Яковлев Сергей

На задворках "России"

Сергей ЯКОВЛЕВ

НА ЗАДВОРКАХ "РОССИИ"

ХРОНИКА ОДНОГО ПРАВЛЕНИЯ

Такой образ жизни сделал, по-моему, мир слабым и отдал его во власть негодяям: они могут безбоязненно распоряжаться в нем как угодно, видя, что все люди, желая попасть в рай, больше помышляют о том, как бы стерпеть побои, нежели о том, как бы за них расплатиться.

Никколо Макиавелли

Когда приезжие авторы спрашивали по телефону, как найти редакцию "Нового мира", я часто отвечал для краткости:

— Пушкинская площадь, на задворках "России".

"Россия" — это некогда широко известный столичный кинотеатр (теперь его затмило разместившееся в том же здании шикарное казино "Каро"). Находится он прямо за спиной памятника Пушкину. А с тыла к "России" вплотную примыкает старый четырехэтажный кирпичный дом. Если обойти кинотеатр слева и завернуть за угол, как раз окажешься перед дверью "Нового мира".

История, которую я собираюсь здесь рассказать, полна для меня драматических событий и тяжелых переживаний. Кому-то, впрочем, она может показаться очень даже веселой: с какой стороны смотреть. Немало времени утекло с тех пор, как я покинул редакцию "Нового мира", но стоит нечаянно наткнуться на журнал и увидеть, что он печатает сегодня, или встретить кого-то из старых новомирских авторов, или в пачке нарочно подальше задвинутых бумаг краем глаза выхватить знакомое имя — и сжимается сердце, и опять не сплю ночами. Да что там, никакого специального случая и не надо: достаточно включить вечерние новости — и с экрана польется то самое, давно, казалось, забытое, от чего тебя несколько лет подряд колотило и лихорадило.

Вот вам и причина, заставившая меня приступить к этому во всех отношениях неблагодарному труду. Есть неодолимая потребность сбросить наваждение не только пережитого в "Новом мире", но и всей обступающей нас "кажимости" с ее тотальным глумлением.

Сознаю, что с выходом этой книги я приобрету массу врагов и едва ли хоть одного сторонника; более того, многие из прежних знакомых и друзей от меня отвернутся. Люди не любят неожиданных встреч с зеркалами, боятся быть застигнутыми врасплох и вообще воспринимают свои поступки, жесты и слова совсем иначе, нежели это видится со стороны. Сознаю, что сам я оказываюсь в положении уязвимом и даже смешном: победителей у нас, как и везде, не судят, а к побежденным отношение в лучшем случае ироническое. Но я на это иду, потому что происшедшее с "Новым миром" дает, возможно, последний и самый важный урок, связанный с этим журналом — очень своевременный, если только не запоздавший. Частные события приоткрывают завесу над многим, что творилось в минувшие полтора десятилетия в целой стране. Механика, вплоть до вовлеченных в процесс человеческих типов и характеров, оказывается повсюду одна и та же.

Несколько слов о "характерах". Мне придется говорить о реальных людях, называя их подлинные имена. Это связано с непомерной ответственностью, накладывает тяжкие оковы, и ссылки на то, что к самому себе автор еще более безжалостен, чем к своим персонажам, ничего не меняют. Но иначе писать невозможно: ведь речь идет о деятельности широко известного журнала с реальными, из месяца в месяц выходящими номерами, в которых печатаются сочинения на самом деле существующих авторов и названы имена трудившихся в журнале редакторов. Измени я имена последних — останется название журнала; измени название — останутся литературные произведения, которые в некотором смысле тоже являются моими персонажами. По ходу дела мной цитируются рецензии, докладные записки, протоколы собраний, газетные статьи — все они имеют конкретные адреса, даты, подшиты в соответствующих папках или хранятся в личных архивах. Я опираюсь на подробные записи, которые вел по свежим следам событий практически ежедневно, поэтому даже диалоги и реплики здесь — подлинные.

Это что касается более или менее известных, публичных фигур. Немного иначе обстоит дело с теми, кто, играя в моей истории роли не последние, никак не проявил себя на литературном поприще. Речь идет об администраторах и технических работниках — завхозах, бухгалтерах, секретарях, юристах, машинистках и т. д. С одной стороны, имена этих людей, как хороших, так и дурных, большинству читателей ничего не скажут. С другой — представители этих вездесущих профессий знакомы едва ли не каждому и настолько зримо присутствуют в массовом сознании как типажи, что детальная прорисовка подлинных портретов будет только отвлекать внимание от существа дела. Именно поэтому я решаюсь изменить их имена, придать им обобщенные черты и вообще дать волю воображению — в тех случаях, где связанные с ними темные обстоятельства могут быть прояснены лишь художественными средствами. Считаю своим долгом заявить, что вымышленные таким образом персонажи ни с кого не списаны и не имеют прототипов: это всего-навсего ходячие функции, а не живые люди. Совпадения между ними и реальными участниками событий могут носить только случайный либо ролевой характер и ни в коей мере не затрагивают моральную и деловую репутацию последних.

Идеальных зеркал в природе вообще не бывает, всякое из них сколько-нибудь врет. Связь моя с "Новым миром" была настолько крепкой, а происходившие там события столь болезненно и подчас самым грубым, телесным образом меня затрагивали, что даже теперь, спустя годы, вспоминать о происшедшем спокойно и отстраненно я не способен. Все изображенные здесь лица пропущены через мое восприятие, показаны такими, какими их вижу я, а не какими создал (или замыслил) Господь, выражают не самих себя, а мое к ним отношение. Так что, получается, все они, без исключения — как вымышленные, так и реальные, — в той или иной мере мной придуманы.

Но довольно объяснений. В конце концов, как можно запретить нам видеть людей такими, какими мы их видим? Это естественное право человека. Как можно запретить обожать их или ненавидеть и во всеуслышание говорить о своей любви и ненависти? Как можно запретить их понимать (в согласии с ними или, наоборот, от противного), хотя бы пытаться понять?..

Это и есть правда, которую мы тщательно скрываем в повседневности. Это и есть дело писателя.

Вовремя нашелся и эпиграф: он вселяет мужество и говорит о том, что я на правильном пути.

ЗАЛЫГИН

В десятых числах октября 1994 года на старой подмосковной даче, которую мы с женой в ту пору снимали, затрещал телефон.

Звонила из "Нового мира" Роза Всеволодовна Баннова, секретарь Залыгина. Она сказала, что Сергей Павлович хочет со мной поговорить и ждет дома, в Переделкине, моего звонка.

К тому времени, надо сказать, звонки в нашей "берлоге" раздавались крайне редко. Я нигде не работал; мой медленно умирающий из-за отсутствия средств журнал "Странник" рухнул наконец окончательно. После событий 93-го, завершившихся отвратительным кровавым спектаклем в центре Москвы и позорными выборами, единомышленников среди прежних друзей и знакомых у меня почти не осталось.

Никогда не забуду, как 4 октября 1993 года на заседании клуба "Московская трибуна", членом которого я был с самого его основания А. Д. Сахаровым, сидевшая напротив меня Мариэтта Чудакова — давняя знакомая, благоволившая к моему журналу, — не замечая в этот раз меня и моих возражений, энергично убеждала собравшихся в необходимости самых крутых мер против "врагов президента и демократии". В эти часы на улицах и площадях уже разгоралось побоище. На другой день "Известия" опубликовали печально известное "открытое обращение группы российских писателей", подписанное, к сожалению, не только Чудаковой, Нуйкиным, Баклановым, Карякиным, но и, например, Виктором Петровичем Астафьевым... Напомню дух того послания: "Эти тупые негодяи уважают только силу. Так не пора ли ее продемонстрировать нашей юной, но уже, как мы вновь с радостным удивлением убедились, достаточно окрепшей демократии?" У одного из подписавших достанет нахальства меньше чем через два месяца с телеэкрана бросить народу: "Россия, ты сошла с ума!" — после того, как часть избирателей в бессильном отчаянии предпочтет ему и его компании откровенного шута Жириновского.

Сплотившееся в годы перестройки сообщество людей, имевших какие-то основания именовать себя демократами, даже не раскололось, а, я бы сказал, распылилось. Наступила привычная для русских "глухота паучья". Молчал, соответственно, и телефон.

В период тягостного затишья я сел за роман, пытаясь глубже понять происходящее. Еще теплилась надежда оживить "Странник". Наниматься после своего журнала в другое издание не очень хотелось. Но тоскливое чувство невостребованности, ожидание, что кто-то из старых знакомых вдруг вспомнит обо мне и куда-то позовет, — это было. И буквально за считанные дни до звонка из "Нового мира" я сказал жене, что есть, пожалуй, только один человек, на чей зов я сегодня откликнусь, с кем пойду работать, — это Залыгин.

Невероятно, но такая мысль и такой разговор действительно имели место, я ничего не придумываю. Невероятно особенно потому, что с "Новым миром" я к тому времени давно расстался и с Залыгиным связи не поддерживал.

А какая прежде была связь?

Сергей Павлович был назначен главным редактором в 1986-м, к тому времени я года полтора уже вел в отделе публицистики рецензионную рубрику "Политика и наука". Залыгин жестко и безоговорочно поменял всех редакторов отделов — я ходил к нему, помню, заступаться за тогдашнего своего начальника Виктора Казакова, — не помогло. Приблизил к журналу Андрея Битова и Игоря Дедкова, давно уважаемых мной писателей и добрых знакомых, это радовало. Почти сразу начали печатать "Пушкинский дом" Битова, читанный мной в американском издании. О Дедкове ходили упорные слухи, что он приглашен (из Костромы) на должность первого зама, однако слухи так и оставались слухами, а бессменный заместитель главного редактора Феодосий Видрашку, присланный в "Новый мир" после отставки Твардовского и переживший многих шефов, продолжал бдеть на своем посту. Отдел прозы возглавил "Твардовский" новомировец Игорь Виноградов, отдел поэзии — Олег Чухонцев. На критику, после некоторых кадровых манипуляций, пришла Ирина Бенционовна Роднянская: самоуверенная, напористая, и по характеру, и внешне — как второе издание будущего госсекретаря США Мадлен Олбрайт. Бесцеремонный Анатолий Стреляный, мой новый начальник в публицистике, обзывал ее не иначе как "гренадером в юбке"...

Таковы были первые впечатления — ведь почти ни с кем из вновь пришедших в журнал, включая и Залыгина, я до того знаком не был. В редакции на долгие месяцы воцарилась атмосфера ожидания и непредсказуемых решений. Не отваживались и гадать, кто станет очередной жертвой, кто придет на его место. Даже для "Нового мира", с незапамятных времен пропитанного интриганством, это было непривычно. Поначалу притих было всемогущий Видрашку, стал как будто еще ниже ростиком, совсем незаметным — ведь чуть не все редакторы нового и старого состава были убеждены, что начинать "зачистку" следовало именно с него. Но Залыгин успел уже поменять своего второго заместителя, Михаила Львова (вместо него пришел Владимир Костров), а Видрашку почему-то не трогал. Тот начал оживать. На редколлегиях страстно говорил о том, как ему хочется помочь Михаилу Сергеевичу с перестройкой и ускорением; просвещал публику и насчет Бориса Николаевича (в то время первого секретаря МГК), который, чтобы получше узнать жизнь, встает с утра пораньше, едет на окраину Москвы, втискивается в трамвай, топает к заводской проходной за каким- нибудь Иваном Ивановичем, обыкновенным работягой, а его жена тем временем вместе с простыми смертными топчется у пустых прилавков магазинов... Когда пошли публикации репрессированных писателей, Видрашку восклицал: "А ведь мы ничего, ничего об этом не знали!" На его длинных девичьих ресницах дрожали слезинки.

Любимым присловьем Видрашку было: "Писатель должен быть добрым!"

Залыгин, коренастый, седовласый, оставался непроницаемым и загадочным, как восточный божок. На него нападали со всех сторон. Еще существовала партячейка "Нового мира", на открытых собраниях поносили беспартийного главного редактора за кадровый и прочий "волюнтаризм". Сергей Павлович только багровел лицом и отмалчивался. Стреляный с Виноградовым торопили события, предлагали каждым очередным журналом "выстреливать", делать его как последний. У большинства же прежних новомирских редакторов "перестройка сознания" сводилась примерно к следующему:

— Я побывала на Западе. Какая чистота, какой порядок! Как все красиво одеты! И молодежь какая чистенькая! А у нас — грязь да вот эти фантики вместо зарплаты, на которые купить нечего...

Тот тревожный и занятный период заслуживал бы отдельного повествования. Напряжение и нестабильность царили повсюду. То Михаил Сергеевич брал верх над Егором Кузьмичем, то, наоборот, Егор Кузьмич над Михаилом Сергеевичем... Так, по крайней мере, гласили слухи. Вот одна характерная сценка.

Журнал напечатал небольшое письмецо экономиста Ларисы Пияшевой (под псевдонимом "Л.Попкова"), пропагандирующее "тэтчеризм" и "рейганомику" и призывающее к рынку без границ. Мы со Стреляным обедаем в буфете "Нового мира", подходит Роднянская:

— Мне сейчас высказали догадку, что Попкова — это псевдоним Горбачева.

Стреляный:

— Если бы вы знали, какую резолюцию Горбачев поставил на этой статье!

Оставшись с ним наедине, спрашиваю:

— А какая была резолюция?

— Если бы я знал! ..

17 сентября 1987 года Залыгин на редакционном сборе рассказывал, какие наставления дал в ЦК Лигачев главным редакторам. Егор Кузьмич возмущался новым Старым Арбатом (одни наркоманы да проститутки — надо бы занять молодежь делом!), советовал не трогать в печати 30—40-е годы — грядет юбилей Октября, к празднику готовится исчерпывающий политический доклад. Похвалил Залыгина за умение вести в "Новом мире" дискуссию с оппонентами из Минводхоза: своим мыслям — треть журнального места, доводам противников — две трети...

— Перестройку нельзя занести в план, это дело не на год и не на пятилетку, — подытожил Залыгин (тo ли от себя,- то ли словами Лигачева).

Слушать этот бесстрастный пересказ было неприятно. Думалось: Залыгину-то что, его похвалили... Все, кроме Видрашку, сидели подавленные.

И тут выступил Стреляный (весь красный, на крепкой шее вздулись жилы). О важности демократической процедуры и необходимости введения таковой в "Новом мире". Творческие вопросы решать голосованием, главному редактору — два голоса. Оставить одного зама, уравнять зарплаты. Номера журнала выпускать всем членам редколлегии по очереди, чтобы была конкуренция. Выработать позицию!

Вот этот упрек Залыгину насчет отсутствия позиции, этот пунктик, вокруг которого будут бушевать страсти и много лет спустя, стоит запомнить.

Виноградов поддержал Стреляного и добавил кое-что от себя.

Залыгин, судя по моим тогдашним записям, ответил так:

— Лавры журнального реформатора меня не прельщают. Мы — не кооператив. Если мне однажды не хватит моих двух голосов, вам на другой день придется искать нового главного редактора. У меня мало времени, чтобы экспериментировать: годик поработать так, потом этак... Я отвечаю за журнал перед Союзом писателей.

Все бы ничего, но выскочил приободрившийся Видрашку:

— Я спрашиваю: чем плох наш журнал? У нас одна позиция: печатать все лучшее. "Новый мир" следовал этому и при Твардовском, и после него. Пусть мне ответят: что мы делаем не так? Да, мы в большом долгу перед простыми людьми. Анатолий Иванович Стреляный, сколько мы его ни просили, так и не дал положительного очерка о герое перестройки...

Мы со Стреляным переглянулись, он мне подмигнул и крупно написал на листе бумаги: "Молодец!".

На другой день они с Виноградовым подали заявления об уходе.

Уходили красиво. Помню, Стреляный важно сидел в своем кабинете, принимал поздравления и сожаления. Последние были, как я теперь понимаю, большей частью лицемерными. (Через несколько лет имени Стреляного в редакции и слышать не хотели — все, кроме, как ни странно, Залыгина. Но об этой и других странностях потом.) Стреляный вещал: "Значит, наше время еще не пришло. Кризис еще не зашел настолько глубоко". И еще: "Это лишь один момент борьбы!". Говорил, что вся эта суета в "Новом мире" для него — год загубленного творчества. Что на Залыгина обиды не держит и ему старика жалко. Впрочем, бравада была показная, на лице его читались растерянность и грусть.

Проводы завершились в гостях у Виноградова, куда были приглашены все сотрудники двух довольно-таки больших в ту пору отделов — прозы и публицистики. На том банкете я впервые услышал краем уха, что Залыгин в свое время отказался подписать письмо в защиту Твардовского. Говорили, что как раз ждал ордера на квартиру в Москве и боялся ее упустить ...

(Много лет спустя об этом напишет, в частности, Анатолий Рыбаков в своем "Романе-воспоминании".)

Через несколько месяцев я тоже покинул "Новый мир" — перешел заведовать публицистикой в новый журнал "Родина" (рекомендовал меня туда, кстати, все тот же Стреляный). С Залыгиным расстались тепло, тем более что он чувствовал себя немного как будто виноватым, оттого что безуспешно пытался выхлопотать для меня, бездомного сотрудника "Нового мира", жилье у московских властей; я же, напротив, был безмерно благодарен ему за хлопоты.

"Новый мир" вспоминался долго: по традиционным своим духу и стилю это был мой журнал, что я очень остро ощутил, оказываясь впоследствии в других изданиях. Какое-то время еще появлялся в редакции, даже печатался. Последняя для того периода моя статья вышла в девятой книжке "Нового мира" за 1989 год и вызвала, как я узнал стороной, острое недовольство Роднянской.

В те годы я с головой окунулся в водоворот событий: занимался правозащитной и политической публицистикой, посещал митинги и собрания, участвовал в выборных баталиях. Печатал статьи в "Референдуме" Льва Тимофеева, в рижской "Атмоде", в диссидентской "Хронике текущих событий"... Пришедший в ту пору в "Новый мир" Вадим Борисов (взятый "под Солженицына", чтобы готовить к печати в журнале его сочинения) с юмором говорил, что не может открыть ни одно нормальное издание, чтоб не встретить мое имя. Это было, конечно, дружеским преувеличением. Однако, врываясь иногда с "улицы", непрестанно бурлящей и митингующей, в "Новый мир", встречаясь в коридорах со старыми знакомыми, я с изумлением наталкивался на глухоту и настороженность, видел налет пыли, чувствовал затхлость воздуха. Это невозможно было объяснить только консервативной позицией главного редактора. Именно тогда я отчетливо осознал, что кабинетные люди из благополучных литературных московских кругов, самодостаточные в своем "элитарном" мире, плоховато соображали, какое обрушение идет вокруг них и, более того, в какой стране и среди какого народа они живут (некоторые из них до старости дальше дачных писательских поселков носа не показывали, а затем сразу переезжали на жительство куда-нибудь в США или Канаду). Все они — не только новомирцы, конечно, но и сотрудники многих других изданий, научных институтов, престижных кафедр и проч., и проч. — вползали в реальную действительность с опозданием, как минимум, в два-три года. Самое же досадное, что через эти два-три года они начинали (вполне безопасно для себя и даже небесприбыльно) с пеной на губах отстаивать как раз то, о чем улица давно отшумела и что, бывало, впрямую противоречило уже и изменившимся обстоятельствам, и здравому смыслу, и реальным интересам живых людей.

Последующие события решительно укрепили мои тогдашние подозрения и привели к безрадостному выводу: одной из главных причин катастрофы ("Нового мира" ли, всей ли страны) оказалась, как не раз бывало в России прежде, непреодоленная пропасть между большинством населения и так называемыми интеллектуалами: их инфантильность и заторможенность, глубинное невежество, высокомерие и холуйство... Я не хочу ставить на одну доску этих людей и русских интеллигентов. Не все интеллигенты в советское время сидели по тюрьмам и лагерям, но и тогда, и после их отличали совесть и здравый смысл.

...Запас неведомой советскому читателю старой литературы, которой жили в те годы все толстые журналы и за которую отчаянно между собой воевали, начал иссякать. Книжные издания нередко опережали журнальные публикации. Сумасшедшие тиражи "Нового мира", "Знамени", "Октября" стали резко падать. Финансовый обвал 1992 года довершил дело... Я ощущал все это, работая в других журналах, а затем издавая собственный. Как-то занес в "Новый мир" свежие номера "Странника", а после мне передавали, будто Залыгин в разговоре с сотрудниками сетовал: "Яковлев на пустом месте такой журнал издает, а мы — свой теряем!"

Вот вкратце и все, что предшествовало тому звонку. Да: Залыгина я иногда все-таки вспоминал — всякий раз, когда в стране, во власти происходило что-то безобразное, умопомрачительное, гибельное. Минувшие годы богаты были на подобные события. Сергей Павлович олицетворял для меня огромный жизненный опыт и здравый смысл. Хотелось обратиться к нему за советом, услышать его суд. Ведь не может же быть так, чтобы совсем никакого выхода не было?

В этих патерналистских мечтаниях, помимо глубокого отчаяния и страха, выражалось и нечто другое, от чего мне и сегодня не хочется отказываться...

— Как дела со "Странником"? — первым делом спросил Залыгин, когда я позвонил ему по номеру, названному Банновой.

Я ответил, что журнал не выходит.

— Как вы смотрите на то, чтобы вернуться в "Новый мир"? Ну, тогда приходите завтра в редакцию, поговорим.

ВАСИЛЕВСКИЙ

Разговор был вполне откровенным. Прежде всего я объяснил Залыгину, что не чувствую ни малейшей солидарности с людьми, которые хозяйничают в стране. (Мне показалось, он меня понял.) Сказал, что не строю иллюзий в отношении журнального дела в целом и будущего "Нового мира" в частности — учитывая общую экономическую ситуацию, с которой столкнулся в своем журнале, но также и культурную. Что касается "Нового мира", многих его сотрудников я хорошо знаю и ставлю высоко (например, Сергея Ларина, с которым несколько лет работал в отделе публицистики), многое в журнале мне нравится — скажем, то, как Олег Чухонцев ведет все эти годы отдел поэзии, — но многое и настораживает.

— Что вы имеете в виду?

Светский литературный журнал рискует стать вторым изданием какого-нибудь христианского вестника, сказал я. С не совсем четкой, правда, конфессиональной ориентацией, но зато с откровенно сервильной — политической. И первую скрипку в этом оркестре играет, насколько я могу судить со стороны, Ирина Роднянская...

— Когда меня спрашивают, как дела в журнале, я отвечаю: православные евреи одолели! — пошутил Залыгин. — Между прочим, Олег Григорьевич (Чухонцев) ей поддакивает. И Николаев из публицистики — тоже. (Это был новый молодой сотрудник, взятый уже после моего ухода.) А с Ириной Бенционовной у вас что, стычки были?

— Кажется, она немного на меня косится. Надеюсь, исключительно на идейной почве.

— Ну, и все дела. Она ведь умнейший человек! Очень много знает, и пишет талантливо. А вам я хочу предложить место в секретариате. Надо его укрепить.

"Секретариат" в ту пору состоял из единственной должности — ответственного секретаря, которую занимал Андрей Василевский. И немедленным и самым естественным моим ответом Залыгину было:

— Для меня ваше предложение, сама возможность работать с вами — большая честь. Но я не хочу никого вытеснять, и менее всего Василевского, которого знаю как добросовестного и полезного сотрудника. Таково мое твердое условие.

Залыгин поскучнел. Обещал подумать и позвонить. Простились сухо, и я уже догадывался: не сложилось!

Как ни тяжело было в моем положении терять надежду на стабильный. заработок, по-другому я поступить не мог.

Василевский многие годы работал в журнале библиотекарем. Сначала на пару со своей мамой, волевой. Анной Васильевной. Библиотека в "Новом мире" роскошная, содержалась она в идеальном порядке и приманивала всю околожурнальную публику, в том числе именитых авторов. Впервые я столкнулся с Андреем в Литературном институте (осенью 1977 года мы вместе попали на один курс заочного отделения). Светленький, пухлощекий, он считался мальчиком умным и начитанным, а главное — со связями, с ним старались дружить. Страстно, как и все студенты того времени, желая напечататься хоть где-нибудь, не говоря уже о "Новом мире", я как-то не имел в виду задних дверей и черных лестниц в литературу и держался в стороне. Слышал, правда, что и у Василевского не все идет гладко: вдруг напрочь бросил сочинять стихи (с ними-то и поступал в институт, даже успел мелькнуть на печатных страницах) и переметнулся на критику; вдруг угодил с каким-то расстройством в больницу... В "Новом мире" с 1984 года работали вместе. Андрей держал себя ровно и доброжелательно, охотно помогал по своей книжной части — библиограф он действительно был отменный. Анна Васильевна сердечно рассказывала мне об успехах сына, приглашая за него порадоваться (я года на три постарше Андрея, да и должность моя — старший редактор — была как бы выше статусом): где его отметили, кто похвалил, на какой семинар пригласили...

Как-то прошел слух, что его переманивают в "Литературное обозрение", заведовать отделом.

— Это правда? Почему не соглашаетесь? — спросил я Андрея.

— Я дорожу "Новым миром". И потом, здесь все-таки Залыгин...

В другой. раз, уже с моим уходом, открылась вакансия в отделе публицистики "Нового мира".

— Пойдете?

— Если бы раньше, когда были Стреляный. и вы, если бы вместе работать...

После таких признаний трудно не испытать теплое чувство к человеку. Тем временем Залыгин рискнул и назначил его ответственным секретарем. Первые отзывы сотрудников были не лучшими: Андрюша закусил удила, самоутверждается, вредничает... Замы менялись (напомню, Залыгин в то время отчаянно пытался удержать журнал на плаву), Василевский усидел. Его методы и средства открылись мне много позже, а в ту пору при нечастых наших встречах он жаловался: много работы, помощников нет, даже размножать на ксероксе верстку приходится самому.

Однажды я спросил у Василевского про Анатолия Кима, хорошего писателя, который. только-только пришел в "Новый мир" заместителем главного редактора.

— Как вам новый начальник?

— Ужасно!..

Это происходило летом 1994 года, за несколько месяцев до моего разговора с Залыгиным. Тогда же я решился показать в "Новом мире" законченную часть своего романа "Письмо из Солигалича в Оксфорд" и передал ее в руки Василевскому. Читал он быстро. Позвонив ему через пару недель, узнал, что рукопись уже в отделе прозы у Аллы Марченко.

— Ну, и как вам?..

— Любопытно!

Лучшей похвалы от него я не ждал, ответ весьма обнадеживал. Конечно, последнее решение насчет романа оставалось за Залыгиным — если рукопись до него доберется. Уповая на лучшее, я с новой энергией. принялся за вторую часть, намереваясь к осени закончить, но, как всегда, затянул, и на момент нежданного залыгинского зова работа была в самом разгаре.

Встреча с Залыгиным вернула все на позиции исходные, если не худшие: ведь теперь судьба моего романа в "Новом мире" тоже была, похоже, предрешена. Требовалось успокоиться, навсегда забыть о лживой улыбке судьбы и вернуться к незаконченной рукописи. Что я, помаявшись несколько дней, и сделал, совершенно не предполагая, что колесо фортуны повернется еще раз и далее пойдет крутиться с бешеной скоростью.

Звонок от Залыгина:

— Приходите!

Настроение у Розы Всеволодовны торжественно-приподнятое. Тут же в приемной ее подруга Наталья Михайловна Долотова из отдела прозы — "все такая же неискренняя", как кто-то в журнале давным-давно метко ее охарактеризовал. Пытается, похоже, что-то выведать, осторожно спрашивает меня:

— Я слышала, у вас здесь роман?

— Как! Он уже и роман успел завести? — восхищается Роза Всеволодовна.

С таким игриво-двусмысленным напутствием захожу к Залыгину.

Оказывается, Сергей Павлович передумал: решил взять меня заместителем главного редактора. Точнее, временно исполняющим обязанности заместителя. Пусть временный статус меня не пугает. Дело в том, что Ким пока еще числится заместителем, но он проработал всего ничего и надолго уехал в Корею, все продлевает и продлевает свое пребывание там. Сколько можно ждать? В декабре вопрос с ним так или иначе решится, но в любом случае место для меня в редакции найдется. Без заместителя ему, Залыгину, трудно управляться. Хорошо, Роза Всеволодовна помогает, очень много на себя взваливает...

— Мне кажется, мы сработаемся. Вы человек неболтливый, — подчеркнул он.

Только время спустя я понял значение этих слов.

— Ким не вернется, — говорила Роза Всеволодовна, оформляя на меня бумаги. — К нему сюда постоянно ходила молодая жена... Вы не знаете Наташу? Сергея Павловича это раздражало, он не любит, когда в редакции посторонние.

— Как воспринял мое назначение Андрей? — поинтересовался я.

— А что — Андрей! Сергей Павлович предлагает взять вас на работу, а он заявляет: "Мне никто не нужен, я и один справляюсь". То все бегал, жаловался на загрузку, а теперь "один справляюсь". Не захотел работать вместе — получай в вашем лице начальника! Это ведь я когда-то уговорила Сергея Павловича взять Андрюшу ответственным секретарем. А теперь он так грубо себя с Залыгиным ведет, что тот его временами просто видеть не может!

Я тотчас направился в библиотеку на четвертом этаже, где работал Василевский. Объяснил ему, что единственное мое намерение — использовать на благо "Нового мира" мой журналистский опыт. Что глубоко уважаю, со своей стороны, его, Василевского, опыт и заслуги и хотел бы работать с ним рядом, дружественно, безо всякой служебной дистанции, как это и делается в цивилизованных творческих редакциях. Что не следует ему обижаться в данном случае на Залыгина...

— Хозяин — барин, — пробурчал Василевский с нескрываемой досадой, давая понять, что новая ситуация не слишком его устраивает.

Запомнилось, что сверху на столе у него как раз лежал мой роман "Наследство", несколько лет назад вышедший приложением к "Страннику" и тогда же мной Василевскому подаренный. Очевидно, уже шла дотошная проработка всего со мной связанного, и едва ли в одиночку.

Так я входил поневоле в сложные хитросплетения амбиций, интересов и отношений, за несколько лет моего отсутствия в "Новом мире" ставших, как я уже понял, значительно мудренее.

Первая обязанность заместителя — читать все, что идет в журнал, полностью отвечая за содержание. Залыгин к тому времени просматривал рукописи выборочно и в набор их не подписывал.

— Ким проработал мало, но однажды избавил нас от оч-чень большой неприятности! — рассказывал он мне. — За это я ему благодарен. Если у вас что-то вызовет сомнение, сразу несите рукопись ко мне. Не вступайте в переговоры с отделом. Со временем взаимоотношения наладятся, когда они поймут, что я вас поддерживаю... А пока лучше действовать через меня.

Предложенная схема работы мне не слишком понравилась. Возможно, я в ту пору переоценивал товарищеские чувства коллег, сохранившиеся у многих, как я думал, с прежних пор, их способность к конструктивному сотрудничеству. И недооценивал идеологическое безумие. Так или иначе, вмешиваться пришлось сразу, и притом — напрямую.

На стол ко мне лег оригинал-макет первого номера за 1995 год, совершенно готовый к отправке в типографию. От меня требовалось лишь подписать его в печать. Впрочем, это мог сделать и Василевский, как делал не однажды в отсутствие заместителей. В подготовке этого номера я не участвовал, какие-то серьезные изменения в оригинал-макет внести было невозможно — поджимали сроки. Однако на последней полосе в списке редколлегии уже стояла моя фамилия с указанием должности. А прочитанные к тому времени последние вышедшие номера журнала вызывали у меня досаду, не хотелось оказаться причастным к новым промахам, и я решил хотя бы перелистать будущий выпуск...

Долго листать не пришлось. Журнал был юбилейным и открывался "программным" заявлением. Впервые привожу его полностью в том первоначальном виде, в каком предполагалось отправить в печать.

"НОВОМУ МИРУ" — 70 ЛЕТ

Эти семь десятилетий, почти совпавшие с существованием СССР, были прожиты журналом не в безвоздушном пространстве - вместе со страной и эпохой. Журнал был основан коммунистическими властями. В первом номере "Нового мира" центральное место занимала статья Ульянова-Ленина о диктатуре пролетариата. В разные годы печатались и официальный доклад Молотова 1939 года о разгроме Польши, и брежневские мемуары, и суровые инвективы в адрес проклятых троцкистов, вредителей и проч. Одни авторы журнала стали жертвой террора, другие запачкались в чужой крови, в судьбе третьих совместилось и то и другое.

Печатали Есенина и Луначарского, Безыменского и Пастернака, М.Калинина и Платонова, А.Толстого и Пильняка, Шолохова и Солженицына, Фурманова и Ахматову, Горького и Бродского, Пришвина и Демьяна Бедного, Гладкова и Цветаеву, Леонова и Мандельштама, Софронова и Федора Абрамова, Михалкова и Трифонова... Стоит ли продолжать? История нашей словесности ХХ века — со всей ее славой и позором — так или иначе запечатлена на страницах "Нового мира".

Имя нашего журнала прочно связано с именем А. Т. Твардовского. О тех годах, той редакции, ее судьбе написано уже много, в том числе и на страницах "Нового мира"; на Твардовского постоянно оглядываешься. Но и это уже история. Ее можно изучать, чтить, обсуждать. Но нельзя перенести в настоящее.

Сегодня мы действительно другой журнал — не тот, что был в 20-е годы, в 40—50-е, не тот, что в "Твардовские" 60-е, и не тот, что в застойные 70-е, даже не тот, что был в начале "перестройки и гласности"... Меняется Россия, меняются авторы, сотрудники и читатели. Мы сегодня далеко не всем любезны, но у нас есть свой читатель.Что же такое "Новый мир" сегодня? В самом общем смысле он журнал демократический, то есть не красный и не коричневый. Каким он получается, пусть судят читатели. А каким мы сами хотели бы его видеть — можно сформулировать так: мы журнал либеральный. Не в смысле аморфно-безответственном, а в смысле последовательного отстаивания либеральных ценностей — незыблемости частной собственности, свободы предпринимательства, невмешательства государства в частную жизнь и т. д. Мы журнал безусловно светский и тем не менее христианский, в том отношении, что именно христианские ценности видятся нам необходимым фундаментом ценностей либеральных. Мы журнал российский, поскольку нас в первую очередь волнует жизнь нашей страны, ее культура, благополучие, свобода, безопасность. Мы журнал независимый, то есть не являемся, как раньше говорили, органом какой-либо партии, даже если она нам близка, какого-либо творческого союза или церкви, к которой многие из нас принадлежат. Да и в плане юридическом мы предприятие совершенно частное.

Мы считаем необходимым давать читателям как можно более адекватную и разнообразную картину того, что происходит сегодня в российской словесности. Далеко не все происходящее в ней нас радует. Но мы, журнальные работники, не можем придумать какую-то другую литературу, иную, чем она есть в действительности. Не всегда то, что журнал (и сама литература) может предложить читателям, совпадает с нашими личными вкусами, хотя мы стараемся, чтобы наша позиция играла роль при отборе материала. Ведь свобода слова, печати состоит не в том, чтобы каждый журнал, например "Новый мир", предоставлял свои страницы для всех, без исключения, точек зрения и для любых литературных экспериментов, но в том, чтобы в обществе свободно действовал полный спектр периодических изданий, отражающих разные точки зрения и стилистические течения.

