имя дали мне при рождении, и оно служило моим определением, пока я сама не смогу определить себя.

Дэш представлял меня каждому новому человеку: «Она – великий писатель. Мы можем показать вам ее рассказы. Это лучшие вещи, которые я читал». Он в это верил.

Люди, конечно, относились скептически. Я была молода и выглядела не так, как, в их представлении, должны выглядеть писатели. Но Дэш давал им посмотреть мою работу, чтобы они могли по достоинству оценить меня. Он считал меня совершенно уникальной. Он считал меня независимой, самостоятельной девушкой – такой, какой я хотела быть. Он хотел читать мои новые сочинения, знать все обо мне и целиком понимать меня.

Он передавал мне уверенность в ценности моей работы.

Быть может, я влюбилась в эту уверенность, которую он мне передавал, в ту горячность, с которой он признавал меня. Отражаясь в его глазах, я представляла, какой красивой я скоро буду. Его глаза светились невообразимой теплотой.

Казалось, он верит в меня как никто другой, кого я любила.

Мне было интересно, была ли моя восторженность и благодарность связана с ним, или они выросли из меня самой.

Однажды ночью я увидела в руках Дэша очки. Я никогда не видела, чтобы он их надевал, но он все время носил их с собой.

«Тебе нужны очки?» – спросила я, решив узнать причину их появления.

Он нацепил их, сощурился и объяснил, что у него почти идеальное зрение: «Я взял их на тропу, чтобы видеть звезды».

Через неделю после Пэквуда я, наконец, попыталась ответить на вопрос Дэша о матери – кем она была, – а была она в действительности глубинной причиной моего путешествия. Мысль о том, что он не знает, какой я была, стала невыносимее опасений. Я нашла своего человека, и хотела, чтобы он меня любил; я должна поведать ему свои тайны. Мне нужно, чтобы он знал, кем я была.

Я раскрыла рот и на этот раз рассказала, как моя мама одевала меня до 16 лет, потому что не верила, что я не опоздаю в школу без ее помощи. Он лишь сказал: «Поразительно, ты носишь трусы». Я засмеялась, а он раскрыл свои теплые объятия, впустил меня внутрь, а потом сомкнул руки вокруг меня.

Мы шли вдоль величественных кряжей штата Вашингтон над полосой леса: горы, долины альпийских цветов, вновь горы. Красота, в какую мы попали, была безгранична. Я ощущала силу и энергию; мы шли быстро. Я остановилась, чтобы запечатлеть ягодное поле в горах; я хотела его запомнить.

Дэш обернулся; он напрягся, его суровый вид напоминал точильный камень. «Меньше остановок, – крикнул он мне, – больше движения». Он был напряжен. Он не смотрел на меня.

Я понимала, что его раздражает не съемка черничного поля. Остановка просто выявила настоящую проблему: моя скорость была постоянно меньше его. У Дэша ноги были длиннее моих, в нем было шесть футов два дюйма роста при моих пяти футах и четырех дюймах. Поэтому его естественная скорость составляла три с половиной мили в час, а моя – чуть меньше трех. Скорость ходьбы определяет совместимость путников на ТТХ. Он снова меня ждал, мерз, и мне пришлось догонять его бегом. Он был раздражен. Он критиковал меня, называя отстающей.

Хотя это не было так. Фактически мы перемещались на север почти с одинаковой скоростью в течение 100 дней до того, как встретились. Я сказала ему, что мы проходим одинаковое число миль в день, но в разном ритме.

Он пошел вперед. «Ты постоянно отстаешь», – сказал он.

Тысячу миль назад такая раздражительность расстроила бы меня. Но не сейчас. Этот прилив гнева не мог вывести меня из себя. Я знала, что это не из-за меня.

Теперь у меня не было времени на то, на что у меня нет времени.

Я шагала с наслаждением и хотела, чтобы эта часть моей жизни не заканчивалась.

«Во мне нет шести футов, – сказала я. – Иди в своем темпе, а я пойду в своем. Нам не обязательно все время идти рядом. – Я отдала Дэшу нашу палатку; он взял ее. Я сказала ему: – Встретимся там, где ты захочешь остановиться на ночь».

Губы у него снова раскрылись, исчезло напряжение в скулах. Солнце садилось в красивые синие ровные сумерки. Он взял палатку и пошел вперед.

Я шла по извивающейся тропе высокого хребта одна в направлении привала. В кончиках пальцев ног и в пятках пульсировала кровь. Позже я заметила нечто странное – с десятого класса я носила восьмой размер кроссовок, но сейчас они внезапно оказались малы. Невероятно, но все эти мили ходьбы заставили расти мои ноги. Теперь им нужно было больше пространства.

Долина подо мной потемнела и исчезла из виду. Еще через час я повернула за изгиб тропы – и оказалась под выступом: ровная скала с нашей палаткой на ней, выделяющейся своей мягкой желтизной на фоне темной скалы; под нами был черный лес. Дэш разбил палатку на открытом незащищенном месте на высокой скале в холодном воздухе штата Вашингтон.

Я заметила другую палатку, установленную рядом с нашей. Это была палатка Певчей Птички – миловидной канадской девушки, которая несла с собой укулеле и пела песни Мэйси Грей и Регины Спектор. Я медленно забралась на вершину лунно-белой крутой гранитной скалы – наша палатка стояла у самого края скалы. Я сняла кроссовки. Дэш слышал меня, но не появился.

«Дэш», – сказала я тихо, когда залезла внутрь. Он не отвечал. Я испугалась, что он все еще сердится. В нос ударил запах сосновой смолы: горела благовонная палочка «Наг Чампа». Дэш воткнул ее в земляной пол в тамбуре палатки. Я обогнула то место, где она красиво и ароматно дымилась.

На этом открытом выступе, раздеваясь в дыму, я внезапно испугалась, что он изменился; я не знала, были ли мы еще в ссоре – я хотела с ним говорить.

Он наклонился ко мне. Я тоже прильнула к нему, с облегчением обрадовалась, что вижу его широкую улыбку. Он меня поцеловал в губы, они раскрылись под его языком.

Я уже неделю не принимала душ, мои курчавые волосы были собраны в один запутанный клубок на затылке, лодыжки стали коричневыми от земли, лицо потемнело от грязи, от меня пахло застаревшим потом – но ему все равно был нужен мой запах, мое лицо, мое тело.

Дэш был первым человеком, с которым у меня был секс более одного раза. Я хотела, чтобы это был совершенно другой секс. С ним я чувствовала себя в безопасности. Я никогда раньше не любила. Я не испытывала оргазм – даже сама с собой. Как будто тело мне не позволяло испытать оргазм, пока я не полюблю, пока оно не узнает, что мне не причинят вреда. Мое тело было умнее меня. Я была с тем, кто никогда не причинит мне вреда, и наконец я расслабилась.

Мне становилось лучше. Я была ослеплена его огнем. Он заслуживал поклонения – я это чувствовала. Под действием эндорфинов, которые выработало тело при подъеме, я ощущала радость, я чувствовала себя лучше, чем когда-либо, среди красоты гранитных гор, в состоянии любви, с человеком, с которым мне хотелось заниматься любовью. Я кричала от удовольствия в холодной ночи, мой жаркий крик эхом отражался в темном синем небе, на вершинах гор, силуэтами поднимавшихся в небе.

Потом я держала в руках его лицо и целовала его. Я хотела просыпаться и готовить завтрак с этим мужчиной каждое утро своей жизни. Мы приближались к концу тропы, оставалось идти несколько недель до границы, и я хотела пересечь ее с этим парнем.

Солнце пробудило нас ото сна. Расставаясь, мы поцеловались и пошли каждый со своей скоростью; я остановилась и сфотографировала его черный силуэт на чистом небе в лучах восходящего солнца. Утренний воздух был насыщен влагой. Бредущий Дэш стал точкой на золотом солнце. Ходили слухи о неизбежной буре, и я легкими чувствовала холодный воздух.

Я поднялась на высоту 3130 футов по Суиаттл Пасс, пройдя за день хорошее расстояние – 28 миль. Дэш, должно быть, шел еще быстрее, потому что я не догнала его той ночью. Мы делали отдельные стоянки, независимо проходя последние участки нашего приключения. Недалеко находился последний город на тропе – крошечный поселок на берегу озера под названием Стехикен – наша последняя остановка перед Канадой.

Появился знак. Он указывал направление вниз по лесистому склону к дальнему концу единственной здесь дороги. Летом дважды в день на поляну среди деревьев приезжал большой автобус. Через хвойные деревья я увидела Дэша, сидевшего на старой скамейке, упершись в бедра руками, он смотрел на землю. Я крикнула: «Я догнала тебя!» Было 2.53 – второй автобус должен был прийти в 3.00; я едва успела.