К нашей самоаттестации следует, наверное, добавить еше два понятия: консерватизм и историзм. Сохранение памяти о прошлом сказывается во внешнем облике журнала, почти неизменном на протяжении десятилетий, в устойчивом подборе и расположении журнальных рубрик. Что касается содержания, то обращение к предыстории, к корням каждого злободневного общественного явления и литературного факта составляет, как мы надеемся, отличительную черту публикуемого и придает ему проблемность. Поэтому и впредь наши страницы будут широко предоставляться архивным публикациям и историческим разысканиям. Некоторый налет академичности, неизбежный и даже желательный при таких задачах, надеемся, не отпугнет закаленного новомирского читателя.

К сожалению, "Новый мир", как и многие другие журналы, убыточен. Деньги, полученные от подписчиков, играют не такую уж существенную роль в нашем бюджете. Наша подписная цена заведомо ниже себестоимости журнала, да наши подписчики, зачастую люди скромного достатка, и не смогли бы оплатить реальную стоимость изготовления журнала. Мы существуем во многом благодаря поддержке российского частного предпринимательства. На него наша надежда.

Будучи журналом ежемесячным, с долгим производственным циклом, мы, в отличие от газетчиков, не всегда можем поспеть за быстротекущим днем. Но мы к этому и не стремимся, предпочитая освещать скорее вопросы общие, чем частные. Факты устаревают, проблемы остаются.

"Новый мир" существовал до нас. Живет при нас. Будет он и после нас — хочется верить, не под новым тоталитарным гнетом, а в России свободной и богатой, без коммунистов и фашистов.

Надеюсь, терпеливый читатель превозмог скуку и сумел все это одолеть. Мне же в новой моей роли было, как можно догадаться, отнюдь не скучно.

— Кто это написал? — спросил я сидевшую в приемной Розу Всеволодовну.

— Андрюша. Сначала Сергей Павлович сам взялся за юбилейную статью, но у него получилось такое, что все забраковали...

До меня дошел важный факт, впоследствии не раз подтверждавшийся: когда позиция и мысли Залыгина чем-то не устраивали воинствующих идеологов, они дружно старались убедить его (и не безуспешно), что он просто слишком стар и разучился писать. Та же информация в еще более грубой форме распространялась за пределами редакции, так что чуть не вся литературная Москва была к тому времени убеждена, что престарелый Залыгин только мешает в журнале.

Пришлось позвать Василевского.

— Это ваша работа?

— М-м... Один абзац вписала Ирина Бенционовна.

— Андрей, — сказал я. — Есть такой талантливый пародист Иванов (тогда Александр Иванов был еще среди живых). В последнее время он зачем-то ударился в политику, причем вполне искренне. И первое, с чего он начинает перед любой аудиторией, — клянет "красно-коричневых", Вы знаете — аудитория смеется! Потому что нормальные люди давно уже не воспринимают эти слова всерьез и полагают, что Иванов кого-то пародирует.

— Мы только что печатали статьи, посвященные красно-коричневой угрозе, — возразил Василевский, отрешенно глядя в пространство.

— Об этом и речь. Журнал пытается перед кем-то выслужиться и бесконечно отстает в своей "теории" от реальности. Выслуживаться — не дело независимого "Нового мира". И потом, ваш так называемый либерализм... Вы знаете, я никогда не состоял в КПСС и всю сознательную жизнь отчаянно с ней враждовал. Но свобода без коммунистов, например, — это уже не свобода. Об этом догадываются даже ярые антикоммунисты в благополучных странах. У нас же антикоммунизм может восторжествовать только в результате самого страшного террора, если уничтожить девять десятых населения. Вы к этому призываете? Вы не боитесь остаться без читателей, которые сегодня в результате действий "реформаторов" стремительно левеют?

— Здесь все — правые! — отреагировал Василевский сквозь зубы.

— Я не правый. Сергей Павлович не правый. Во всяком случае, не состоим ни в каких правых партиях. И не посещаем церковь. Если бы под статьей стояла чья-то подпись — ваша, к примеру, или Ирины Бенционовны, — тогда дело другое. Но вы берете на себя смелость говорить от всей редакции, от "Нового мира" в целом. Так не годится. Давайте вместе подумаем, как малой кровью смягчить ваши небесспорные формулировки...

— Не трогайте статью, — вдруг зашипел Василевский, выйдя из себя. — Ким тоже начинал с этого. Я вас предупреждаю.

Анатолий Ким еще числился сотрудником редакции, а я уже слышал третью (и скорее всего, не последнюю) версию его изгнания. К такому нужна привычка!

Позже я узнал, что все мной прочитанное авторы и им сочувствующие называли либеральным (а еще просвещенным) консерватизмом. Это должно бьшо звучать как программа "Нового мира" на годы и годы вперед. О том, насколько льстил Василевскому такой "имидж", можно судить по его простодушному высказыванию в "Новом мире" ровно через три года. Сообщив читателям, что Павел Басинекий где-то назвал его, Василевского, "просвещенным консерватором", автор горделиво комментирует: "это приятно". От Роднянской я не раз слышал в разговоре о — ни больше ни меньше — "консервативной революции"! (Правда, Роднянекая делала оговорку об условности этого термина; человек начитанный, она не могла не чувствовать, что консерватизм и революция стоят, вообще-то, на разных полюсах.) Буквально восприняв идеологию пореволюционного сборника "Вехи", новоявленные консерваторы объявили себя продолжателями дела веховцев. Мне уже доводилось писать, что подлинный консерватизм русских мыслителей начала века, пытавшихся уберечь Россию от кровавого разгула и развала, не имел ничего общего с догматическим повторением их постулатов в совершенно иных условиях; окажись веховцы сегодня с нами, они первыми отреклись бы от якобы "консервативных", антинародных и антигуманных теорий своих бездумных приверженцев. Если уж искать в нашем времени реально консервативную программу — ближе всего к ней стояли, думаю, Е. М. Примаков и некоторые члены его правительства, выполнившего в 1998—1999 годах важную охранительную и врачующую работу...

Были ли у Василевского действительно выношенные консервативные (по его самооценке) убеждения? Полагаю, что нет. Мальчик из хорошо обеспеченной семьи, сын писателя-партийца, он в студенческие годы свысока глядел на сверстников, под одеялом читающих выпрошенную на одну ночь бледную ксерокопию солженицынекого "Архипелага" или хоть Набокова. Голодраное "инакомыслие" вызывало у него разве что снисходительную ухмылку. Если и заглядывал в те книжки, то походя и брезгливо. Его ждали совсем иные вершины. Защитная поза всеведения, принятая в ту пору в кругах сытой советской "элиты" (чтобы и в чистеньких ходить, и на крючок не попадаться), маскировала полное незнание жизни. Из таких-то инфантильных и трусоватых "внуков Арбата", уже примерявших на века пошитые отцовские мундиры, и выпе- стовались впоследствии адепты "консерватизма" и "буржуазности": теперь они выглядели дельными и практичными, оплевывали дела отцов бестрепетно, не утруждая свою совесть, но внутри оставались все теми же бесхребетными конформистами. Предложи им завтра иную возможность гарантированной карьеры, иную освященную властью идеологию (откровенный фашизм, допустим, или же снова атеистический коммунизм) — что останется от их "просвещенного консерватизма"?..

Выйдя от меня, Василевский кинулся по кабинетам — "поднимать народ". Я вынужден был сообщить о конфликте Залыгину и передал ему текст с моими карандашными пометками.

Вскоре он позвал меня в кабинет.

— С этой статьей я согласиться не могу. И не только в тех местах, которые вы указали. Не то-олько! Что они такое пишут про перестройку? Мы журнал перестроечный! Мы не можем от этого отрекаться! Какие такие особые надежды у Василевского на частного предпринимателя? Спросите у него, сколько сам он от этого предпринимателя денег в журнал принес? Я тут набрасываю, потом покажу вам... Надо многое менять!

У дверей залыгинского кабинета уже маячила Роднянекая со своим напарником по отделу критики Сергеем Костырко — прибыли на подмогу Василевскому.

В буфете ко мне подсел Сергей Иванович Ларин, с которым мы немало лет проработали бок о бок в отделе публицистики.

— Напрасно вы так. Андрей долго над этой статьей трудился, со всеми нами согласовывал...

— А вот Залыгин ее, оказывается, даже не видел! Можно ли втайне от главного редактора публиковать программную статью?

— Ну, этот Сергей Павлович... Вам не кажется, что он тянет журнал назад? Нет, правда?.. Ему многое приходится объяснять. Год назад, когда Ельцин разгромил Верховный Совет, Сергей Павлович вернулся из какой-то поездки и стал возмущаться на редколлегии: какое безобразие, палили из пушек в центре Москвы! Но мы растолковали ему, в чем дело, и он вынужден был в конце концов согласиться...

Бедный Залыгин! Ситуация в журнале требовала от него, как я начинал догадываться, мобилизации всего накопленного за долгие годы опыта выживания. Бедный я!

— А в чем, интересно, тогда было дело? — спросил я Ларина. — Разве вам не жалко нищих стариков и старух, которые бросаются по привычке под красные флаги в последней надежде хоть как-то донести свое бедственное положение до власти? До якобы власти, которая нынче по определению ни за что не отвечает...

— Да вы поглядите на ряшки этих митингующих, кто там бедствует!

Авторитет Сергея Ивановича был в моих глазах очень высок. Моложавый, деликатный и застенчивый, как юноша (в свое время я был страшно поражен, узнав, что он успел повоевать на Отечественной и по возрасту годится мне в отцы), когда-то именно он первым встретил меня в журнале и всячески опекал. Работать рядом с ним было одно удовольствие. Прирожденная интеллигентность, ум, начитанность и всеохватная осведомленность (в литературном мире он, кажется, лично знал каждого), терпимость, всегдашняя готовность к бескорыстной помощи, какое-то даже самопожертвование в характере — все это создавало необыкновенно приятную, легкую атмосферу общения, какой я не ощущал больше никогда и ни с кем из сослуживцев.

Я всегда отвечал ему взаимностью. Во всяком случае, старался.

"Дорогому Сергею Ананьевичу в память о наших совместных страданиях в стенах "Нового мира"" — прочувствованно писал он мне на подаренной при первом расставании книжке своего перевода с польского.

Неужели даже Ларин мог так измениться за минувшие годы? Ослепнуть, оглохнуть и зачерстветь?..

Залыгин, почеркав юбилейную статью, вставил в нее свой кусок:

"В первые годы перестройки, когда еще свирепствовала цензура, мы вступили с нею в решающую схватку.

Общая, или гражданская, цензура всеми силами противилась публикации солженицын- ского "ГУЛАГа”.

"ГУЛАГ” у нас прошел.

Цензура военная задерживала "Стройбат” Сергея Каледина . "Стройбат” у нас прошел.

Нам противостояла цензура "атомная”. При поддержке А. Д. Сахарова мы едва ли не через год мытарств напечатали ,,Чернобыльскую тетрадь” Григория Медведева и целую серию статей, посвященных проблемам экологическим. В частности, приостановили проект переброски стока северных рек на юг.

Уже тогда мы печатали до той поры закрытые для прессы произведения Пастернака, Набокова, Домбровского, Хайека, Доры Штурман... — не перечислить тех, кто благодаря ”Новому миру” предстал в поле зрения тогдашнего, еще советского читателя.

Статьи таких авторов, как Селюнин, Шмелев, Клямкин, без преувеличения явились тогда учебными пособиями не только для деятелей рыночной экономики, но и для широкого читателя.

По мере сил мы и сегодня стараемся поддерживать этот уровень".

— Ну, ладно ... — снисходительно цедил, читая это, бритоголовый великорослый Костырко. — Хотя стилевой разнобой, конечно, жуткий!

Роднянская же при одном упоминании о Сахарове морщилась, будто хватила уксуса. Текст ходил по кругу, "дорабатывали" его в несколько приемов, собираясь иногда у Залыгина: я, Роднянская, Костырко, кто-нибудь еще. Василевский не участвовал. Залыгин убрал, конечно, "мы предприятие совершенно частное" и все про надежды на предпринимателей. Мне удалось настоять на вычеркивании загадочных "партии", которая кому-то "близка", и "церкви", к которой "многие принадлежат". Убрали "без коммунистов и фашистов" в конце. Снял я и претенциозные шрифтовые акценты на "либеральности", "христианстве", "консерватизме" и прочем. Но в отношении "красно-коричневых" Роднянская стояла насмерть:

— Вы просто не понимаете, что нас постоянно в этом винят. Мы должны публично объясниться!

(Это был, конечно, камешек в огород Залыгина. Ее-то, еврейку и "демократку", как можно было в таком заподозрить?)

Залыгин предпочел уступить. Родилось уклончивое: "и если надо напоминать, что ж, напомним: мы не красные и не коричневые".

Роднянская, однако, вошла в раж и продолжала это место совершенствовать; ей показалось, что будет лучше сказать: "мы не коммунисты, не фашисты и не антисемиты". Тут уж мне было все равно, но Залыгин вдруг вспылил:

— Давайте еще напишем, что мы не воры и не убийцы! Почему нам надо во всем оправдываться?

Еще Роднянская вычеркнула своей рукой залыгинское: "Мы по-прежнему журнал перестроечный" — и зачем-то вписала на этом месте (у меня сохранился оригинал ее правки) сакраментальную фразу: ""Новый мир" всегда должен быть новым", — ставшую впоследствии законным объектом насмешек. Читая язвительные печатные отзывы на получившуюся в результате галиматью, я думал: за что бился, какую культуру пытался тут отстоять? Все ведь просвечивает...

Стоил ли результат затраченных на него усилий? Об этом пусть судят другие. Для меня в ту пору выбора не существовало. Я был воспитан годами жестокой войны за гласность, знал цену каждому слову и каждой запятой, для того и начинал в 90 году свой журнал, чтобы очистить наконец поле работы от двоемыслия. Порочной наследственности нашей журналистики, продажности самого тона печатных высказываний, не зависящего от их содержания, я сам посвятил немало статей. И в любом случае взял себе как автор и редактор за правило: не участвовать в том, с чем не согласен. Существует много способов заявить о несогласии. Например, сотрудничая в конце 80-х в одном из официозных "перестроечных" изданий, я при каждом серьезном расхождении с редакцией немедленно заявлял об этом в свободной — тогда еще самиздатской — прессе. Эти мои реплики имели, пожалуй, резонанс больший, чем позиция самого издания. Однако повторить тот опыт было едва ли возможно: спорить с журналом, в который добровольно пришел в качестве одного из первых руководителей, да еще в условиях свободы печати, — в этом есть что-то шизофреническое. Да и самолюбие Залыгина приходилось щадить. Поэтому за все годы, что я работал с Сергеем Павловичем, я ни разу не заявил о разногласиях в редакции на страницах других изданий, ни разу не вынес наружу острейшую борьбу, которую приходилось иной раз вести в одиночку. Отголоски этой борьбы можно найти только на страницах "Нового мира".

В происшедшем для меня было существенно одно: Залыгин со мной согласился, мы совпадаем в принципиальных оценках, с ним можно и нужно работать. Что же до старых знакомцев — их апология государственного разбоя и государственной невменяемости являлась тем пунктом, который все равно не обойти и не объехать, как ни лавируй, так что чем скорее заявить о размежевании, тем лучше...

Когда все согласования по программной статье уже были, казалось, завершены, редакция продолжала гудеть, как потревоженный улей. А добравшись поздним вечером в свою глухомань, я еще со двора услышал надрывавшийся телефон.

Звонил Залыгин.

— Сергей Ананьевич, вас уже вписали в состав редколлегии?

— Как вы и распорядились.

— Ну так уберите свою фамилию. Пусть журнал пока выходит без вас.

ДЕДКОВ

В моем архиве есть копии двух разных оригинал-макетов последней полосы того номера: с моей фамилией и без. Почему-то казалось важным это сохранить. Как единственное, может быть, свидетельство, что я побыл пару недель заместителем главного редактора "Нового мира".

В тот вечер я перебирал в уме, к кому можно обратиться за поддержкой. Невыносимо было думать, что все разрушилось в один день. В общих чертах я уже понимал, что происходит в "Новом мире", и мне хотелось постоять не только за себя, но и за журнал, давно ставший мне близким. На Залыгина оказывается колоссальное давление, трудно вообразить даже, что ему сейчас про меня наговаривают, а ведь он мне не кум и не брат, он вовсе не обязан и не будет защищать меня от всей редакции. Ему самому, чтобы удержаться, приходится лавировать. Нужен хотя бы один мощный и уверенный голос "за" — мнение хорошо знающего меня и авторитетного в этом мире человека, к которому Залыгин прислушается. Кто-то из редколлегии? Может быть, Мариэтта Чудакова?.. Смешно и надеяться. Наши добрые отношения оборвались в 93-м. Теперь она не скрывала партийной ангажированности и определенно тяготела к стану моих недоброжелателей. Насколько долговременны такие альянсы, время покажет (не мог я все-таки поставить знак равенства между ней и Роднянской), но защищать меня Чудакова в любом случае не станет. Не исключено, что Роднянская даже втянула ее во враждебную мне пропагандистскую орбиту. Битов? Андрей Георгиевич знал меня с 1977 года, когда принял в свой семинар прозы в Литературном институте, и с тех пор всегда относился ко мне дружелюбно; он охотно вошел, между прочим, в редколлегию "Странника". Но ходатайства подобного рода — не его жанр. Да и не умеет он "давить", его амбивалентное слово на упрямца Залыгина не подействует...

Игорь Александрович Дедков! Человек, которого Залыгин дважды зазывал к себе в заместители, в надежде, видимо, что со временем он встанет у руля. Мой давний, по костромским годам еще, знакомый, чьи взгляды на жизнь и литературу становились мне все более близкими.

Здесь опять требуется историческое отступление. В первые залыгинекие годы Дедков числился в редколлегии "Нового мира". В публицистике тогда все шли материалы, которые, как я уже упоминал, "выстреливали", и среди них — действительно блестящий очерк покойного ныне Василия Селюнина "Истоки". Материал для того времени — на грани возможного. Отчасти подстраховываясь, а отчасти желая заставить внештатных членов редколлегии работать, Залыгин иногда рассылал им для оценки самые острые статьи; отправил и "Истоки". В мои редакторские руки попали два отзыва: один от Гранина — целиком положительный, а другой как раз Дедкова. Восторгов в нем не было; не отвергая возможности публикации статьи, Дедков строго, по пунктам, отмечал, в чем автор заблуждается или грешит против исторической правды, поддавшись понятным полемическим перехлестам. Меня этот отзыв сильно разочаровал: я тогда был полон решимости бороться с большевизмом и Советекой властью до конца (напомню, дело было в самом начале 1988 года, силы были еще слишком неравны), а от взвешенного, рассудительного тона Дедкова веяло примирением... Селюнин тоже был раздосадован, ничего менять не захотел, я (редактор) выступил с ним заодно, начальство посмотрело на это сквозь пальцы, и статья вышла, как была. А дедковский отзыв лег в архив.

Мне очень жаль, что я не сохранил его для себя. Уверен, правда возражений Дедкова звучала бы сегодня убийственно. Это мы сами, как всегда торопящаяся и крайне неосмотрительная в выборе средств российская интеллигенция, вырыли себе помойную яму, в которой беспомощно барахтаемся вот уже много лет.

Одна из последних моих встреч с Игорем Александровичем состоялась весной 1993 года, когда мы оба смотрели на происходящее в стране уже одинаково — говорю об ощущениях, но не об уровне мысли и нравственном мужестве Дедкова, здесь перед ним можно только преклоняться. Я зашел тогда к нему в "Свободную мысль" — блистательный общественно-политический журнал, в считанные месяцы созданный волей и талантом Дедкова (в союзе, конечно, с главным редактором Н. Б. Биккениным) из бывшего “Коммуниста". Занес ему свой журнал; посетовал на бедность и пустоту жизни, усугубляемые, как в худшие застойные годы, невозможностью как-то влиять на абсурдные и катастрофические процессы в стране. Соглашаясь с последним, Дедков, как всегда, предпочитал напоминать о внутренних задачах и важности простых человеческих обязанностей; его душевный подъем в разговоре, сам его звенящий голос лучше всего об этом свидетельствовали. Ему иравилась моя, написанная еще в 70-х и только что впервые увидевшая свет, повесть "Река", он собирался выставлять ее на премию Букера. Положив руку на стопку "Странника", горячо убеждал:

— Вам уже столько удалось сделать!

Он тоже знал тоску и опустошенность, об этом можно сегодня прочесть в его посмертно изданных дневниках. Не уверен, под силу ли мне, вообще, осознать меру его отчаяния в тот период, о котором рассказываю, — говорят, именно эти-то годы его, всю жизнь желавшего перемен и звавшего их, и убили. Но даже последними остатками своих сил он делился с другими, стремясь к тому, чтобы жизнь, как бы там ни было, продолжалась. Такой уж заряд был вложен в него природой.

Потом я слышал, что он болел, и осенью опять зашел в редакцию — проведать. Дедков был все так же приветлив и бодр, только чуть больше, казалось, погружен в себя.

— Вы лежали в больнице? Что-нибудь плохое? — неумно спросил я, подразумевая какие-то возрастные недомогания.

— Сергей, что хорошего может быть в больнице? — неожиданно сумрачно ответил он вопросом на вопрос, и я понял, что разговаривать на эту тему ему не хочется.

Потом он слег надолго. Потом опять вернулся к работе. Временами справляясь о его здоровье (чем болел, мне так и не говорилось), я узнавал, что он то появляется в журнале, то лечится дома, то в больнице...

Его-то номер я и решился набрать в тот горький вечер после звонка Залыгина.

Не помню, кто взял трубку. Наверное, Тамара Федоровна, жена, и, наверное, предупредила, что Игорь Александрович очень слаб, и все-таки соединила нас.

Он почти не мог говорить, задыхался. Сказал, что лежит, нет сил работать, а очень бы надо откликнуться на то, как безобразно встретили в Думе выступление Солженицына, и особенно на постыдную реплику об этом Нуйкина в "Литературке". Сам спросил о моих делах. Я коротко рассказал, что принял неожиданное предложение Залыгина, но теперь, кажется, придется уходить. Что редакция яростно ополчилась против, там такие же Нуйкины и хуже. Что вместе со мной "слетит" в журнале, видимо, и мой новый роман — современный и почти документальный, как раз о том, что сейчас с нами происходит.

— Я ничего не знал, — медленно, с усилием сказал Игорь Александрович. — Я ведь давно никуда не выхожу, все связи оборвались.

— С Залыгиным тоже?

— Ну, конечно, Сергей!..

Он думал. Перебирал вслух имена сотрудников. А что такой-то? А этот? А Сережа Костырко? Он как будто человек здравомыслящий?..

(Я тоже одно время так думал. Работая в подчинении у Роднянской, Костырко удалось создать себе репутацию оппозиционера, противостоящего ее религиозно-консервативным взглядам. Это было выгодно, как я убедился позже, обоим — когда, например, они, "такие разные", отказывали какому-нибудь автору. К сожалению, более близкое знакомство с Костырко открыло мне и другие малопривлекательные его черты.)

— А если предложить им напечатать роман в обмен на вашу добровольную отставку?

Мне хотелось провалиться с моими жалкими проблемами сквозь землю, и я постарался поскорее скомкать мной же навязанный разговор, еще не зная, что он окажется последним.

— Вот кому бы сидеть здесь, а не мне! — в сердцах сказал я про Дедкова Розе Всеволодовне, придя утром на работу. — Только такой человек способен нынче удержать "Новый мир, на должной высоте.

— Сережа, так в чем дело? Почему бы вам не стать таким человеком?

Она ничего не говорила просто так. Жертвоприношение, похоже, откладывалось. Прибыл из типографии сигнальный номер журнала — последний в 1994 году и последний, вышедший без моего догляда. Отталкивала уже первая страница с содержанием: тут вам и Exsilium, тут вам и Urbs et orbis (все названия статей современных авторов, да одно за другим, да под рубриками: "Времена и нравы", "Публицистика"! Да еще трогательные сноски с переводами этих "ученых" слов) . ..

— Серенький у нас журнальчик, — неосторожно проговорился я, не выдержав, в присутствии Аллы Марченко.

Василевский в этом номере боролся "против социализма" и цитировал Дору Штурман:

" ...к противникам типа Ленина и его партии следует относиться с профилактической подозрительностью. С людьми и организациями, для которых правил игры не существует, надо сражаться по правилам детективной, а не спортивной борьбы, ибо сами они не спортсмены и не солдаты". Последнюю фразу Василевский предлагал выбить в камне. Михаил Леонтьев (тот самый, который нынче в телевизоре) считал необходимым "временное приостановление некоторых демократических процедур ... и переход к прямому президентскому правлению", поскольку "институт президентства на сегодняшний день - единственный действенный и легитимный государственный гарант соблюдения правопорядка и равно политической свободы в стране". Он заявлял, что на фоне института президентства очень бледно смотрится такой институт, как Госдума": "Людям непонятно, зачем нужен какой-то парламент, когда есть президент ..."

(Много позже мне пришло в голову, что для таких вот Леонтьевых, а имя им в то время было легион — Ельцин за годы своего разрушительного властвования и сыграл, возможно, демократизирующую роль, опосредованно разоблачив образ "отца нации", сам принцип "президентского правления" в России, подобно тому как Жириновский в эти же годы претворял в смех агрессивно-шовинистические настроения и тем самым отдалял перспективу фашистекой диктатуры.)

Им чудилось, что все беды в "совках", что последний шаг к "прямому президентскому правлению" (под которым они откровенно подразумевали правую диктатуру) не за горами. В ту осень, через год после расстрела из пушек здания Верховного Совета, в газетах снова появились коллективные подстрекательские напутствия Ельцину, где в конце списка уже известных читателю мэтров "демократии" замаячил какой-то "Союз 4 октября": М. Леонтьев, А. Быстрицкий, Д. Шушарин — все эти имена я с изумлением находил в последних номерах "Нового мира" — и там же С. Николаев, работавший вместе с Лариным в отделе публицистики...

Молодой Сережа Николаев, появлявшийся на работе эпизодически (в редакции говорили, что у него запой), сдал в номер очередную рукопись своего друга Шушарина. Посвящена она была как будто Солженицыну, но каким-то необъяснимым образом сплетала с ним и похвалы католичеству с цитатами из энциклик папы, и надежды на пришествие русского Пиночета...

С этой рукописью тайно от меня бегали потом к Залыгину, подключив к делу пробивную Роднянскую, просили его прочесть, ничего не сообщая о моей реакции и тщательно уничтожив следы моих карандашных помет, — Сергей Павлович, независимо от меня, статью вернул. Я узнал об этом много позже. Резоны отказов, возможно, различались в деталях, но совпадали в главном.

Чуть позже появилась рукопись Быстрицкого — и в ней то же, будто под копирку!

— Ребята, — говорил я кому-то из этой шустрой братии, — я не знаю, какому богу вы молитесь и за кого голосуете на выборах. Это ваше личное дело. Но мне также абсолютно все равно, кто именно, "левые" или "правые", станут ломать кости мне и моим близким в застенках. Поэтому, пока я в журнале, призывать на наши головы Пиночета "Новый мир" не будет.

Эти слова (а все мной сказанное ходило в редакции по кругу, перевираясь до абсурда) потом не раз мне припомнят...

Василевский коллекционировал мои письменные отзывы на рукописи. Зачем? Я и сегодня не знаю. Они писались открыто, и стыдиться в них мне нечего. (Возможно, это просто отвечало его конспиративному нраву: сам он в подобных случаях следов старался не оставлять, да и вообще мало что брал на себя, предпочитая устно, в конфиденциальной обстановке склонять к тому или иному решению своих начальников — в данном случае меня или Залыгина.) Вот, например, мой отзыв на статью Бориса Любимова, возврат которой наделал немало шума (Роднянская даже приводила автора к Залыгину, пытаясь вместе с ним уломать главного редактора, но тот, прочтя рукопись, вынужден был со мной согласиться):

"Трудно понять, о чем пишет автор. О театре? О церкви? О том, что раньше были хунты, а теперь повывелись? О горбачевском ЦК?..

Всего намешано в избытке, но очень не хватает стройности и смысла. Можетет быть, этого можно достичь путем сокращений?

И еще. Автору (как, к сожалению, многим) привычно походя развешивать ярлыки и ругаться. Нынче такого и без нас пишут много, и попохлеще, на этом славы не заработаешь. Если можно, то пусть она будет хоть аргументированной, со ссылками и цитатами.

Но есть и интересные наблюдения и мысли. Хорошо бы собрать их воедино.

Непонятно, почему статья готовилась отделом критики: это чистая публицистика.

Последнее замечание говорит лишь о неуемной энергии Ирины Бенционовны: ей хотелось прибрать к рукам всю журнальную идеологию, а без отдела публицистики сделать это было никак нельзя. Обладая тонким литературным чутьем, Роднянская сама, конечно, видела недостатки любимовского опуса и заблаговременно понизила его ранг, переведя в раздел "Из редакционной почты" (так частенько поступали с неудавшимися или слишком "забористыми материалами). В целом подход был ясен: все "наше" годится, как бы плохо ни было написано; все "чуждое" встречает жестокое сопротивление и бракуется под любыми предлогами... В черном списке оказались превосходные публицисты, в том числе из недавних новомирских авторов.

Их-то возвращением я и занялся в первую очередь, понимая, что отвергать негодное мало, надо что-то и предлагать. Начал переговоры с Николаем Петраковым, Игорем Клямкиным, Николаем Шмелевым, Борисом Дубиным, Ларисой Пияшевой, Дмитрием Фурманом, Григорием Ханиным, Анатолием Стреляным... "О Стреляном с Залыгиным и не заикайтесь!" — пугал кто-то в редакции. Ничего, Залыгин откликнулся на это имя с живым интересом, не возражал и против других, предлагал даже сам позвонить им. На редколлегии в середине декабря поставил публицистам задачу: "поискать автора на ситуацию демократической трагедии", —так его формулировка зафиксирована в моих записях. Сам он в те дни много писал — и в "Новый мир", и для других изданий, как-то даже похвастался мне:

— Сразу над тремя вещами работаю!

В "Литературной газете" вышла его заметочка, необычайно меня порадовавшая: язвительный отклик как раз на то выступление Нуйкина о Солженицыне, которым возмущался Дедков.

"Уже и срок прошел, а все еще возвращаешься мыслью к выступлению в Думе А. И. Солженицына. Знаю: далеко не все думцы к этому выступлению отнеслись со всей серьезностью...

Два думца — В.Жириновский и А.Нуйкин — "отозвались” в "Литературной газете".

Жириновский: "Солженицын не знает, что говорит по сценарию ЦРУ..."

Нуйкин: "Жалко человека, который не осознает, что он настолько не соответствует сейчас нашей ситуации, что в итоге оказывается, он никому не нужен".

Надо думать, оба депутата очень высоко осознают самих себя, свое значение в современном мире. Не будь у них этого "высокого сознания", таких выражений они бы себе не позволили. Они подумали бы, может ли человек, так много сделавший для России — и не только для нее, — сегодня быть в России "никому не нужен". Нуйкин, правда, считает необходимым сообщить, что еще не так давно он Солженицыным гордился. Тоже примечательно: сегодня горжусь, завтра отвергаю — вот, оказывается, я какой!

И не имеет значения, что, когда Нуйкин проходил курс в Академии общественных наук при ЦК КПСС, когда подвизался на ниве пропаганды, ну, и когда писал книгу обо мне (у меня к этой книге претензий не было и нет), он ни сном ни духом не подозревал, что в России еще при его жизни будет Дума, в которую и он пробьется. Но Солженицынто уже тогда не на жизнь, а на смерть боролся за демократию, за демократические институты, в которых Нуйкин нынче столь охотно подвизается.

Так что отзыв "никому не нужен" характеризует не Солженицына, а самого Нуйкина вкупе с Жириновскими..."

Отдавшись чтению рукописей, другим редакционным делам, доработке своего романа, который вот-вот собирался передать в полном и окончательном варианте в отдел прозы, я как-то и забыл о своем подвешенном состоянии.

Зазвонивший поздним вечером в конце декабря телефон не напугал и не удивил: к тому времени звонки раздавались часто. Голос был слабым, неузнаваемым, связь на мытищинской даче всегда барахлила.

— Говорите громче, вас не слышно... Дедков? Игорь Александрович? Ну конечно, я знаю Игоря Александровича!.. Что?.. Хорошо ко мне относился? Спасибо, я к нему тоже, но... Кто это говорит? Что значит — "относился"? Пожалуйста, громче!..

На гражданской панихиде в морге Центральной клинической больницы запомнились резкие слова старого партийца Бориса Архипова, назвавшего Дедкова настоящим коммунистом; еще — Егор Гайдар, скромно прошедший сторонкой в сопровождении охранника; и, конечно, светлый лик самого Дедкова со столь памятной мне затаенной улыбкой....Не знаю, почему не смог приехать на похороны Залыгин, близко к сердцу принявший скорбную весть (он услышал ее от меня). Весной мы с ним отправимся с группой московских писателей в Кострому на дедковские чтения, и там, унимая публичную перепалку между Лацисом и Кожиновым, растаскивавшим Дедкова по разным партиям (грустна доля незаурядного мыслителя, издавна обреченного в России "сидеть меж двух стульев"!), Залыгин скажет о покойном замечательные слова:

— Посмотрите на его портрет: ведь это был прежде всего очень красивый человек!..

И еще, отвечая все тому же партийцу:

— Как определить: настоящий коммунист, ненастоящий коммунист?.. Если одного из ста тысяч считать настоящим, а всех других ненастоящими, то — да, настоящий...

А тогда, вернувшись в редакцию после похорон, я договорился с Залыгиным, что "Новый мир" откликнется прощальным словом, и той же ночью сел писать.

"Игорь Александрович был "старомоден”: слово письменное не расходилось у него с устным, произносимым в узком дружеском кругу, а то и другое — с его поступками. Он олицетворял ту глубинную провинциальную русскую культуру, что всегда, а сегодня в особенности, привлекает надежды России (не будучи провинциалом ни по рождению, ни по широте необъятного своего кругозора). Дедков принципиально отвергал деление людей по "сортам” и "видам”, элитарные и кастовые замашки, культурную замкнутость, он избегал партийных и клубных сборищ и прочих "тусовок”, в которых вращалась и продолжает вращаться значительная часть нашей так называемой демократической интеллигенции. Если искать в нынешнем времени наследников истинно демократических традиций русской литературы прошлого века, я бы назвал его первым. Не знаю, как относился Игорь Александрович к поэту Некрасову, но, когда вспоминаю высокий, чуть нахмуренный лоб Дедкова, скорбную иронию в уголках всегда твердо сжатого его рта (таким и в гробу лежал), мне слышится давнее, еще в младенчестве с материнского голоса врезавшееся в память:

Бесполезно плакать и молиться —

Колесо не слышит, не щадит:

Хоть умри — проклятое вертится,

Хоть умри — гудит — гудит — гудит!

Многим хотелось бы остановить страшное колесо, но не всякому такое по силам. Дедкову это удавалось".