Дэш был серьезен. Он сказал, что опасается, как бы снег не помешал нам дойти до Канады.

Вскоре подъехал автобус, и мы молча в него сели.

Дорога не была заасфальтирована – лишь земля и грязь. Вместе с автобусом мы подпрыгивали и виляли, спускаясь по дороге в холодном воздухе, проезжая сквозь золотистый свет, старались, наконец, разглядеть Стехикен и синее как море озеро Челан. Я прижала кулак к холодному стеклу. Прозрачный отпечаток был словно мокрое окно с видом на деревья и зеленые поля в ярких одуванчиках. На наших глазах маленькое озеро вырастало, поднимались бледно-синие горы. Мы заметили небольшую группу деревенских домиков, расположившихся вдоль берега реки; это был последний город. Мы находились на самом северо-западе Америки.

Появилось яркое зеленое поле с розовыми точками. Ими оказался деревянный дом с простеньким садом. Мы остановились. Это была городская пекарня. Дэш позволил себе булочки с корицей и несколько кусочков нежного пирога с блестящим черничным вареньем. Я хотела все, но взяла лишь маленький кусочек его пирога. Ведь скоро я уже не буду «дальноходом».

Мы обнаружили, что в Стехикене нет мобильной связи и совсем нет тротуаров. Это был цветущий городок, добраться до которого можно было только на гидросамолете, в лодке или пешком. Еще у них был один автобус, тот самый, что подобрал нас. Дорога, по которой он ездил, была единственной и вела из леса в город.

Здесь был один главный ресторан, отличный ресторан: деревенский магазин с горячим шоколадом, кофе, молоком. И Дэшем.

Мы разбили лагерь в городском месте для кемпинга с чудесным видом. Сквозь черные деревья мерцало озеро Челан, длинное и извилистое, как вена.

Красный лист упал с ветки, как кусочек пламени, на тихую поверхность синего озера. Его оторвал порыв ветра. Ветер холодно жалил.

В горах стояла глубокая осень.

Стехикен – это слово на колумбийском наречии венатчи. Оно означает «проход».

На почте женщина была сурова со мной. Я пришла лишь забрать коробку с продуктами, которые обещала прислать мама, как обычно, с новой и на этот раз последней парой кроссовок. Я не думала, что эта пара мне понадобится, но штат Вашингтон оказался сырым и песчаным, зерна земли протерли сетку кроссовок. Услышав мое имя, она усмехнулась. «Ты, – сказала она, – Дебби».

Я стояла молча. На маленькой почте мы были вдвоем. «Присядь-ка, пожалуйста», – сказала она и куда-то исчезла. Мне показалось, что я уже ей надоела.

Но она быстро вынесла мою посылку, а затем еще одну. И еще одну, затем еще, еще и еще. «Там еще есть».

Она приносила посылки одну за другой и ставила их на пол у моих ног. Я продолжала сидеть в некотором замешательстве. Может быть, надо было предложить ей свою помощь? Я сказала ей: «Простите».

Мама послала мне восемь посылок – «восемь». Женщина сказала, что это рекорд города Стехикена.

Все это я вряд ли могла унести. Я не могла выйти из города с лишними вещами. Кроме продуктов, мне придется перепаковать и отправить по почте все обратно – я боялась, что меня за это время занесет снегом. Но мне пришлось. Снаружи за столом под открытым небом, чувствуя раздражение, я открыла первую.

Там были кроссовки. Они были тщательно проложены мягкой бумагой, защищавшей их от деформации. Кроссовки на мне стали темными после пятисот миль ходьбы по камням и грязи, сквозь дыры в них торчали оба больших пальца в грязных носках. Моим ногам нужна была хорошая опора, мне очень нужны были эти кроссовки.

Я заметила, что одна из остальных коробок выглядела также. Внутри оказалась запасная пара таких де кроссовок, также тщательно упакованных, на полразмера больше обычной моей обуви.

Эта пара отлично подошла.

В большой коробке были продукты: сухая клубника и манго, сублимированный зеленый горошек и завернутый в пленку белый ирландский сыр чеддер, добавки кальция в темном шоколаде и витамины «Флинтстоун» – все, кроме фиолетовых, которые мама вынула. Это была лучшая еда для «дальноходов».

Я открыла еще одну посылку: черные кожаные туфли-лодочки на высокой шпильке, гладкие и блестящие. Когда мне было 18 лет, я купила их без всякой цели в городке у тропы в центральной Калифорнии; тогда я шла по маршруту всего через несколько недель после того, как отдала свою девственность Тайлеру, и за несколько недель до изнасилования. Под туфлями лежала свернутая сверкающая ткань – белая с блестками юбка, которую я купила несколько лет назад в бутике для девушек-подростков в Ньютонском центре, миллион миль тому назад. Она сверкала на солнце. Я вспомнила, что она мне когда-то очень нравилась. В ней я казалась себе красивой – это была единственная юбка, которую я выбрала себе сознательно. Я тупо смотрела на одежду – вспоминая.

Я каким-то образом забыла, что сама попросила маму прислать мне эту пару туфель и белую юбку с блестками – это было несколько недель назад в Каскейд Локс, я вела себя тогда легкомысленно и глупо и хотела, чтобы Дэш хотел меня. Это было абсурдом.

Тем не менее любящая мама повиновалась.

Я пошла на каблуках к свету через лес. С десяток путешественников разжигали костер на поле для кемпинга. Блестя кружевами с блестками, я подавала ветки. Моя юбка сверкала, костер трепетал, и я отвернулась, отстраняясь от него. Мне было хорошо. Певчая Птичка прильнула к своей укулеле и в тени у костра пела высоким приятным голосом песни Джейсон Мраз и Мейси Грей. Я пытаюсь сказать прощай, но кашляю / пытаюсь уйти, но спотыкаюсь. Мама прислала мне больше еды, чем мне было нужно: коробки с брикетами «КлифБарс» и пакетиками сухих ананасов, клубники и витаминов. Мой рюкзак раздулся, и я стала открывать пакеты с жареными орехами, сухими вишнями и самым лучшим черным шоколадом. Я чувствовала себя богатой. Я начала раздавать свое питание, которое не могла унести. Старый путешественник из калифорнийского города Беркли по имени Никто сказал: «Городская девочка, посмотри, как он смотрит на тебя. Я вижу, что ты украла этого деревенского парня».

Я увидела то, что видел он – Дэш смотрел на меня, сладко улыбаясь.

Я никогда не жила в большом городе, а Дэш не был деревенским парнем; он тоже был из Беркли. Но то, о чем сказал Никто, казалось чистой правдой. Дэш и я были украдены.

Наши души соединились.

Я улыбнулась в ответ свету костра, бросающего вверх искры – я была так счастлива – и поняла, что Джейкоб был рядом со мной, поддерживал меня во время моего последнего расставания, и что он был прав. Я могла верить брату. Мое сердце было разбито потому, что мне казалось, я не могла больше доверять своему брату, что ему стало наплевать на мою жизнь. Но это было не так. Мы почувствовали солидарность на волне общих эмоций. Я чувствовала такую с ним связь, какой у нас не было раньше. Я чувствовала себя в полной безопасности. Моя осанка изменилась – может быть, даже мышцы лица; и хоть здесь не было зеркала, я была уверена: такой я еще никогда не была, меня никто не узнает после возвращения в Ньютон. Впервые на маршруте я почувствовала уверенность в теле; я находилась среди добрых друзей, мне было хорошо, я контролировала направление своей жизни – куда мне нужно идти от того места, где закончится тропа. Я смогла, наконец-то, выбрать себе одежду – и моя мама это поддержала.

Я подумала о второй паре кроссовок, которые она послала мне и которые мне лучше подходили. Она проявила огромную заботу. Кроссовки пришли как раз вовремя, чтобы я смогла завершить путешествие. Я подумала, что мама дала мне именно то, что мне было нужно, и это простое утверждение вызвало у меня слезы, хотя, казалось, глупо плакать, когда ощущаешь такое счастье. Слезы падали на опавшие листья. Я с новой силой испытывала к ней благодарность за новую подушку безопасности, за чистые кроссовки, но больше всего – за нее саму.

Мама была хорошей – удивительной. Она прислала мне все, о чем я просила, находясь неизвестно где, – должно быть, это было ужасно дорого – как и всегда во время моего путешествия по тропе. Мерцая в своей юбке, я понимала, что мама прислала все необходимое и с уважением отнеслась к тому, что я просила, даже если это не совпадало с ее мнением.

Я ощутила новое чувство свободы, которое позволяло с пониманием относиться к ней. Я не застряла.

Когда я трогала молнию, белые блестки светились в золотистом свете костра; было такое чувство, будто я участвую в древнем ритуале молодых людей, связанных общей целью – найти свою дорогу к будущему, которого они хотели для себя.

Надеть эту юбку в этом месте казалось безумным поступком, который вызывал у меня трепет. Я перебирала пальцами тонкие жемчужные кружева, ощущая силу в своих руках.

Я оставила всю еду, которая была мне не нужна; ее с благодарностью взяли мои друзья. Мои руки были свободны, и я все время подкладывала ветви в костер.

Мама прислала мне две пары кроссовок, догадываясь, что мои ноги выросли.

Правда заключалась в том, что мне не просто посчастливилось найти путь к указателю, который привел меня к спасению на ранчо на Тропе Мьюра. На самом деле я помнила эту развилку. Я была там, у того указателя, дважды до того ужасного дня, когда я чуть не умерла от голода. Летом перед колледжем, счастливая, я следовала этому же указателю – тогда луг был другим, без снега, тогда была весна. Я добралась до ранчо на Тропе Мьюра и взяла мамину посылку у доброй пожилой женщины.

А за год до этого, когда я солгала родителям о том, что я иду в поход с организованной группой выпускников из клуба любителей природы, я вышла из леса к Аспен Мэдоу и указателю Мьюра. Тогда я тоже нашла ранчо.

Тогда мама тоже прислала посылку туда.

Я всегда ожидала, что обо мне позаботятся, что будут бескорыстно любить и поддерживать. Детство неизбежно время самовлюбленности, а вся моя жизнь протекала так, будто я все еще была ребенком. Я видела свою жизнь лишь со своей точки зрения. Но я не хотела оставаться ребенком, глухим к состраданию. Я сидела в тепле последнего костра среди милых кочевников, которых я могу никогда больше не увидеть, и казалось, что только сейчас я осознала, что у меня тоже есть собственная история.

И у мамы была своя история.

Я вспоминаю, что моя бабушка Белл, с которой я так любила играть, была не слишком любящей матерью для моей мамы. Мама как-то рассказала, что бабушка почти не прикасалась ни к ней, ни к ее младшей сестре и редко говорила им «я люблю тебя». Она все контролировала и держалась на дистанции, кричала на мою маму, когда та была маленькой, по пустякам, под смешным предлогом, чтобы хоть чем-то заполнить душевную пустоту.

Белл была молодой мамой; она была красива, но холодна. Она была неработающей мамой. И каждый день, когда ее об этом спрашивали, становился худшим в ее жизни.

Мама всегда говорила: «Моя мать не нравится мне, но я люблю ее».

Мама прибиралась в моей комнате, мыла за мной тарелки и стирала мои вещи, она ходила в магазины, чтобы купить мне одежду, и каждое утро надевала мне носки. На праздники, ко дню рождения и если я болела, она посылала мне букеты цветов. Она поддерживала все мои начинания. Она делала тысячи дел, и все невероятно чудесно. Я знала, что все, что мама делала для меня, происходило из одного источника – ее огромной любви.

Мама казалась такой чистой и ранимой в своей любви.

Я наконец смогла рассмотреть, что потребность мамы так заботиться обо мне возникла из ощущения, что она сама была не нужна своей маме. Я поняла, что моя мама не знала, как можно быть любимой, если ты не нужна.

Я попыталась взглянуть на свое изнасилование с маминой точки зрения.

Возможно, она посчитала его свидетельством своей неспособности быть хорошей матерью, какой на самом деле она была всю мою жизнь. Интересно, жалела ли она сейчас о том, что опекала меня слишком сильно. Когда она сказала, чтобы я хранила молчание, мое изнасилование казалось моим постыдным поступком, но сейчас мне было интересно знать, ощущала ли стыд она. Она избегала неудобных разговоров, как и я. Я поняла, почему мама хотела, чтобы я молчала. По сути, она была прекрасной матерью, ошарашенной болью. Чего я не понимала, так это того, как это, к сожалению, распространено.

Она считала, что защищает нашу семью – и меня. Она старалась защитить меня от стыда быть изнасилованной, присущего ее поколению. Она хотела сделать все правильно для меня, но не могла понять, что мне нужно нечто другое.

Перенося непростые уроки, полученные нами за свою жизнь, на жизни любимых людей, наша любовь становится осуждением, которое отравляет. Страх перед тем, что у наших дочерей не сложится жизнь, как раз и приводит к тому, что у них не складывается жизнь.

Мама целых 18 лет заботилась обо мне и защищала меня от всех возможных напастей, но стоило мне покинуть дом, как самое ужасное из того, что могло произойти, произошло. Вероятно, это потрясло ее, она не могла примириться с этим. Ей нужно было от этого уйти. Потому что ее это сильно ранило, слишком сильно.

Я чувствовала, как разбилось ее сердце из-за этой трагедии: то, что она предпринимала, не сработало. Я осознала наконец, что матери, любящие нас, могут подвести нас. И все же их любовь останется удивительно настоящей.

На этом пути у меня было сколько угодно времени и пространства, чтобы действительно понять, кем я являюсь без влияния матери. Теперь я знала: то, что служило маме источником счастья, отличалось от того, что делало счастливой меня. И я понимала, что это – нормально.

Я просила разрешения пройти по этому маршруту, хотя осознавала, в какой ужас она придет, – и просила о всех этих перелетах, деньгах, посылках. Мама не отказала мне ни в чем, о чем бы я ее ни попросила, вплоть до этих посылок в последнем городе на тропе. Она всегда так делала, всегда поддерживала меня. Рядом с канадской границей, в конце своего пути я уже не чувствовала обиды. Обида переросла в понимание, которое рождает благодарность. Я наконец увидела, что она делала все, что могла.

Отчетливо понимая, что моей мамой всегда руководила любовь, я, наконец, смогла сбросить свой гнев, избавиться от него в лесу и пойти дальше.

Теперь я видела, что она помогала мне на протяжении всей тропы до самого конца, финансово и материально, делая все, что могла. Она исполняла в точности все, о чем я ее просила. Так моя мама понимала любовь. Она преданно оказывала мне поддержку материальными, ощутимыми вещами, хоть и не могла сделать это словами или своим пониманием – и я была ей ужасна благодарна. Я с удивлением обнаружила, что ее непрекращающаяся преданность моим потребностям стала для меня чем-то гораздо большим, чем обретение старой юбки здесь, в последнем городе на маршруте.

Я повернулась и нагнулась, чтобы добавить сухих веток в костер, он разгорелся.

Наши родители делают для нас лучшее, на что способны.

Неоспоримо, что этот поход был бы намного сложнее, и даже просто невозможен, без посылок от мамы. Ее помощь способствовала моему выздоровлению. Мать, которой было бы наплевать на меня, позволила бы этому миру забрать меня.

Из-за страха пойти в ньютонский торговый центр без своей мамы мне пришлось одной пройти через пустыню, снег и лес.

Детство – это дикая природа.

Глава 20

Девушка в лесу

Сейчас огонь осени медленно сжигает лес, и день за днем мертвые листья падают и исчезают.

Вильям Аллингам

Мы пишем лишь на границах наших знаний, на линии, которая отделяет знание от незнания и трансформирует одно в другое.

Только так нам можно писать. Чтобы удовлетворить незнание, надо отложить сочинительство до завтра, или же сделать его невозможным.

Жиль Делез

Подходил холодный шторм. Погодное окно для ТТХ закрывалось, тропу скоро занесет снегом, нам необходимо было срочно двигаться на север. Моя просьба прислать девчачью одежду казалась наивной и глупой. Я не учла и не подумала о том, что если мне пришлют эти вещи, мне придется либо идти с непосильным грузом в последние дни моего путешествия, либо выбросить их. Я бросилась на почту, чтобы отослать обратно лишний вес, но на то, чтобы все заново упаковать в коробки, у меня ушло все утро. Я обещала Дэшу, что успею на двухчасовой автобус, но закопалась и опоздала. Когда я вышла на крыльцо, автобус с Дэшем ушел.

Но на этот раз его отсутствие было другим. Я точно знала, что наше расставание было временным. Я не сомневалась, что он будет ждать меня там, где кончается тропа.

Я смогу извлечь для себя пользу из одиночного пути в этих горах. Я уже замерзала во время путешествия, я справилась; я могла постоять за себя в дикой природе. Я была как животное и инстинктивно училась. Оставалось так мало времени жить этой мечтой – все скоро закончится. Мне осталось пройти всего 85 миль от Стехикена до границы. Всего три-четыре последних дня. Казалось правильным пройти последние мили одной. Дэш оставил меня, чтобы я до конца шла в своем темпе, так, как начинала, и одолела эту бурю.