Читая это место, Залыгин (он стал первым и единственным редактором написанного мной некролога) предложит поправку: "Многим хотелось бы остановить, хотя бы приостановить страшное колесо..." Так, действительно, выходило реалистичнее. Залыгин зорко вылавливал избыточную патетику и фальшь. Впоследствии я не раз поражался точности его редакторского глаза — на фоне расхожих слухов о том, что он уже "ничего не может" (и действительно растрепанных рукописей собственных его статей и рассказов, которые он, впрочем, всегда сам, учитывая мнения первых читателей, старательно доводил до ума).

"Будучи одним из лидеров сопротивления тоталитарному насилию в 60—80-х годах, этот человек с незапятнанной совестью, подлинный рыцарь демократии умирал на исходе 1994 года в "свободной” и "демократической” России почти в безвестности, хорошо сознавая нерадостный итог пронесшегося над страной вихря: "Будто время не властно, будто оно стоит. Революция как наводнение, но река возвращается в русло, и те же берега, и вода опять зацветает... Из черных "волг” пересели в белые "мерседесы”, и — старая песнь: Господь терпел и вам велел, бедный да возблагодарит богатого, слабый да убоится сильного, больной пусть уступит место здоровому ..."" (Из статьи 1993 года.)

Я не думал о Роднянской, Василевском и компании, но само собой получалось так, что пишу им "поперек", и крепко "поперек". Да сама фигура и вся судьба Дедкова такой оказывалась.

Василевский в эти дни то и дело появлялся в приемной: ему не терпелось узнать, что же там такое готовится к спешному досылу в типографию (вообще связями с типографией он не занимался, хотя по должности и обязан был, вся эта работа легла на меня).

— Хотите прочесть?

— М-м... Да!

Вернул с кислой миной, понимая, что забраковать утвержденный Залыгиным текст не удастся.

— Ведь это идет за вашей личной подписью? (Колкость в ответ на мой давешний упрек.) Что ж, тогда имеет место быть. Только тут вот у вас Дедков назван одним из лидеров сопротивления, а ведь он не диссидент, не Сахаров . .. Может, сказать "духовных лидеров"?

Я пожал плечами. Невелика разница, но явно недоброжелательное к памяти Дедкова вмешательство Василевского, в отличие от залыгинского, было мне неприятно.

На другой день, еще раз перечитывая при мне окончательно сверстанный текст, Залыгин вдруг многозначительно спросил:

— У вас разногласия с Василевским?

— Господи, какие же это разногласия. Если ему так хочется, можно вставить "духовных", это ничего не меняет.

— Ну, ладно. Вставим. Погодите, я своей рукой... К чему эта мелочность? Я буду с ним об этом говорить. И вы тоже при случае скажите, что нехорошо так, за спиной, бегать по каждому пустяку...

Пришлось переделывать оригинал-макет за несколько минут до отправки в типографию.

Но на этом история не кончилась, она имела еще более удивительное продолжение.

Через пару дней меня в редакции ждал перепуганный Василевский:

— Вчера вечером мне позвонил Сергей Павлович. Ему кажется, что слово "духовных" будет вызывать нежелательные ассоциации с "духовной оппозицией". (То есть партией газеты "Завтра".)

— Вы же сами настояли на этом слове.

— Ну, да... Сергей Павлович хочет его убрать. Как это теперь сделать? Типография ведь может предъявить нам счет?

Я попросил Залыгина не отзывать оригинал-макет из-за такого пустяка. По тому, как легко он со мной согласился, я догадался, что последняя акция была проделана им с единственной целью: проучить интригана...

Некролог вышел в мартовском номере "Нового мира". Это было первым серьезным поражением моих оппонентов в журнале, и горько сознавать, что поводом послужила безвременная кончина Игоря Александровича Дедкова.

ТЕНЕВОЙ КАБИНЕТ

Другим нежданным подспорьем в борьбе, и тоже трагичным по существу, стала развязанная зимой 1994—1995 годов в Чечне война. Лагерь "демократов" раскололся, последовало смятение и среди новомирцев. Многие предрекали скорое падение Ельцина и старались уже не связывать с ним своих "убеждений".

Залыгин сразу и решительно высказался против войны. И снова вступил в печатную полемику с Нуйкиным — на этот раз в "Известиях":

"”Тяжкое бремя державности”. Под таким названием в "Курантах” 4 января 95 года напечатана статья А.Нуйкина в поддержку и даже в восхваление чеченской политики Ельцина...

Не иначе, как быть господину Нуйкину в какой-то державно-правительственной комиссии. Для начала в комиссии по правам человека...

Я никогда не был политиком, но я наблюдаю, как такие же неполитики, как я, вдруг начинают направо-налево, вверх-вниз, в печати, по ТВ и по радио ликвидировать нашу общую политическую безграмотность. Не освоив никакого дела, ни в одном деле не доказав себя, именно по этой причине они и становятся политиками, снова и снова возлагая на себя тяжкое бремя державности, без которого они уже и представить себя не могут, хотя тот же Нуйкин и жалуется, что бремя это мешает ему поделиться радостью от думских поездок по экзотическим странам Азии .

...Зюгановцы до поры до времени выглядят демократичнее этих демократов, не говоря уже о том, что они — ловчее.

Впрочем, и ловкачи могут просчитаться, сойти в глазах российского, постсоциалисти- ческого и постперестроечного Пиночета за слишком больших демократов. Вариант небеспочвенный, почва для грядущего Пиночета — все та же Чечня".

Нуйкин откликнулся в "Курантах" вполне по-новорусски:

"В материале "Тяжкое бремя державности”, чтобы как-то оправдаться перед читателями за непозволительное отмалчивание по чеченским событиям, пришлось мне упомянуть о командировке в страны Юго-Восточной Азии. Эта незатейливая информация неожиданно разбередила желчный пузырь Сергея Залыгина. Мало, видимо, наездился по заграницам, нося то папочку Георгия Мокеевича, то сумочку Раисы Максимовны, за свою секретарскую жизнь корифей социалистического реализма! Право слово, Сергей Павлович, не очень подходящий для завистливого недоброжелательства случай вы избрали. Полмесяца проведя в экзотических, тропических, на стыке двух теплых океанов странах, мы, увы, ни разу в джунгли не заглянули, да и морские пляжи видели лишь из иллюминаторов самолетов. Сухими привезли плавки назад — можете зайти пощупать. Но поездкой остались довольны. Она убедила нас в необходимости крепить, извините за настойчивость, "державность”. Только не шовинистическую, а другую, которая способна вывести Россию на просторные магистрали современной цивилизации. В таких вот открытиях, Сергей Павлович, и состоят главные "радости" депутатской жизни, которыми я обещал поделиться с читателями, что вызвало у вас совершенно непонятный приступ сарказма. Но что делать? Видимо, наше с вами понимание "радостей жизни так же трагически не совпадает, как понимание "органа любви” в известном анекдоте. И тут уж я ничем помочь вам не могу".

Залыгин принял это внешне спокойно.

— Никогда не надо отвечать на критику. А то, понимаете, еще один пишет: "У Залыгина разжиженные мозги!" Ну, что тут ответишь?

— Нуйкин ведь еврей? — поинтересовался я (некоторые сотрудники "Нового мира" были почему-то убеждены в антисемитских наклонностях Сергея Павловича).

— Да что вы! Он чуваш! Из беднейшей чувашской семьи! Он мне сам рассказывал, когда писал обо мне книгу.

— А фамилия, и это ...рыжая борода?

— Самая чувашская!

(Кстати о залыгинском "антисемитизме": не говоря уже о Роднянской и некоторых других, пользовавшихся покровительством главного редактора и чувствовавших себя в журнале хозяевами, у самого входа в редакцию сидела древняя Сарра Израилевна Шапиро — сначала вахтером, а затем, по моей инициативе и с благословения Залыгина, переведенная в "зам. зав. редакцией" (при отсутствии должности зав. редакцией!) с соответствующим повышением зарплаты. Бойкая старуха самочинно взяла на себя public relations — первой принимала и заговаривала всех посетителей и отвечала на звонки, охотно представляясь. Позже Розе Всеволодовне приходилось выслушивать в трубку возмущения и сарказмы патриотически настроенных читателей: "Вы полагаете, это прилично, что лицом "Нового мира" является некая Сарра Израилевна? Да чей вы, вообще, журнал?..")

К тому времени я уже был утвержден в должности заместителя Залыгина. Зайдя к нему под вечер по какому-нибудь делу, иногда застревал надолго: он любил вспоминать и рассказывать. А то сам, когда настроение благодушное, придет в мой маленький кабинет, сядет в кресло напротив, потирая руки, спросит для порядка: "Ну, как дела? Чем сейчас занимаетесь?" — и начинает. Иногда это были рассказы про недавнее: как встречался с Горбачевым, пробивал в печать "Архипелаг ГУЛАГ", боролся с цензурой...

— За Видрашку меня просил сам Александр Николаевич Яковлев. Его нельзя было трогать. Но он и потом, когда уже можно было, работал...

Но чаще, однако, память его уходила дальше, к собственным детству, студенчеству, военным годам, общению с "Новым миром" Твардовского. Иногда, начав рассказывать, прерывался:

— Это есть в моем "Экологическом романе". Читали?

— Нет, Сергей Павлович. Только собираюсь.

— Прочтите.

Этот роман вышел в "Новом мире" примерно за год до моего прихода.

Через неделю-другую, посреди разговора, снова:

— Почитайте, там это есть.

Еще через неделю:

— Читали?

— Читаю, Сергей Павлович! — Чтобы не выглядеть обманщиком, вытаскиваю из дипломата журнал с романом, который действительно начал полистывать в электричке по дороге в редакцию. — Но до этого места вашей биографии еще не дошел...

— Дойдите.

Мне бы, думал я, стать когда-нибудь таким спокойным и уверенным в отношении собственных творений!

Роман "Письмо из Солигалича в Оксфорд" был уже в наборе, подготовленный отделом прозы и одобренный Залыгиным, а я продолжал за него переживать — и не напрасно. Марченко как редактор настаивала на изъятии некоторых страниц: например, с прямыми отсылками к событиям октября 1993 года (в первоначальном варианте Аня Вербина погибала от случайной пули на площади, когда пыталась унять враждующие стороны), а также с критикой русской редакции Би-би-си, где сама в то время подвизалась. Первое я принял легко (иногда и лучше в художественном тексте что-то не договаривать: так или иначе Вербина уходит из жизни, и в этом приговор эпохе; худшие поднимаются, лучшие уходят, а как именно — пусть думает читатель), второе, чисто конъюнктурное, отверг.

А то вдруг Василевский встревожился:

— Варзикова — это не Чудакова? Как бы не вышло скандала!

Я ему отвечал, что Варзиковых очень много, что это скорее уж Бэлла Куркова — ведь моя героиня ведет телепрограмму...

Читчиком пятого номера, где шел роман, оказался Костырко (все редакторы по очереди читали сверстанные номера журнала от первой до последней страницы перед самой их отправкой в печать — это называлось "свежая голова"). Я даже вздохнул с облегчением: хорошо что не Роднянская! Не тут-то было. Читчик при поддержке отдела прозы затевает новую разборку:

— Это письмо, которое у вас Варзикова подписывает... Нужно как минимум указать, в какой газете оно было опубликовано.

— И дату назвать? — Пытаюсь отшучиваться. — Сережа, это же все-таки роман, а не протокол!

— Это то самое письмо, которое Чудакова подписывала? — подает из угла раздраженный голос Марченко.

При всем том Алла Максимовна была сторонницей романа в целом, находила, что он хорошо читается, защищала от несправедливой критики, за что я по сей день остаюсь ей благодарным...

Впрочем, бестрепетность Залыгина к собственным произведениям была, конечно же, напускной. Когда он сочинял что-то новое и давал впервые читать (а первыми его читателями были, как правило, секретарша Роза Всеволодовна и Роднянская, оценкам которых он почему-то особенно доверял), то нервничал и переживал как мальчишка.

В те дни многие из старых авторов "Нового мира" откликнулись на мой призыв.

Инар Мочалов, когда-то при мне публиковавший в "Новом мире" наследие В. И. Вернадского (позже я переманил его в "Дружбу народов", где заведовал отделом публицистики), принес новую интересную публикацию из дневников ученого.

Игорь Клямкин пришел со статьей "Новая демократия или новая диктатура?", и она Залыгину очень понравилась: "Давно так для нас не писали!" Была в ней сокрушительная глава о чеченской авантюре. Четвертый этаж (там обитали Василевский и отдел критики) переполошился. Роднянская оказалась, как нарочно, "свежей головой" по четвертому номеру, где шла статья: она попыталась снять ее уже в верстке, затем принялась резать и кромсать... Ко мне заявился Василевский:

— К тому времени, когда выйдет журнал, либо Ельцина уже не будет, либо нам будет за эту статью очень плохо!

Как может быть независимому "Новому миру" плохо от "демократа" Ельцина — не уточнял. Залыгина, видимо, тоже старались переубедить. Роза Всеволодовна внимательно отслеживала все "за" и "против": кто в редакции как читает да что говорит, — и затем, накопив материал и сделав свои предварительные умозаключения, шла с этим на утренний доклад к главному. Его день всегда начинался с ее доклада за двойной дверью.

Статью Клямкина удалось отстоять, но, когда, уже по выходе номера, Роднянская охарактеризовала ее как неудачу, Залыгин смолчал.

А тут нагрянул проездом из Новосибирска Григорий Ханин, и тоже — с рукописью.

Ханин, известный экономист, прославился статьями в соавторстве с Василием Селюниным. Селюнин превозносил Ханина, пользовался его расчетами и прогнозами и старался всячески пропагандировать его идеи. Впоследствии Ханин и сам стал писать для массовых изданий. Дружба с Селюниным сохранилась, но во взглядах они расходились все более. Василий Илларионович стал депутатом Госдумы и вплоть до своей смерти в 1994 году лавировал между Гайдаром и Ельциным. Ханин сомневался в правильности выбранного реформаторами пути (мы с ним, когда встречались, подолгу об этом беседовали) и предсказывал катастрофу.

Об этом-то и говорилось в его новой статье "Кто был прав?". На основании расчетов Ханин предсказывал крах бурно растущих в ту пору банков и всей финансовой системы (что и на самом деле произошло спустя три года) и делал вывод о неизбежности смены политического курса. Либерал до мозга костей, когда-то радикальнейший из теоретиков рыночной реформы, автор предпочитал не обманывать себя и других: либо власть немедленно спохватится и вернется к элементам государственного регулирования экономики, либо страну ждет полный развал с последующим тяжким и долгим восстановительным периодом в условиях жесточайшей диктатуры по типу сталинской, со всеми прелестями внеэкономического принуждения. И это еще благо, если такое восстановление окажется возможным.

По Ханину, получалось, что благополучного развития событий никак не предвидится, слишком далеко зашло дело. Даже я на миг усомнился в возможности печатать такую статью. Но в конце концов отнес ее Залыгину, приписав от себя примерно следующее: "То, о чем пишет Ханин, прямо противоречит идеям, которые на протяжении нескольких последних лет проповедовал "Новый мир”. Проверить истинность нарисованной Ханиным мрачной перспективы нельзя, остается лишь констатировать совпадение или несовпадение с ней собственных ощущений. Однако было бы неправильно лишать общество предостережения, даже если наши чувства этому и противятся. И самое главное: это труд честного и квалифицированного ученого, когда-то одним из первых отстаивавшего реформаторские взгляды, в том числе и в нашем журнале. Мы просто не имеем права отворачиваться от его новых выводов, тем более что в журналистском смысле эта статья — настоящая сенсация, от которой грех отказываться". (Восстанавливаю по памяти, так как копии той записки у меня не сохранилось.)

Сергей Павлович пришел ко мне сам:

— Вы правы, эта статья прогремит. Только нужно дать пояснение от редакции. В основу может лечь как раз ваша заметка. Передайте ее в отдел вместе с рукописью!

И — чертыхнулся с досадой:

— Да. Не любят они там, когда им сверху что-то спускают...

На другое утро — скандал. Ларин заявил, что статья Ханина аморальна и имеет лишь патологический интерес с точки зрения перерождения самого Ханина. Василевский потребовал вынести ее на обсуждение редколлегии. Залыгин разгневался, спорил с обоими, но уступил.

Чтение по кругу провернули за каких-нибудь полтора дня. Редакция вновь превратилась в гудящий улей. В отделах прошли маленькие митинги с участием Василевского и Розы Всеволодовны. Секретарша пыталась ввести стихию в управляемое русло и заодно подсчитывала голоса. Все передавалось Залыгину.

В день заседания редколлегии я уже по скорбному лицу Банновой понял, что меня ждет.

— Они приготовились дать вам отпор, — предупредил Залыгин, позвав меня к себе за час до редколлегии. — У них на четвертом этаже действует "теневой кабинет", хотят всем руководить. Но если они поставят передо мной вопрос выбора между вами и Василевским, я им скажу, что выбираю — вас. Сделаем так: когда подойдет время, я вам дам сигнал: "Сергей Ананьевич, сходите, позвоните такому-то, как мы договаривались", — а сам без вас все им выскажу. И про Василевского тоже. Он ведь что себе позволяет: это, говорит, не мое дело — о деньгах для журнала заботиться, вот стану главным, тогда и буду деньги доставать. Это он-то станет главным! Да он телефонной трубки снять не может, чтобы по самому простому делу куда-нибудь позвонить!

Редколлегия отреагировала на рукопись Ханина подобно стае голодных волков.

— Я нахожу просто оскорблением, что меня заставили читать такой текст! — возопила Алла Марченко. — И мой муж, когда я ему показала, тоже счел оскорблением!

— Тут вот Сергей Ананьевич пишет, что статья Ханина прямо противоречит идеям, которые на протяжении нескольких последних лет отстаивал "Новый мир", — яростно вступил Ларин. — Сам Сергей Ананьевич противоречит нам с первого дня, пытаясь заставить журнал свернуть с избранного пути. Смотрите, что пишет он дальше: "Мы просто не имеем права! .." То есть мы, по его мнению, просто обязаны восхвалять сталинскую экономику и ГУЛАГ!..

— Это неправда, — сказал я.

— Не надо! — Залыгин замахал на меня, чего-то испугавшись.

— Я обязан защитить статью, которую представляю, — возразил я Залыгину, чего прилюдно до сих пор никогда себе не позволял. — Более того, я продолжаю настаивать на публикации этой статьи. В ней нет ничего похожего на ностальгию по ГУЛАГу. Стыдно забывать, кто такой Ханин, с каким трудом мы сами пробивали еще недавно его статьи через цензуру. Если человек, упорно внедрявший в нас либеральные понятия, теперь кажется кому-то "сталинистом", то это лишь потому, что многие здесь живут позавчерашним днем, не видят дальше своего носа и не способны оценить ближайших последствий нынешних разбоя и одичания...

— Мы знаем, кто такой Ханин! — взревел хор.

— Вы больше всего боитесь потерять идеологическую девственность, — продолжал я. Но на одном этом желании не вытягивал ни один журнал. Если бы вы не жили изначально на всем готовом, вы бы догадывались, например, зачем Надеждину надо было так рисковать и печатать Чаадаева. После обильно публиковавшихся "Новым миром" Хайека, Селюнина, Пияшевой и прочих либеральных экономистов данное направление исчерпано, говорить больше не о чем. А жизнь стремительно уходит куда- то в сторону. Требуется разбудить новую дискуссию. Статья Ханина, которая ломает все шаблоны и тем ошеломляет, — очень достойный для этого повод. А если уж о мировоззрениях... Откуда у вас эта нетерпимость, словно засели в окопах и — "ни пяди врагу!". Не сами ли вы звали к терпимости? И сознаете ли, кого записываете во враги? Ищете консерваторов, а находите попугаев и недорослей. И не догадываетесь, что Ханин-то как раз и выражает сегодня позиции подлинного консерватизма...

— Только благодаря члену редколлегии Сергею Ивановичу Ларину удалось отстоять честь журнала! — с пафосом провозгласила Роднянская.

— Только благодаря бдительности Андрея Василевского, нашего ответственного секретаря, — подхватил Ларин, — удалось поставить заслон сталинизму!

Я никогда еще не видел интеллигентного Сергея Ивановича таким агрессивным. Мне подумалось, что пришедшаяся на сталинскую эпоху молодость ни у кого не проходит бесследно.

Даже Чухонцев, всегда колеблющийся и невнятный, заявил:

— Если бы эта статья вышла, мне бы пришлось решать, оставаться мне дальше в редколлегии или нет.

И в конце всего — слабый голос Залыгина:

— Теперь мы все видим, какую ошибку могли совершить. Сергей Ананьевич, выйдите, как мы с вами договаривались...

Я удалился к себе в кабинет и стал ждать приговора.

Из оцепенения меня вывел Залыгин. Вошел молча, красный и нахохлившийся, утомленно опустился в кресло напротив.

— Ханину придется отказать. При том, что это оч-чень важная тема, когда человек под воздействием окружающей жизни меняет свои убеждения. И эту тему я с них буду требовать!

И вдруг с каким-то даже изумлением:

— Вы знаете, они все против вас! Но я им сказал: над нами не каплет. Работайте, у меня к вам нет претензий.

Быть одному против всех — состояние тяжелое, но в тогдашних условиях совершенно неизбежное. На самом деле взгляды, упорно навязывавшиеся в ту пору "Новому миру" — те самые, якобы "либерально-консервативные", — выражали идеологию реального фашизма. Ведь фашизм — это прежде всего пропаганда насилия и изничтожение слабых. Высвобождать звериные инстинкты, разом обрушивать "дикий" капитализм на свою бедную, обнищавшую, но отнюдь не дикую, а очень даже просвещенную и чувствительную страну, продолжать настаивать на нем — на это способны только враги рода человеческого. Почва для выродков была богата: это брежневские карьеристы, комсомольский и другой "актив" поры распада всех идейных и моральных устоев, пресловутая номенклатура и ее последыши, на глазах разворовавшие страну и больше всего опасавшиеся потерять награбленное. Подлинную угрозу для России представляла именно эта праворадикальная идеология новых сверхчеловеков, какие бы иные фантомы ни плодила в своих зашоренных мозгах "демократическая" интеллигенция. "Вот ваше место: в грязи и экскрементах", — говорили новоявленные "консерваторы" народу, подавляющему большинству населения собственной страны. Настоящий фронт в 90-е годы проходил не между псевдодемократами и не менее фальшивыми коммунистами (как думалось многим), а между народом и охамевшими от безнаказанности насильниками, между людьми и нелюдью. С этой точки зрения А. Проханов, сделавший карьеру на пропаганде насилия еще в годы застоя, изначально, можно сказать, состоял в одной партии с М. Леонтьевым, что нынче уже никем и не маскируется. Стало наконец очевидным и то, кому эта публика все годы прислуживала и какому богу молилась...

Этой-то идеологии я и перекрыл доступ в "Новый мир".

Роза Всеволодовна, которая умела настраивать беседы в приемной на задушевный лад, однажды начала прощупывать мои цели и планы и подбросила приманку: жаль, мол, что у меня сложились со многими столь напряженные отношения, ведь преемника Сергею Павловичу пока нет, и я вполне мог бы занять его место...

— Я тут смертник, камикадзе, — возразил я. — После Залыгина мне в этой среде делать будет нечего. Но при мне, можете быть в этом уверены, журнал не напечатает ничего постыдного.

Залыгин, похоже, недооценивал идейных мотивов противостояния. Журнальный процесс казался ему достаточно гибким и гармоничным — в полном соответствии с его собственными вкусами, с его широкой натурой. Он не понимал, что значило для его давно сплотившейся команды потерять строку из программного манифеста, или стерпеть написанное мной слово о Дедкове, или, того пуще, мой роман, или увидеть, как надежных членов их "партии" постепенно вытесняют со страниц журнала старые новомирские авторы.

От меня Залыгин не однажды слышал: "Я пришел работать с вами, но не с ними". Это отнюдь не значило, что, будь моя воля, я бы завтра же уволил Василевского, Ларина, Марченко, Роднянскую, Чухонцева и так далее по списку. Напротив, я-то бы как раз оставил всех. Тот же Чухонцев, появлявшийся в редакции от случая к случаю (много — два раза в неделю), вообще не открывает журнал, и ему абсолютно все равно, печатаются ли там в отделе публицистики дневники Вернадского или, к примеру, М. Леонтьев с Шушариным, но каждый месяц он составляет для очередного номера безупречно выверенную подборку стихов, и в этом деле никто его не заменит. А все его бурчание на редколлегии говорит лишь о его повышенной возбудимости, внушенном ему "образе врага" и ложно понимаемых им чувстве долга и товариществе (а какой поэт понимает данные материи неложно?). Тот же Ларин, можно было не сомневаться, завтра стеснительно постучится в мою дверь и с сияющим лицом представит какого-нибудь автора, с которым я давно желал познакомиться, или принесет купленную специально для меня книгу, которую я давно искал. Да и Роднянская, прекрасно сознающая, кто чего стоит (ее художественному вкусу я доверял все больше, мы с ней практически всегда совпадали в оценках — пока она не вспоминала про свою платформу), напишет такое, от чего останется только ахнуть... Всех их я ценил и "Нового мира" без них не представлял. Все они в иных обстоятельствах могли стать для меня милыми, обаятельными сотрудниками.

Но что за особые обстоятельства сложились вокруг меня, откуда? Не преувеличиваю ли я значение "идеологии", не пытаюсь ли переложить на некие неблагоприятные силы собственное неумение руководить людьми? Я не собираюсь уходить от этого наверняка возникшего в чьей-нибудь голове вопроса и сам не раз им задавался. И вот как вижу, вспоминая подробности и размышляя, обстановку тех дней.

Приходит новый начальник. Начальники у нас вообще не в чести, новые — тем более. Настороженность, подозрения. И одновременно каждый мечтает разрешить сразу все накопившиеся у него проблемы, заполучить при новом начальстве какие-то льготы, какими прежде был обойден... Таким было естественное начало отношений не только с редакторами (кроме тех, конечно, с кем отношения сложились много раньше), но и в компьютерном цехе, в корректорской, с хозяйственниками и бухгалтерией, со всем техническим персоналом.

Я начинаю разбираться, пытаюсь помочь. Приглашаю на совещание ответственного секретаря, чтобы укрепить его авторитет и не действовать "через голову". Договариваемся все вместе, серьезно и основательно, к пользе журнала и сотрудников. А спустя каких-нибудь полчаса, заглянув в одну из комнат, застаю там разглагольствующего с труженицами Василевского и слышу обрывок его фразы обо мне: "...Да он же ничего не понимает!" В следующий раз мое здравое предложение, даже если оно идет всем на пользу, встретят молчанием. В третий раз... Ну, не буду уточнять, что бывает в третий.

Хлопоты по другой линии пресекаются аналогично. Я, например, собираю собрание, чтобы договориться о распределении обязанностей, о графике, нагрузках и прибавках к зарплатам. А в это время бухгалтер втихомолку решает вопрос желанных прибавок росчерком пера. Конечно, для тех, кто ей мил. Залыгин проглатывает и утверждает, даже не поставив меня в известность, для него это привычнее, чем выдерживать демагогию открытых споров. Ставки бухгалтера растут, мои — падают. Назавтра Роза Всеволодовна, ратуя за справедливость, принесет Залыгину другой список, и он его также утвердит... И вот уже задобренный Олег Чухонцев, святая невинность, рассуждает в кругу сотрудников, что журнал живет и процветает только благодаря усилиям талантливого бухгалтера Лизы Хреновой, а наборщицы шепчутся по углам, что без Яковлева, с одним Василевским, им куда как легче работалось...

Все вместе это называется — система. С системой или уж мирись, встраивайся в нее, или приготовься сложить голову на плаху. Иных вариантов расписанная мне роль не предполагала.

Залыгин своим положением в журнале был до поры до времени доволен. Его убаюкивала всеобщая лесть; разовые стычки, например с Василевским, он воспринимал как досадные исключения и не оставлял надежды с ними покончить. "Новый мир" и всегда работал в авторитарном режиме, а первые годы правления непредсказуемого Залыгина заставили редакторов особенно цепко держаться за свои стулья. Когда на редколлегии в очередной раз обсуждался новый рассказ Залыгина, каждый торопился сказать ему что-нибудь приятное. Особенно усердствовал Костырко; почесывая бритый затылок, он всякий раз произносил дежурную тираду:

— Мне очень неловко, что приходится говорить в присутствии автора, меня могут неверно истолковать, но я считаю себя обязанным сказать правду. Таких пронзительных, глубоких рассказов я еще не читал! ..

Залыгину иравилось возглавлять эти чинные заседания и вершить суд — произносить заключительное слово. Его почтительно слушали. И хотя почтительность эта была напускной, и едва ли многие действительно прислушивались (а говорил он вещи разумные, нередко глубокие), отдельные мысли и фразы впечатывались в сознание и блуждали по редакции. По иронии судьбы именно Василевский чаще других присваивал (вольно или невольно) соображения главного редактора, причем не самые удачные, и настойчиво их пропагандировал. Такова была мысль, будто журнал "не делает литературу", а берет ее "такой, какая она есть" (на самом деле хорошие журналы именно делают литературу); из этого же ряда его печатные заигрывания с масскультом, литературной дешевкой, — Залыгина всегда раздражало пренебрежительное, свысока, упоминание о "чтиве" и о "массовом читателе", но основания для этого были совсем, совсем другие. Сравним:

— Мы становимся высокомерными, пренебрегаем так называемой массовой культурой. Вроде как собрались тут одни яйцеголовые и пишем для таких же, как мы сами... (Слова Залыгина на редколлегии в марте 1997 года, цитирую по моему конспекту.)

"Удивляет не презрение к "макулатуре”, а презрение к массовому читателю. Читатель выбирает то, что не скучно. Он не прав?" (Андрей Василевский. "Макулатура" как литература. "Новый мир", 1997, № 6.)

Статья Василевского вышла через три месяца после высказывания Залыгина (то есть была написана сразу — около трех месяцев длился типографский цикл!). Вроде бы угодил, "отметился". Но вот занятная проговорка из той же статьи: " ...у нормальных читателей, которых гораздо больше, чем ненормальных (вроде меня и моих коллег), никакой усталости от вымысла я не вижу". То есть я-то, конечно, особенный, но его, "массового", спешу понять и даже о нем позаботиться. Прекрасная иллюстрация к залыгинским опасениям!

Залыгин еще не сознавал, что я оказался его заместителем не только в административной иерархии: все то, что обрушилось на меня, копилось давно и предназначалось на самом деле — ему; я же стал мишенью тогда, когда не уступил общему давлению и отказался признать несостоятельность главного редактора, — по сути, отказался помогать им обманывать его и усыплять, как они делали уже много лет, потому что открыто выступить против него не решались.

Отказался же я прежде всего потому, что престарелый Залыгин виделся мне в журнале единственным здравомыслящим и самостоятельным человеком. Но и со всех прочих, в том числе моральной, точек зрения — странно, если бы я повел себя иначе, не правда ли?

После того как разнообразные интриги успеха не возымели, а устроенная мне головомойка завершилась отрицательным результатом (по некоторым признакам я догадывался, что Залыгин на том заседании все-таки высказал без меня запланированные угрозы в адрес Василевского), "теневой кабинет" временно сменил тактику. Василевский беспрекословно выполнял мои распоряжения. Роднянская при встрече учтиво улыбалась и раскланивалась. Новая ставка была сделана, как скоро обнаружилось, на атаку извне.

В мае 1995 года вышел роман "Письмо из Солигалича в Оксфорд", занявший чуть не половину журнальной книжки. Судить о нем не берусь (хотя верно и то, что никто лучше автора не знает, в конце концов, недостатков и достоинств сочинения). Слышал добрые слова о романе от Михаила Кураева, Владимира Маканина, Владимира Леоновича — писателей, мнением которых я очень дорожу. Юрий Кублановский, к тому времени уже работавший в журнале, передал мне похвалу Семена Липкина: "Глоток воздуха!". Даже Роднянская на публичном обсуждении была вынуждена сказать о достоинствах (цитирую по своему конспекту): "Проза, которая очень читается... Дар включать читателя, чтобы ему хотелось слушать... Пластика подробностей, ритм фразы... Как проза это "состоялось". Вообще откликов, в том числе читательских писем, пришло в мой адрес немало. Обширной была и пресса: большими рецензиями откликнулись журналы "Нева" и "Урал", прошла заметка у Игоря Виноградова в "Континенте", писали о романе "Независимая газета" и "Коммерсант", "Московские новости и ярославский "Очарованный странник". А уже после всех рецензий критик В.Кардин в журнале "Вопросы литературы" отмечал, что роман достоин, на его взгляд, "большего внимания критики"...

Но все это будет потом. Первым на свежий выпуск отозвался, как всегда, "А. Н." — Андрей Немзер в газете "Сегодня". Приятель Василевского и Костырко, он знакомился с журналом в верстке и потому имел возможность опережать других рецензентов."Главное событие номера—два новых (действительно новых) рассказа Александра Солженицына...

В поэтическом разделе естественно соседствуют настоящие живые стихи Инны Лиснян- ской, Семена Липкина и Евгения Рейна...

Под рубрикой "Новые переводы” разместился еще один лауреат...

Олег Ларин умело записал как бы устные рассказы невероятно бывалого человек...

Сергей Костырко аккуратно заполняет "Книжную полку”. К нему присоединили уже упоминавшийся Андрей Василевский с новой рубрикой "Периодика”, где очень кратко характеризуются публикации самых разных изданий. Чем меньше нас, тем мы внимательнее друг к другу. И это прекрасно".

Ах, до чего трогательно! А главное, никто из ближних не забыт, не обойден... "Здесь бы и остановиться", — пишет рецензент далее. Что же ему мешает? Оказывается, "в журнале напечатаны еще роман Сергея Яковлева "Письма (так у Немзера. — С. Я.) из Солигалича в Оксфорд” и письмо (рубрика "Из редакционной почты") В. Сердюченко "Прогулка по садам российской словесности”. Характеризовать эти сочинения я не считаю возможным”. Далее следует, тем не менее, довольно злобная характеристика. И заканчивается все таким пассажем:

"К сожалению, изрядное количество традиционных (или сблизившихся с журналом в последние годы) авторов "НМ” вправе почувствовать себя лично оскорбленными публикацией этих сочинений, которые мне трудно представить себе напечатанными и в гораздо менее щепетильных изданиях, чем неизменно ценимый российским читателем "Новый мир".

Одно любопытное саморазоблачение: Немзер ставит под сомнение мот ".иевюну" (как будто она где-то мной прокламировалась!), полагаясь, очевидно, ш вольно пересказанный ему мой разговор с Василевским.

Пассаж был определенно рассчитан на внимание главного редактора журнала К тому же как раз в этом номере газеты целую полосу занимала статья самого Залыгина с большим его фото: при всем желании мимо не пройдешь, да и акценты кто с кем и против кого — расставлены чересчур ясно.