Уставшая, я уехала из Стехикена на втором автобусе в 5.30 вечера; я шла в сумерках, полная решимости дойти до Канады до того, как снег скроет землю. Местность, по которой теперь пролегал маршрут, представляла огромное открытое пространство, покрытое галькой. Деревья исчезли. Я шла быстро и радостно, упиваясь безграничностью своей свободы. Маленькие грязные камешки попадали в сетку кроссовок. Земля под их подошвами была мягкой. Мои мозолистые ступни были защищены. Ноги были крепкими.

В тот вечер, когда я шла еще быстро, я уловила сладкий запах сирени; я сразу подумала, что это, должно быть, духи однодневного туриста. Я увидела тень – шла женщина. Мы встретились высоко на хребте; она остановила меня, чтобы узнать, откуда и куда я иду, и была удивлена, узнав, что я прошагала весь путь от Мексики.

«Как вы на это решились?» – спросила она. Ей было на вид лет сорок, а помада как у меня. Она сказала, что я прошла невероятное расстояние.

«Родители всегда брали меня в походы, – сказала я. – И мне до сих пор это нравится».

Женщина серьезно кивнула головой. «Да, прекрасно, – сказала она, – ты пробивная девочка». Она смотрела мне в лицо в темноте, на мои темные очки. Она пыталась разглядеть меня. Я хотела снять очки, но тогда бы я перестала ее видеть.

Я их не сняла, сказала «спасибо» и «до свидания». Я пошла дальше.

Она крикнула мне вслед, что восхищается мной.

У меня звенело в ушах, я ушла, пошатываясь.

Я изменила свое тело, я была сильной и сообразительной – в лесу я узнала, что, оказывается, могла делать все, что мне необходимо и что я никогда раньше не делала. Я могла ставить палатку, нести рюкзак, преодолевая за день марафонскую дистанцию в горах – совершила тысячу подвигов. В физическом плане мне теперь можно было доверять – я прошла 2600 миль от Мексики до этой холодной ночи в моховых черных лесах. Но даже теперь, пересекая хребет Каскадных гор, я все еще находилась в плену своих «невозможно». Эта женщина восхищалась той, которая не могла надеть контактные линзы и стыдилась того, что до сих пор вынуждена носить солнцезащитные очки ночью.

Я принялась бежать, как это я сделала в первый день в пустыне; я решила, что одержу победу над снегом. Мне обязательно нужно было дойти до конца. Я пересекла каменные плиты, покрытые мхом, гранитную спину на севере Вашингтона.

Было часов 10, может, больше, когда я остановилась и разбила палатку прямо под восхитительными рассеянными звездами – гравюрой на темно-синем фоне неба.

В ту ночь в своем ежедневнике я начала составлять новый список, подобный тем, которые я составляла и выбрасывала в детстве, но этот я намеревалась сохранить:

трогать глаза.

Но я поняла, что было еще кое-что, что необходимо изменить.

Как и хотела мама, я не стала рассказывать всем о своем изнасиловании и собирать пожертвования в пользу Национальной сети по борьбе с изнасилованиями, насилием в семье и инцестами. Когда меня спрашивали о причинах, побудивших меня совершить этот поход, я вновь рассказывала о Джоне Мьюре, детских походах, чудесном летнем лагере в Колорадо Спрингс – обо всех этих смутных, полузабытых вещах. Я почти совсем прекратила говорить о своем недавнем прошлом. Я перестала рассказывать правду об изнасиловании и нашла поддержку в слове «девственность».

Мне нужно было покончить с этим.

Слово «девственница» удивляло мужчин, противоречило всему, о чем они слышали и что они думали обо мне.

Мужчины быстро ретировались. Это слово для меня стало синонимом невиновности. Оно однозначно сообщало людям, что мое тело принадлежало только мне, подавало знак, что им не стоит настаивать, что слухи обо мне были не верны. Но, тем не менее, это было ложью.

Я не была такой.

В темные часы, лежа без палатки, я была открыта перед ночью, и мои мысли возвращались к тому, что произошло после окончания фильма «Клуб „Завтрак“». Я вспоминала, как взяла косячок у Джуниора, что позже дало колледжу повод обвинить меня во всем произошедшем. То, как я очень мягко попросила его уйти немедленно. Перед тем, как этот парень изнасиловал меня, мне хотелось, чтобы он захотел меня поцеловать.

Сильнее, чем что-либо еще, чем все, я чувствовала свою вину.

На протяжении всего этого путешествия мне было стыдно за себя, как будто это желание быть поцелованной в ту ночь уменьшало вину Джуниора в его внезапной глухоте. Мне показали массу причин винить саму себя в акте насилия, совершенном другим. Я винила себя в том, что мой флирт стал причиной последующего преступления. В колледже меня научили, что я должна стыдиться своего изнасилования. Все, кому я доверяла, спрашивали, что же такое я сделала, что это произошло.

В глубине души я всегда была уверена, что сама это спровоцировала.

Наконец я решилась поставить это под сомнение.

Я писала в темноте и отчетливо понимала, что моя пассивность не была преступлением; мое желание доверять не было недостатком. Джуниор был, прежде всего, виноват в том, что мне приходилось активно бороться за свою безопасность. Ложь о девственности стала моим ответом на болезненный стыд; она же породила собственный новый стыд. Мне нужно было прекратить прятаться: меня изнасиловали. Пришло время честно стать той, кем я точно была. Я увидела, что стыдится нужно не мне; это была его вина; и я могла прекратить выставлять себя в искаженном свете, я могла принять себя.

В темном лесу беззвучно падал тихий снег; под моим тонким пористым спальным ковриком лежал ковер из мха; я чувствовала близость земли, мне было хорошо. Древний мох издавал приятный запах, у меня было приподнятое настроение.

Я вышла на новую территорию в лесу. Я простила себя за то, что была пассивной и цепенела перед лицом опасности, была ли это опасность голодной смерти или изнасилования, когда мне было 18 лет, и я была абсолютно невинна. Я наконец обошла стену, о которую неосознанно билась: неверная убежденность, что я виновата в решении Джуниора напасть и угрожать мне.

В изнасиловании не было моей вины. Ко мне вернулись старые слова:

причиной изнасилования является только насильник.

Я в это верила.

И я простила себя за изнасилование.

Я писала под галактиками, глядя на ночное небо через солнцезащитные очки, как делала это на протяжении всего пути. Я писала несколько часов. За это время облака разошлись, и в холодной черноте снова рассыпались звезды, еще ярче.

Я проснулась, когда пошел снег. Был ранний рассвет; лес и спальный мешок шуршали, припудренные белым порошком. Снега было достаточно, чтобы мир зашуршал, но опасности он не представлял. Восход был голубым.

Снег прекратился. Темные серые клубы туч плыли на восток; я была белой и блестящей от снега, было холодно. Климат в этих горах сырой, погода неустойчивая – суровая и изменчивая. Завтра может снова пойти снег и намести сугробы. Я шагала, легко летела и прошла 40 миль – мой рекорд за день. Я сбросила груз вины и стыда со своего тела. У меня появилась новая, с трудом завоеванная мудрость – дар трехмесячного путешествия в дикой природе: сострадание к той, более молодой себе – прощение за мою невинность.

Я скользила. Сердце быстро билось, еще быстрее в темноте – и еще так же быстро, когда я вновь свалилась передохнуть на земляную тропу. В ту ночь, самую последнюю на ТТХ, у меня онемели бедра. У меня не было сил поставить палатку, и я опять спала прямо на земле, под звездами.

Я поклялась рассказать историю о том, как меня заставили молчать те, кто нес ответственность за заботу обо мне.

Передо мной лежал тихий лес, холодный и белый – я дошла до Канады.

На последних 89 милях я ни разу не ставила палатку. Изнемогая от истощения, а может быть, просто так было уютнее, я каждую ночь спала прямо под звездным небом.

В ту ночь, когда Джуниор остался, я почувствовала, что право на себя было отнято у меня еще более окончательно, чем когда-либо до этого. Затем школа стала отрицать мое изнасилование – и мои слова. Последующее замалчивание и изгнание стали результатом перекладывания вины и ускорили мое освобождение от материнской опеки и от моей бессловесности – я должна была сделать то, что хотела, одна. Я хотела показать свою независимость, значительность и силу матери и всему миру. Я верила, что для этого мне нужно какое-то внешнее свершение, нечто великое, что впечатлило бы всех, доказало семье мою состоятельность, чтобы они наконец узнали мою силу.

Вместо этого я показала себя.

И это было чудесно.

Завершалась стадия трансформации дикого ребенка – грязного, без печки, без косметики, без карт, но в самой лучшей физической форме, в какой я когда-либо была, – проверяющего себя сотнями различных экстремальных способов, терпя неудачи, пока не решила, что их последствия были слишком разрушительными и у меня не остался лишь один вариант: измениться, научиться делать все то, на что, как я считала, я была не способна – чтобы выжить.

Живя в лесу, я потела и набивала синяки, отважно шагала через снег, стыд и боль. Я натыкалась на преграды и чудовищ, прошла несколько миль, умирая от жажды, пережила темные ночи, морозные утренники и страшные, как сон, голодные дни, когда я была близка к гибели. Я пережила аллергию на солнце и слепоту. Я приобрела самостоятельность, уравновешенность и уверенность в себе, которые казались мне совершенно недостижимыми, когда утром, пятью месяцами ранее, я смотрелась в грязное зеркало озера Морена на расстоянии целой страны от места, в котором находилась сейчас.

Я пришла на границу двух имен – Дебби Паркер из моего прошлого и Дикого Ребенка из той жизни, которая подходила к концу. Это была также граница между девочкой моего детства и женщиной, которой я становилась. Я ушла от Дебби и в полном отчаянии, на краю гибели прошла через Аспен Медоу, чтобы выйти к ранчо на Тропе Мьюра и быть спасенной, спасти себя. Обрести силу.

Когда я была очень близка к смерти, лес дал дорогу Аспен. Это имя принесло мне талантливое будущее.

Я не была навсегда потеряна.

Граница отмечена в густом сосновом лесу четкой линией шириной с дорогу. Я стояла возле деревянного монумента, который знаменовал окончание моего путешествия от Мексики до Канады длиной 2650 миль; я смотрела остекленевшими глазами. Никаких слез, никакого танца в экстазе. Я выполнила то, что наметила пятью месяцами ранее.

Я сфотографировалась на фоне северной конечной точки Тропы Тихоокеанского хребта и пошла дальше. Там, где кончается тропа, ничего нет. Мне нужно было пройти еще 8 миль до шоссе в канадском Мэннинг Парк, а затем я должна буду решить, что делать дальше.

С тех пор, как я ступила на тропу в пустыне, я боялась этого конца, гадала, куда я дальше пойду. Но сейчас я не боялась. Я была счастлива. Я не могла ответить, куда я собираюсь, но у меня сейчас было все, чтобы сделать следующие шаги. Я знала, что я сделаю все для того, чтобы стать писателем.

Я собиралась стать Аспен, без оград, в которые была заключена Дебби. Я нашла партнера, который поможет мне достичь цели, которую я для себя определила, разглядеть мой путь и направить меня так, как я пока еще не умела сама. Он сказал, что я должна писать, делать то, что я любила, а то, что он увидел во мне, приблизило меня к моей цели. Теперь я могла двигаться вперед вместе с ним. Он поможет мне проторить хорошую новую дорогу от этого столба в конце тропы, на которой мы встретились, я в это верила. Я могла взять подарок, обнаруженный Диким Ребенком, и с его поддержкой войти в Аспен Матис.

Я шагала и улыбалась. Это имя мне подходило. Я верила в то, куда оно меня вело.

И я знала, как идти, чтобы попасть туда.

На шоссе стояли Певчая Птичка, Ракушка, Хромой Норвежец, Мармелад Бонанза, Медведь А и еще несколько «дальноходов», которых я не встречала, но которые всегда находились где-то рядом, и Дэш: они аплодировали.

Мне.

Подбежал Дэш и обнял меня. Медведь вручил мне пиво и шоколадное печенье. Группа Певчей Птички устроила гриль, и запах жареного мяса сбил меня с ног, словно ветер. На обочине шоссе они готовили гамбургеры для ходоков, как будто мы были обычными голодными людьми. В действительности, впрочем, мы ими и были – голодными людьми.

Затем Дэш поцеловал меня. Он был здесь; я была здесь. Я улыбнулась и прижалась щекой к его груди. «Мы сделали это», – сказала я ему.

Он поднял мою руку в своей. Он сказал: «Теперь начинается самое страшное».

Это было спонтанным окончанием. Я стояла в этой точке в лесу и смотрела в лицо Дэшу. Я услышала жестяной звук автомобильного двигателя и увидела сквозь деревья проезжавший мимо старый джип.

Стоя на открытом месте, там, где ТТХ соединяется с шоссе, переводя взор с дерева на дерево, ощущая запах жареного мяса, слыша треск дымной горящей древесины, я видела другие тропы, по которым могла пройти, другие желтые грунтовые дороги, по которым, вероятно, намного легче могла бы пройти моя жизнь. В одном мире я могла не знать о Тропе Тихоокеанского хребта. В другом мире я бы прилетела домой, страдая от золотистой стафилококковой инфекции, осталась бы лечиться – и не вернулась бы на ТТХ. По правде говоря, так чуть было и не произошло. В большинстве миров Дэш мог бы жить, и я – могла, и наши тропинки никогда бы не пересеклись.

Мы бы не встретились. В другом мире Джуниор остановился бы, когда я сказала ему остановиться, и я бы сейчас изучала английский язык в колледже Колорадо. Я бы не несчастная, но и не слишком уж счастливая Дебби Паркер, окончила колледж, стала учителем английского или профессором, идя по промежуточной дороге.

Я тоже поцеловала мужчину, который станет моим мужем.

Сквозь этот незаметный просвет в густом северном лесу я, наконец, ясно увидела, что если бы не ушла из колледжа одна в обескураживающую красоту Тропы Тихоокеанского хребта, не столкнулась с гремучими змеями и медведями, не форсировала бы быстрые далекие реки глубиной в мой рост, не почувствовала ужас и благодарность, пришедшую после осознания того, что я пережила изнасилование, – я бы так и оставалась потерянной, может быть, всю жизнь. Тропа показала мне, что нужно изменить.

Это история о том, как мое безрассудство стало моим спасением.

Я написала ее.

Эпилог

Как гласит китайская пословица, путешествие в тысячу миль начинается с первого шага. Это путешествие началось с моей ужасной пассивности и страха. Я не верила, что способна сделать что-то для себя без указаний и помощи. Затем я совершила безрассудный прыжок: я попыталась. Я смело отправилась в дальние горы; я, не двигаясь, лежала одна черными ночами под звездами. Я сделала шесть миллионов шагов в направлении своих великих надежд и пришла в Мэннинг Парк, амнистировав себя от стыда. Я обрела силу и независимость. Я подхватила стафилококковую инфекцию и ушла с тропы ровно на столько, чтобы после возвращения встретить Дэша; я обогнала зиму и закончила путешествие; мое детство тоже закончилось.

На следующий день после завершения маршрута снег пошел нескончаемой пеленой, и мало кто из путешественников, которые шли за нами, смогли его преодолеть. Казалось, что все произошло как раз вовремя, божьей милостью.

Я возвращусь в Эдем, буду жить в красоте городка моего старого колледжа, гулять с Дэшем под золотыми осинами всю осень. Мы будем спать на матрасе на полу его номера, а затем в нашей кровати.

В последний день февраля мы шли вместе через прекрасные красные скалы в Саду богов – парке в Колорадо Спрингс. Прямые скалы вздымались к чистому синему небу, к ним прицепились крошечные люди – они карабкались вверх. Я чувствовала запах глины и волос Дэша. Я чувствовала нашу близость. Гуляя в этом раю, держась за руки, мы решили пожениться.

Я вернусь в колледж, на этот раз не в Эдеме моего детства, а в Нью-Йорке. Я буду писать каждый день, теперь это моя работа, и опубликую рассказы в Нью-Йорк таймс и в моих любимых литературных журналах, которые я давно читала и в которых мечтала разместить свои произведения, что, казалось, никогда не случится.

Следующим летом мы с Дэшем вернемся на Тропу Тихоокеанского хребта и снова пройдем 600 самых диких и поразительных миль Калифорнии. Мы будем заглядывать в города у тропы, есть свежую клубнику и сочные вишни из Леона Велли, принимать душ в мотелях, где на шторах нарисованы цветы, и составлять списки друзей, планируя нашу свадьбу.

Мы вернулись в Каскадные горы, где повстречались, и поженились.

Я не знала тогда, обзаведемся ли мы с Дэшем тремя детьми и останемся навсегда вместе, как мои родители, или неизбежный груз обязательств и обыденность нашей жизни в «реальном мире» погасят пламя этой молодой любви. И жар постепенно остынет. Может быть, я останусь в лесу в темноте. Может быть, еще не сформировавшиеся невидимые бури обрушатся на наш путь. Я знала лишь то, что он – самый лучший, самый нежный мужчина из всех, кого я встречала, и я позволю ему отвезти меня в Нью-Йорк, где продолжу учебу.

А может быть, я снова останусь одна в лесу – я улыбалась при мысли о том, как я найду новые дары и расцвету. В конце длинной тропы и в начале будущей жизни я пообещала, что отныне буду всегда любить себя. Я поставлю себя в такое беспроигрышное положение.