Кажется, уж на что я был готов к любым наскокам, но и меня Немзер поразил своей бесформенной и беспредметной ненавистью. Ни до, ни после выхода той рецензии я не был с ним знаком, спустя пару лет случайно увидел в редакционном коридоре рядом с Костырко и лишь по косвенным признакам догадался, что это он (не знал в лицо), нигде печатно с ним не сталкивался, а ненависть в заметочке такова, словно я с детства был его заклятым врагом. Утешало лишь, что в компании критикуемых рядом со мной оказались не только талантливый литературовед из Львова Валерий Сердюченко и известный критик Павел Басинский (о систематически разносах, которые устраивал последнему Немзер, разговор впереди), но и ... В. И. Вернадский. Да-да! В той же рецензии Немзер прошелся насчет "многомерных (и не всегда радующих либеральное сердце) воззрений "философствующего естествоиспытателя", а публикатора дневников Вернадского упрекнул в неверности: странно, — то в "Дружбе народов" печатается, а то в "Новом мире"; подозрительно! Боюсь, что добрейший Итар Иванович Мочалов, безвинно попавшийся "либеральному сердцу" под "горячую руку", равно как и сам Владимир Иванович Вернадский, пострадали из-за меня: ведь это я инициировал ту публикацию, о чем рецензент наверняка знал.

Немзер был в "Сегодня" штатным обозревателем. В газете и вокруг нее, как я уже упоминал, кучковались знакомые фигуры: М.Леонтьев (заместитель главного редактора), Д.Шушарин...

Последний-то и сделал следующий выпад. Время выбрано — когда я в отпуске. По возвращении слышу от Василевского торжествующее:

— У вас неприятности.

Что такое, откуда? Оказывается, "неприятность" эта нечто, опубликованное Шушариным в газете "Сегодня".

Начинается нечто, как всегда, с папы римского. Но затем нежданно и не к месту, подобно призраку, всплывает "Новый мир" и я в нем:

"Борис Любимов любезно предоставил автору этих строк рукопись статьи, отвергнутой "Новым миром”, который ныне фактически возглавляется заместителем главного редактора — человеком без имени и лица, делающим все, чтобы омертвить главный журнал России".

Читать это было омерзительно. Я слишком хорошо знал подоплеку интриги и не особенно комплексовал. Однако публичное заявление, будто главный редактор "Нового мира" отстранен от дел, наносило жестокий удар по самолюбию ревнивого Залыгина; именно на это и рассчитывали провокаторы, полагая, что уязвленный и рассерженный Сергей Павлович захочет тотчас показать, кто в журнале хозяин... Главный редактор только-только ушел в отпуск, мы с ним не пересеклись. Посоветоваться не с кем. Я оставался наедине с безрадостными размышлениями.

А уже на следующий день прочел в газете блестящий ироничный ответ Залыгина, напечатанный по его требованию. Процитирую целиком — он того стоит:

"Уважаемый господин главный редактор!

В номере Вашей газеты от 6 июля с. г. некто Дмитрий Шушарин опубликовал статью "Нетерпимость”, в которой с первых же строк отмечает, что "главным событием прошедшего месяца стала, конечно, совместная служба в Ватикане Папы Римского и Патриарха Константинопольского в день Апостола Петра и Павла”. А далее автор отмечает очевидный "рост внутренней напряженности и нетерпимости в обществе”. В доказательство этого он сообщает, что "Борис Любимов любезно предоставил автору этих строк рукопись статьи, отвергнутой "Новым миром”, который нынче фактически возглавляется заместителем главного редактора-человеком без имени и лица, делающим все, чтобы омертвить главный журнал России”.

Считаю необходимым сообщить, что:

не мой заместитель, а я отвергнул статьи Бориса Любимова и Дмитрия Шушарина;

журнал "Новый мир” я как возглавлял девять лет, так и возглавляю сегодня.

Не этот ли именно факт и не устраивает Дмитрия Шушарина? А может быть, и газету "Сегодня”?"

По возвращении Залыгина мы с ним гадали, кто за всем этим стоит.

— Я знаю, что все идет отсюда, — говорил он.

— Скорей всего, да. Но я не знаю, от кого.

— А я знаю!

Свое знание он хранил в секрете.

Провокаторы не понимали главного: я действительно не мечтал, подобно Василевскому, прибрать к рукам "Новый мир". Журнал, как мне было известно по опыту, — дело авторитарное и очень личное. Тогдашний "Новый мир" был для меня журналом Залыгина. Я сознательно пришел работать к Залыгину, под его началом, и долг свой, профессиональный и человеческий, видел прежде всего в том, чтобы помогать ему крепче держать бразды правления и не дать журналу осрамиться.

Сергей Павлович неплохо разбирался в людях и прекрасно это чувствовал.

Что же касается места главного редактора "Нового мира", которое рано или поздно должно было освободиться, — я бы предпочел (и предпочтения своего ни от кого не скрывал), чтобы его занял широко известный, не ангажированный никакими политическим силами, в лучшем смысле слова народный, хороший и серьезный писатель.

АКЦИОНЕРЫ И "ПРЕЕМНИКИ"

Ситуация с Кимом разъяснилась еще зимой. Он вернулся из Кореи с извинениями, Сергей Павлович его простил и оставил членом редколлегии. В журнале как раз шел новый роман Кима, и он частенько заглядывал в редакцию, иногда с симпатичной женой Наташей, той самой, присутствия которой в журнале якобы не переносил Залыгин.

— Тут дело совсем в другом, — доверительно поведал мне как-то сам Сергей Павлович. — Ким сразу, как пришел, дал в газете интервью, что скоро станет главным редактором журнала. Действительно, я говорил ему, что годика через два собираюсь уходить, но пока-то я был главным! Зачем же заявлять такое? Он мне говорит: они там все переврали, я совсем не это имел в виду. Ну так дайте опровержение! Через неделю встречаю, спрашиваю: опровержение напечатали? "Да ну их, — машет рукой, — вам не стоит из-за этого волноваться!" Так и не опроверг.

Это была уже четвертая версия. То злосчастное интервью мне в руки не попадало, и как там высказывался Ким, я не знаю. Да это и не важно. Тем более что скоро пришлось услышать и пятую трактовку — от Ларина, с которым я старался, несмотря ни на что, поддерживать нормальные отношения. Ким-де рассчитывал сразу пройти в дамки, видя немощность Залыгина, но Андрей Василевский охладил его пыл, сказав: у нас акционерное общество, оно-то и выбирает по уставу главного редактора. После этого, мол, Ким сам потерял интерес к журналу...

Не там ли, на четвертом этаже, в кулуарах "теневого кабинета", сочинилась специально под Залыгина (с расчетом задеть его самолюбие) история про интервью? А что, это было бы вполне в духе новомирских византийцев. Где уж Киму, человеку восточному, разобраться в подобных ходах!

— Вы готовите себе преемника? — иногда спрашивал я Залыгина напрямую.

— Нет, пока не думал.

— Тут должен сидеть большой писатель. Битов, может быть?

— Ну что вы. Битов лентяй, он ничего не будет делать. Мы не можем зазвать его в редакцию, даже когда вещи его здесь идут. Или уж нужен хороший заместитель, который станет за него работать...

— А Макании?

— Маканин не пойдет, зачем ему это надо! Он своими книгами больше зарабатывает. Никто из хороших писателей такую ношу на себя не взвалит. Одно время я рассчитывал на Борисова... Да тут уже крутились, собирались занять это место. Прежде всего Филипчук.

О скончавшемся незадолго до моего прихода в "Новый мир" Филипчуке я знал только по слухам, а они, как можно догадаться, были самыми разными. Аркадия Семеновича призвали в журнал в пору экономического упадка как лихого бизнесмена, хотя он одновременно считал себя и писателем. Костырко, большой любитель "травить" анекдоты и байки, как-то поведал мне (должно быть, в поучение), что Филипчук мечтал напечататься в "Новом мире" и постоянно показывал Залыгину свои рукописи; тот однажды не выдержал, переписал один его рассказ от начала до конца и пустил в набор. И что бы вы думали? Филипчук отказался от публикации и забрал рассказ назад!

Если все на самом деле так и было, этот самоотверженный поступок делает Аркадию Семеновичу честь. Вся штука в том, что какое-то время Филипчук был в журнале царь и бог: Залыгин под давлением обстоятельств, не умея справиться с хозяйствованием в "новых условиях" (а что за условия наступили в 1992 году, можно представить), перепоручил ему практически все административные функции. Редакторы ходили к Филипчуку выпрашивать прибавки к жалованью, и он давал (хотя вообще-то, говорят, творческих сотрудников не слишком жаловал, намереваясь всех их когда-нибудь заменить бедными писательскими вдовами). Залыгин просил его провести сокращение штатов, и он увольнял — того же Вадима Борисова, залыгинского зама. Василевский писал ему (уж не знаю, по собственной инициативе или по заданию) доносы на сотрудников; во всяком случае, один такой донос, касающийся техреда Гинзбурга, попался мне на глаза во время разборки многолетних бумажных завалов в моем кабинете:

"На моей памяти работа А. С. Гинзбурга непрерывно вызывала нарекаеия сотрудников редакции. Дело тут не в том, что Гинзбург совершил какую-то одну ошибку, которая нанесла существтный ущерб журуналу и за которую его можнно было бы призвать к ответу. Нет, он непрерывно совершат мелкие ошибки, каждая из которых, так сказать, не смертельна и может показаться пустяком, но все вместе они мешают спокойной работе редакции и раздражают редакторов, что тоже не способствует нормальной атмосфере. Дело тут не в том, что Гинзбург ленив, непрофессионален и проч. Нет, как раз напротив, он очень работоспособный профессионал, но основные его усилия идут не на "Новый мир". Он постоянно работает налево — на многие частные, комммерческие и пр. издательства. Речь идет не об однократных случайных заказах..."

И так далее. Предоставляю читателю самому судить о достоинствах стиля критика Василевского. Этот случай не стоил бы упоминания, если бы впоследствии молва не отнесла увольнение "несчастного еврея" на счет патологических заскоков Залыгина, а Василевский не оказался в ореоле защитника Гинзбурга.

В те годы редакцию вынуждены были покинуть многие. Придя в журнал, я недосчитался прекрасных специалистов, кого хорошо помнил с 80-х годов. Среди них заведующая корректорской Жанна Милова, создавшая, без преувеличения, фирменную марку безупречной новомирской корректуры, и редактор-библиограф Маргарита Каманина — самая квалифицированная и добросовестная из всех проверяющих редакторов, каких я знавал. Пришедшие на их места значительно уступали своим предшественницам не только с профессиональной, но и с человеческой точки зрения. Кто был виноват в потерях, мне до конца так и не удалось выяснить, однако Василевский, по должности курировавший технические отделы, сыграл тут, полагаю, не последнюю роль.

Но продолжу о Филипчуке. Больше всего он прославился тем, что по его инициативе и под его руководством скромненький журнал "Новый мир", печатавший разных там соцреалистов и прочих совписов, преобразился в Акционерное общество закрытого типа (сокращенно АОЗТ) "Редакция журнала "Новый мир”"!

То самое, которое впоследствии дало возможность отважному Василевскому указать заместителю главного редактора Киму его место: всего лишь наемного работника у собственника, каковым являлось АОЗТ.

Это был факт эпохального масштаба, буквально перевернувший сознание новомирцев. Из копошащихся в бумагах литсотрудников, подслеповатых трудяг все они вдруг стали капиталистами! Чудо совершилось в одно мгновение, когда каждому, числившемуся на тот момент в редакции, присвоили энное число акций сообразно служебному положению и рабочему стажу в обмен на некое "ноу-хау". Что это было за "ноу-хау", Залыгин (поневоле ставший Президентом АОЗТ) не догадывался даже спустя несколько лет, когда я пришел в "Новый мир":

— Нет, вы мне объясните, какое "ноу-хау" у Василевского? За свою работу он получает неплохую зарплату, но при чем тут "ноу-хау"? Что он вложил в журнал такого, без чего нам не обойтись? Где эти миллионы, за ним записанные? Я их не видел.

Главный редактор с первого дня моего появления в журнале клял Филипчука за саму идею АОЗТ. Убаюканный своим "президентским" положением и самым большим количеством акций, Залыгин слишком поздно понял, что угодил в ловушку. Новый порядок давал возможность интриганам возбуждать коллектив, в особенности технический персонал, и предъявлять от его имени ультиматумы. Это было почище того "кооператива", что предлагал в свое время Стреляный. К тому же акционерами и, следовательно, непременными участниками журнального процесса оставались люди, которых Залыгин за эти годы по разным причинам уволил (и некоторых из них, естественно, терпеть не мог). Уволенные являлись на собрания, продолжали дерзить, противодействовать и, в общем, оставались в своем праве. В то же время новые сотрудники, в том числе и руководители журнала, становились "наемными". Близилась ситуация, когда контрольный пакет уйдет на сторону и действующие работники останутся буквально ни с чем, то есть не будут играть никакой роли в судьбе журнала! Место редакции вполне могли занять пошивочное ателье или туристическое бюро с одноименным названием, и это наверняка было бы признано акционерами более рентабельным.

Роза Всеволодовна (сама заслуженный акционер) была настолько озабочена трениями между акционерным обществом и главным редактором, что уговорила Залыгина использовать в качестве буфера общительного Костырко. Действительно, он умел заговаривать зубы и прикидываться "своим в доску". Костырко назначили общественным "заместителем по АОЗТ".

Такова была моральная сторона переворота. С материально-финансовой — еще сложнее.

Дело в том, что никакой собственности за "Новым миром", кроме собственно журнала "Новый мир" (вещи эфемерной, существующей лишь в качестве издательского процесса), не числилось. Копеечные оборотные средства не в счет. Существенной материальной ценностью обладало, конечно, помещение, целых три этажа со множеством комнат в самом центре Москвы — таким не располагал ни один толстый журнал! — но оно было казенным. Правда, "Новый мир" почти ничего не платил за аренду (в отличие от новых изданий, у которых аренда съедала львиную долю бюджета), а с какого-то момента научился извлекать полулегальный доход, уплотнившись и сдав сначала несколько комнат, а затем и весь первый этаж. Вольготно располагавшиеся там в конце 80-х отделы прозы, критики и публицистики теперь ютились, к моему удивлению, в тесноте наверху. Сотрудники пошли на уплотнение, потому что это давало существенную прибавку к зарплате. Но о приватизации всего помещения не приходилось и мечтать: лишних денег у "Нового мира" не водилось. Наоборот, журнал был убыточным и сам нуждался в дотациях.

Однако капиталисты-собственники вошли во вкус и ждали настоящих дивидендов. На мой вопрос, зачем вообще нужно "Новому миру" это АОЗТ, даже всезнающая Роза Всеволодовна с бесхитростной надеждой отвечала:

— Может, в старости нам и подкинут что-нибудь, как акционерам. Пенсии сейчас, сами знаете, какие!

По этому можно судить, что творилось в головах более далеких от журнальной стратегии и тактики корректоров, машинисток, вахтеров и уборщиц.

В тяжелую пору Филипчуку удалось вовлечь в акционерное общество коммерческие организации и даже банк, заплатившие за свое участие реальные деньги (для того, видимо, все и затевалось). Ко времени моего появления в журнале все они уже разобрались, что речь идет всего-навсего о спонсировании убыточного издания, и торопливо разбегались. Существовать в оболочке АОЗТ стало для журнала обременительным и опасным.

Моим призванием был сам журнал: отбор материалов, их редактирование, отслеживание издательского процесса. Здесь я чувствовал себя на своем месте и всегда утешался тем, что никто другой в редакции, в том числе из моих критиков и оппонентов, не мог бы сделать эту работу лучше меня. Ничем другим в "Новом мире" я заниматься не предполагал, дел и на этом поприще хватало с избытком. Как страшный сон вспоминались мне, например, покупка бумаги для "Странника", ее завоз в типографию, переговоры с грузчиками, кладовщиками и т. п.: всего этого я делать как раз не умел и не хотел, но там просто не было другого выхода. Не имел я склонности и к коммерции. Не говорю уже о том, как изматывали меня трения и скандалы в сложном коллективе, которые мне приходилось по должности как-то гасить, разбираться в них, так что взваливать на себя новый ворох проблем по акционерному обществу совсем не хотелось...

В "Новом мире" было кому заниматься всем этим. Были главный бухгалтер Лиза Хренова, девушка сметливая и изворотливая в своем бухгалтерском деле, но с норовом (из тех, к кому надо "на козе подъезжать"), и при ней кассир Зюзина. Был помощник Залыгина по хозяйственной части Спасский — человек пожилой, давно перешагнувший пенсионный рубеж, но вполне работоспособный и даже боевой, из советской хозноменклатуры; в редакции его считали большим занудой — но таким, видимо, и должен быть настоящий хозяйственник. Был в помощь ему просто завхоз, а также шофер, вахтер, свой человек при типографии и прочая "обслуга".

Но прыгающую подпись Залыгина на документах, случалось, уже не признавали в банке. Каждые полгода журнал терял подписчиков. Требовалось налаживать отношения с агентствами и продавцами, выверять и согласовывать цену журнала, повышать полиграфическое качество, работать с зарубежными подписчиками, сотрудничать с фондом Сороса... Все это была каждодневная кропотливая работа, требовавшая участия если не первого лица в журнале, то, как минимум, его заместителя. Для нее необходимо было понимание редакционно-издательского процесса. Василий Васильевич Спасский, добросовестный человек и опытный администратор, не знал разницы между офсетной и высокой печатью и мог, например, спросить, зачем нужен принтер, если уже куплен хороший ксерокс...

Так что Залыгин (посоветовавшись с Хреновой) решил взвалить на меня еще и воз коммерческих забот.

Отказаться было невозможно, потому что речь действительно шла о жизни и смерти журнала, которым я дорожил. Но я заранее предупредил Залыгина, что мало смыслю в бизнесе, не умею делать деньги из воздуха и уходить от налогов, да и само существование "Нового мира" под вывеской коммерческого предприятия кажется мне абсурдом.

Касательно последнего даже сочинил для главного редактора целый манифест. Привожу его с незначительными сокращениями:

"Главному редактору журнала "Новый мир”

С. П. Залыгину

О ПЕРЕРЕГИСТРАЦИИ ЖУРНАЛА

В настоящее время возникла необходимость перерегистрации журнала "Новый мир” как средства информации (в Роскомпечати) и как предприятия (в Регистрационной палате). Дело идет медленно — в значительной мере из-за того, что у сотрудников (в том числе тех, кто непосредственно занят перерегистрацией) нет ясности в отношении статуса журнала и предпочтительной формы его существования... Втискивание некоммерческого, неприбыльного издания, каким останется в новых условиях наш журнал, в искусственные рамки коммерческого предприятия (будь то АО, ТОО или что-то еще), является некорректным. Подобная вывеска лишь смущает наших читателей и партнеров и уменьшает шансы на получение необходимой журналу помощи и на снижение налогов.

В сложившихся условиях я вижу только один путь к стабильному, устойчивому положению журнала при сохранении его полной независимости.

1. Учредителем журнала с полным правом может стать возглавляемая Вами "большая редколлегия”, которую на этот случай можно пополнить новыми авторитетными членами, действительно пекущимися о журнале и способными оказать ему реальную поддержку. Этой редколлегии придается статус Попечительского Совета с правом назначать (а не выбирать списочным составом работников) главного редактора, задавать журналу направление, изыскивать средства на его издание.

Такая форма учреждения кажется мне более надежной и больше соответствует интересам литературного журнала. Она защитит "Новый мир” от попадания в случайные руки и других случайностей, закрепит за ним вес и авторитет, соответствующие весу и авторитету Попечительского Совета.

2. Попечительский Совет журнала "Новый мир” регистрируется как общественная организация (справка: для регистрации общественной организации достаточно 10 физических лиц) и получает все соответствующие своему статусу права: печать, счета в банках, право заключать договоры, заниматься коммерческой деятельностью и т. д.

Таким образом, мы обретем статус, вполне соответствующий задачам журнала, ничего при этом не потеряв, но выиграв морально и материально (налоговые льготы).

Больше того: благодаря новой организации журнал станет центром притяжения лучших литературных сил, то есть формально закрепит свое прежнее состояние и действительно будет играть роль мощной общественно-культурной силы.

Опыт других стран показывает, что подобные Попечительские Советы могут, постепенно обновляясь, давать литературным журналам жизнь на сотни лет, сохраняя их облик.

Я понимаю, что такая реформа журнала (фактически регистрация заново) потребует подготовительной работы и определенных усилий от всех, однако в конечном счете все это окупится и окажется не столь болезненным, как ожидающее нас при другом выборе бесконечное латание старого".

Я действительно считал и продолжаю считать, что охлократия в журнальном деле (когда тон задают пресловутые уборщицы, вахтеры, кассиры, шоферы и прочие) до добра не доводит. На моих глазах таким образом распадался после ухода Баруздина журнал "Дружба народов". Когда-то главных в толстые журналы назначал секретариат Союза писателей. Можно сколько угодно ругать старые порядки, но журналы тогда читали нарасхват, а имена редакторов были у всех на слуху. Сам Залыгин был таким назначенцем. Я нарисовал ему, по сути, схему спасения "Нового мира" и его самого в нем. Осуществление моего плана позволило бы Залыгину сохранить контроль над журналом, даже отойдя от повседневных редакторских дел. В "большой редколлегии" тогда состояли: С. С. Аверинцев, В. П. Астафьев, А. Г. Битов, Д. А. Гранин, Д. С. Лихачев, П. А. Николаев, М. О. Чудакова... Представительный набор, не так ли? Это не говоря о именитых Роднянской, Чухонцеве, Марченко, которые работали в журнале практически. Список можно было дополнить еще несколькими лицами "по должности": министром культуры (тогда им был Е. Сидоров), председателем Роскомпечати (тогда И. Лаптев), ректорами крупнейших университетов, директорами крупнейших библиотек... Это и был предлагаемый мной Попечительский Совет, во главе которого — сам Залыгин.

Доверили бы вы таким людям назначение редактора в "главный журнал России", как выразился Шушарин?

Я бы — доверил ...

Залыгин не нашел ничего лучшего, как показать мою докладную Хреновой.

Главный бухгалтер была, разумеется, одним из главных акционеров и обсуждала блистательные капиталистические перспективы "Нового мира", а также промахи недотеп-начальников, из-за которых перспективы эти рушатся, за сигаретой на лестничной площадке четвертого этажа, куда покурить к ней выходили Костырко и другие, кто был поближе территориально и социально. В беседах рождались идеи, которые передавались мне затем в виде напутствий и прямых указаний: о том, как развернуть рекламную кампанию журнала, даже что в нем печатать... У них был свой взгляд на вещи. В эту-то бочку с бензином Залыгин и закинул по неосмотрительности мою искорку.

Бумага эта возбудила и объединила сразу всех, кто до того и терпеть, может, друг друга не мог: Хренову и Роднянскую, наборщиц и корректоров, Василевского и Чухонцева, Зюзину и Костырко... Версия первая: "Яковлев хочет разрушить то, что мы строили". Версия вторая: "Он спит и видит, как пролезть в акционеры". Версия третья: "Он хочет занять место Залыгина". Версия четвертая: "Он хочет лишить нас независимости, вернуть в советские времена". Версия пятая: "Это нужно, чтобы Залыгин остался пожизненным главным"... Были, наверное, и еще. Не беда, что первая версия исключала вторую, а третья — пятую; они гуляли по коридорам все разом и, как это часто бывает, усугубляли одна другую. Чем больше невнятицы и путаницы, тем лучше. Расплывчатый "образ врага" действовал сразу на всех.

Костырко, ходатай на любые случаи, даже явился уговаривать меня:

— Наташа Иванова в "Знамени" тоже заместитель и тоже не акционер. Ну и что?

Я ничего не знал про положение Наташи Ивановой в "Знамени" и действительно не представлял, что из этого должно следовать, но именно после его слов мне впервые почему-то стало немножко обидно. В самом деле. Я пришел работать в "Новый мир" гораздо раньше Костырко. После недолгого перерыва я возвращаюсь в редакцию в новом качестве, руководителем. И обнаруживаю, что Костырко (который как был, так и остался на низшей редакторской ступеньке) теперь "собственник" журнала и считает меня своим "наемным работником". И все лишь потому, что меня не оказалось на месте в тот момент, когда им позволили "поделить" эту самую "собственность"!

Да откуда вообще у кучки людей, волей случая оказавшихся принятыми на работу в "орган Союза писателей СССР", какие-то частные права на общенародное культурное достояние? Пожалуйста, открывайте новые журналы, вложив свои накопления или взяв кредит, делайте их знаменитыми и прибыльными, если у вас получится, как получалось, скажем, у Некрасова. Но паразитировать на былой славе "Нового мира", жить на ренту с выделенного редакции казенного помещения и еще гордо называть все это "частной собственностью" — нечто совсем другое. Можно ли представить, чтобы служащие Третьяковской галереи (дирекция, экскурсоводы, охрана) вдруг присвоили и поделили между собой все хранящиеся в музее картины?

Наверное, можно. Наверное, таковой была чуть не вся "приватизация". Но в случаях с учреждениями культуры это выглядит особенно нелепо.

"Да и в плане юридическом мы предприятие совершенно частное". Как-то читалось бы это старыми, со времен Твардовского, подписчиками "Нового мира"?..

Обратная связь (в основном через Розу Всеволодовну) работала четко. Осмотрительный Залыгин никогда больше не поминал о моих предложениях. В его голове зрел другой план преемства.

Связано это было с приходом в отдел публицистики Юрия Кублановского.

До него публицистикой заведовал, как я уже упоминал, Сережа Николаев, про которого не могу сказать ни хорошего, ни дурного; прежде я с ним не работал, теперь же, в те несколько месяцев, что он числился при мне в редакции, видел его чрезвычайно редко. Почти всю отдельскую нагрузку в эти месяцы вез на себе, тихонько чертыхаясь, Сергей Иванович Ларин. Появляясь раз в две-три недели под хмельком, Николаев в буфете кидался целовать руку Роднянской — та его обожала. Впрочем, к нему благоволили многие, и в первую очередь добросердечная Роза Всеволодовна, вошедшая даже в секретные переговоры с Сережиной бабушкой и врачами-наркологами... Благодаря ей-то он и продержался на работе так долго. Но это не могло длиться бесконечно.

Кублановский возник внезапно. Залыгин, зная мое неравнодушие к отделу публицистики и то, что именно из-за материалов этого отдела возникали у меня самые острые стычки с сотрудниками, даже не счел нужным со мной посоветоваться. Просто заглянул ко мне однажды и сказал:

— Николаев ушел, мы берем другого.

— Кого?

— Кублановского.

О Кублановском я мало что знал и никогда его не видел. Спросил:

— Но ведь он поэт?..

— Не только. Он и статьи пишет.

Новый редактор отдела публицистики оказался на редкость покладистым. Читая публицистические заметки Кублановского или, того паче, его гражданскую лирику, можно вообразить человека принципиального, твердого и непримиримого; в жизни все было несколько иначе. Статьи, которые поступали теперь из отдела, чаще всего были никакими. Меня они не возмущали, но и не радовали. Теперь уж возникал, бывало, Василевский: приносил ко мне прочитанные материалы (а он читал первым), настаивал, чтобы я отклонил их своей властью; если я с ним не соглашался — шел с тем же к Залыгину. Подкалывал к рукописям двусмысленные записочки: "Я подписал, но я бы это в литературном журнале ,,Новый мир” не печатал ..." Когда я с Василевским соглашался (бывало и такое), Кублановский спокойно забирал выбракованный материал и заменял его другим.

Залыгина такая бесхребетность главного публициста очень скоро начала раздражать. Он сам привык все печатать с боем и той же боевитости ждал от сотрудников.

С меня же на первых порах было довольно и того, что испарились объемистые и будто под копирку писанные опусы не слишком грамотных "младоконсерваторов". Кублановский часто бывал в провинции, видел жизнь, это выгодно отличало его от "асфальтовых мальчиков" из тогдашней газеты "Сегодня". "Ведь за всеми политическими тусовками никто не думает о конкретном человеке во крови и плоти, об атмосфере, способной реанимировать добросовестного гражданина, семьянина, работника, уважающего и себя и отечество... Идет почти тотальная пропаганда социальных и эстетических представлений, чуждых нам столь же, сколь и коммунистические (и тоже для нас губительных)" — писал он в статье, напечатанной в первом номере "Нового мира" за 1996 год. Призыв Кублановского "ощущать себя просто русскими в России" был мне близок. Иные акцентируемые им тезисы и оппозиции, впрочем, казались чересчур огрубленными.

И еще: с появлением нового заведующего в журнал косяком пошли Анатолий Грешневиков — депутат Госдумы (у которого Кублановский числился в помощниках), Марк Фейгин — депутат Госдумы, Александр Паникин — богатый предприниматель, а далее на очереди предводитель "Конгресса русских общин" Дмитрий Рогозин, близкий к власти профессор Зубов и другие, все писатели не ахти, но в новорусской иерархии люди не последние — по определению самого Кублановского, "истеблишмент". Вот за них-то он хлопотал более энергично.

В той же новомирской статье Кублановский жаловался: "...Когда после семи эмигрантских лет еще в конце 1989-го я первый раз приехал в Москву, на эмигрантов был большой спрос: телефон надрывался, интервью, тексты рвали из рук. Но стоило мне только заикнуться о необходимости выработки общественного идеала, имеющего традиционную родословную, как у "Огонька", "Московских новостей" и прочих "флагманов перестройки”, руки отсохли: никто не захотел это печатать... И язык инстинктивно начинал прилипать к гортани при первом упоминании о национальном самосознании и традиционном патриотизме". Видимо, это и было главной причиной неприятия его большинством новомирской публики: в либеральных кругах Кубланов- ского числили патриотом-державником, а оппозиционность ельцинскому режиму, конечно, не добавляла ему очков.

Роднянская то и дело поминала любезного ей Николаева, обидно ставя его Кублановскому в пример.

Но это с одной стороны. А с другой — как и прежде, навязывала отделу своих авторов, пыталась влиять на политику, интриговала. Позже Кублановский признавался:

— Меня с самого начала предупредили: в редакции есть красные. Имели в виду вас.

Такую репутацию испортить трудно, поэтому я продолжал следовать в работе с отделом здравому смыслу и ранее заведенному порядку. С чем был согласен — соглашался, что можно было поправить — поправлял, но иногда приходилось заявлять твердое и аргументированное несогласие. Так случилось со статьей эмигранта В. Ошерова, к которой сам Кублановский написал восторженное предисловие. Цитирую мой письменный отзыв:

"Автор категорически против "либеральных ценностей", но двумя руками за "капитализм".

На сегодня известна лишь одна форма капитализма без либеральных ценностей — это фашизм.

Автор проповедует христианство: "Только Священное Писание, с его пониманием человеческой природы, назначения мужчины и женщины, назначения семьи и т. д., дает цельную и неопровержимую концепцию брака", — и тут же в качестве образца семейного воспитания приводит мусульманские страны, Японию и других "язычников".

После этого непонятно, какого бога Ошеров рекомендует упомянуть в российской конституции ...

В статьях Ошерова (по сути, здесь две разных статьи) есть дельные рассуждения о воспитании и образовании. Надо либо вычленить их из пропагандистской шелухи, тщательно отредактировав, либо отправить это в "Редакционную почту", оговорившись, что редакция не во всем разделяет точку зрения автора.

Да и как мы можем разделять, например, нападки Ошерова (эмигрант из России) на американские профсоюзы или призывы сворачивать в США все социальные государственные программы. Если же переносить эту стереотипную праворадикальную пропаганду на российскую действительность, картина окажется еще более странной: наши социальные расходы и без того свернуты до опасных пределов".

После сокращений и правки статья Ошерова все-таки вышла в журнале и сразу заслужила, конечно, одобрительный отклик в "Сегодня".

Кублановский интересовался, что за компания кучкуется возле этой газеты, почему они так на меня взъелись.

— Думаю, это связано с их отсроченными видами на "Новый мир", — отвечал я. — Где-то там есть охотники на кресло главного.

— Да ну, неужели такая мелочь может иметь виды, — отмахивался Кублановский.

О Василевском, что даже он может, тогда и мысли ни у кого не было...

Что-то Кублановский попробовал в первые дни работы сказать на редколлегии о журнале, кого-то в чем-то упрекнуть — и даже Залыгин после морщился:

— Неудачно выступил. Зачем поднимать такие мелкие вопросы?

Ему явно хотелось сберечь авторитет Кублановского, он напоказ держал его близко к себе. Частенько подвозил на редакционной машине до дому, благо жили оба в Переделкине. И однажды, обсуждая со мной перспективы оголившегося отдела прозы, бросил вскользь:

— Со временем я возьму туда жену Кублановского, она редактор.

А в другой раз — еще откровеннее:

— Кублановского надо приблизить ко мне, я сделаю его заместителем. Два заместителя — это нормально.

По какому-то поводу я обмолвился об этом разговоре Василевскому.

— Неужели это дерьмо... — вырвалось у того. Прикусил язык, но вопрос был понятен: неужели Кублановскому светит место главного?

И сразу началась целенаправленная агитация против Кублановского. Иногда, зайдя ко мне, Василевский извлекал из-за спины газету "Завтра":

— Кублановский у них напечатался.

И все. Без комментариев.

Или всучивал мне свои разносные отзывы на новомирские статьи Кублановского, упирая на те особенности, которые, по мнению Василевского, должны были и меня в этих текстах задевать:

"Это ведь не просто дневник "какого-то писателя"; этот писатель работает в журнале заведующим отделом публицистики, и все это знают. Поэтому многие политические оценки, определения, язык должны быть более взвешенными и точными".

В общем, работал как бы в паре со мной — в своем духе, со своим пониманием, так сказать, общности целей и задач. Тут уместно вспомнить, как я сам, только придя в журнал заместителем, искренне намеревался работать в паре с Василевским...

Думаю, в том же духе обрабатывал "теневой кабинет" и Залыгина. Тот, чутко отслеживавший господствующие настроения, да и сам уже не уверенный в своем выборе, довольно скоро сделал выводы.

Как-то заглянул ко мне встревоженный Кублановский:

— Вы ничего не слышали про то, что Залыгин берет сюда первым замом Золотусского? Чтобы передать ему свой пост? Мне сказала об этом одна очень сведущая дама, близкая к "Новому миру".

— Не слышал. Честно говоря, я считал, что он приберегает это место для вас.

— Я тоже так считал. Месяц назад он сам мне об этом говорил. А после замолчал. Это было бы лучше, правда? У Золотусского невозможный характер!..

Версия с Золотусским не подтвердилась. Вместо него в редакции при нехороших обстоятельствах появился другой нежданный преемник. Но об этом надо начинать новую историю.

ОТДЕЛ ПРОЗЫ

В отделе поначалу работали трое: Алла Максимовна Марченко, Наталья Михайловна Долотова и начинающий прозаик Миша Бутов.

Залыгин отделом прозы (главным и самым большим в журнале) занимался особо и раз в неделю собирал его у себя в кабинете, приглашая на беседу также меня и Василевского.

— Ну, как дела? — начинал он.

Практического смыла в этих посиделках не было, за неделю в журнале, выходящем раз в месяц, мало что меняется, и Алле Максимовне приходилось из раза в раз повторять почти одно и то же: какие романы, повести и рассказы сдаются в очередной номер, что нового появилось в отделе, а что только еще обещают и несут, кого из авторов хотелось бы привлечь, с кем предстоит сложная работа... Это ее заметно раздражало, что прорывалось и в интонации.

Долотова, дородная дама весьма преклонного возраста, относилась к происходящему как к старческой дури Залыгина, старалась не перечить и всем своим видом выказывала сострадание.

А Миша Бутов, ростом с Костырко, но еще пообъемистей, весь обросший курчавыми волосами, в свободном балахоне и с косолапыми медвежьими повадками, жил отдельной молодой жизнью, вел себя достаточно бесцеремонно и вообще держался снобом.

Подобные беседы ввели в правило до меня. Я старался сократить их число, иногда под уважительным предлогом отговаривая Сергея Павловича от очередной встречи с отделом прозы, но совсем отменить не мог. Роза Всеволодовна уверяла, что это нужно Сергею Павловичу для моциона - чтобы держать, как говорится, руку на пульсе, а вернее, поддерживать свой пульс, почаще о себе напоминать и не чувствовать себя лишним. Боюсь, все было как раз наоборот: эта церемония не прибавляла авторитета Залыгину как действующему редактору. Боюсь также, что инициатива таких встреч, как и многого другого, исходила от самой Розы Всеволодовны: в глубине души эта славная женщина и верная помощница Залыгина давно уже "списала" своего шефа и старалась поддержать его власть надуманными средствами (руководствуясь при этом, конечно, самыми лучшими побуждениями). Мне представлялось, что нужды в подобных искусственных стимуляторах не было.

Перед очередной такой встречей Залыгин меня вызвал и сказал:

— Когда соберутся, я им скажу, что ничего не сдано в очередной номер, что отдел провалил работу. Буду говорить строго, вы не удивляйтесь.

Повод для такого разговора был — портфель отдела на тот момент действительно опустел. Однако никаких особых строгостей не случилось. Залыгин оставался, как всегда, доброжелателен и мил. Скороговоркой, правда, упомянул о недоработках... Когда разошлись, сам заглянул ко мне, довольный, потирая руки:

— Ну, как я сказал? Это нужно, чтобы подготовить Марченко к уходу.

Оказывается, Кублановский, который тогда был в фаворе, порекомеидовал ему нового заведующего прозой — Юрия Малецкого.

Отдел прозы при Залыгине был самым нестабильным в "Новом мире". После ухода Игоря Виноградова пришла Маргарита Тимофеева, ее сменил Вадим Борисов, следующим оказался Владимир Потапов, затем Марченко...

Незадолго до моего возвращения в журнал "теневой кабинет" выкинул глупейший, губительный для репутации любого издания фортель: отдел критики (Роднянская с Костырко) при поддержке Василевского на страницах собственного издания резко выступил против своей же публикации — романа Владимира Шарова, напечатанного отделом прозы. Публике была явлена "война отделов" внутри одной редакции. Инна Петровна Борисова, многолетний и наиболее квалифицированный редактор прозы, вынуждена была покинуть "Новый мир". Об этой потере я, придя в журнал, искренне сожалел, но поправить что-либо было уже невозможно.

Мое отношение к Марченко было, как я уже говорил, неоднозначным. Мне не хотелось терять ее как журнального сотрудника. Она была редактором демократичным, не считала (в отличие от некоторых других сотрудников) "Новый мир" вотчиной только "своих", "избранных" авторов и в этом сходилась с устремлениями Залыгина и, конечно, моими. За ней стояла литературная молодежь, совсем еще зеленая, которую она любовно пестовала и на свой страх и риск тащила в журнал. В условиях общего писательского кризиса это было выходом и давало надежду. Но с другой, человеческой, стороны (а можно ли в нашем деле вполне отделить человеческое от профессионального?) общение с Аллой Максимовной представляло немало проблем.

Идет в журнале, к примеру, рассказ Ирины Полянской "Тихая комната", к которому я относился достаточно сдержанно, без особого энтузиазма: идет так идет... Заглядывает Марченко:

— Полянская хочет что-то дописать. Как вы думаете, надо это делать?

— Не знаю, Алла Максимовна. Решайте с автором.

Через время — опять:

— Полянская прислала три страницы. Будем вставлять?

— Это ваше дело. Я возражать не буду.

— Да ладно. Мне кажется, без них лучше. Скажем, что уже поздно, да?

Страниц тех я даже не держал в руках, они завалялись где-то на столе у Аллы Максимовны. А еще через время, когда журнал с рассказом вышел из печати, врывается ко мне в кабинет разгневанный молодой человек, представившийся мужем Полянской:

— Как вы смели, не посоветовавшись с автором?.. В отделе прозы говорят, что это именно вы выбросили три страницы!

Залыгину подали письменную жалобу. Пришлось разбираться, и Марченко писала объяснительную.

Это старый редакционный прием в общении с авторами: все грехи валить на "начальство". Авось автор стерпит, не осмелится бежать в высокие кабинеты. Причина, понятно, в элементарной трусости, нежелании наживать врагов, злого умысла лично против меня тут не было. Но от этого не легче.

Другой пример. Марченко раздобыла для журнала роман молодого Александра Терехова, сама с увлечением взялась редактировать. Рука у Аллы Максимовны опытная, но тяжеловатая — амбициозному Терехову, у которого уже и книга была на выходе, правка показалась излишней.

Я прочел роман в обработке Марченко. Он мне понравился. Показал Залыгину — тот пришел в возбуждение: "У этого автора большое будущее! Нам нельзя его терять".

Алла Максимовна выдохлась, перенервничала, попросила жалобно:

— Поговорите с Тереховым сами. Я уже не могу его видеть.

Назначили встречу. Юноша пришел не один, со своим агентом; со стороны журнала — я и Василевский. Предложили компромисс: автор сам проходится по редактуре (была уже и верстка) и возвращается к первоначальному варианту там, где это кажется ему необходимым. Терехов тоже не желал видеть Аллу Максимовну; стали соображать, кто будет с ним дальше работать от отдела.

— Наталья Михайловна? — предположил я. Долотова казалась мне для этой роли наиболее подходящей: и опытна, и терпима.

— Она не справится, — почему-то решил Василевский.

Позвали третьего, Мишу Бутова, и уговорились, что Тереховым займется он. Времени до выхода книжного издания было в обрез, следовало торопиться.

Через несколько дней узнаю, что Бутов к работе и не приступал. Объяснений никаких. Похоже, просто не нравится роман. А Марченко, начальница его, ходит надутая и при встречах отворачивается.

— В чем дело, Алла Максимовна?

— Как вы могли, за моей спиной!

— Да ведь вы же сами попросили и сказали, что не желаете его больше видеть?

Роман ушел в журнал "Знамя" (и правка Марченко там пригодилась!), а многообещающий Терехов в "Новом мире" больше не появился.

Позже я убедился, что Василевский в отношении Долотовой был прав: она действительно не справилась бы с той работой, как не справлялась и со многим другим.

— Я так устала от этой вещи, что могла что-то и пропустить. Посмотрите, пожалуйста! — жалобно говорила она, вываливая мне на стол, бывало, груду черновиков.

Я брал рукопись домой и сидел ночами, выправляя грубые огрехи, вычеркивая повторы, расставляя абзацы и запятые, подклеивая авторские вставки... Можно было бы возмутиться, вернуть в отдел, но — жаль было неплохих вещей, которыми, уже ясно, никто, кроме меня, не займется. Так шла работа, например, с "Романом воспитания" Горлановой и Букура, с рукописями Михаила Кураева, Виктории Фроловой и других авторов Натальи Михайловны. Марченко, хоть и была заведующей, за подчиненных отвечать не желала, каждый из них работал сам по себе. Василевский (прочитывавший рукописи до меня) вообще был слаб в собственно редакторской, стилевой правке, где-то, возможно, и не хотел вмешиваться, нарочно "подставляя" меня под скандалы, но пропускал вещи чудовищные...

Мне наконец тоже надоело быть чернорабочим у отдела прозы и за все за это переживать. Поэтому я не слишком отстаивал Марченко как заведующую. Но искренне уговаривал ее остаться литсотрудником, хотя бы на полставки, на что она поначалу соглашалась.

С приходом нового заведующего (Залыгин взял Малецкого с испытательным сроком) Долотова подолгу стала засиживаться за тихими разговорами в приемной у Розы Всеволодовны. При моем появлении всякий раз смущенно ретировалась.

Как-то Роза Всеволодовна спросила меня будто невзначай, но нервно:

— Малецкий что, еврей?

— Возможно.

— Конечно, еврей. Этого только наш Сергей Павлович может не заметить! Зачем нам было торопиться с новым сотрудником... Как хоть он пишет-то?

Я ответил, что рассказы Малецкого, которые я читал, мне понравились.

— А вот Андрюша говорит, что он слабый прозаик.

Мне Василевский говорил про Малецкого совсем другое. Но я уже приучился не доверять не только Василевскому, но и ей. Она скучала без интриг. Однажды, вернувшись из отпуска и подивившись, как размеренно и безмятежно текла без нее редакционная жизнь, пожаловалась мне:

— Очень уж у вас спокойно. Даже жутко!

И через день-два, как ни странно, журнал действительно начало лихорадить.

Вспоминаю необъяснимо-злую реплику Розы Всеволодовны о Василевском (которого она по-матерински опекала), брошенную за обедом Залыгину:

— Андрей сказал: "Ну и пошлая же эта ваша Токарева!"

Речь шла о принесенной Викторией Токаревой рукописи. Реплика сочинилась на ходу, скорей всего, без всякой цели. Просто для затравки, чтобы взбодрить Сергея Павловича.

— Почему — "ваша"? — только и нашелся спросить Залыгин. Ему было неловко, что при этом разговоре присутствую я. Но ответ означал, что она нашла верную точку. Василевский действительно не жаловал Токареву, хотя никогда бы не посмел, да просто не додумался бы сказать "ваша".

В другой обстановке, с глазу на глаз, такое придумывалось и говорилось, полагаю, про всех, в том числе и про меня. Роза Всеволодовна искренне оберегала Залыгина, но прежде всего сама боялась оказаться ненужной и для того именно старалась собрать всю информацию, чтобы затем распоряжаться ею по своей прихоти. Она научилась конструировать удобную и выгодную реальность, пользуясь отголосками и тенями того, что на самом деле имело место. Она домысливала, слагала целое из осколков. Чья-то случайная шутка тотчас превращалась в ее голове в опасный план, кем-то сгоряча брошенное слово — в заговор. По натуре человек отзывчивый и добрый, она сама начинала верить своим фантазиям. В этих условиях не оставалось иного спасения, как сталкивать всех лбами, чем она в меру сил и занималась. Ее тонкий ум и богатое воображение были десятилетиями направлены на одно: оказаться начальнику всех нужнее.

Залыгин был ее "лебединой песней". Ей удалось наконец добиться того, чтобы начальник не мог обходиться без нее во всех смыслах. Когда она почему-либо не выходила на работу, он терялся, хандрил, часами скрывался в своем кабинете, был насуплен и молчалив. Ей первой показывал свеженаписанные произведения. С ней первой советовался по всем важнейшим делам. Во многих его распоряжениях, похвалах и выговорах, даже литературных оценках, я слышал отзвуки ее голоса, вплоть до интонации...

В редакции об этом знали и открыто над этим подтрунивали. Долотова, готовя к 70-летию журнала юмористическую стенгазету, поместила туда двух птенчиков в одном гнездышке, которым приделала фотографические лица Розы Всеволодовны и Залыгина. Предварительно показала газету главному; он остался доволен...

— Трех редакторов пересидела! — как-то сказал я ему о Банновой с искренним восхищением. (До Залыгина она работала секретарем Наровчатова и Карпова, а начинала, кажется, еще при Косолапове.)

— Ну, меня-то еще не пересидела! — задорно откликнулся Сергей Павлович...

Когда суета вокруг отдела прозы была в разгаре, Залыгин вдруг слег в больницу — у него открылось желудочное кровотечение. Из больницы звонил Розе Всеволодовне, изредка мне, но я старался его редакционными проблемами во время кратких разговоров не волновать.

А между тем Долотова заявилась и ко мне. Поделилась, что Малецкий крепко сдружился с Мишей Бутовым, что по церковной части он во всем заодно с Роднянской и, в общем, такой же еврейский мальчик, как и его приятель Юра Кублановский...

— Как, и он тоже?!.. — невольно вырвалось у меня.

— Я ничего не имею в виду плохого: у меня у самой муж еврей, сын, можно сказать, еврей... Но Кублановский постоянно у нас, прямо-таки не выходит из отдела.

Думаю, все это доводилось и до Залыгина.

На общую картину наложился еще один казус. Одной из первых вещей, которую Малецкий предложил и упорно отстаивал в журнале, была повесть Юрия Кувалдина. Кувалдин руководил издательством "Книжный сад", он был отчимом Миши Бутова и выпустил его первую книжку, не раз печатал в "Новом мире" свою прозу. Однако новая вещь не удалась. Первым ее отверг Василевский, пришел поделиться со мной:

— Ситуация просто комическая. Малецкий хочет напечатать повесть во что бы то ни стало, потому что в издательстве Кувалдина у него готовится к выходу книга. И там же должна появиться книга Костырко!

У меня голова пошла кругом от обилия "случайных" совпадений. На это Василевский и рассчитывал.

Я не думаю, что для Малецкого, крепкого писателя, которого охотно печатали лучшие журналы, эта книга была так важна, что ради нее стоило идти против совести; скорее уж, он так понимал в этой ситуации свой долг. Однако неуместная настойчивость переполнила чашу терпения и без того настроенного против него Залыгина.

Малецкому было объявлено, что он не выдержал испытания в качестве заведующего. Я всеми силами удерживал его в журнале и уговорил Залыгина заключить с ним контракт.

Таким образом, отдел прозы опять остался без руководителя в составе теперь уже четырех рядовых сотрудников: Долотовой, Бутова, Марченко и Малецкого.

6 декабря, в свой день рождения, Залыгин оторвался от маленького общередакционного торжества по этому поводу в буфете и позвал меня к себе в кабинет. Дела с прозой совсем плохи, заявил он, поэтому было бы крайне желательно, чтобы я, оставаясь его заместителем, сам возглавил отдел.

Известие, надо сказать, застало меня врасплох, а момент для него был выбран весьма тонко: после рюмки коньяка, сидя за приятной беседой с почтенным начальником в день его рождения, отказать очень трудно. Первое, что пришло в голову, — мне будет физически тяжело справиться с большой дополнительной нагрузкой, учитывая существующий объем работы. Он возразил, что подумал об этом: часть моих технических обязанностей я передам Василевскому, а рукописями других отделов займется он сам.

Это напоминало отправку провинившегося партработника в отстающий колхоз. Даже если мне хватило бы сил этот падающий "колхоз" поднять, я вовсе не был уверен, что мне позволят это сделать. С одной стороны, сложный, дезориентированный перетрясками, фрондирующий коллектив отдела; с другой — "теневой кабинет", ревниво следящий за каждым моим шагом. Моя работа в качестве редактора отдела автоматически поставит Василевского надо мной: он станет принимать от меня рукописи; он будет решать их судьбу, во всяком случае, попытается влиять, используя свои излюбленные приемы. Что касается других отделов — перейдя под невнимательный и выборочный контроль Залыгина, они вернутся в то состояние, которое существовало в журнале до меня и с которым я, оставаясь в редколлегии, никак не мог смириться. Для того ли он меня призывал?

Не уверен, что я сумел сразу выстроить в разговоре с Залыгиным логику всех возражений, но о двух вещах точно не забыл: во-первых, что мое назначение должно быть кратковременным, до подыскания подходящей кандидатуры заведующего, чем я и хотел бы немедленно заняться, получив на то полномочия; во-вторых, что я хотел бы сам подобрать себе сотрудников в отдел. В частности, сказал, что не вижу возможности работать с Натальей Михайловной Долотовой, а из оставшихся предпочел бы сохранить Марченко и Малецкого.

Залыгин ответил, что ему самому надоели бесконечное сидение Долотовой в приемной и ее пересуды. Что он зря послушал Розу, взяв Долотову на работу во второй раз (однажды она сама увольнялась, надолго уехав к родственникам за границу). Что в отношении подбора кадров дает мне полную свободу, это мое право, а как долго такое состояние продлится — покажет жизнь, но в любом случае оно временное.

На другой день, как только я появился на работе, вдруг накинулась на меня Роза Всеволодовна:

— Чего вы боитесь? Вы же сами жаловались, что сидите после них над рукописями! Вот и продолжайте править. Заодно присмотрите за Натальей Михайловной, заставите ее работать аккуратнее...

У Банновой не было случайных оговорок. Это означало, вопреки вчерашней договоренности с Залыгиным, что Долотова остается в отделе.

И почти сразу мне на стол легло заявление об уходе от Марченко. И Малецкий, придя, сказал, что Залыгин его все-таки увольняет, совсем. Оба не скрывали обиду.

Между тем приказ о совмещении уже оказался подписанным.

— Это большая ошибка, — сказал я Розе Всеволодовне, допуская, что план мог исходить от нее и уж во всяком случае был с ней согласован. — Помогите мне убедить Сергея Павловича отменить приказ. Так будет лучше для журнала и для всех нас.

Она обещала поговорить. Зайдя к Залыгину после нее, я увидел, что его подготовили прямо наоборот — он был в ярости.

— Я не собираюсь отменять приказа! Пишите объяснение, почему вы отказываетесь его выполнять.

— Потому что вы сами не выполняете наших с вами договоренностей.

Препирались долго. Залыгин переменил тон только после того, как я, потеряв всякую надежду, вскочил с кресла и направился к двери.

— Ну, на каком основании, скажите, мы можем уволить Долотову? Или Бутова?..

— Если вы не считаете это необходимым — не надо увольнять. Дайте мне две недели на поиски заведующего отделом, и я его найду.

— Ищите.

Роза Всеволодовна дулась. Залыгин все-таки переговорил с Долотовой и убедил ее уйти на договорные полставки — "чтобы не сидела здесь", как объяснил он мне. Я же кинулся разведывать возможных кандидатов. В тогдашней наивности своей посоветовался с Василевским, стал при нем вслух рассуждать: может быть, критик Владимир Новиков? или Александр Михайлов-младший, который журнал "Соло" издает?..

Новиков в ту пору работал в "Общей газете". Сам идти отказался, но неожиданно предложил... свою жену. Бесхитростно и уверенно, как бы я никогда не сумел. Откровенность-то и подкупала. Я согласился встретиться с незнакомой мне Ольгой Ильиничной, хотя понимал, конечно, что на заведование отделом она не тянет (нужно было, помимо редакторского опыта, привлекающее авторов имя).

Михайлова я немного знал — он приносил в "Странник" рукописи начинающих прозаиков. Это был, несмотря на молодость, опытный редактор, когда-то служивший у Ананьева в "Октябре" заместителем. У него были широкие литературные связи. Со своим "Соло" он попал примерно в такое же тяжелое положение, как я со "Странником", однако сумел продержаться.

Михайлов, по счастью, согласился. Еще большей удачей было, что он сильно понравился Залыгину. Явилась по моему приглашению Новикова — и тоже глянулась Сергею Павловичу. Поскольку Марченко с Малецким все равно ушли, а Долотова сохранилась наполовину, решено было взять и Новикову — сотрудницей под началом у Михайлова. Удивительным образом совпало, что они были знакомы и неплохо друг к другу относились. Роза Всеволодовна получила задание готовить приказы...

"Теневой кабинет" долго не понимал, что происходит. С четвертого этажа то и дело засылали разведчиков. Василевский иногда тихо подходил к полуоткрытой двери моего кабинета, где шли встречи и переговоры, и замирал, напоминая деревенского дурачка. Не осмеливается-де войти... Когда я его окликал, заходил и оставался надолго. Сидел у меня и в тот раз, когда пышущая энергией и радостью Ольга Новикова ворвалась ко мне, чтобы уточнить, как писать заявление. После я сделал Новиковой выговор, хотя особой роли этот эпизод уже не сыграл: они все равно увидели ее, увидели Михайлова — и все поняли.

На другой день Роза Всеволодовна сообщила мне по секрету, что про Новикову говорят такое!.. В общем, что она как две капли воды похожа на героиню своего "Женского романа".

— Вы ведь бывали у них дома?

— У кого? — не понял я.

— У Новиковых! У них, говорят, чуть не вся литературная Москва перебывала!

Я реагировал спокойно, хотя так и не смог, кажется, убедить Розу Всеволодовну, что накануне вместе с ней увидел Ольгу Ильиничну впервые, а ее "Женского романа" не читал. Время от времени тот же вопрос возникал на протяжении еще нескольких лет.

У меня не было причин особенно волноваться, потому что истекали последние дни и часы старого года, а с января Михайлов и Новикова, в соответствии с приказами, уже подписанными Залыгиным, приступали к работе. И Михайлов успел даже уволиться с прежнего места. Пути назад не было и быть не могло.

31 декабря я позвонил из дома Сергею Павловичу — справиться о здоровье его жены, которая слегла в эти дни в больницу (старик под Новый год остался на переделкинской даче один). И в ответ услышал: он сам только что собирался мне звонить. Михайлов не подходит, все в журнале против него. И вот что он пишет в предисловии к своему журналу "Соло" (Залыгин не поленился отложить трубку, сходить за журналом, каким-то образом у него оказавшимся, и зачитал мне): "Здесь вы узнаете, что такое русский оргазм ..." Это столь же мерзко и разрушительно, как и атомные станции, и об этом надо писать как об одном явлении; у него, Залыгина, уже сложилась на эту тему статья. И Новикова не подходит. Говорят, о ней плохо отзывается Богомолов, чьим редактором она была в "Худлите". Сам Залыгин с ним еще не разговаривал, но так говорят.

У меня от неожиданности подкосились ноги. Набрав побольше воздуха, возражаю: вы сами встречались с Михайловым, это был ваш выбор. Он долго работал в старом консервативном "Октябре" вместе с Ананьевым, и вам понравилось объяснение, почему он оттуда ушел. Он сам рассказывал вам про "Соло", не скрывался, но объяснил, что хорошо понимает разницу между ним и "Новым миром". Да и в "Соло" он не одними "оргазмами" пробавлялся: некоторые его авторы успешно перешли в солидные издания, приобрели имя, в "Новом мире" печатаются. В талантливом человеке много разных сторон, он не может быть только авангардистом или только традиционалистом. Вы сами всегда на стороне художественного поиска, на стороне молодых. И в конце-то концов, вы остаетесь в журнале главным, я — при вас; что нам помешает спохватиться, если дело пойдет не туда? Но давать задний ход сейчас, после приказа, после того как человек уволился, — это было бы в высшей степени непорядочно.

Я уж не стал уточнять, что в моем "Страннике" по этой части иной раз и не такое проходило. Почему кое-кто не догадался вовремя подсунуть это Залыгину? Или подсовывали, да не помогло?..

Что же до "всех", которые "против", сказал я Залыгину, — они просто считают голоса. Им важно к вашему уходу иметь в редакции как можно больше своих сторонников. Поэтому они так против Михайлова и Новиковой, да и любого нового человека (возьмите хоть меня, хоть Кублановского), кого не они сами привели.

Сергей Павлович признался, что как раз желал набрать новых людей, не связанных с той компанией. И — опять взорвался: но вы посмотрите, он печатает в своем журнальчике стихи четырнадцатилетнего мальчишки, и этот мальчишка уже все на свете знает, все прошел!..

Можно было сослаться в ответ на авторитетную судьбу Пушкина. Да что толку! Он ведь нарочно себя распалял. Ему требовалось оправдаться перед самим собой и подготовить меня к новой ситуации, в которую я никак не мог поверить.

После Кублановский мне рассказывал, что это Костырко приволок Залыгину стопку старых журналов "Соло" с заложенными страницами. Отбирали на четвертом этаже, конечно, сообща, но Сергей Павлович (как и некоторые другие) Костырко почему-то особенно доверял. Грубая лесть усыпляет.

Придя на работу 4 января, я застал Розу Всеволодовну с горящими щеками и ушами и в нервно-приподнятом настроении, как бывало при крупных затеях, в которых она играла не последнюю роль. Оказалось, Залыгин в редакции с раннего утра, и сейчас у него за двойной дверью гость. Решается ответственный вопрос: согласится ли этот гость возглавить отдел прозы.

— То есть как? — опешил я, все еще не веря. — У нас ведь есть заведующий!

Дверь отворилась, и оттуда в сопровождении довольного, улыбающегося Залыгина вышел невысокий худой человек с узким голым черепом.

— Вы разве не знакомы? — произнесла Роза Всеволодовна срывающимся голосом. — Это же Руслан Киреев!

КИРЕЕВ

Мы действительно не были знакомы лично.

Более того, я никогда не читал романов Киреева, но знал о них по знаменитой статье Дедкова " ...Когда рассеялся лирический туман...".

"Герой Р. Киреева, — писал Дедков, — совершает в романе нравственные и правильные поступки. В этом смысле он безупречен. В отличие от тургеневского героя он просто не явится на решающее свидание. Соблазны обуревают его, но он с ними благополучно справляется. Добродетель торжествует?"

Дедков отвечает на этот вопрос цитатами из Киреева, герой которого Рябов любит разговаривать с самим собой:

"Ничто всерьез не отвлекает героя от его собственной персоны и сластолюбивых ощущений. "Касаешься кофейника. Пальцы расплывчато отражаются в металле". "Яблочный сок смягчает вино. Пригубь еще — терпкости нет почти". Прекрасно. "Бесшумны твои замшевые туфли на толстом каучуке". Замечательно. "Яйцо плюхается на сковородку, шипит и трепещет". Тоже неплохо... Ну, а если чуть поднять глаза? "Гибкое черное платье с зеленым вырезом скользит к двери". "Буклистое пальто-макси, шапка-дикобраз... Тебе нравится, когда женщина одета со вкусом..." "Под запахнутым, схваченным длинным поясом халатом — короткая кружевная рубашка, то обнажающая, то прикрывающая родинки на красивом бедре. Твой подарок. Тебе нравится, когда на женщине красивое белье".

Мне хочется написать твой портрет, — говорит Рябову его брат-художник. "Голубое, белое, слоновая кость ... Мне хочется передать твою силу. И твою — как назвать это свойство? — незаземленность, что ли. Люди в большинстве своем притянуты к земле, опутаны ею.... А ты —над. Не "на", а "над".

Это верно: Рябов обожает свои отражения. Он живет, будто смотрится в зеркала. Белоголубой портрет ему бы понравился. К тому же "слоновая кость". Рябову нравится, когда в нем видят сильного, блестящего человека благородных кровей...

...Добродетель торжествует?

Лучше бы, думаешь, не торжествовала бы. Больше было бы логики в этом бело-голубом, под слоновую кость, молодом человеке, чье безудержное проговаривание жизни открыло в нем достаточно определенно и убедительно лишь одно: хлад расчетливой, самодовольной и самовлюбленной, конформистской души. Осмелимся сказать: души мелкой.

Какие там "сферы"! Глаз не поднять... Кружева, бретельки, джемперы, пальто приталенные и пальто-макси, дубленки... Того и гляди, подойдет, пощупает рукав вашего пиджачка: дорога ли, по эпохе ли ткань? Было бы, как сказано, белье добротным... Нравится герою добротное белье... Наметанный, зоркий глаз. Талант.

...Впрочем, герой тут ни при чем, тут пристрастия автора, его вкус, его творческий метод".

Небывалый случай для корректнейшего Игоря Дедкова, да и вообще в традиционной критике: чтобы героя напрямую отождествляли с автором, нисколько этого, по-видимому, не желающим. Но такова уж особенность киреевского текста, что заставил критика выйти за рамки.

Дедков жил тогда в Костроме и едва ли с Киреевым встречался. Только с его книгами. Тем поразительнее, как читатель скоро убедится, портретная, до мельчайших деталей, точность прорисовки стоящего за героем автора.

Конечно, судить о писателе по оценкам другого человека, даже если этот человек тонкий критик и ты вполне доверяешь его вкусу, — позиция уязвимая. Поэтому о писателе Кирееве — более ни слова.

Волей обстоятельств я столкнулся с другим Киреевым — редактором и человеком.

Так уж вышло, что Киреев сразу предстал передо мной в не самой красивой роли. Поэтому на протяжении всей истории наших контактов я старался ради простой справедливости относиться к нему чуть лучше, чем мне хотелось и чем он, возможно, заслуживал.

Ни тогда, ни после я не посмел поставить ему в упрек случай с Михайловым. Зато Киреев — "посмеет" меньше чем через месяц на какой-то презентации, куда мы с ним оба были приглашены от "Нового мира", подвести меня к Михайлову: "Надеюсь, вы знаете друг друга!" Зато Новикова (сама удержавшаяся в редакции чудом) — "посмеет" очень скоро в присутствии Киреева вдруг заявить мне: "Вы хотели видеть заведующим Михайлова, но Руслан Тимофеевич, по-моему, гораздо лучше!" — а ведь никто, как говорится, за язык ее не тянул...

Что оставалось в такой ситуации делать мне? Немедленно подать в отставку?

На это я не решился.

Из кабинета Залыгина Киреев вышел не просто заведующим отделом прозы, но заместителем главного редактора, приравненным ко мне во всех правах, вплоть до зарплаты. Должность была номинальная, ничем, кроме прозы, Киреев не занимался и заниматься не собирался, никакой дополнительной ответственности на себя брать не желал. Я не могу сказать достоверно, было ли это звание выторговано при назначении им самим или Залыгин поторопился сразу приблизить к вершине нового "преемника", чтобы облегчить ему задачу, чтобы ни у кого в редакции не оставалось никаких сомнений в намерениях главного. Возможно, Киреев во всем этом был не столь уж и виноват. Он тогда вообще плохо представлял, что творится в журнале. Объективно же произошло следующее: с приходом второго равного мне по статусу заместителя изменилась политическая конфигурация.

Я не случайно употребляю "кремлевскую" терминологию. "Новый мир" и был Кремлем в миниатюре. Престарелый руководитель с неограниченными полномочиями, самобытный, властолюбивый, упрямый, но не всегда уже способный адекватно воспринимать обстановку, нуждающийся в толкователях и подсказчиках и тем открывающий своему ближайшему окружению огромные возможности для манипулирования. Окружение льстецов, иные из которых были интриганами и политиканами хоть куда. Разросшаяся "обслуга", что-то там для себя постоянно выкраивающая. А фоном всему — увлеченно полощущий друг друга "народ"...

Роднянская была уверена, что я входил в то самое "ближайшее окружение" и пользовался неафишируемым влиянием. Один из авторов журнала рассказывал мне, как она, брызжа слюной, кричала: "Яковлев — это же Коржаков!" При таком раскладе им было важно найти на меня своего "Чубайса".

Оставлю глупое сравнение на совести небезгрешной Ирины Бенционовны. Без Коржаковых в наше время не обходится, и в "Новом мире" такой был: чертовски похожий внешностью и повадками, а главное — тоже причастный к органам! Об этой смешной и одновременно зловещей фигуре еще придется рассказывать. Что же касается моего влияния на Залыгина — смею заверить: оно было не большим, чем влияние самой Роднянской (таковое тоже не приходится отрицать), а пожалуй, и меньшим, потому что Сергей Павлович всегда инстинктивно брал сторону большинства, коллектива и его трибунов, реальной силы, и относился ко мне настороженно. Очень уж его толкали к такому отношению мои "доброжелатели". Все, что я делал в журнале, я делал открыто, пользуясь своими прямыми должностными полномочиями, и те же Роднянская с Василевским узнавали порой о моих намерениях раньше Залыгина.

Киреев тоже, конечно, не был Чубайсом. Внешне я бы сравнил его с Путиным.

(Легок на помине! Слово вырвалось, а Киреев будто услышал. Эти строки были написаны в декабре 1999 года, когда еше Путин не был даже и. о. президеета, а через четыре месяца в газете "Труд-7" (от 20.04.2000) появится пространное интервью с Киреевым как раз на тему, что герой романа "Победитель" Рябов (которого, как мы только что видели, Игорь Дедков почти отождествлял с автором) и есть — Путин! То есть предсказанный двадцать с лишним лет назад, напророченный авторским гением герой "нового социально-психологического тила" которому "принадлежит будущее"...

"Вы помните, какой шум поднялся, когда Ельцин назвал имя "преемника”? Многие и сейчас не хотят смириться с этим".

Что ж, Киреев не был бы Киреевым, если бы не воспользовался очередным конъюнктурным моментом.)

До сих пор не могу взять в толк, чем он приглянулся "теневому кабинету". До назначения чуть не все в "Новом мире" говорили про Киреева, что он с "краснотцой". И не фальшивой, что приписывалась, положим, исключительно в полемических целях мне, а реальной. Он был единственным во всей редакционной команде, кто прежде состоял в КПСС. Он служил обозревателем (и продолжал совмещать эту службу с работой в "Новом мире") в газете "Труд", реликте профноменклатуры. Может быть, привлекал именно конформизм и то еще, что фигура явно "компромиссная", то есть проходимая?

Теперь задним числом я сознаю, что Киреев не подходил для залыгинского плана не только своим реальным масштабом, но и тем, что действительно не чувствовал в себе, при всей амбициозности, настоящего призвания к журналистике. Не всякий литератор способен быть хорошим редактором. "Редакторская работа — это донорство", — когда-то очень емко определила в разговоре со мной Инна Борисова. Киреев таковым свойством не обладал и этим невыгодно отличался, например, от Чухонцева или Роднянской.

А вот поставить себя — умел. В отличие от меня. И это доказала его скорая и решительная расправа с несчастной Долотовой, с которой я и Залыгин так долго возились и искренне радовались найденному наконец половинчатому решению...

В один из понедельников Роза Всеволодовна встречает меня с круглыми глазами:

— Вы знаете, конечно, что Киреев уволил Долотову?

— Уволил?! А разве он... имеет на это право?

— Не знаю. Она мне позвонила и сказала, что Киреев ее уволил. Совсем.

Киреев проработал считанные дни. Известие звучало жутковато. Тем более что Наталья Михайловна была не робкого десятка: стоило только ей услышать в свое время, что я недоволен ее работой, как она принялась громогласно взывать ко всем сотрудникам: "Имейте в виду, он на мне не остановится, будет выщелкивать всех вас по одному!.."

Тогда Залыгин спасовал. На этот раз, появившись на работе, невозмутимо подтвердил: да, Наталья Михайловна уволена. Киреевым. Тот уличил ее в нечестности: она внесла изменения в рукопись рассказов Буйды и (со страху, наверное, или по всегдашней своей привычке лукавить) сказала новому начальнику, что уже согласовала правку с автором, а Киреев тотчас позвонил Буйде, чтобы проверить, и оказалось — нет, не согласовывала...

Конечно, работать с Натальей Михайловной было трудно. У нее был круг хороших авторов, они ее по старой памяти любили, однако с редакторскими обязанностями она уже не справлялась. Но, с другой стороны, если увольнять за нечестность, в отделе, да и во всей редакции, пожалуй, никого бы не осталось.

Тут же откуда ни возьмись явилась Долотовой замена — Лена Смирнова, работавшая прежде в "Октябре". Киреев проводит ее к Залыгину, сам в приемной ожидает результата. Сергей Павлович выглядывает из своего кабинета с некоторым смущением:

— Знаете, что она мне сейчас сказала? Что в "Октябре" проза лучше!