Я сидела одна в своей квартире в Гринвич Виллидж, полная решимости. Дэш вернулся в леса, чтобы снова пройти от Мексики до Канады; я снова стала носить очки с толстыми стеклами, продолжая считать себя не способной дотронуться до своих глаз. Прошло несколько месяцев с тех пор, как Дэш исчез на какой-то новой боковой тропе в его темном лесу, и мне надоело зависеть от очков, надоело ждать, когда он вернется ко мне.

Я помыла руки, вернулась к зеркалу над кроватью и открыла новую коробочку с контактными линзами. Я отчаянно хотела измениться, сделать это, наконец, – дотронуться до глаз и быть увиденной. Мне надоело быть девушкой, которой нужно носить очки. Я понимала, что никто не придет, чтобы спасти или даже остановить меня, у меня совсем не было выбора. Время шло: не сделать это становилось труднее и невыносимее, чем сделать.

Сидя на корточках на кровати после двенадцати лет попыток и неудач, всего за две минуты я впервые вставила контактные линзы. Со второй попытки – в правый глаз, с первой – в левый. Я заморгала, уже в линзах, моя квартира, в которой я теперь жила одна, и моя история приобретали четкие очертания.

Через двенадцать лет попыток я просто решила покончить с неудачами.

Я глядела прямо в зеркало. Я была поражена, увидев это лицо. Такой я видела себя впервые с тех пор, как была ребенком и ходила в третий класс. Я увидела свое лицо без стекол и укрощающей их проволоки. Я с удовольствием смотрела на свою красоту, о которой мне всегда говорил Джейкоб. Я тоже всегда хотела ее увидеть и сейчас ясно видела. Это была моя красота. Глядя в зеркало на свои глаза без очков, я отчетливо поняла, почему так сильно любила Джейкоба: когда я была ребенком, я чувствовала, что он верит в мой талант и видит путь к мечтам – он помог мне увидеть, что я тоже способна осуществить свои мечты. Те карты, что мы создавали, – поистине потрясающая вещь.

Внезапно все стало четко, как в цветном кино: фактически единственной причиной, по которой все это время я ничего не видела, я сама и была.

Теперь я понимала, что на исходе своего детства блуждала меж золотыми осинами. А затем просто решилась и подарила себе свои глаза.

Я вновь доказала, оставшись одна, что все, что мне нужно, – это я сама.

Я удивилась, обнаружив приглашение из колледжа Колорадо, который бросила шесть лет назад, после того как меня изнасиловали в кампусе. Я читала их письмо, и мне стало жарко. Я давно смирилась с тем, что они меня бросили. Я никогда не думала, что получу от них сообщение, по сути, обещавшее, наконец, признать, что заставить меня стыдиться все эти годы было ошибкой с их стороны. Оно звучало как возможность того, что, спустя шесть лет, они в конце концов поверили мне – они знали правду. Колледж Колорадо приглашал меня вернуться, чтобы я публично рассказала об изнасиловании, факт которого они отрицали.

Теперь колледж, заставивший меня замолчать, не только признал факт изнасилования, но и готов был заплатить 1000 долларов, а также оплатить перелет и две ночи в роскошном отеле, чтобы я вернулась и рассказала нынешним студентам о том, что тогда произошло.

В своей маленькой спальне в Гринвич Виллидж я обдумывала их предложение и его причину. Моя выходящая книга в твердой обложке была внесена в каталог, который они, должно быть, посмотрели. Были ли они охотниками за знаменитостями или проявили интерес лишь потому, что нью-йоркское издательство решило меня напечатать? Я очень надеялась, что мой бывший колледж хотел извиниться и признать свою ошибку. Я сидела на хрустящих белых простынях, поджав под себя скрещенные ноги, и красила ногти красным лаком. Я ощутила в себе уверенность. Мою боль могли, наконец, признать. Я ответила, что приеду. Да.

Через неделю бабушка Белл прислала мне вырезку из «Колорадо Спрингс газетт». Колледж называл меня «корреспондентом Нью-Йорк таймс», что было ошибкой. Я пришла в замешательство. Я опубликовала в Таймс лишь одно эссе, никаких репортажей не было. Колледж при этом не упомянул, что меня там изнасиловали. Вместо этого они двусмысленно написали – «ужасная травма». Из не закончившей обучение студентки я превратилась в преуспевающую «выпускницу», что должно было повысить престиж их учебного заведения, – но не мой, не девушки, изнасилованной в кампусе и бежавшей оттуда.

Они опять пытались меня замазать.

Я попросила исправить недостоверную информацию, объяснив, что я не была выпускницей колледжа, а шокирующая непонятная «травма» в действительности являлась сексуальным насилием. Я несколько лет подыскивала правильные слова, чтобы рассказать о том, что произошло. Я поняла, что чрезвычайно важно найти точное соответствие слов и правды. Я написала, что их недостоверная информация неправильно характеризует меня. Они ответили, что исправят ошибки. Листки с первоначальной информацией были уже напечатаны и развешаны по всему кампусу. Но в Сети они исправили «выпускницу» на «бывшую студентку колледжа Колорадо», а «корреспондента» Нью-Йорк таймс на «автора». Однако «ужасную травму» они сохранили. Опять изнасилования не было.

Вновь в своем прежнем колледже я стояла перед сотней людей на сцене в лекционном зале, в котором когда-то сидела на последнем ряду. В последний раз, когда я здесь была, на мне были тяжелые очки, ранец и кроссовки, но сейчас я стояла на каблуках в элегантном шелковом платье с золотой бабушкиной брошью и контактными линзами. Я чувствовала, что стала больше и смелее, и была готова к тому, чтобы показать себя. Я смотрела на зал. Я повторила четыре раза: «Изнасилование, изнасилование, изнасилование, изнасилование». Вот что это было.

Посреди выступления я заметила в зале бабушку Белл. Я решила учиться именно в этом колледже, когда в детстве приезжала к ней на лето. Начиная с пятилетнего возраста я посылала ей карандашные рисунки гор Колорадо, среди которых она жила. Сейчас, в свои 91, маленькая, но еще бодрая, она удивила меня своим появлением.

Я говорила без перерыва полчаса. Меня слушали. Я прочитала отрывок из своих воспоминаний о том, что произошло во второй день моего пребывания в колледже; мне было тяжело дышать, я разогнула плечи и широко раскрыла глаза. Когда я выдохнула и посмотрела в зал, я увидела там женщину, похожую на преподавателя; она плакала. Я поняла, что меня любят и слышат.

Во время сессии вопросов и ответов я отвечала на все вопросы, которые задавали студентки девушки и студенты юноши, мужчины и женщины. Я хотела, чтобы та прежняя, обиженная восемнадцатилетняя я увидела сейчас меня двадцатичетырехлетнюю, читающую, говорящую здесь, со сцены, безапелляционным тоном.

Наконец факт моего изнасилования публично признали и обсуждали там, где меня сначала заставили замолчать; это было невероятно.

Приглашение, это выступление дали мне почувствовать, что я поднимаюсь, всхожу, как ночная звезда. Для того чтобы любить себя и восхищаться собой, надо вести себя как люди, которых ты любишь и которыми восхищаешься. Я чувствовала силу этого радостного внутреннего осознания.

Ближе к концу бабушка подняла руку. Ведущий дал ей слово. Она заявила: «Я хочу, чтобы все знали, что моя внучка еще и великий художник». Зал засмеялся. Она гордо улыбнулась мне.

Я пересекла границу.

Открыто говоря всю правду о той слабой девушке, я уже не была ею.

Обретя свою новую силу, я отчетливо поняла, что хотя мне дали наконец возможность рассказать об «ужасной травме» в моем бывшем колледже, позволили быть услышанной, этого никогда не произошло бы, если бы я сама не набралась смелости и не позволила себе назвать изнасилование изнасилованием, а не постыдным поступком. Выступая, я заставила колледж, который заставлял меня молчать, приуменьшал мою травму и делал из меня виноватую в насилии надо мной же, в конце концов проявить уважение ко мне и дать мне возможность рассказать обо всем, что, естественно, они должны были сделать сразу же. Мне не было нужно, чтобы колледж называл вещи своими именами – я это сделала сама, а они слушали. Я была сильной стороной, которая закрыла вопрос и получила возможность, на которую и надеялась изначально, получив приглашение от колледжа Колорадо.

На следующий день девушка, которая присутствовала на моем выступлении, разыскала меня в сети Facebook и написала, что ее тоже здесь изнасиловали. Но она до сих пор никому не рассказала об этом. Она написала, что теперь расскажет.

Самым смелым моим поступком было уйти отсюда. Следующим сильным поступком было мое возвращение сюда для того, чтобы меня услышали.