— Это она зря, — спокойно замечает Киреев.

В редакции уже переполох: полставки Долотовой были "персональные", в порядке исключения, сверх штата; отдел прозы и без того укомплектован. Об этом осторожно сообщает Кирееву Василевский. Бухгалтер Лиза Хренова с четвертого этажа по телефону заявляет Розе Всеволодовне: коллектив против новой сотрудницы!

— У нас коллектив решает, акционерное общество, — поясняет секретарша для Киреева. Сама она, похоже, еще не определилась, чью сторону занять: ей обидно за Долотову.

Я объясняю ситуацию Залыгину: мы, вообще-то, вели дело к сокращению, а не раздуванию штатов...

— Пускай. — Он машет рукой. — Лишь бы работали!

Смирнова зачислена. Но этим дело не кончается. На ближайшей редколлегии Киреев роняет неосторожную фразу о "нечестных редакторах". Разражается буря.

— Вы упомянули о нечестных редакторах, а фамилий не назвали. Не могли бы вы нам раскрыть, кого именно имели в виду и в чем была нечестность? — подает свой возбужденно-отчаянный голос правдолюбец Ларин.

Киреев рассказывает про историю с Буйдой. Ларин, похоже, удовлетворен, но тут вступает в спор Марина Борщевская, помощница Чухонцева в отделе поэзии. Залыгин пытается остановить перепалку, Киреев против:

— Нет, я хочу, чтобы все высказались и задали мне вопросы. Мне здесь работать, если, конечно, я буду работать, и я хочу на эти вопросы ответить.

Чухонцев бормочет, что заведующего отделом не заставишь работать с тем, с кем он не хочет работать (приводит пример из своей практики — отношения с покойным Юрием Болдыревым), но расставаться надо все-таки цивилизованно. С цветами, с шампанским...

— Да не в этом дело, — кричит на него раскрасневшаяся от волнения Борщевская.

— В конце концов, я высказываю свое, а не ваше мнение! — взрывается и Чухонцев...

Когда все выговорились и примолкли, вступил Залыгин:

— Я сам чувствую себя Натальей Михайловной...

Никто не понял, что он имел в виду, но получилось хорошо. И про цветы с шампанским тоже не забыл — согласился, что именно так нужно провожать.

После заседания мы с Василевским, не сговариваясь, подошли к Кирееву. Успокаивали, что он правильно, в конце-то концов, поступил: Долотова была слабым работником. И вдруг услышали в ответ агрессивное:

— Нет, пожалуйста, пускай она работает! Я с ней работать не могу, но мы поменяемся местами с Сергеем Ананьевичем, и пусть она с ним работает!

Я — думая, что ослышался, — опять за свое: не следует так расстраиваться, скоро все уляжется и забудется...

— Нет, пусть работает, если вам так хочется, я не против!..

Так обернулось более близкое знакомство. Я понял, что с этим господином нужно держать ухо востро.

А Киреев вдруг зачастил ко мне с одной навязчивой мыслью: вот идет в журнале роман Анатолия Азольского "Клетка", до него принят к печати, и что-то он за него боится... Сомневается что-то. А что я про этот роман думаю? Как он мне?

Роман "Клетка" действительно был предложен к печати Долотовой еще при Малецком и ни у кого сомнений не вызывал: добротная и очень даже "читабельная" проза. Азольский был из тех надежных авторов, с кем Наталья Михайловна легко справлялась: править у него практически нечего. Но Киреев все сомневался и все наседал и наседал на меня, так что я начал чувствовать себя едва ли не виноватым в чем-то, почти преступником, хотя никакого личного участия в публикации не принимал, с Азольским никогда в жизни не встречался, прозу его читал впервые и всего лишь рутинно подписал предложенную отделом рукопись в набор. Такое ли приходилось по бедности нашей печатать, прости Господи!..

И вот в одно из воскресений — звонок мне домой от Залыгина. Скороговоркой оправдывается: завтра, мол, будет не до того, много дел, поэтому решил спросить сегодня. Кажется, у нас идет Азольский, — в каком номере? Неужели в двух?! Ох, как нехорошо!.. Нет, никакой истории с этим автором связано не было, он и раньше что-то уже печатал в журнале. Слабое. Просто никуда не годилось. Его Борисова привела. А сейчас — Долотова? Ну, мы же знаем, что на Долотову в таких делах нельзя полагаться... Не хуже всего, что идет по отделу прозы в других номерах? Это не утешает. А вы с автором лично знакомы? Нет?!..

Тот же случай, что и с Новиковой: доказывай не доказывай — все без толку.

Что-то новое сеялось между мной и Сергеем Павловичем, что-то, видимо, более всхожее, нежели удавалось посеять Василевскому, Роднянской и компании.

Когда Азольский получит за роман "Клетка" Букеровскую премию и в отделе прозы устроят по этому поводу маленькое торжество, Киреев о своих сомнениях не вспомнит...

Заявляется с рукописью Александр Суконик — один из редких недурно пишущих по-русски в США эмигрантов третьей волны. Когда-то он успешно напечатался в "Страннике", меня с ним свела Мариэтта Чудакова, за что я ей благодарен. Поскольку никого, кроме меня, в "Новом мире" не знает — сразу ко мне. Я представляю его Кирееву, прошу Руслана Тимофеевича отнестись к рукописи (мной уже прочитанной) повнимательнее. Суконику говорю, что будет неплохо, если Мариэтта Омаровна как член редколлегии тоже замолвит слово — к ее мнению здесь прислушиваются. Через неделю, слышу, Киреев при мне демонстративно донимает Залыгина:

— Скажите, если нештатный член редколлегии рекомендует автора — мы обязаны его печатать?

Залыгин в недоумении, не понимает сути дела.

— Да не обязаны, — не выдерживаю я. — Вы сами член редколлегии, заведующий отделом, а к этому еще заместитель главного. Кто может вас обязать?

— Нет, скажите, если Чудакова звонит — как я должен реагировать?..

Суконик, естественно, получает отказ.

В другой раз, зайдя в отдел прозы по делу, вижу на столе у Киреева записку: "Театр "Эрмитаж”, 4 билета. Спросить Ирину Озерную". Меня пронзает нелегкое воспоминание-предчувствие. Когда-то вот так же, с предложением через Озерную билетов на свои спектакли, художественный руководитель "Эрмитажа" Михаил Левитин дал в "Странник" свое эссе. Тема меня привлекла. Изрядно помучившись над рукописью (отношение к русскому языку было у Левитина неряшливым и весьма своеобычным), я с ужасом узнаю, что именитый режиссер-автор, оказывается, вообще не терпит никакой правки своих опусов! Эссе ушло в журнал "Октябрь", где вскоре с завидной регулярностью стали появляться романы Левитина примерно того же качества (и с той же завидной регулярностью их представляли каждый год на Букера — впрочем, это уже другая тема).

А Киреев тем временем спрашивает:

— Как вам такое название: "Бедоносец"?..

— Чья хоть вещь-то?

— Левитина.

Так и есть! Тут заходит Василевский.

— Они собираются печатать Левитина, — с сомнением говорю я ему, кивая на Киреева и сидящую в отделе Смирнову, горячо, судя по ее виду и репликам, в Левитине заинтересованную.

— Что, "Октябрь" ему уже отказал? — быстро реагирует вредный Василевский.

— Да что вы, вообще! — набрасывается на меня Киреев, будто не слыша реплики Василевского. — Притащили мне за все время одного Суконика, который никуда не годится! ..

Почему я, по его представлениям, должен был что-то "тащить" в отдел, укомплектованный сверх штата, руководитель которого к тому же, один из всех, получал ставку заместителя главного редактора, кто внушил Кирееву такие запросы, оставалось загадкой.

Через время он меня известит:

— Левитин забрал рукопись. Я сидел над ней много дней, а он ни одной поправки не принял. Так что можете быть довольны, вышло по-вашему!

Ни извинения, ни раскания, одна лишь досада.

А Василевский новую "конфигурацию" прочувствовал и ринулся закреплять. Размножил и показывал всем, Кирееву раньше других, заметочку в какой-то газете: в связи с приходом нового заведующего прозой на журнал возлагаются большие надежды! В своей "Периодике" отмечал каждое выступление Киреева в других изданиях (а Киреев, повторюсь, оставался штатным обозревателем "Труда" и печатался там часто), да не просто, а с обязательным титулованием: "известный писатель, заместитель главного редактора"...

— Андрей, — сказал я однажды, — вы ведь не удостаивали подобных откликов даже публикации Залыгина, не говоря уже о прочих сотрудниках. И правильно, между прочим, делали. В своем журнале восхвалять своих как-то не очень ловко... Может быть, хотя бы вывеску давать поскромнее?

Набычившись, вычеркнул слова "известный писатель". На другой день самолюбивому Кирееву — видно по глазам — обо всем донесли...

Когда что-то не нравилось Василевскому из предложенного публицистами, а я это поддерживал, — взял моду обращаться к Кирееву как третейскому судье. Так было, например, с заметкой А. Комеча "Реконструкция Москвы продолжается". Чем эта заметка Василевского не устроила? Да хотя бы вот чем:

"Потерян вкус к подлинности — копии считаются подлинниками. Пример возводящегося по соседству храма Христа Спасителя внушает мысль, что все восстановимо. А раз восстановимо — то можно сносить и делать потом ”лучше прежнего”. Исторические свидетельства теряют аутентичность...

Материальные и художественные элементы прошлого фальсифицируются с легкостью мировоззренческих метаморфоз. Все проблемы разрешимы и заранее оправданы "подходящей” необходимостью...

По отношению к историческому наследию в Москве господствует все тот же коммунистический принцип — не содействие жизни, а ее волевая организация".

Выводы искусствоведа Комеча сами собой проецировались на все другие стороны жизни.

Киреев был осторожен и действовал опосредованно: он уговорил Кублановского показать рукопись Залыгину (тот в те дни болел, отлеживался дома) и посвятил в дело Розу Всеволодовну, которая, конечно, немедленно переговорила с главным по телефону. Во всяком случае, когда Залыгин позвонил мне, он был, еще не видя заметки, решительно настроен против нее и выставлял как раз те аргументы, что я уже слышал от других.

А вечером того же дня звонит мне домой Кублановский, сообщает торжествующе: Сергею Павловичу заметка Комеча понравилась, сам пишет к ней послесловие!

Наутро застаю Розу Всеволодовну с телефонной трубкой: Залыгин как раз диктует ей то самое послесловие. За обедом она нарочно громко, при всех, говорит Кирееву:

— Руслан, там Сергей Павлович написал свои соображения о заметке Комеча, прочитайте!

Кирееву неприятно (его тактика себя не оправдала). Мне неприятно (нарушена процедура — с какой стати Киреев будет контролировать то, что идет по отделу публицистики?). Василевский, тот вообще замкнулся и молчит. На этот раз не вышло. Придется набраться терпения. А Банновой — нечаянное развлечение, и на щеках у нее так хорошо мне знакомые признаки волнения от удачно разыгранной партии...

Я часто забывал, что говорит она одно, в уме держит другое, а на запас приберегает вообще третье. Вот на это-то третье у меня, как правило, уже не хватало фантазии, как у всякого посредственного шахматиста, этим-то она и сражала!

С Киреевым у нее с самого начала не заладилось. После огорчительной отставки Долотовой она продолжала дружить с ней по телефону, зазывала в редакцию на чай. Общалась и с авторами, за Долотову обидевшимися, в том числе с Петрушевской. Частенько намекала, что неплохо бы, мол, Наталью Михайловну вместе с ее авторами в журнал вернуть, о чем-то таком сказала Кирееву, тот ответил грубо... Вернулась от него внешне спокойная, но обиду затаила глубоко. Она, как и Василевский, умела ждать своего часа. Но, с другой стороны, Киреев был почти официальным преемником, а это означало, что ей нужно налаживать с ним стратегический союз (если она, конечно, собиралась остаться работать). Положение не из легких!

Зато одним из самых душевно близких Руслану Тимофеевичу стал в редакции Костырко. Сближали их, среди прочего, родственные вкусы, на мой взгляд, — отсутствие таковых.

Пускай это смешно, но я все-таки не могу удержаться от знаковой для меня иллюстрации. Однажды Костырко искренне восторгался фразой: "...синицы, цепляясь за вертикальность стволов, попискивают то там, то здесь..." При всем уважении к маститому очеркисту, которому эта фраза принадлежала (к счастью, она не характерна для его стиля), по мне, "цепляться за вертикальность" — верх бесчувствия или пренебрежения к языку. Такие "красоты" в огромном количестве встречаются в рукописях, присылаемых начинающими авторами из провинции.

(Допускаю, что кто-то может по этому поводу вести речь не о культуре и бескультурье письма, а о двух разных культурах, "уходящей" и "новой", "реалистичной" и "виртуальной" или как-то еще. Допускаю даже, что в моей иллюстрации будут искать ключ к уже описанным мной человеческим коллизиям и тем, которые еще предстоит описать. Что сказать? Наверное, в чем-то я старомоден. Но и подобные "новинки" стары как мир; целые стада графоманов из века в век пасутся на этих давно выщипанных и вытоптанных лугах. Цирковые фокусы в литературе остаются фокусами, они нисколько не приближают нас к тайне совершающегося за пределами слов и мыслей. Равно как ни одна эпоха не испытывала недостатка в проходимцах и негодяях. Так что "век негодяев", надеюсь, все-таки никогда не наступит.)

Несмотря на идейные разногласия с Роднянской, я почти всегда совпадал с ней в художественно-критической оценке прозы, публикуемой "Новым миром", а вот с Костырко — почти никогда. Многое из того, что особенно ему нравилось, вызывало у меня, если угодно, почти биологическое отторжение.

Несколько иное, но столь же разительное несовпадение возникло у меня с Киреевым. Он гордился, например, напечатанными при нем романами Ирины Полянской "Прохождение тени" и Антона Уткина "Хоровод", настойчиво их пропагандировал и выставлял на премии. Я же, признаюсь, даже по долгу службы не нашел в себе сил дочитать эти романы до конца. Наверное, они (как любил выражаться Василевский) "имели место быть" в журнале, но уж никак не в качестве главных, определяющих лицо новомирской (а значит, современной русской) прозы. Для оценки подобных вещей подошло бы остроумное высказывание Олега Чухонцева на одной из редколлегий (впрочем, по другом поводу):

— Это написано словами. А слов бывает всегда много.

Своеобразие киреевского вкуса-безвкусия заключалось, по-моему, как раз в пристрастии к "написанному словами", ловко скроенному, внешне гладкому, но пустому по сути. И еще один, с позволения сказать, критерий непрестанно слетал у него с языка: "Хорошая проза добра" (что всегда напоминало мне Феодосия Видрашку с его "писатель должен быть добрым!"). Кирееву не глянулась серьезная, хотя и тяжеловатая, верно, повесть Николая Кононова. Олег Чухонцев как-то жаловался мне, что не смог привлечь внимание Киреева к великолепному эссе Саши Соколова. Я уже упоминал о романе Азольского, примерно такая же неуверенность проявлялась Киреевым в отношении нашумевшего впоследствии романа Анатолия Наймана "Б. Б. и др.". Галина Щербакова — из лучших, одновременно тонких, глубоких и завораживающих новомирских авторов той поры, много печатавшаяся еще при Марченко, — демонстративно отодвигалась им на какое-то третьестепенное место: мол, знаю ей цену, но что делать, у нее тоже есть читатель. А в то же время предлагал иногда к печати такое, что я не решился бы поместить даже в заводской многотиражной газете, об этом приходилось говорить Кирееву прямо в лицо. Чтобы воспрепятствовать публикации вещей, не отвечающих элементарным литературным требованиям, я вынужден был привлекать иногда к чтению прозы других членов редколлегии — и получал, как ни забавно, поддержку от Роднянской. Она же неожиданно подтверждала мои ощущения, говоря на редколлегиях по поводу тех или иных публикаций в прозе:

— Меня от этого — тошнит.

Хотя тут же добавляла, что "печатать это, наверное, было надо". Такие уж политесные отношения сложились у нее с Киреевым — в немалой степени, думаю, в виду меня как "большего зла".

Залыгину тоже многое в прозе не нравилось. Да и ворчание Чухонцева, Роднянской и других до него доносилось. Даже у Розы Всеволодовны чуть не в поговорку вошло: "Мы же знаем, что у Руслана со вкусом не все в порядке!.." По большому счету ожидания мои и Сергея Павловича от новомирской прозы совпадали, мы с ним часто сходились во взглядах, так что могу представить, как он переживал. Иногда по нескольку дней подряд обменивался со мной мнениями насчет какого-нибудь предложенного отделом сочинения — втайне от Киреева, не решаясь, видимо, его тревожить. Но вмешивался крайне редко, только в исключительных случаях: выбор был сделан, да еще со столь дальним прицелом, приходилось исходить из новой реальности.

Как-то после очередного явного "прокола" с прозой я сказал Залыгину:

— Жалею, что не принял в свое время вашего предложения возглавить отдел. Теперь я вижу, что у меня это получилось бы лучше.

Он ответил с подкупающей прямотой:

— Да. Но теперь уже поздно?..

"САМАЯ БЕЗЗАЩИТНАЯ МАФИЯ"

С обновлением отдела прозы усилилась одна прискорбная тенденция, всегда "Новому миру" на моей памяти в той или иной мере свойственная. Та самая, которой не желал и от которой неоднократно предостерегал Залыгин.

— У нас развилось высокомерие. Мы — "Новый мир", особенные!.. А вот эстонцев всего-то меньше миллиона, а хор у них — 30 тысяч. Вот какой должна быть культура. Побаиваюсь я этой нашей салонности, — говорил он на одной из редколлегий.

И позже, перед самым уходом из журнала:

— Мои опасения оправдываются. “Новый мир" может стать журналом для какой-нибудь тысячи человек. Этого нельзя допустить.

Существование в узком круге "избранных", оборона этого круга от вторжений извне, высокомерное отношение ко всем прочим — таким духом сверху донизу был пропитан старый, еще дозалыгинский "Новый мир", как и вся, надо сказать, прежняя литературная, да и вообще культурная среда. Трогательное, ласкательное, всегда готовое на поощрения и восторги отношение к "своим" (а также к их женам и мужьям, детям, внукам, своякам) и холодно-безразличное, раздраженное — к прибывшим "с улицы". Кто захаживал в столичные журналы в 70 — начале 80-х, тот меня поймет; остальные также поймут, потому что наблюдали все это в издательствах, за кулисами театров, в выставочных залах, на эстраде, в научных и учебных заведениях, в любых сколько-нибудь престижных, а также и непрестижных конторах, да просто на экране телевизора. Дети знаменитых артистов становились почти столь же знаменитыми артистами; дети посредственных писателей — чуть более посредственными писателями; иных "человеческих ресурсов" в природе будто не существовало. Это был тлетворный дух "заката империи" или, если угодно, "позднего застоя".

Не успев выветриться, он с еще большей силой повеял в новые времена. Кланово-приятельская "элитарность" нашла себе твердую идеологическую, а подчас и материальную опору. Паутинки стыдливо прячущихся связей обрели жирные контуры публичных "тусовок". Зое Богуславской, публиковавшей в "Новом мире" сочинения, с которыми другого автора не пустили бы и на порог, теперь ни от кого не нужно было скрывать, что она жена Андрея Вознесенского, поскольку оба они красовались в жюри самой престижной премии "Триумф", щедро финансируемой Борисом Березовским. Юлия Латынина отважно вправляла мозги ученым мужам и всей озабоченной реформами публике со страниц "Нового мира" и других респектабельных изданий — паблисити, несоразмерное дарованию юной экономистки-новеллистки, обеспечивалось влиятельной мамой-критиком. И т. д., и т. п. Подобным примерам нет числа.

Уже не было в редакции Долотовой, многих других старых новомирцев, так уютно чувствовавших себя среди одних только друзей и знакомых, а традиция жила.

— Леночка Смирнова? Ах, это дочка Олега Павловича!..

Вот на таком градусе родственной теплоты строились все отношения.

Даже Залыгин, хоть и выглядел своевольным мужичком, этой теплоты не чуждался. У него за плечами были все-таки годы номенклатурной выучки, он хорошо понимал, что "свои" иногда помогают и им надо платить тем же. Новомирские многоопытные дамы с первого дня взяли шефа под опеку и поправляли, где надо.

В этой сердечной компании я слыл не просто "одиноким стрелком". Я не скрывал своего намерения разбить круговую оборону "самой беззащитной мафии" и влить в уставший, склонный к вырождению журнал свежей крови. Позволю себе привести цитату из опубликованной "Новым миром" еще в 1988 году моей статьи "Право отречения":

"Самое убийственное из всех неравенств — культурное. "Я никогда не мог понять мысли, — писал Достоевский, — что лишь одна десятая доля людей должна получать высшее развитие, а остальные девять десятых должны лишь послужить к тому материалом и средством, а сами оставаться во мраке. Я не хочу мыслить и жить иначе, как с верой, что все наши девяносто миллионов русских (или сколько их тогда народится) будут все когда-нибудь образованны, очеловечены и счастливы". И как раз с этим неравенством мы, демократы по происхождению, почему-то особенно легко миримся".

Тогда речь шла о глубинных антидемократических тенденциях в культуре советской поры. Дальнейшее развитие событий показало, что это были еще цветочки.

Однако теперь мои попытки изменить отношение к авторам, прекратить взаимное литературное обслуживание и обхаживание в своем кругу (все то, что Немзер с откровенным цинизмом выразил в словах "Чем меньше нас, тем мы внимательнее друг к другу") встречали, как и следовало ожидать, яростное сопротивление. И даже демократический настрой Залыгина не всегда помогал делу.

Много лет назад, будучи нештатным рецензентом в "Знамени", я познакомился с рукописью талантливого молодого прозаика Алексея Михеева. Отыскал его по адресу, настоял на встрече (он жил в ту пору в Новосибирске), в дальнейшем пытался помочь напечататься и опубликовал наконец одну из лучших его повестей в "Страннике". Книги у Михеева выходили, а вот с журналами ему (отчасти по причине независимого и упрямого характера) как-то не везло.

Еще до прихода нового заведующего отделом я выпросил у Михеева для "Нового мира" несколько рассказов и передал Долотовой. Наталья Михайловна, как обычно, долго пересказывала мне их содержание и рассыпалась в похвалах, однако подготовить к печати не удосужилась. Кирееву я в первые же дни сообщил о залежавшейся рукописи и попросил ее прочесть. Особенно не торопил, понимая, что на новом месте у человека много разных дел. Напомнил примерно через полгода.

— Михеев? — оживился Руслан Тимофеевич. — Это тот, который в "Иностранке" работает?

Узнав, что не тот, поскучнел и тотчас сменил тему разговора.

Спустя неделю-другую протягивает мне конверт:

— У меня остался после Натальи Михайловны неразобранный архив, здесь ее рукой написано: "От Яковлева". Заберете?

В конверте — рассказы Михеева, в которые он, видимо, так и не заглянул.

Тем временем Михеев принес очерк, его напечатал отдел публицистики. Очерк сильно понравился Залыгину, да и другие нахваливали: побольше бы нам таких материалов... Я прямо на заседании редколлегии прокомментировал:

— Речь идет не просто об очерке, не о случайной удаче, а о хорошем писателе, почти никем в нынешней литературной свалке не замеченном. Хочу еще раз обратить на него внимание отдела прозы: хотя там не слишком учтиво обошлись с рукописью Михеева, он готов к дальнейшему сотрудничеству...

— Это какой Михеев? — вновь интересуется Киреев. — Который в "Иностранке"?..

— Да нет же, нет, — шепчут ему его помощницы.

— А-а...

Михеев приходит с новой вещью, я представляю его Кирееву и Новиковой. Те почему-то оказывают ему более чем холодный прием, как говорится, в упор не видят.

Проходит еще время. Справляюсь у Киреева о результате.

— Это тот Михеев, который... Ах, да. Я знаю, о ком вы говорите.

Больше Алексей Михеев, замечательный прозаик и очеркист, в "Новом мире" не печатался.

Между прочим, я показывал Кирееву журнал "Странник" с повестью Михеева, где от себя предпосылал ей такие слова: "...едва ли кто из наших читателей знает хорошего прозаика Алексея Михеева, в то время как у каждого в памяти засел десяток- другой имен прозаиков плохих и очень плохих, но почему-то известных". Тоже, наверное, задело...

Апеллировать к Залыгину в подобных ситуациях не имело смысла. Бывали случаи, когда он оказывался заинтересован в той или иной публикации не менее меня и даже сам ее инициировал, но под напором уверенного, демонстративного невнимания к ней отдела сникал и в конце концов отступался. Так из раза в раз повторялось с заявками блестящей переводчицы со шведского и с французского языков Юлианы Яхни- ной. Причина была в том, что она просто не входила в привычный круг "Нового мира" и, в частности, сотрудников отдела прозы. И еще в том, возможно, что подавала свои рукописи и предложения через меня как единственного знакомого ей в редакции (помимо Залыгина) человека...

Наступит время, когда я вынужден буду говорить авторам, желающим показать свои вещи в "Новом мире":

— Поверьте, без моего участия вам будет легче напечататься. Постарайтесь не показывать даже вида, что вы со мной знакомы!..

А вот другая история.

Когда я только пришел в журнал, критик Павел Басинский через номер публиковал свои оперативные и острые заметки в рубрике "По ходу дела" (попеременно с Аллой Марченко, для контраста). Как и о чем пишет бессменный сотрудник "Литературки", известно многим; если бы писал плохо, то А. И. Солженицын не включил бы его, полагаю, в число немногих членов жюри своей литературной премии. Могу добавить, что я был первым редактором Басинского в "Новом мире", именно по моему разделу он дебютировал в журнале в 80-х.

Немзер Басинского, мягко говоря, недолюбливал. И в газете "Сегодня", в общем-то "Новому миру" и лично Василевскому с Костырко дружественной, систематически появлялись неприязненные отклики штатного обозревателя на новомирские выступления Басинского:

"...призывы Басинского к журналам (вероятно, к "Новому миру" в первую очередь) печатать плохую или даже "очень плохую" традиционную прозу, ожидаючи, пока не придет "юноша с хорошей русской прозой и в редакции будет праздник", дышат благородной свежестью, но, кажется, трудно воплотимы, покуда не заведет критик собственного журнала"."...Павел Басинский объясняет, что писать писателям (а также и критикам) надобно "Не для эстетов, не для быдла..." , и, по своему обыкновению, сулит нам некоторое количество ужасов".

""По ходу дела" пишет Павел Басинский сочинение "Памяти Ваньки Жукова" ... Комментировать эту и все предстоящие "шуточки" (журнал, гордящийся своей культурой, печатает их через номер) я не намерен... Любите острые ощущения — читайте сами. А я на бескультурье надорвался".

Все подобные отзывы Василевский немедленно размножал на ксероксе и копии вручал сотрудникам, в том числе мне (что стало для меня хорошим подспорьем при написании этой книги) и, конечно, Залыгину. Сергей Павлович жаловался:

— Ведь никогда не принесет, где нас хвалят, всегда покажет какую-нибудь пакость! Ну что за человек!..

Со следующего года Басинского от рубрики отставили, не спросив совета ни у Залыгина, ни у меня. Но Немзер, как мы уже знаем, бывал недоволен не только им. Какой бы невразумительной и самоупоенной ни была эта скорострельная газетная пальба, у Залыгина она вызывала беспокойство, и он на редколлегиях не раз призывал объяснить всем "обосревателям" (как он выражался), что их исконное дело все-таки не глумиться, не изничтожать авторов журнала, а пытаться понять и объяснить читателям произведения.

Роднянская вняла пожеланиям главного и заказала статью о газетных критиках Наталье Ивановой.

В статье "Между. О месте критики в прессе и литературе", вышедшей в первой книжке "Нового мира" за 1996 год, Иванова, между прочим, писала:

"Мало кто из обозревателей "текущей" словесности может сравниться по количеству написанных текстов с неутомимым комментатором литературных новинок Андреем Немзером. Практически ни одну из сколько-нибудь заметных публикаций не минует его вольный пересказ, переходящий порой в заметку по поводу, снабженную множеством отсылок к "себе предыдущему"... Заказ внешний (имеется в виду прежняя практика комплиментарной или разносной критики советской поры. — С. Я.) сменился внутренним — самозаказом по обслуживанию своей референтной группы. Например, ничего, кроме хорошего или очень хорошего, мы никогда не прочтем в газете "Сегодня" о прозе Андрея Дмитриева... Или — Алексея Слаповского. Непременного искреннего комплимента всегда будет удостоен Петр Алешковский... Творческая солидарность прежде всего. К "чужакам" же применимо любое оружие — вплоть до тяжелой артиллерии..."

В "Сегодня" тотчас появился развязно-агрессивный ответ. Немзер не нашел ничего более умного, как указать (по принципу "сам дурак!") на аналогичные пристрастия оппонента:

"Не упомню я что-то пейоративных суждений Ивановой о Татьяне Бек, Михаиле Кураеве или Фазиле Искандере. Как не упомню, чтобы Ирина Роднянская критиковала Ренату Галь- цеву или Олега Чухонцева. Это тоже "референтные группы"? Чушь. Интеллектуально-эстетическое сочувствие естественно переходит в товарищество ..."

В статье Ивановой по понятным причинам не были названы имена Киреева (которого Немзер считал "давно признанным мастером"), а также столь любезных обозревателю "Сегодня" Василевского и Костырко. А вот Немзер в своем ответе на последнего сошлется — как на большой авторитет. Лишний раз подтверждая "интеллектуально-эстетическое сочувствие", перешедшее в "товарищество".

И Костырко в долгу не останется. Ропот, шушуканье, суетливое шуршание и туманные намеки, доносившиеся в течение последующих нескольких недель с четвертого этажа, завершатся появлением на моем столе рукописи — статьи Костырко о Немзере!

Начав с вопроса: "Какие из представленных в современной критике эстетические принципы и модели профессионального поведения критиков наиболее соответствуют нынешней литературной ситуации?" (это ж какую голову надо иметь, чтобы только вопрос сформулировать!), Костырко переходит к главному: "Я не собираюсь писать портрет критика Немзера — мы говорим здесь о критике, а не о критиках. Мне бы хотелось обратиться к нему как к некой знаковой фигуре". И в заключение — о "недостатке" Немзера: "Недостаток этот в том, что Немзер, увы, один".

Как сказано: "Чем меньше нас..."

Сей душевный труд предназначался для "Нового мира" — в пику ранее напечатанной статье Натальи Ивановой и столь раздражавшим Немзера суждениям Басинского.

Я никогда не считал возможным отвергать рукописи собственных сотрудников (если это, конечно, были не программные манифесты без подписи, о чем шла речь выше), тем менее желал этого в данном случае, когда мой отказ вполне мог быть воспринят как личное неравнодушие к Немзеру после известных событий. Но статья Костырко была откровенно плоха. Он не слишком постарался для своего друга.

Как можно деликатнее переговорив с Костырко, я написал ему свои соображения и рекомендации:

"Мне понравилась первая половина статьи: постановка вопроса, выдержанный тон. И хотя не со всем я могу согласиться, это дела не меняет. Но примерно в середине начинаются противоречия и неувязки, а дальше повествование вовсе уходит во что-то личное, мелкое, "домашнее". Апология Немзера, разборки с Басинским. В тоне появляются суетливость, наивное желание кого-то чем-то разубедить и т. д.

Вторая часть статьи, мне кажется, пока не выстроена — ни по смыслу, ни композиционно. Может быть, поработать еще?

И относительно предмета.

Так много "критики о критике", "критики по материалам критики": Костырко пишет после Н. Ивановой, анализировавшей в "Новом мире" критику Немзера, который, в свою очередь, успел ответить ей в газете "Сегодня", и т. д. и т. п. Нет ли во всем этом заведомого тупика, неизбежного пустословия, вызванного ложной задачей? Самообслуживание, да еще в высокой степени. Боюсь, эта тема (если ее развивать дальше) будет все более уходить в себя. Что уж мы так уперлись в газету "Сегодня" и лично в Немзера? В конце концов, это непристойно для журнала.

Хочется вернуться к неким простым началам. Например: критика — это оценка меры красоты и правды в произведении. И дальше договариваться, что есть красота и правда. Это действительно серьезно. А не хлопотать о том, что "должна" делать критика: учить, вести, разъяснять, обслуживать, хвалить, ругать?.. Каждый критик все равно будет делать, что захочет (и что ему по силам).

Читатели же поймут эти хлопоты и так: критики занимаются саморазогревом. Не имея что сказать о литературе, расписывают самих себя и свои дела".

Прочитав мой отзыв, Роднянская высокомерно бросила:

— У вас устаревшие представления. Современная критика не занимается "красотой" и "правдой".

Чем же эта критика занимается — не уточнила.

(Бедная Ирина Бенционовна! В угаре борьбы, только чтобы меня окоротить, ей приходилось идти против самой себя. Ведь то, что пытался защитить я, относилось и к ее базисным эстетическим принципам. Не о том ли — зачем далеко ходить — написала она в послесловии-комментарии к вышедшей таки в "Новом мире" статье Костырко, испытывая явную неловкость за автора и поправляя его?)

Чтобы меня нейтрализовать, устроили внезапное совещание у главного: Василевский, Роднянская, Костырко, позвали и меня. Вот-де Сережа Костырко написал хорошую статью, но мнения могут быть разные, надо нам ее обсудить и утвердить окончательно.

А Залыгин относился к Костырко хорошо, почему-то считал его молодым. (хотя дело шло к полувековому юбилею!) и часто говорил мне, что тот пишет раз от разу грамотнее, развивается. Вот и на этом обсуждении сидел размягченный, радуясь, что все идет гладко, статью только нахваливают.

Когда дошло до меня, я сказал, что у меня есть замечания, я изложил их автору письменно и надеюсь, что они будут учтены. (Костырко недовольно потупился.)

— Ну, и все дела! — облегченно подвел итог Залыгин.

После поинтересовался все-таки, какие у меня претензии. Я показал ему процитированный выше свой отзыв. Всполошился: скажите им, что я вас полностью поддерживаю, пусть переделывает, и пора с этим безобразием кончать!..

Что там пошло в журнал, я даже не стал смотреть. Не сомневаюсь, что статья появилась в том самом виде, в каком была изначально.

Апофеозом этого междусобойчика стала "раскрутка" ОНЭКСИМбанка на литературную премию и заявление о создании вокруг этой премии — не жюри, нет! — "Академии русской современной словесности" (сокращенно АРС'С). По образцу Французской академии. Одними из первых в число "бессмертных" вошли, как легко догадаться, все те же Немзер, Костырко и Василевский. Последний обзавелся по такому случаю визиткой, в которой именовал себя "действительным членом академии", и самым серьезным образом на страницах "Нового мира" комментировал:

"Действительный член АРС’С Алла Латынина считает, что премия, возможно, займет место главной литературной награды страны, которое до сих пор оставалось вакантным. А действительный член АРС’С Вячеслав Курицын считает, что решение жюри знаменует перспективный поворот в поэтической моде... О премированной книге Ивана Жданова см. также статью действительного члена АРС’С Натальи Ивановой..."

Странная, вообще-то, затея — учреждать академию (академию!) по поводу некоторой где-то выпрошенной суммы денег. Искренне сожалею о нескольких достойных литераторах, соблаговоливших украсить ее своими именами. В этом суть произведенного в умах части "обуржуазившейся" интеллигенции переворота: деньги могут все!

Конечно, говорить о клановой чистоте, о единой линии поведения истерзанного интригами журнала не приходилось. Тут-то и пригодилось оппонентам Залыгина старое, еще стреляновское обвинение:

— Для чего выходит "Новый мир" в 1996 году? — вопрошал Василевский на заседании редколлегии, чувствуя теперь за плечами дыхание Киреева. — Для какого читателя? Каким должен быть образ журнала? У каждого из нас он свой. Если консенсус и достигается, то лишь случайно. У "Нового мира" отсутствует выработанная концепция!

(Наедине со мной он находил совсем другие слова: "Мы ведь все тут разные? Поэтому и журнал выходит интересный, разнообразный. Вот и ладно. Вот и хорошо", — с отчетливой интонацией Иудушки Головлева...

Человек, который столь простодушно дурачит окружающих, рассчитывает, вероятно, на их слабоумие. Вынужден согласиться с Василевским: я иногда оказывался настоящим идиотом. Когда Залыгин, уставший от разрушительной работы Василевского, твердо решил его уволить и уже подыскивал замену, когда ко мне прибежала перепуганная Роза Всеволодовна:

— Скажите Сергею Павловичу, что этого не следует делать, Андрюша так привязан к журналу!.. — я пошел и сказал. Я действительно все эти годы верил, что с ним, несмотря ни на что, можно иметь дело.)

Между тем (возвращаясь к журналу) именно в 96 году “Новый мир" предлагал читателю роскошество, какого тот не знал много лет до и не увидит после. Без ложной скромности могу признать, что на нежданном этом расцвете сказались и мои полуторагодовые усилия. Тут и дневники Игоря Дедкова, начавшие публиковаться по моей инициативе и на несколько лет вперед обеспечившие журналу читательское внимание, а самим читателям — подзабытое ими наслаждение беседы с умным и благородным человеком. Тут и блистательная сатира Михаила Кураева, за которую я боролся чуть ли не один против всех (об этом речь впереди). Тут (если обратиться к прозе) и уже упомянутый мной "букеровский" роман Азольского, и впервые так ярко раскрывшийся в рассказах Борис Екимов, и произительные этюды покойного ныне Яна Гольцмана, и открытый журналом Дмитрий Липскеров, и основательно (что там ни говори) дебютировавший молодой Антон Уткин, а из "классиков" — Астафьев, Залыгин, Искандер, Битов...

Битов, которого высокоморальные "консерваторы" (исключая, пожалуй, Роднянскую) жутко не любили (как же, в "Плейбое" напечатался!), в дни подготовки своей рукописи бывал в редакции, мы с ним беседовали о неопределенном и безрадостном будущем "Нового мира". Зачем "ушли" Инну Борисову? Зачем не дали работать Анатолию Киму, который вполне мог стать преемником Залыгина? На эти его вопросы у меня ответов не было, я мог лишь сожалеть о случившемся вместе с ним.

— А у вас не было желания сюда прийти? Сергей Павлович на такое не намекал?..

— Он, наверное, хотел бы этого. Но я не могу приходить на готовое. Мне надо сделать что-нибудь свое, да?

Раз появился в конце дня пьяный и, сидя со мной и Киреевым в буфете за поднесенной ему стопкой, заговорил о том самом — о "происхождении", о том, что "одно к другому тянется и сцепляется по принципу родства". Сослался при этом на судьбу Залыгина и почему-то — мою. Я сказал, что в моем роду, не считая меня самого и отца, было пять поколений читающих крестьян-старообрядцев. Ему слова про "пять поколений читающих" страшно понравились, но и против кучкования нынешних "графьев" он ничего не имел против: пускай.

Вдруг:

— Меня зачислят в антисемиты!

И — пошел поливать евреев, что лечили его на "одре" (незадолго до того ему вырезали опухоль мозга). Один из врачей поставил диагноз: "Писатель".

— Такой диагноз надо сохранить, — сказал я.

— А он хранится в истории болезни. Там так и написано: "Писатель. На контакт не идет". Я знаю, почему выкарабкался. Живут те, кому что-то еще надо сделать. Как Сергей Павлович, да? Я нужен России.

У Битова предрассудков не было.

Тогда или в другой раз, уже не помню, заглянул Залыгин — попрощаться перед уходом домой, удивленно обрадовался Битову:

— Все писатели стараются быть или казаться оригинальными, а вот Андрей из тех, кому не нужно стараться: он всегда оригинален.

— Завтра тяжелый день, Сергей Павлович. Остерегайтесь, — серьезно сказал Битов.

— А я завтра не работаю. Завтра у нас никто не работает. Демократия! Мы ведь демократы, хоть и стараемся не показывать виду.

ДЕМОКРАТИЧЕСКАЯ ТРАГЕДИЯ

В том году выбирали президента (не АОЗТ "Редакция журнала "Новый мир”, а России).

Егор Яковлев с экрана телевизора рассказывал свежий анекдот:

"— Выберут Ельцина.

— А если не выберут?

— Тогда останется прежний президент!"

Роднянская решила вложить лепту в "победу демократии" и заказала Валерию Сендерову, серьезному публицисту и автору "Нового мира", разгромную рецензию на какую-то книжонку Зюганова. Сколько ни объяснял ей, что такая выходка была бы недостойна журнала, все сказанное воспринималось только под одним углом зрения: я "красный", следовательно — за коммунистов!

Рецензия получилась невыразительной и банальной, как агитка (таков уж материал). Залыгин ее забраковал, о чем Роднянская чуть ли не целый год поминала и сожалела. Впрочем, "сожалела" — не то слово: ее высказывания всегда имели обвинительный уклон (в первую голову против меня, конечно). И Сергей Павлович, чтобы не обострять, согласно кивал: да, промашку допустили. Надо было напечатать. Хотя предложи ему ту статью еще раз, наверняка бы снова отклонил и нашел тому убедительные основания...

Как он относился к происходящему в стране?

Я уже упоминал, что в конце 1994 года, когда я только пришел работать в журнал, он охарактеризовал ситуацию как "демократическую трагедию".

Весной 1996 года в статье о "Новом мире", предназначенной для зарубежного журнала, писал так:

"Не будучи ни правыми, ни левыми, мы неизменно подвергаемся критике и с той, и с другой стороны, критиковать "Новый мир" — это и модно, и престижно.

Нужно сказать, что отстранение от политики — дело трудное и в нравственном отношении. Вот идет совершенно бессмысленная война в Чечне — не может же журнал отстраниться от этого события? Предстоят выборы президента — и нам тоже нужно определиться, кого мы поддерживаем: демократа Ельцина или коммуниста Зюганова?

Ельцин виновен в той же чеченской войне, в том чудовищном беспорядке, который царит в стране. Поддерживать Ельцина — значит утверждать весь этот хаос.

Зюганов, тот обещает все это устранить, все наладить. Но ведь это обещания, и не более того. Как все это Зюганов сделает — он не говорит, но ясно одно: если коммунисты вернутся к власти — это надолго, следующих свободных выборов они не допустят, конституцию, не задумываясь, перекроят на свой лад.

Коммунисты действуют проницательно в вопросах захвата власти, но когда власть в их руках — законов для них нет никаких, а раз так — репрессии и ГУЛАГ неизбежны.

У Зюганова больше шансов на победу, но поддерживать его наш журнал не будет, нет.

В нашем журнале собрались люди, которые и никогда-то в коммунистической партии не состояли и состоять не будут. Дело лично каждого — за кого голосовать, но публиковать прозюгановские материалы желания нет ни у кого из нас, и нам предстоит выбирать президента исходя не из принципа "кто хуже, а кто лучше", не из того, кто хуже, а кто еще хуже.

Этот почти что невероятный тезис нам приходится осуществлять нынче в повседневной работе журнала".

Отсюда видно, что Залыгин рассматривал ситуацию 1996 года (при всех стыдливых оговорках) в рамках банальной оппозиции "Ельцин — Зюганов", имея в виду опасность реставрации коммунистического режима (конечно же, мнимую, раскрученную ельцинским окружением не без помощи самой КПРФ). В чем, надо сказать, был не одинок. "Голосуй, или проиграешь!" — в ответ на этот слоган даже Сарра Израилевна в своей дежурке победно вздымала сухонький кулачок. Так мыслили не только на четвертом этаже, но и "простые" новомирцы. Думаю, окружение (родные, знакомые, соседи по Переделкину, сослуживцы — боявшиеся "потерять все") сильно влияло на Залыгина. Оказавшись в самый день выборов прикованным к постели, он панически боялся, что не сможет отдать свой голос за Ельцина (вел об этом нервные телефонные переговоры с секретаршей)... Но было в его настроении что-то и от всегдашнего крепкого залыгинского здравого смысла. Особенного, отдельного от "демократов".

"Свобода выбора в России — это свобода гибели? Но и без нее нельзя...

Обогащение возможно, если в государстве возрастает производство (ФРГ).

Обогащение возможно за счет финансовых операций, если имеет место долголетняя государственная стабильность (Швейцария).

Если же ни того, ни другого нет и в помине (Россия), за счет чего возникает класс немногочисленных богатых, очень богатых людей?

За счет обнищания другого класса. Снова империализм?

Или — феодализм?"

Это из сочинения Залыгина "Свобода выбора", вышедшего в шестом номере "Нового мира" за 1996 год, как раз к выборам президента. Можно сказать, косвенный ответ Роднянской с ее неудавшейся лептой.

Оттуда же:

"Президенты: подумать только — жить под постоянной охраной, каждый Божий день своего существования расписывать по часам-минутам — что, когда, о чем, зачем и почему; каждый день обязательно что-нибудь обещать; никогда не принадлежать самому себе; да мало ли еще какие муки, но ко всем этим мукам человек рвется, из кожи лезет, расходует себя на интриги, на хитрости, на подлости, и все потому, что власть — тоже потребность..."

Эта великая пошлость истории, Боже! Залыгин писал про нее в то самое лето, когда Чубайс раскрыл "заговор" Коржакова, Барсукова и "их духовного отца" Сосковца, когда проигрывающий Зюганову Ельцин перекупал голоса генерала Лебедя, назначив его секретарем Совета Безопасности и своим помощником, а затем с помощью того же Зюганова рушил опасно выросшую популярность Лебедя и, наконец, с подачи Чубайса объявлял народу о его отставке... По телевидению многократно показывали натужный синхрон: Ельцин в больнице подписывает Указ об освобождении Лебедя со всех постов и сам медленно читает то, что подписывает. В костюме и при галстуке, а не в кофте, каким привыкла видеть его страна во время болезни, когда он просто кого-нибудь невнятно "журил". Это могло значить только одно: всесильный Чубайс боится. Очень. "Ладно, увольняйте", — бросал, наверное, утомленный его приставаниями Ельцин. А Чубайс: "Нет уж, лучше это сделать вам самому, и приодеться, и прочесть вслух, а не то подумают, что народу показали старую запись, где вы подписывали совсем другую бумагу!"

— Лежачего не бьют! — скажет после этого про Ельцина уязвленный Лебедь... Как я их всех тогда понимал! Как чувствовал позже тоску и безысходность немощ-ного президента, подыскавшего себе новую опору в лице разумного, преданного, дисциплинированного Бордюжи — еще одного генерала — и попытавшегося взвалить на него свое жуткое хозяйство, чтоб разобрался и навел порядок... Но бравые молодые генералы хороши в честном бою, а не там, где "дерьмо летает".

Говорю это вовсе не в оправдание Ельцина и его режима. Но после того, как я ближе познакомился с Залыгиным и какое-то время с ним поработал, для меня Ельцин точно раздвоился: одна его часть — властолюбивый самодур, правление которого можно сравнить разве что с опустошительным смерчем, разрушивший ради честолюбивых прихотей огромную страну, отдавший ее на поругание мародерам и поставивший народы на грань вырождения; и другая, как раз и сближавшая его с Залыгиным, особенно в последние годы президентства, — старый человек, привыкший отвечать за свое истомленное чадо (страну ли, журнал) и не видящий лучшего выхода, кроме как до конца удерживать его под своей опекой...

Однажды бывший пресс-секретарь президента В. Костиков заявил: "Я считаю, что даже не совсем здоровый президент... Ослабленный физически президент... Если он обеспечит минимальное, чисто символическое присутствие в Кремле — это будет лучше, чем те баталии, которые развернутся", — и т. д. (цитирую устное высказывание). Не хочу фантазировать насчет ситуации во властных верхах и рассуждать, прав был Костиков в отношении Ельцина или не прав. Ему виднее. Что касается меня — я точно так же думал в ту пору об обстановке в журнале и о Залыгине.

Мысли о тщете истории и безнадежности демократии в России преследовали Залыгина все последние годы. Уже после расставания с "Новым миром" он напечатает в этом журнале загадочный рассказ, в котором назовет "паскудной" — то ли историю своих мытарств в редакции, то ли саму историю Государства Российского...

Не было ли все это старческим брюзжанием "литературного генерала", потерявшего былую известность, миллионные тиражи и теплые места при власти, как хотелось в тогдашнем "демократическом" окружении Залыгина думать многим? Была ли у него вообще к тому времени какая-то позитивная идея в голове, пусть хоть заведомо нереализуемый, пессимистично окрашенный, но образ того, каким современное российское общество должно быть? Или моя вера в Залыгина десятилетней давности вообще ничего не стоила?

Лучший ответ на это Залыгин дал в статье "Моя демократия", напечатанной в последнем номере "Нового мира" за 1996 год.

"Если демократизма нет в обществе, откуда ему взяться как системе государственной? Демократизм — это прежде всего образ жизни, это отношение людей друг к другу, умение личности быть демократичной. Это, соответственно, исторический опыт общества и личности, опыт, который и приводит людей к демократии государственной. Опыт общения, опыт умения отличать умение от неумения, слово — от пустословия, доверие — от недоверия...

Самая демократическая страна, которую я видел на своем веку (лет двадцать пять тому назад), — это Исландия...

Однажды я ехал в посольской машине по разбитой проселочной дороге, и мы нагнали крестьянку, очень похожую на наших крестьянок: резиновые сапоги, стежонка, платочек на голове.

Хоть наша машина и была с посольским флажком, это ничуть не смутило женщину: она подняла руку — подвезите!

Наш посол сказал:

— Обязательно остановимся и возьмем человека, иначе на всю страну будет если уж не скандал, так нечто подобное.

Остановились. Посадили пассажирку, и разговор тотчас зашел о литературе. Сколько эта крестьянка читала — уму непостижимо! А жила она рядом с писателем, нобелевским лауреатом, и отзывалась о нем более чем прохладно...

Еще всплывает в памяти, что в нескольких километрах от Рейкьявика мы не раз проезжали мимо довольно старинного дома — на самом берегу океана: не помню сейчас, двух- или трехэтажным был этот дом, белый, но не безупречной белизны, он был совершенно одинок — кругом открытая каменистая равнина, забора вокруг нет никакого, зелени нет, тихо, шум прибоя и гул ветра.

Я спросил — что за странный дом?

Оказалось, это загородная резиденция президента.

Другой раз был я на пепелище — сгоревшая почти дотла деревянная постройка. Это тоже был загородный дом сравнительно недавнего исландского президента: президент, ложась спать, забыл погасить огонь в печке, и ночью дом сгорел, президент тоже.

В Исландии так: как живут все люди, так живет и президент".

В России если и будет такое, то разве что через столетия, и Залыгин это, конечно, хорошо понимал. Хотя, казалось бы, как близко, как подходит, как манит...

Но это напишется Сергеем Павловичем чуть позже, на больничной койке. Пока же шла борьба — и там, где-то на самом верху, и в редакции. Как скоро увидит читатель, борьба буквально не на жизнь, а на смерть.

Как-то на редколлегии (кажется, в связи с хорошим очерком Бориса Екимова, описавшим нашу жизнь довольно-таки безрадостно) я заговорил о вырождении народа, о том, что страна превращается в табор дикарей и жутче всего это отражается на детях, которые в большинстве своем брошены на произвол судьбы, без образования, полуголодными, в грязи, видят только бесчестье и кровь, учатся уважать только силу и ценить только деньги. Через каких-нибудь десять лет, когда эти дети. подрастут, мы все очнемся в незнакомом мире, полном зверств и разрушений...

— Как можно говорить такое? — возмутился при общем гуле Костырко. — Растет первое отвязанное поколение, свободное от коммунистических заморочек!

Но Залыгин, взявший слово после меня, сказал, что — да, народ вырождается на глазах, и в чем-то мои выводы даже усилил.

Ему возразить не отважились...

Александр Архангельский написал в рубрику "По ходу дела" заметку "Кто там шагает правой?..". Со свойственной ему горячностью предлагал подумать о том, "как вписать себя (и страну!) в правый поворот". Сознание русской интеллигенции, по Архангельскому, с незапамятных времен несет в себе глубинный порок, проявляющийся в искажении "соприродных" (будто бы) всякой национальной интеллигенции правых, консервативных взглядов и даже в отречении от них.

"С одной стороны, несть числа "правым" политическим трактатам, запискам, рассуждениям и памфлетам, какие оставлены в наследство современной эпохе классическим периодом русской культуры... С другой стороны... разве тотальное отрицание (а не просто жесткая критика) буржуазности у славянофилов — не признак их внутренней, сокровенной левизны?"

"Как могло такое случиться? Каким образом носители правых взглядов (как Валентин Распутин или Басилий Белов) очутились в стане левых? .."

Заметка была написана живо и ставила очень важные вопросы, но требовала, на мой взгляд, большей корректности, о чем я и сказал Роднянской. Взять хотя бы сомнительный тезис об исконной "правизне" интеллигенции, опровергаемый отечественным и зарубежным опытом, да и рассуждениями самого Архангельского. Затем, я не видел никакого надлома в мировоззренческих путях Распутина и Белова. Эти раскритикованные "демократической общественностью" будто бы за отступничество писатели держались последовательнее многих "демократов", поскольку во все времена были на стороне крестьянской, мелкобуржуазной России...

— Мелкобуржуазной? Я такого слова не знаю, — надменно изрекла Роднянская.

— Что делать. Каюсь, я когда-то изучал курс марксистско-ленинской философии.

— Мы все его проходили... Вы правда не одобряете буржуазию, буржуазность?

В тоне подчеркнуто звучал зоологический интерес ко мне как к совершенно особому, никогда ей ранее не встречавшемуся виду.

— Давайте ближе к тексту, — попросил я. — Архангельского заботит, "как помочь буржуазии обрести национальное лицо". Это не первое, о чем сегодня хочется думать. Гораздо бы важнее озаботиться спасением гибнущих на глазах десятков миллионов людей, как раз и составляющих нацию.

— Да, но это позиция газеты "Сегодня"!

— Мне эта позиция не близка.

— Я знаю. Но Архангельский сейчас за границей, связь с ним затруднена. Мы не можем править статью без автора.

Сошлись на том, что я напишу от своего имени послесловие к статье Архангельского.

Вот оно:

" ...Как же все-таки "удержаться от очередного срыва в русскую ересь всеобщего равенства” — в пору наглого, воинственного, сводящего с ума неравенства?

Как ”обойти сегодняшний мир с правого фланга”, а при том соблюсти ”всемирное равенство (?! — С. Я.) демократии”?

Автор не знает ответов. Не помогает их отыскать, как явствует из статьи Архангельского, и история русской мысли от Карамзина до наших дней — она лишь запутывает дело.

Может быть, причина в том, что сами вопросы сформулированы некорректно и, главное, не вовремя, по какой-то инерции?

Стоило ли начинать с обобщения, что интеллигенцию по природе тянет вправо, если его опровергают уже родоначальники правого крыла современной русской интеллигенции — и Карамзин, и Ю. Самарин, и даже К. Леонтьев, а в конце концов и оставшиеся в одиночестве "Пушкин вкупе с Достоевским”, эти "классические русские консерваторы”? Стоило ли распределять по флангам ныне здравствующих писателей, если давно потерян счет фронтам и все боевые порядки смешались? Стоило ли (стоит ли!) так настырно вписываться в этот никак не дающийся нам "правый поворот”, если за ним вполне реальна смертельно опасная осыпь слева?”

”...здесь, почти повсеместно, мы обнаруживаем тщательно скрываемый логический порок. Сквозь гул охранительных формул явственно слышна щемящая мелодия тоски по иному общественному идеалу”.

Истинно так!

Добавлю еще: мне — впервые, может быть, у Архангельского — отчетливо слышен в этой его статье призыв к культурному миру (на уровне качественно отличном от простого "замирения", от политических компромиссов), пусть иронично окрашенный. Кажется, автора самого более не устраивает воинственная игра со словами. А если что и вырывается невпопад, наперекор соединяющей мысли, — так наработанную инерцию невозможно же погасить сразу!

”Пойдешь направо — придешь налево...”

В самом деле, хочется остановить кружение и подумать. Особенно после напоминания о том, какой властью обладает в России слово".

Получив мою заметку, Роднянская какое-то время думала и взвешивала, а затем пришла уговаривать меня ее не печатать. Теперь она была согласна на все: закавычить "правых" и "левых", изъять родовую правизну интеллигенции и вычеркнуть прочие задиристые формулировки (и для этого ей почему-то совсем не требовалось присутствие и согласие автора!). Что тут возразишь? Она хозяйка отдела, ей и решать. Хоть и жаль было, конечно, утраченной свежести статьи Архангельского и собственного труда...

В конце года Саша Архангельский за эту и другие статьи получил премию “Нового мира" — вполне заслуженно.

Лауреатом журнальной премии стал в конце концов и Михаил Кураев, с заметками которого "Путешествие из Ленинграда в Санкт-Петербург" связана еще более скандальная история. Я первым в журнале познакомился с рукописью, принесенной автором поздней весной, и тогда же в разговоре с ним посетовал:

— Эх, если бы пораньше! Если бы успеть напечатать такое до выборов!..

— Ничего, сгодится и потом, — резонно возразил тот.

"И почему это правители так любят Петра Первого, почему так тянутся к нему и всячески стараются подчеркнуть малейшее, даже отсутствующее, с ним сходство?

Может быть, это актерская зависть? Роль кажется уж очень выигрышной — царь-реформатор по наитию, царь-преобразователь по произволу, он как бы и всем последователям выдает скрепленный своим авторитетом исторический вексель на достижение цели — ЛЮБОЙ ЦЕНОЙ! Вот чем эта роль приманчива. И тем, кто строил социализм любой ценой, и тем, кто возрождает капитализм, и снова любой ценой, Петр Первый нужен как пример и как оправдание".

"Конечно, Чубайс и Ельцин — величайшие приватизаторы в истории России, но знали ли они, что шли по пути Великого Петра?..

О мошеннических приемах "приватизации" писал Петру Первому с Урала удивительнейший человек, гордость отечества, Василий Никитич Татищев: он видел перед собой кристальный пример — обласканного царем и уверовавшего в свою неуязвимость Демидова...

Почему взяточничество, подкуп, коррупция стали неизбежны?..

Промышленник, по сути, завладел государственным предприятием, а чиновник, по сути, завладел государственной властью и лишь делал вид, что власть государева. И понимали они друг друга так же хорошо, как и в наши чудесные времена. На радость царям-реформаторам, секретарям-реформаторам, исполняется многоактный балет "РЕФОРМА", представление, замечательное тем, что самые главные события в нем происходят за кулисами".

"Сегодня, когда завтрашнего дня для России нет, когда завтрашним днем объявлен день позавчерашний, надобности в Петербурге больше нет. Есть ли он вообще, нет ли его вообще — вопрос исторической географии.

Сегодня этот город смотрит на меня глазами голодных старух, уже есть знакомые.

...Мальчишке лет двенадцать. Родился при Горбачеве. В школу пошел при Ельцине. По лицу видно, что голодает...

Сегодня интеллигенция живет, нравственно пригнувшись, почти так же смущаясь своего немодного обличья, как в иные времена "шляпы" и "очков". Сегодняшние победители смеются над врачом, учителем, инженером, ученым, преподавателем вуза, над библиотекарем, над всеми, кому не близка психология лавочника, кто живет на зарплату, кто ждет, когда заработанные деньги ему выдадут".

Мне бы не хотелось продолжать вытаскивать цитаты из сочинения объемом в целую книгу (и действительно вышедшего вскоре книгой), с блистательным сарказмом повествующего в образах, метафорах и иносказаниях о тысячелетней истории России от князя Владимира до недавних ельцинских деньков — "смешной по форме и трагической по содержанию". Эта книга остается и еще долго будет, видимо, актуальной, она требует неспешного чтения.

Киреев сразу отказался от рукописи — "это не проза". Кублановского она тоже почему-то не обрадовала. Видимо, сказывалось успевшее нарасти напряжение (редакция уже полнилась слухами о "ретроградном" труде Кураева), и Кублановский предпочел "умыть руки", перепоручив дело помогавшей ему в те дни Лене Смирновой (Ларин на много месяцев слег в больницу с пневмонией).

Роза Всеволодовна взволнованно суетилась, пытаясь постичь и взять под контроль все перипетии новой игры. Она благоволила к Кураеву, как, впрочем, ко всякому именитому и желанному автору, искренне желала ему успеха и столь же искренне переживала неудачи. Что делать — даже гении ошибаются! В "Новом мире" на случай беды всегда были, к счастью, верные стражи, надежные хранители вкуса: Андрюша Василевский, Сережа Костырко, Ира Роднянская... А тут еще предвыборный политический мандраж.

Сама, конечно, поинтересовалась рукописью в числе первых, с неуверенным смешком зачитывала мне вслух из приемной:

"...Есть у меня большие суспиции относительно того, что многие конвуиты Петра Великого нерезонабельны, да вот только мы и по нынешний час находимся от них в депенденции".

Так все сходилось, что бедный Кураев где-то в чем-то немножко свихнулся, пошел не туда...

Куда именно, на этот вопрос на удивление резко ответил обычно уклончивый Чухонцев:

— Кураев идет вперед с повернутой назад головой!

Он повторял это, когда "Путешествие..." Кураева уже было напечатано и я предложил включить его в список претендентов на журнальные премии.

— У Миши Кураева блестящая, но совершенно ретроградная статья, противоположная направлению "Нового мира". Что будет значить премия: что мы разделяем его позицию? Или награждаем как человека, у которого голова повернута на 180 градусов?

И еще раз на редколлегии, когда обсуждался вышедший номер:

— Он идет с повернутой на 180 градусов головой! В подходе к нашей истории истинному консерватору пора обрести скорбный, но уверенный и достойный тон римлян или англичан. Я с Мишей честно об этом поговорю при встрече.

Поговорил ли — не знаю. А тогда заодно с ним, и куда более злобно, набрасывался на кураевскую вещь Костырко: "интеллигентское нытье", "обиженный", "потерявший свое положение барин". Были даже слова насчет чьей-то "мельницы", на которую Кураев "льет воду"...

Но это уже по выходе журнала. При подготовке же публикации открещивались, шептались по углам, а дать открытый бой — не решились. Конечно, действовало имя, когда-то (и десяти лет не прошло!) "Новым миром" же сделанное.

По сути, Кураев со своим объемным и ярким историософским видением явился тем самым давно жданным "автором на ситуацию демократической трагедии". Но человека, который такого автора призывал, который лучше меня мог бы его защитить, в эти дни в редакции, на беду, не было.

"ИЗБЫТОК ДОСТОВЕРНОСТИ"

Эти слова на одной из редколлегий Залыгин произнес, насколько я помню, по поводу семейной хроники Улицкой "Медея и ее дети". Очень много действующих лиц.

Все мельтешат, говорят о мелочах и делают что-то пустяковое и не всегда приличное. "И она сама (Улицкая) под конец запуталась, не знала, как кончить, когда их много. Очередь устанавливать? Затруднительно".

Зачем, спрашивается (это уже я от себя), подробно описывать сослуживцев, у кого какой нос да голос, да кто кому что сказал и над кем посмеялся, или показывать, к примеру, как человек за обедом подавился и откашливается, как ковыряет в зубах? Как врет, притворяется, трусит? Что это добавляет к характеру? Нужно ли для развития сюжета?. .

"Избыток достоверности".

К сожалению, он случается не только в романах, но и в жизни. Внезапно обрушивается, как стихия, накрывает мутной волной. И мое повествование подходит к той точке, когда избыток достоверности оказывается неизбежным.

Не буду и пытаться устанавливать очередь. Боюсь, тут главного от второстепенного не отличить, а если начнешь выстраивать последовательность, то как раз и запутаешься. Слишком уж темная история. Набросаю без особого порядка все, что помнится.

Нельзя сказать, что несчастье свалилось как снег на голову. Чего-то похожего ждали в редакции давно — кто с тайными надеждами, кто со страхом. Раньше или позже это должно было случиться, таков был естественный ход жизни, противиться которому не в силах человек, и многое уже свидетельствовало, что развязка близка.

Залыгин был стар, по нынешним нашим срокам — даже очень. Для своего возраста он обладал необыкновенной работоспособностью и ясностью ума, но даже у крепких натур запас природных сил небезграничен. Тряслись руки. Подводила память. Иногда, особенно к концу рабочего дня, он становился раздражителен и неуступчив, как ребенок, его уже трудно было убедить в самых простых, казалось бы, вещах. К нему и относились порой как к малому ребенку — не противоречили, потакали капризам, развлекали, справлялись о здоровье да охали — прежде всего, конечно, Роза Всеволодовна, ближайший друг и помощник.

Выходя вместе с ней к обеду в буфет, слушая за столиком ее легкую болтовню или сам рассказывая какую-нибудь байку из своей богатой жизни, Залыгин позволял себе расслабиться, на глазах у доброй половины редакции поглаживал себя по животу и говорил что-то вроде:

— Теперь бы соснуть, хе-хе. ..

Так шутил. Роза Всеволодовна деликатно его одергивала, взбадривала ироничным укором, заставляла собраться. Но если рядом оказывались кто-то из любимых старых авторов, или Роднянская, или, не дай Бог, балагур Костырко — тотчас начинались разговоры про погоду, неблагоприятные дни, лекарства, целителей, предлагались рецепты и номера телефонов...

Об инфаркте я узнал утром 28 мая, придя на работу. Роза Всеволодовна в приемной с размаху швыряла об стол папки и с отчаянием повторяла:

— Да что же это?.. Да что же теперь будет?..

Все утро она пыталась связаться с реанимационным отделением Кунцевской больницы, куда ночью отвезли Залыгина. И через какое-то время в приемной раздался ее нервный хохот: из больницы передали, что Залыгин жив, находится в сознании и просит... задержать его статью в газете "Известия". Ему нужно внести туда кое-какие поправки.

Смех смехом, а ощущение катастрофы не проходило. В те дни мне на ум впервые пришло сравнение Залыгина с моим отцом, примерно его ровесником, тогда еще живым. На многое в жизни они реагировали одинаково. И, помимо беспокойства за судьбу журнала, терзала жалость к старику, ставшему за годы совместной работы близким и понятным, почти родным.

Завхоз Коробейников Павел Алексеевич, которого в свое время взял себе в помощники заместитель Залыгина по хозяйственной части Спасский, однажды заявил мне:

— Надо думать о смене руководства: Залыгин не жилец.

— Почему? — искренне удивился я. К тому времени Залыгин хотя и находился еще в больнице (его перевели в "Кремлевку", Центральную клиническую), но живо интересовался делами в журнале, со многими говорил по телефону, кажется, писал, как обычно, какую-то очередную вещь для "Нового мира" и даже собирался голосовать на президентских выборах (ох уж эти выборы!).

— Моя жена работает по медицинской части. Говорит, неделя-другая — и кранты.

Это сообщалось без печали, радости или, там, злорадства, вообще без эмоций. Тихим доверительным голосом. Жена Коробейникова, кажется, работала где-то то ли медсестрой, то ли в регистратуре.

Сам он считался спецом по "юридической части" и до "Нового мира" успел поработать в милиции.

— Я знаю, почему Пашу оттуда попросили, — говорил иногда загадочно его начальник, милейший Василий Васильевич. — Я все про него знаю...

Между начальником и подчиненным шло острое соперничество. Коробейников откровенно метил на место пожилого Спасского и на этой почве сдружился с бухгалтером Хреновой и особенно с кассиром Зюзиной, также не терпевшими последнего.

Роза Всеволодовна многим описывала виденную ею однажды сценку: седой солидный Василий Васильевич (всегда в строгом черном костюме и при галстуке) забирается по шаткой стремянке к потолку, чтобы сменить перегоревшую лампочку, а Коробейников вроде бы ему помогает, эту стремянку как бы придерживает...

— Василий Васильевич, ну что ж вы сами-то везде, у вас же помощник есть! — так со смехом завершала Роза Всеволодовна свой рассказ.

Я живо представлял себе эту сценку. Паша Коробейников не то держит стремянку, не то, отвернувшись будто в рассеянности, бочком подталкивает, раскачивает нарочно, вот-вот уронит... Без него Василию Васильевичу работалось бы куда спокойнее.

Прежде Спасский служил у Залыгина под началом в некоем экологическом учреждении. В "Новом мире" старался за всем уследить, во всем хозяйстве держать строгий порядок, что крайне раздражало бухгалтерию.

— Не знаю, что с ними делать, никак не могут работать вместе, — жаловался мне Залыгин как раз накануне своей болезни. — Или Спасского увольнять, или Хренову!

Меня такая постановка вопроса смущала. Я напоминал ему о бескорыстном усердии Спасского и некоторой, мягко говоря, запутанности с денежными делами в журнале. Залыгин в делопроизводстве разбирался слабо, да и вникать особо не желал. Кто-то должен был, в конце-то концов, управлять и командовать?

— Ну, знаете, Лиза оч-чень толковая, оч-чень. Крутит? И пускай крутит. А кто на этом месте, скажите, не будет крутить? У вас есть другой бухгалтер?

— У меня нет.

— Вот и у меня нет.

Тема эта, я знал по опыту, была щекотливая и даже взрывоопасная. Когда еще он только уполномочил меня подписывать банковские документы, я составил перечень вопросов по новомирской бухгалтерии, на которые попросил Хренову дать исчерпывающие ответы. Однако вместо ожидаемой деловой беседы услышал от нее нечто невнятное:

— Вообще-то, Сергей Павлович не хочет, чтобы вы слишком уж... Чтобы вы про все знали...

Пришлось буквально за руку привести ее к Залыгину, спросить прямо:

— Вы действительно велели бухгалтеру скрывать от меня информацию о документах, которые я подписываю?

Он, конечно, долго ничего не понимал.

— Не то чтобы скрывать... — мямлила Лиза.

Выслушав мой прямой вопрос в третий или четвертый раз, Залыгин попросил оставить его наедине с бухгалтером:

— Это какое-то недоразумение. Мы сейчас разберемся.

Через пять минут зовет меня. Нахожу его уже в одиночестве, красным и распаленным. Спешит выговориться:

— Может быть, вы возьмете на себя полностью руководство журналом?