Международные ресурсы

США

Национальная горячая линия по вопросам сексуального насилия Национальной сети по борьбе с изнасилованиями, домашним насилием и инцестами 1 (800) 656-4673

www.rainn.org

Канада

Канадская ассоциация центров по борьбе с сексуальным насилием

www.casac.ca

Англия и Уэльс

Горячая линия Англии и Уэльса в случае изнасилования: 0808 802 9999

www.rapecrisis.org.uk

Шотландия

Горячая линия Шотландии в случае изнасилования 08088 01 03 02

www.rapecrisisscotland.org.uk

Новая Зеландия

Горячая линия поддержки жертв 0800 842 846

www.victimsupport.org.nz/get-help/your-help-lines/

Австралия

Национальная линия психологической помощи 1800 737 732

www.1800respect.org.au/

Благодарности

Книга

Я беспредельно благодарна Сьюзан Шапиро, самому увлеченному и великодушному профессору и другу, которого только может повстречать начинающий писатель. Сью, без Вас не было бы этой книги. (Сью! Не знаю, что я бы делала без Вас в Нью-Йорке.)

Спасибо Эндрю Блаунеру, моему внимательному, доброму и неутомимому литературному агенту. Я поклоняюсь Вам, восхищаюсь Вами и уважаю Вас. Спасибо Мэтью Снайдеру, моему неустрашимому киноагенту из CAA.

Спасибо Эмме Комлоc-Хробски, которая помогла мне определить, какие из воспоминаний стоит включить в книгу, и убрать повторы и скучные места. Спасибо за то, что помогли мне собрать весь пазл, за время, потраченное на эту книгу, за то, что составляли ее вместе со мной. Если бы не Вы и Коррина, в этой книге, вероятно, так и осталось бы 1208 страниц.

Я бесконечно благодарна.

Эта книга – создание удивительной неутомимой команды издательства HarperCollins – спасибо всем! Я особенна благодарна моему редактору Мэтту Харперу за его умные, мудрые, понятные письма; великолепному редактору Дани Валладаресу за окончательную редакцию бесконечных изменений и избавления меня от стрессов (Вы действительно волшебник); Лизе Шарки, нашему великодушному директору, мыслителю и организатору. Моему усердному промоутеру Джозефу Папа. Я также благодарна моему издателю Лайэт Стелик, Линн Грейди, Тавии Ковальчук, Шелби Пик, Мэнди Кейн и всем остальным в HarperCollins, кто помог сделать из этой истории книгу. Спасибо Вам, Сара Партридж, за то, что эта книга оказалась в HarperCollins.

Ньютон

Мистеру Джемполу, моему учителю английского в одиннадцатом классе. Мистеру Рейнстейну, миссис Мардер, миссис Лесли. Йоланде Абрамиан – моему первому учителю красоты. Всем друзьям моего детства.

Колледж Колорадо

Саре Экстат, подружке невесты на моей свадьбе, красавице – перекати-полю, разделяющей мои мечты. Анни Эванков, самой милой девушке. Мэри Кэтрин Сазерн, в твоих веснушках я увидела миры. Хэзер Хортон. Национальной сети по борьбе с изнасилованиями, домашним насилием и инцестами.

Лес

Семье Софли, Андерсонам, Светлячку и Идущему-по-Углям: за дом среди деревьев в лесу, вкусные тако и барбекю, за вашу доброту к путешественникам в лесу, таким, как я. Динсморам – за лужайку, на которой можно разбить палатку, и за ваши знания о лесе. Чакку и Тиггер. Роджеру. Тысячам невидимых и неизвестных «ангелов». Ассоциации ТТХ за благоустройство и поддержание Тропы Тихоокеанского хребта.

Незнакомцам, которые давали мне пиво и персики, всем «ангелам тропы» и спутникам, которые помогли мне дойти до Канады.

Издательству Wilderness Press за «Справочник». Карен Бергер и Дэниелу Р. Смиту, за книгу «Тропа Тихоокеанского хребта. Справочник путешественника», которая была незаменима в путешествии и во время написания этой книги.

Майклу Дэвиду Смиту, Мистику, потерянному парню. Мой друг Мистик умер в 33 года. Он был лучшим. Благодаря ему я повстречалась с Джастином. Я никогда не забуду его истории о лесных тропах над заповедными городами, ведущих к древним горам, голубым, как лед. «Это сказка», – сказал он мне о том месте, где кончается Аппалачская тропа – у вершины горы Катадин. «Ты поднимаешься все выше и выше. Все становится красивым».

Вот что Джастин написал на стене Мистика в Facebook:

«Мистик, человек, который сел на оладьи, чтобы выиграть состязание по поглощению еды. Мой папа нашел твой айпод. Занимал мой диван, чтобы выкрикнуть „Занято“, всегда без рукавов, но в высоких, высоких сапогах. Проехал автостопом сотни миль чтобы получить немного любви. Выбросил стакан с крыльца и ушел, как будто ничего не случилось. Зеркала, которые ты нес с собой. Дни в походе с тобой были одними из лучших в моей жизни.

Зажигаю ароматическую палочку в твою память. Покойся в мире, брат».

Город Нью-Йорк

Кэмерон Уоткинс, добрейшей из всех знакомых мне женщин. Спасибо, что нашли для меня место в своем переполненном доме, когда мне некуда было пойти, за то, что дали мне важнейший в моей жизни клочок бумаги – «Только когда я написала свою первую книгу, мне открылся мир, в котором я хотела жить». Вы не позволили мне сдаться. Вы выписали эту цитату из дневника Анаис Нин, который, по счастью, тогда читали. Эдисону Эппл, показавшему, что радость свободы куда сильнее ее боязни. Аманде Мессенджер, примеру добросовестности. Мы действуем, и Вселенная подключается и помогает нам. Мы есть друг у друга, поэтому в Нью-Йорке хорошо. Эдди Андерсон, музе философии, моей любимой женщине.

Дэвиду Бранду, который как волшебник находит мои секретные истории, первому человеку, которому я могу рассказать абсолютно все. Спасибо Вам. Сюзанне Лессард за то, что объяснила: мудрость кроется в реальной конкретной правде, а реальность всегда интереснее, чем в неосознанно упрощенном восприятии автора, пытающегося объяснить правду. Ройялу Янгу, который брал у меня интервью, а затем переписывал и приносил их мне для обдумывания, когда написание одной только правды казалось невозможным. Брайану Харту за то, что взял трубку, когда я звонила с просьбой о помощи, а затем в самый последний момент прочел всю рукопись за два дня и заверил меня: «Этой книге не требуется помощь». За то, что пригласил меня обратно в колледж Колорадо – возвращение туда сделало меня сильнее. Бонни Надзам, Вы увеличительное стекло и карта, а также великолепный рассказчик.

Льюису Джарамилло – за то, что принял меня в Новую Школу. Лоре Кронк – за то, что всегда позволяла мне говорить 45 минут, хотя у нее было лишь 5. Леонарду и Луизе Риджо из Фонда Риджо, за мою стипендию. Я навеки ваш должник. И моим пишущим сокурсникам.

Спасибо Андреа, моей соседке. Когда я собиралась уехать из Нью-Йорка, она помогла мне вспомнить, почему я приехала сюда. Она сказала, что я начала здесь жизнь, подающую надежду, и должна остаться. Спасибо Богу, спасибо Богу, спасибо Богу – спасибо Вам.

Миры искусства

Джону Кэмерону Митчеллу за пьесы и фильмы, которые вызывают слезы, за Вашу дружбу, за то, что бесплатно предоставили мне чудесное карибское убежище, чтобы писать книгу. Спасибо. Благодаря таким художникам, как Вы, я с радостью называю свой пригород домом. Б. Дж. Новаку – за то, что показал Ваш отзыв. Сюзан Хэткот, остроумному и мудрому драматургу, яркому свету в Лос-Анджелесе. Кристин Снид, мне нравится наша длительная переписка. Спасибо за Вашу дружбу и Ваши чарующие книги и рассказы. Карен Браун – Ваши книги вдохновляют меня. Дилану Хейлу Льюису за щедрое пожертвование Национальной сети по борьбе с изнасилованиями, домашним насилием и инцестами от моего имени.

Пишущим соратникам: Чарльзу Уилсону, Саре Херрингтон, Даниэлле Гелфанд, Изабель Форбс, Дезире Прието – чудесным друзьям.

Даниэлю Джонсу за публикацию «Справочника путешественника по исцелению» в Нью-Йорк таймс, когда мне было 22, и я еще только мечтала. Джиллу Ротенбергу за свободу композиции. Шелли Ориа – моему МИЛОМУ наставнику в жизни писателя; было волнительно слышать, как столь МИЛАЯ актриса читает самую значительную из историй моей жизни. Вы открыли мир – друзей и общение, вернув меня в сообщество людей. Спасибо, что провели меня через тернии литературного сочинения. Лине Данэм – Вы привели меня к Девочкам, слушали мои истории и рассказывали свои. Спасибо Вам за Вашу бесконечную щедрость. Мне не хватит слов, чтобы выразить всю благодарность за Вашу поддержку, которая придала мне уверенность и энергию. Я это чувствую, я испытываю невероятное счастье, вспоминая тот день и вашу доброту. Я берегу ее, словно сокровище. Впервые меня заметил художник, которым я восхищаюсь. Николасу Кристофу за просмотр моего эссе в Таймс и за Вашу собственную важную работу. Шерил Стрейд, разделяющей мое приключение, за ее истории, которые помогли мне на пути к созданию этой книги, за Ваше полное мудрости творчество. Грейл Маркус – эта книга начиналась как фольклорная песня в сборнике «Старая Странная Америка», написанная для Вас. Сигрид Нунес, которая во время лекции о Новой школе как-то сказала, что в немецком языке нет слова невинный, а в иврите нет слова выдумка. Джону Риду, который учил меня: «Отбрось свои проблемы». Энни Диллард, которую я никогда не встречала, но ее книга «Описание жизни» освободила меня от страниц, которые я написала, чтобы добраться до места, фактически являвшегося началом. Теперь я с легкостью удаляю. Робу Спиллману, открывшему мне дверь в литературный журнал Тин Хаус. Я восхищаюсь командой Тин Хаус – Элиссой Шаппел, Лэнсом Клеландом и другими, с кем я работала и беседовала. Уиллингу Дэвидсону из Нью-Йоркера за хороший отзыв. Аллену Хоустону, Грете Гервиг. Салману Рушди, который мне всегда отвечал. Дейн Пиллоу за первую публикацию моих рассказов – это было начало – спасибо Вам.

Керри Кляйнер, Марку Липсону, Заре Липсон, Фархаду Парса, Джейн Нуссбаум, Дэвиду Локвуду, Тому Бенедику, Лею Ньюману.

Всем моим учителям английской литературы и языка, официальным и неофициальным.

Я писала эту книгу в кафе и вестибюлях гостиниц в Нью-Йорке. Я должна поблагодарить «Кафе Риджо», «Стамптаун», «Мондриан», «Морлтон», «Серд Рейл», «Макнелли Джексон», «Хаусинг Уоркс», «УайНот кэфи» и «Джекс», но больше всего кофе «Джо» на Грей-стрит и печенье «Уэйверли», которыми я питалась в своем кабинете.

В Беркли – «Элмвуд кэфи».

Дом

Майку Кингу, работавшему в компании «Калифорния констракшн Корпс» и обустроившему дорожку, по которой я ходила. Для вашей нежности. Твоя отзывчивость меня удивила, и я спросила: «Как так получается, что Вы всегда столь невероятно добры?» Ты ответил: «К Вам надо всегда так относиться». В свободное от борьбы с пожарами время ты показал мне незабываемую красоту побережья северной Калифорнии.

Джастину Матису, который верил в эту книгу. Спасибо, что сопровождал меня туда, где стали возможны чудеса. Ты рыскал по улицам Нью-Йорка, чтобы раздобыть материалы для нашей общей постели.

Семье Матис: Говарду Матису, Мэри Матис – соратнику-писателю. Кеннету Матису, Беа Матис, Ирвингу Матису. Новой обретенной навсегда семье – за то, что приняли меня и с тех пор не отпускали. Это очень много значит для меня. Я люблю вас всех, навеки.

Когда Дэш оставил нас, я время от времени жила у его милых родителей в доме в Беркли, отстроенном после пожара, без него.

Мэри и Говарду – после того как Джастин отправился в новое путешествие от Мексики до Канады, вы вновь пригласили меня в ваш солнечный дом в горах Беркли и вновь сделали его нашим. Ваша любовь по-настоящему замечательна. Мы вместе скучали по Джастину, тревожились его молчанием, и нас связала эта чудесная любовь.

Семья Паркеров

Мама, ты щедрая, великолепная мать, которая всегда рядом, которая поступает, руководствуясь любовью. Я знаю, что ты всегда желала мне лучшего. Ваш союз с папой очень крепок, я тоже хотела бы обрести такой же. Спасибо, что научила меня, как быть партнером, что показала мне, как можно строить жизнь вокруг любви.

Спасибо также за то, что ты купила мне обратный билет к тропе. Тебе было больно, и ты не должна была. Многие матери так бы не сделали.

И за частые и щедрые пожертвования Национальной сети по борьбе с изнасилованиями, домашним насилием и инцестам.

Джейкобу, моему старшему брату, который защищал меня, делал для меня все, помогал, направлял меня в жизни. За то, что раньше меня рассмотрел мою красоту. За то, что хотел, чтобы я нашла то, что было у тебя.

Роберту, моему старшему брату, самому красивому мужчине и прекрасному отцу. Спасибо за «публикацию» моей первой «книги». Я люблю тебя.

Келли – за то, что делилась своими историями и слушала меня с двухлетнего возраста.

Уэллсли – за то, что научила меня пользоваться тушью для ресниц, подчеркивать форму глаз и чувствовать себя красивой – и за твою доброту.

Тому Паркеру, моему невероятному племяннику – я ужасно люблю тебя. Ты станешь великим.

Папе. Лучшему из рассказчиков, которых я знаю. За все это время, что ты даришь мне всю любовь и обожание, которых я жаждала с детства.

Я люблю тебя, и никогда не поздно.

Я писатель, потому что ты писатель.

Спасибо за то, что назвал меня писателем, когда я была еще ребенком.

Маме и папе – за то, что научили меня ходить.

И за то, что дали мне возможность закончить эту книгу там, где все началось.

Мое племя

Тесс Джонсон, поэту тревоги и желания, восходящей рок-звезде. Моему партнеру и моей опоре – и я твоя. Всегда и во веки веков. Ты делаешь все дни лучше. Не могу дождаться лета. Тесси – я люблю тебя.

Коррине Грамма, божественной девушке. Мы нашли друг друга в кафе в Гринвич Вилидж посреди ночи; ты пришла ко мне в квартиру и оставалась там целых три дня, поразила меня суровой открытой правдой и заключила в объятия, осветила мой путь к здравомыслию и свету – поворотный момент, когда я узнала, что достаточно высокая и могу сама дотянуться и ввернуть лампочку.

Спасибо за твое очарование, твои чувственные убеждения, чистые, как вода, твою тихую силу, направляющую друзей на здоровый путь. Ты научила меня делать выводы из историй, которые я рассказываю всю жизнь. Эта книга насыщена твоими драгоценными камнями, светится Граммой. Тропа твоего света стала моим руководством.

Я знаю, что не первая, кто это говорит, но я повторю: ты – свое собственное солнце. Ты вырабатываешь собственный звездный свет, на который я стараюсь идти. Я вижу путь Коррины Грамма, ведущий к резкому росту – всеобъемлющей самостоятельности, – новой земле, с которой я могу с сочувствием смотреть на ту, более молодую, себя. Каждый вопрос, заданный тобой, ведет к ответам, которые показывают снова и снова, насколько мы способны воплотить в реальность наши мечты.

Ты настоящий великий мыслитель, и женщина.

(Если вы мудрый издатель, вы приобретете книгу, которую пишет Коррина Грамма.)

Об авторе

После изнасилования во второй вечер в колледже Аспен Матис бросила учебу. В депрессии, потрясенная тем, что ее колледж не поверил ей и не защитил ее, она нашла убежище в далекой первозданной природе. За несколько лет до выхода романа Шерил Стрэйд «Дикая» и экранизации этих воспоминаний Аспен также нашла Тропу Тихоокеанского хребта и прошла по всему маршруту длиной более 2000 миль от Мексики до Канады. Сейчас она живет в Гринвич Виллидж, где заканчивает учебу в Новой школе и работает над романом.

Примечания

1

Куплет из песни Боба Дилана «Idiot Wind» – Прим. ред.

Content

Аспен Матис
Самый безумный из маршрутов

Пролог

Часть I Что я несла с собой

Глава 1 Город-сад

Глава 2 Ужасные семена

Глава 3 Кровь на дорогах

Глава 4 Что я несла с собой

Глава 5 Угрозы пустыни

Глава 6 Неприкаянные призраки

Глава 7 Миражи

Глава 8 Пустые слова

Глава 9 Дикие мечты

Глава 10 Волшебство на тропе

Часть II Хребет Света

Глава 11 Любовь в лесу

Глава 12 Расстояние до рая

Глава 13 Вам не причинят вреда

Глава 14 Хребет Света

Часть III Девушка в лесу

Глава 15 Тысяча миль одиночества

Глава 16 Хозяйка своей жизни

Глава 17 В огне

Глава 18 Любовные записки под камнями

Глава 19 Руководство по исцелению для путешественников

Глава 20 Девушка в лесу

Эпилог

Международные ресурсы

Благодарности

Примечания