— Бог с вами, Сергей Павлович. Чем вас Лиза против меня настроила?

— Ничего не настроила! Почему бы вам не взять все на себя? Что тут особенного?

Все это с неповторимым старчески-беспомощным сарказмом.

— Сергей Павлович, я не рвусь командовать, и вы хорошо об этом знаете. Меня вполне устраивает роль вашего литературного заместителя, на которую я был принят. Но если уж вы хотите, чтобы я помогал вам еще и по финансовой части, мне нужна информация. Я отвечаю за содержание бумаг, которые подписываю, и не могу подписывать вслепую.

Не сразу, но остыл.

— В этом есть резон . ..

Впоследствии сам не раз с тревогой возвращался к этой теме:

— Вы, кажется, составляли перечень вопросов к бухгалтеру? Надо ей эти вопросы подать как официальный документ, пусть отвечает. Она хочет сама всем распоряжаться, этого допускать нельзя. Скажите, что я уполномочил вас контролировать. Проверяйте, чтобы все совпадало...

И в другой раз:

— Я с ней поговорю, она даст вам ответы. А вы разбирайтесь. Надо уж или как я, ни во что не вмешиваться, или все держать под контролем . ..

Однако стоило Лизе показаться ему на глаза, глянуть в ее обычной манере исподлобья, хмыкнуть иронически, как Залыгин утрачивал боевой дух, настроение менялось на прямо противоположное.

— Может быть, назначить ее коммерческим директором? — предложил я ему однажды наедине. — Она ведь ни в чем не дает отчета, мне с ней трудно работать.

— И мне трудно.

— Упряма, властолюбива. ..

— А другой безынициативен, как Василевский. А третий, подобно Спасскому, резину тянет. У всех недостатки.

— Я и говорю: пусть уж лучше сама все решает. Если вы ей доверяете, если она умная ...

— Умная! Ее в любой банк примут, уже сейчас много предложений...

— Вот и назначьте. Коммерческим.

Только тут до него дошло. Опешил.

— А вот это ... Это — фантазия!

Рассердился, принялся кому-то звонить, давая понять, что разговор окончен.

Бухгалтер получала в редакции больше всех, о чем Залыгин почему-то всегда упоминал с гордостью. Уже на моей памяти Розе Всеволодовне с трудом удалось уговорить Лизу сделать зарплату главного редактора чуть-чуть выше — на символическую сумму в несколько рублей, из соображений сугубо этических.

Так и работали. Когда на стол мне, положим, ложилась платежка на особо крупную сумму, я звонил Залыгину:

— Такая-то сумма отправляется туда-то. Вы знаете об этом?

— Знаю, Лиза мне говорила. Подписывайте!

— Вы вполне уверены? Тут вот Василий Васильевич ворчит, сомневается в целесообразности.

— Ну, этот всегда ворчит...

С болезнью Залыгина, как легко догадаться, подобная система начала давать серьезные сбои.

Придя иной раз на работу, я заставал Спасского в тревоге, взволнованно шушукающимся с Розой Всеволодовной. Обнаружилась недостача наличности. Доступ к кассе — только у него да у Хреновой.

Вскоре после этого — звонок мне из больницы, Залыгин слабым голосом спрашивает:

— Вы следите за нашей бухгалтерией?

— Насколько могу, Сергей Павлович.

— Проверяйте все! Скажите Хреновой, что я вам поручил!

— Вообще-то, деньги, как вы знаете, через мои руки не проходят, только бумаги...

— Это неважно!

У Розы Всеволодовны в это время — новая забота. Казино "Каро", занимающее у "Нового мира" первый этаж, в порядке частичной оплаты давно уже обеспечивает редакцию горячими обедами. Так условился с администрацией казино Спасский. Но для бухгалтерии все, что делает Спасский, — плохо. Поэтому Хренова, а следом за ней Зюзина "бастуют": не спускаются к обеду в буфет.

— Очень я за Лизочкино здоровье беспокоюсь! — изо дня в день стонет, появляясь в приемной, настырная Сарра Израилевна.

— Поговорите с Лизой! — озабоченно просит меня Роза Всеволодовна. — Что за капризы?

При случае захожу в бухгалтерию к Хреновой и Зюзиной. На журнальном столике — шоколадный торт, фрукты, десертное вино...

— Что ж не обедаете со всеми? За вас беспокоятся.

— Бесплатный сыр бывает только в мышеловке! — одна.

— Выясните у Василия Васильевича, как он собирается выплачивать нам компенсацию за несъеденные обеды! — другая.

Вскоре обнаруживается, что они все-таки обедают. В Роскомпечати, где отличная столовая и можно заранее приобретать талоны на питание. Ходят туда вместе с завхозом.

Коробейников агитировал других, приходил и ко мне, настойчиво уговаривая присоединиться.

— Вообще-то, меня наши обеды устраивают.

— Так можно в час там поесть, а в три часа здесь. И сравнить. Даром же! — зачем-то подмигивал, вертел в руках пачку оплаченных талонов, как фокусник.

Реклама действовала. За первой троицей потянулись другие — пожилые "девочки" из компьютерного цеха, корректоры. Из каких средств оплачиваются эти обеды, для всех оставалось тайной. Обиженный Спасский принципиально не вмешивался. Роза Всеволодовна (ее уверяли, что на обеды расходуются деньги, которые "все равно пропадут", "уйдут в налоги", в чем она в свою очередь старалась уверить меня) начала не на шутку волноваться.

В один из дней сообщает решительно:

— Я распорядилась отменить обеды на стороне для всех, кроме Лизы и Зюзиной... — спохватывается: — Не я, конечно, распорядилась, а Сергей Павлович, когда узнал, что у нас творится.

— Это плохо, — заметил я. — Не нужно никаких особых обедов. Ни для кого.

— Так решил Сергей Павлович! — обиделась.

Через время выясняется, что на обеды расходуются наличные суммы от продажи журнала в редакции. Продажу и льготную подписку вела Сарра Израилевна Шапиро. Каждый раз она отчитывалась перед бухгалтерией: в проданных экземплярах и передавала деньги кассиру Зюзиной. Суммы были немаленькие.

Я потребовал от бухгалтерии отчета. Тут-то и обнаружилось, что часть этих денег по кассе не проводилась и тратилась, между прочим, на обеды...

Обманутая в лучших чувствах Роза Всеволодовна в истерике. Сарра Израилевна, невольно раскрывшая "тайну", становится врагом бухгалтерии и завхоза Коробейникова (сидящего, между прочим, в одной с ней маленькой комнатке при входе в редакцию); старуху затравливают и запугивают до того, что в один прекрасный день она грохается в обморок прямо посреди редакционного коридора...

С Коробейниковым связан был в те дни еще эпизод — пустяк, но в какой-то мере показательный. У Залыгина на даче с давних времен стоял числившийся на балансе редакции автомобильный прицеп. Куплен он был еще при Филипчуке. Возможно, на нем в те трудные, располагающие к натуральному хозяйству времена предполагалось развозить по городам и весям журнальные тиражи. Но со дня приобретения новенький прицеп так ни разу и не использовался. Залыгин давно предлагал от него избавиться. Однажды ко мне пришел Коробейников с готовым договором:

— Я покупаю прицеп, подпишите!

В договоре сумма — раза в четыре меньше, чем стоил в то время прицеп в магазине, да еще с выплатой в рассрочку.

— Откуда цена?

— Лиза насчитала! — сует черновик с какими-то цифрами.

— Вообще-то, подобные дела так не делаются. Нужен официальный акт уценки или что-то такое. Посоветуйтесь с Василием Васильевичем, как правильно оформить.

Через некоторое время в беседе со Спасским этот случай всплывает.

— Он ко мне тоже заявился, — возмущался Василий Васильевич. — Я ему сказал, что это липа! Заставил при себе порвать все бумаги.

А Коробейников вдруг подлавливает меня в коридоре и заговорщическим тоном предлагает:

— Берите этот прицеп сами, копейки же! В рассрочку! После загоните кому-нибудь!

Я едва не лишаюсь дара речи.

— Что все это значит?

— Как — что? По Марксу: "Деньги — товар — деньги"!

Еще через время случайно узнаю, что прицеп все-таки куплен Коробейниковым на тех самых условиях. Спасский лишь машет рукой: все оформили без него: подали бумаги Залыгину, тот подписал их то ли в больничной палате, то ли в санатории... Роза Всеволодовна в ответ на мой упрек взрывается:

— А чего вы хотите от старого больного человека, у него уже который год сарай этим прицепом занят! Вы бы потерпели в своем дворе такое?

Тем временем мне в отсутствие Залыгина впервые попадают в руки ведомости по зарплатам. Что Хренова получает наравне с главным редактором, много больше остальных сотрудников, — уже не новость. Но вот помощница Хреновой Зюзина с ее полутора ставками — на уровне заместителя главного редактора и ответственного секретаря! — это изумляет. (Для такой маленькой организации хватило бы, вообще-то говоря, и одного бухгалтера.) Много и других несообразностей. Среди равных по должности есть любимчики (чьи?), кто-то получает больше, кто-то меньше. Бедная Сарра Израилевна, сидящая в редакции с утра до ночи, а иногда и по выходным, зарабатывает почему-то меньше уборщицы... Такое чувство, что Залыгин до сих пор подписывал подсунутые ему приказы и ведомости не глядя.

Говорю с Хреновой о неразберихе с зарплатами, о контроле за наличными поступлениями, задаю другие вопросы.

— Зачем вам это надо? — напрямую спрашивает она.

— То есть как? Это же деньги редакции...

— Деньги акционерного общества. А вы к нему не принадлежите.

Внятных ответов не получаю, но вокруг меня повисает ощутимое напряжение. Зачем-то заглядывает в кабинет Зюзина и мимоходом втолковывает мне, что на таких бухгалтеров, как Лиза, нормальный начальник молиться бы должен. Коробейников стороной заводит разговор: у Лизы, мол, нелегкий характер, она сама об этом знает и иногда раскаивается, но ссориться с ней, вообще-то, ни к чему ...

Роза Всеволодовна следит за событиями с интересом, но предпочитает держать нейтралитет:

— Если дойдет до дела, она все сумеет объяснить. Все объяснит и во всем оправдается! — понизив голос, добавляет: — Насчет Лизы не знаю, но Зюзина — настоящая бандитка!

Залыгин узнает о скандале, конечно, одним из первых, но печется из своего далека о другом. Хитроумная Хренова (знает, чем умаслить старика!) вовремя доводит до его сведения: на счету журнала есть лишние деньги, скопились, прямо-таки пропадают — нужно срочно раздать их на премии сотрудникам!

— Ну, всем платить я не буду! — уверенно заявляет мне по телефону Сергей Павлович. — За что давать премию Смирновой? Кублановскому? Пометьте для себя.

— Так, значит, Смирнова, Кублановский ...

— Ларин давно в больнице, ему не надо. Коробейникову тоже. Зелимханову. Кривулину ни в коем случае. (Двое последних — юристы.) Пожалуй, все.

Список отвергнутых я обсуждаю с Розой Всеволодовной. Она:

— Нельзя этого делать! Знаете, какие скандалы начнутся? Предложите ему дать всем, но по-разному...

Звоню Залыгину. Секретарша его уже приготовила к разговору. Уславливаемся о двух уровнях премий: 40 и 20 процентов от оклада. Ставлю в известность главного бухгалтера.

— Только не надо вот этого! Не надо 20 и 40! Я сама с Сергеем Павловичем поговорю! — разъяряется Лиза.

Роза Всеволодовна все-таки готовит свой проект, зачитывает его по телефону Залыгину. Тот соглашается. А вечером звонит мне домой.

— Я не хочу, чтобы это называлось премиями. Перепишите так: приказ о вознаграждении сотрудников по результатам работы на октябрь месяц ...

— За октябрь?

— Нет, на октябрь. Проследите за этим.

Утром, едва прихожу на работу, снова звонок.

— То, что вы подготовили, нельзя подписывать. Нельзя делить на 20 и 40.

— Да это же ваше решение! Я только предложил вам дать хотя бы половину тем, кого вы совсем хотели лишить вознаграждения!

— Хорошо. Если вы не согласны, подготовьте свой проект, я его рассмотрю, — с нешуточным раздражением.

Секретарша рядом, слушает, ворчит:

— Ему хочется и твердость проявить, и чтобы никого не обидеть!

— Сергей Павлович, — говорю я в трубку, стараясь сдерживаться. — Значит, даем полностью и Ларину, и Кублановскому...

— Всем!

— И Смирновой...

— Ей — нет. Она не в штате.

— А Шапиро Сарра Израилевна, которая тоже не в штате? Если уж кто заслужил поощрение, так прежде всего она!..

Какое-то время молчит.

— Ладно, я вам позже перезвоню.

Еще не придя в себя, спроста жалуюсь секретарше:

— Это же его список! Я бы иначе распорядился. А он теперь заявляет, что проект — мой. Кто-то морочит его.

— Он сам себя морочит.

Звонит Залыгин:

— Всем дать поровну!

— И Смирновой?

— И Смирновой!

— И Коробейникову?

Молчит. Вдруг взрывается:

— Да ну ее к черту, эту премию! Никому не будем давать!

Бросает трубку. Через минуту звонит:

— Значит, так: составляйте список одинаковых премий.

— Кривулин?

— Он всего-то ничего получает. Дадим.

— Зелимханов?

— Этому — не давать!.

После безумных переговоров горько перешучиваюсь с Розой Всеволодовной, предполагая в ней единомышленника:

— Говорит: ну ее к черту, эту премию!

А она меня — как обухом по голове:

— Конечно. Он же вам предлагает составить список, а вы его посылаете. Не хотите брать на себя ответственность?

Через несколько дней для окончательного утверждения списка вызывает меня и Хренову к себе в Переделкино. Тут — своя интрига. Вначале я узнаю об этом как бы случайно от шофера Вани:

— Кстати, вас Сергей Павлович ждет в понедельник!

После этого в выходные долго говорю с Залыгиным по телефону. Обсуждаю с ним, между прочим, неоправданно завышенную зарплату Зюзиной и — как давать ей премию. Неужели с полутора окладов?

— Не знаю, что делать. Лиза уверяет, что я сам приказ о ее зарплате издал. Мне очень трудно с ней разговаривать. Прислала вот с шофером еще какие-то бумаги на подпись. Я спрашиваю: это что, непременно мне нужно подписывать? Все равно, отвечает, может и ваш заместитель. Тогда зачем присылать? В понедельник я жду вас обоих к себе!

— Хренову известили?

— Не знаю... Ваня должен был сказать... Я не могу с ней разговаривать, мне это очень тяжело!..

За всю дальнюю дорогу в редакционной "Волге" до Переделкина мы с Хреновой, торопливо занявшей переднее, "залыгинское" место, не говорим друг другу ни слова.

Лихой шофер Ваня, бывший вертолетчик, пытается шуточками разрядить обстановку:

— Женщина за рулем — это хуже, чем фашист в танке!..

Лиза прыскает.

По лесенке на второй этаж я поднимаюсь в кабинет к Сергею Павловичу первым.

— А где Лиза? — восклицает он в испуге.

Могла ведь и не приехать, проигнорировать...

Разговор о премиях начинается сначала. Принято предложение Хреновой: всем дать поровну.

— Этот как будто неважно работает? — еще сомневается Залыгин.

Нет уж, всем так всем!

— И Зелимханову? — тут почему-то Лиза спрашивает.

— И Зелимханову! — храбрится Залыгин. — Много ли он там получает!

Но я категорически против того, чтобы исчислять вознаграждение Зюзиной с ее невесть откуда взявшихся полутора окладов. Принято! Залыгин сам трясущейся рукой вписывает в копию приказа: с одного оклада! Невелика экономия, но с точки зрения здравого смысла все-таки победа.

— Все проверяет! — язвит насчет меня Лиза.

— Что делать! — обреченно вздыхаю.

— Мы ведь с вами не так работали, Сергей Павлович, — говорит Лиза с сожалением.

— Ну, он только начал разбираться, ему надо привыкнуть, — увиливает Залыгин от прямого ответа. — Давайте доверять друг другу. Как раньше.

— Сергей Павлович, вы — другое дело! — горячо восклицает Лиза. — А вот Спасский... Или Сергей Ананьевич...

— Давайте так: звоните мне по телефону. Звоните и рассказывайте о затруднениях.

— Ну, Сергей Павлович, всякий раз тревожить вас по пустякам...

—А что — тревожить! Звоните, и больше никому ничего не объясняйте! Мы с вами вдвоем будем решать.

Я взрываюсь. Только накануне он требовал от меня присматривать за бухгалтером. "Я скажу ей: пока я болею, все решает мой заместитель! И точка". Напоминаю о деньгах, которых недосчитался Спасский. О необходимости упорядочить зарплаты, ввести надлежащий контроль за продажей журналов. О "бесплатных" обедах...

— Прошу дать отчет по кассе, а мне толкуют про обеды!

— Я вам такого не говорила! — быстро реагирует Лиза.

— Зюзина говорила. В вашем присутствии.

— Вот с нее и спрашивайте! И вообще, Сергей Ананьевич работает у нас незаконно, на него даже приказа нет.

Новый анекдот. Однако Залыгин реагирует вполне серьезно и поворачивается ко мне:

— Вы что на это скажете? — со строгостью в голосе.

— Да что уж тут говорить. Если я два года работаю вашим заместителем без приказа, если бухгалтер все это время незаконно начисляла мне зарплату — вопросы надо задавать не мне.

Занятная подробность: все приказы по редакции хранятся в сейфе у Хреновой. В приемной — только неподписанные копии. Смешно и жутко одновременно. Захочет, чтобы не было этого (или любого другого) приказа, его и не будет; а Залыгина можно убедить в чем угодно.

— Дождитесь меня и будем работать, как прежде, — ласково уговаривает он Лизу. — Все пойдет по-старому.

— Не знаю, Сергей Павлович! — Она сокрушенно качает головой. — Не знаю...

Он садится за коротенькое письмо Розе Всеволодовне, которое хочет отправить с нами; она тем временем притулилась у книжной полки, листает том энциклопедии.

— Что вы там нашли? — дружелюбно шутит Залыгин, покончив с работой.

— Почему-то — ядовитые растения!

Вот последнее из той поездки, что ярко запомнилось. На обратном пути молчали. Лиза уже не спрашивала, "зачем мне это нужно". Думаю, ей все со мной было ясно.

Стоит добавить, что старый приказ о моем назначении действительно "пропал", и Залыгину пришлось восстанавливать его по сохранившейся у секретаря копии с номером...

Канитель с премиями имела неожиданное, почти фантастическое продолжение: деньги начислили всем, кроме... Спасского и Роднянской! Так явствовало из ведомости, которую мне дали на подпись. К первому в бухгалтерии относились известно как; вторую тоже отчего-то не жаловали. Окончательно выйдя из себя, я отказался подписывать бумаги и немедленно доложил о происшедшем Залыгину.

Вскоре звонит Хренова, оправдывается:

— Роднянская и Спасский в этом месяце были в отпуске!

— Ну и что? Мы же вознаграждаем по результатам работы за целый год! Вы сами потребовали дать всем и поровну!

— Я не имею права. В приказе написано: "по результатам за октябрь".

Только тут я оценил дальновидную мелочность старика, прежде совершенно мне непонятную. Должно быть, за долгую жизнь всевозможные пройдохи не раз обводили его вокруг пальца на таких пустяках.

— А вы почитайте внимательно, как там написано!

Справедливость была восстановлена. Впрочем, если Ирина Бенционовна и узнала от кого-нибудь, как я бился за ее кровные (сам я, разумеется, ей не рассказывал), то едва ли ее сердце оттаяло. Такое уж сердце.

БЕЗ ХОЗЯИНА

В мутном и мусорном потоке захлестнувших редакцию событий как-то присутствовали и отмечались и другие знакомые персонажи.

Сразу после инфаркта у Залыгина, когда его состояние вызывало большие опасения, взбудораженный Киреев стал часто наведываться ко мне и втянул-таки меня в откровенную беседу. С глазу на глаз я изложил ему ситуацию в журнале, как сам ее видел. Вот Василевский с его "теневым кабинетом" и амбициями, вот Хренова с сомнительной компанией; как минимум, две особых "группы интересов", две линии раскола, которые могут в дальнейшем опасно углубиться. Фактически я предложил ему союз, чтобы объединенными усилиями уберечь журнал от развала.

Скорее всего, он понял этот разговор лишь как признание с моей стороны его статуса "преемника" (склонный, подобно всем эгоцентричным людям, преувеличивать свое значение) и откликнулся в ту минуту с энтузиазмом. (Его ведь тоже, как и Кима, глубоко задевало положение бесправного "наемного работника", а Василевского они с Новиковой у себя в отделе даже прозвали "Наполеончиком".) Велел звонить ему домой в любое время дня и ночи — если мне вдруг позарез нужна будет его помощь, чтобы отвратить от журнала беду. Уж не знаю, как это он себе тогда представлял... Позже, более прагматично оценив ситуацию, стал демонстративно отдаляться от меня и все теснее сближаться как с Василевским, так и с Хреновой. В отношении немощного Залыгина и его установлений Киреев усвоил манеру беззлобной иронии, которая вполне примиряла его на том этапе почти со всеми.

Что касается редакторской работы, тут наше с ним взаимное непонимание, к сожалению, продолжало расти. Вот характерный пример "диалога глухих" — речь шла о рукописи известного актера и литератора В. Рецептера.

— Написано живо, артистично... — я.

— Язык бледный, невыразительный, — Киреев.

— Читается легко...

— Никого не заинтересует, слишком специальная тема.

От Солженицына (традиционно сохраняющего с "Новым миром" связь) поступает новая рукопись — короткие рассказы, "Крохотки". Печатать или не печатать — вопрос не стоит, все солженицынское сразу идет в набор, но тут Киреев приходит ко мне с инициативой:

— "Крохотки" в этот раз очень хороши. Не начать ли с них номер, а?

Как раз в те дни выходит статья Солженицына в "Общей газете". В ней — резкая отповедь правящему режиму, сохранившему, а в чем-то и усугубившему после выборной фантасмагории свои отрицательные черты. Я читаю по рукописи "Крохотки" и вижу, что в них по-иному выраженная, облеченная в художественное переживание, отстраненная от преходящих реалий, но — та же ясная всем боль сегодняшнего дня. Спешу порадовать Киреева:

— Вы правы, это будет достойное открытие номера. Во всех смыслах.

— И все-таки давайте еще пару дней подумаем.

Это уже он — мне!

А через пару дней:

— Василевский считает, что нам не следует политизировать журнал, и я с ним согласен. Не будем открывать Солженицыным!

Про себя я назвал этот феномен — "татарин во власти".

Мы с ним были, напомню, формально во всем приравненными друг к другу заместителями, хотя выполняли различные функции и несли разную ответственность: он — за отдел прозы, я — за весь журнал.

Когда стало ясно, что Залыгин слег надолго, я попросил Розу Всеволодовну (которая одна в те дни имела доступ к уху больного) осторожно посоветоваться с Сергеем Павловичем — не назначить ли ему на время болезни кого-то из нас (неважно, Киреева или меня) исполняющим обязанности главного? Во избежание мелочного раздрая, чтобы в текущих делах за кем-то оставалось решающее слово. Я почувствовал, как при этом нервно щелкнул и заработал ее сложный вычислительный аппарат. Прежде чем обращаться к слабому шефу, она должна была, конечно, сама иметь ответ. И через несколько дней как бы между прочим этот ответ был мне дан:

— А может, поживем, как есть? Не надо никаких назначений?

Говорила от себя, но я не сомневаюсь, что совет с Залыгиным состоялся.

— Может, и не надо.

Я действительно не знал, как лучше. Залыгин очень болезненно переживал любые покушения на свою власть, даже "на одре" (тут словечко Битова вполне уместно) не желая ни с кем ею делиться. Оттого и плодил равных в правах и бесправии заместителей. Когда-то он уволил добросовестного и опытного Григория Резниченко (предшественника Василевского в должности ответсека) только за то, что тот "начал выступать от имени журнала". Так сам Залыгин рассказывал мне эту историю. Речь шла о выездных конференциях и встречах сотрудников и авторов "Нового мира" с читателями. Активный Резниченко не раз был инициатором таких встреч и иногда проводил их, видимо, самостоятельно, без участия главного редактора. С тех пор Сергей Павлович невзлюбил всякую публичность, связанную с "Новым миром". Единственный раз он вынужденно уступил долю властных полномочий Филипчуку — и никогда не мог простить себе этого...

Теперь, когда приходила пора собирать редколлегию (обычно это делалось раз в месяц, для обсуждения вышедших номеров и попутного решения других накопившихся проблем), я спрашивал Киреева:

— Будете председательствовать?

— Нет уж, давайте вы!

Я занимал кресло во главе длинного стола (за которым, как любил в свое время напоминать Видрашку, сиживал еще Твардовский), Киреев демонстративно устраивался в дальнем конце напротив./p>

— Придвигайтесь ближе, здесь лучше слышно!

— Мне и тут хорошо!

В таких случаях раздавалось неприлично громкое хрюканье Василевского — вероятно, он изображал смех. Лицо у него при этом не выражало никаких эмоций и оставалось болезненно неподвижным.

— Не обращайте внимания, у Андрюши нервы не в порядке, он ведь долго лечился, — простодушно поясняла мне после Роза Всеволодовна.

Она каждый день подолгу разговаривала по телефону с Залыгиным, держала его в курсе всех маленьких редакционных происшествий. Спокойной оставаться не умела, считала тихие дни напрасно прожитыми, и потому каждый раз из пустяка раздувалась целая история. Вот одна из них, ее можно озаглавить "Грязное белье Кублановского".

Как я уже упоминал, Кублановский жил в Переделкине и часто ездил на работу в редакционной машине вместе с Залыгиным. Подвезти, доставить попутно туда-сюда какой-нибудь груз — проблемы для него не возникало. Но когда Залыгин слег, постоянное сообщение прервалось.

Готовились к церемонии вручения ежегодных журнальных премий, решили купить вина. Кублановский считался тонким ценителем напитков. И Роза Всеволодовна упросила его проехаться с шофером Ваней по магазинам — выбрать. А Кублановский к месту вспомнил, что на даче у него скопилось много нестираного белья, которое хорошо бы отвезти в Москву в прачечную, так что если у шофера туда ляжет путь...

— Господи, что же нам придумать? — живо откликается сердобольная секретарша (я был свидетелем сцены). — Вы ведь знаете, машина в Переделкино теперь почти не ходит, а бензин стоит так дорого... Придумаем, Юра, обязательно что-нибудь придумаем! Только чтобы это в последний раз, больше не копите так много!

— Слышали? — с возмущением спрашивает меня, когда Кублановский удаляется.

— М-да. Услуга за услугу, — говорю я довольно равнодушно. Машина обслуживала в основном Залыгина, в его отсутствие руководили шофером Роза Всеволодовна и хозяйственник Спасский, в их дела я старался не вмешиваться.

Как я догадываюсь, секретарше хотелось, чтобы я донес о происшедшем Залыгину и дал поступку Кублановского соответствующую оценку. Не дождалась. Пришлось действовать самой.

Через несколько дней она приболела. Звонит мне из дома, справляется о делах.

— Болейте себе спокойно, здесь все тихо! — легкомысленно заявляю я.

— Какое там тихо! Сергей Павлович отменил покупку вина! Запретил Василию Васильевичу давать Кублановскому машину! Я же ему пообещала — в каком я теперь положении?

— Не надо было впутывать в эти пустяки Сергея Павловича, — мягко укоряю ее.

— Вот и я говорю! Сделали бы тихо, Ваня бы отвез в прачечную сумки Кублановского, и все. А теперь Василий Васильевич уперся и не дает!

Иду к Спасскому:

— Что за история?

— Мне позвонил Сергей Павлович и категорически запретил давать машину Кублановскому. Кто-то ему накапал. А что я теперь могу? Не могу же я ослушаться Сергея Павловича?..

Уж не знаю, секретарша ли сеяла панику своими рассказами, или Залыгин сам в воображении себя растравлял, но только нервничал и переживал он по причине своего бездействия очень сильно, а это неизбежно вносило суматоху в редакционную жизнь. Однажды у кого-то возникла идея, чтобы главный редактор проводил редколлегии из Переделкина по селектору, присутствовал на них, так сказать, заочно. Засуетился Спасский, подключили к делу услужливого Коробейникова, куплен был аппарат, установлен... Не прижилось: Залыгин слышал плохо, по многу раз переспрашивал; говорить специально для него, его не видя, для всех было неловко. А вот иронии и шуток по поводу методов залыгинского руководства журналом прибавилось.

Возмущаться стал даже Чухонцев, всегда относившийся к Залыгину почтительно. Появляясь в редакции раз или два в неделю, ворчал:

— Ситуация становится просто неприличной. Об этом вся Москва говорит.

Обращался чаще к Розе Всеволодовне, "нашей пионервожатой", как звала ее помощница Чухонцева Марина Борщевская, иногда ко мне. Когда я спрашивал, что он предлагает, недовольно отмалчивался.

Тогда или чуть позже, не помню точно, Василевский зашел ко мне в кабинет, плотно затворил за собой дверь и сказал негромко:

— Сочинения Сергея Павловича для журнала — большая проблема.

Расчет был на солидарность: все знали, что к первым вариантам залыгинских рукописей у меня, как и у других редакторов, было немало претензий. Это входило в творческий процесс Сергея Павловича, планировалось им: показать кому-нибудь горячий черновой вариант, набить шишки и тут же снова засесть, все переделать по-своему, и еще раз, и еще... Никакой "проблемы" для журнала я в этом не видел. И в любом случае Василевскому не нравилось совсем не то, что иногда смущало в окончательной редакции меня.

(С уходом Залыгина из редакции его сочинения странным образом перестали быть для Василевского и компании "проблемой. Напротив, выпрашивали что угодно, только бы засветить имя Сергея Павловича на страницах журнала. И старик, воспользовавшись этим, пошутил: напечатал в "Новом мире" рассказ про то, как его ... травили в "Новом мире". Подробнее об этом можно прочесть в моей рецензии на рассказ Залыгина "После  инфаркта" ("Нева", 2000, N 1.)

— Вы хоть не говорите этого при Розе Всеволодовне! — Вот все, что я мог (вполне искренне) посоветовать Василевскому.

— Я знаю...

У той — новые хлопоты: Залыгин надиктовывает ей по телефону, она печатает на машинке, читает ему, вносит поправки, перепечатывает... В течение нескольких дней — в нервно-приподнятом настроении. Что-то готовится! На носу очередное заседание редколлегии, и в самый его день, за полчаса до общего сбора, Роза Всеволодовна меня огорошивает:

— В конце дадите мне слово, я зачитаю от имени Сергея Павловича его послание.

И зачитывает. В послании — о том, что за время болезни главного редактора, насколько ему стало известно, упала трудовая дисциплина, творческие сотрудники относятся к журналу спустя рукава, на работу ходят нерегулярно; есть такие, которые и журнала-то своего не читают; мне с Василевским упрек — не следим за порядком; давно пора повесить на дверях отделов таблички с указанием часов приема посетителей и т. п. Распустились, слишком хорошо и вольготно живем. Пора увольнять бездельников. Но ничего, скоро он, Залыгин, вернется на рабочее место, и тогда всем достанется на орехи.

Угроза вроде шутливая, да и сам тон послания по-стариковски мелочный и достаточно невинный, обнаруживает понятное желание просто напомнить о себе (можно подумать, что до болезни Залыгина тот же Чухонцев, например, появлялся на работе чаще или существовали когда-нибудь в редакции часы приема!), но слишком все неожиданно, и от этого как-то не по себе. Даже мне.

— Ну, все! — безапелляционно закончила чтение секретарша, прихлопнув листок ладошкой. — Расходимся!

— Это надо переварить, — возражаю я со своего председательского места.

Все будто этого и ждали.

— Когда заходит разговор о присутственных днях, журнал можно закрывать! — вскипает Чухонцев, это для него самое больное. — Сокращать надо обслугу, а не творческий состав!

— Кто-то на нас стучит! — Роднянская ...

Только остаемся с Розой Всеволодовной наедине — она на меня набрасывается:

— Вам же Сергей Павлович говорил, чтобы закончить сразу, без обсуждений!

— Во-первых, никто мне ничего не говорил. Хотя бы текст показали, тогда я постарался бы Залыгина кое от чего предостеречь. Во-вторых, лучше сразу выпустить пар, чем после по коридорам и углам будут нас склонять.

— Теперь они уверены, что я на них стучу!

Трудный и рискованный диалог с мучительным подбором эпитетов:

— Роза Всеволодовна, вы опытный...

— Что вы, Сережа, какой у меня опыт!

— ...аппаратный...

— Вот уж никогда!

— ...работник. И вы прекрасно видите, сколько сил у меня уходит на то, чтоы вести журнал. Пока мне это кое-как удается, но если все будут только мешать, гнуть свою линию, то я не поручусь, что Сергей Павлович не вернется к разбитому корыту...

— Сережа, он не вернется!

— Как?..

— Я ведь делаю все это, чтобы хоть как-то поднять ему настроение, создать для него видимость того, что он нами руководит. Сергей Павлович десяти шагов пройти не может! Он у себя даже во дворик не выходит, потому что ему потом по лестнице не подняться! Я говорила с его женой, Любовью Сергеевной. Он никогда больше не появится в редакции...

Снова и снова ее длинные беседы с ним по утрам по телефону. Думаю, он уже не представлял себе жизни без этих разговоров, они придавали ему необходимый заряд бодрости, служили своеобразным наркотиком. А она, когда случались у Залыгина дни полегче и он мог шутить, звенящим от радости голосом с его слов всем подряд пересказывала, как Сергей Павлович беседует дома со своим правнуком Данилой:

— Как кошка разговаривает?

— Мяу.

— А собачка?

— Гав-гав!

— Ну, а человек?

После паузы:

— Але-але...

Такой забавный!..

Еще история из тех дней. В свое время Роза Всеволодовна уговорила шефа не работать по пятницам. Дело в том, что редакторы по давней традиции имели так называемые "творческие" (или "библиотечные") дни, кое-кто даже два, а она — не имела.

Равно как и весь технический персонал. Залыгин же по пятницам никогда не приезжал, приходилось скучать в приемной в одиночестве. И хотя компьютерному цеху, корректорской, хозяйственному и всем другим отделам работы хватало (авторы, в конце концов, приходили), "руководство" постановило: в пятницу редакция на замке.

("Руководство" — так бесхитростный Спасский со всей серьезностью называл спайку Баннова — Залыгин, а острая на язычок Хренова подхватила и при каждом удобном случае передразнивала, интонацией изничтожая и Василия Васильевича, и само "руководство".)

Мое скептическое отношение к "нерабочим" пятницам Роза Всеволодовна знала, и это ее нервировало.

В те новогодние праздники — выходных много, а работы, как всегда, хватает, журнал-то выходит каждый месяц! — я, посоветовавшись с Василевским, предложил отдыхать 31 декабря, но зато две пятницы считать рабочими. Все приняли это как должное. Все, кроме, как ни странно, Розы Всеволодовны.

Вскоре после Нового года спрашивает:

— Вам Сергей Павлович не выговаривал за то, что мы не работали 31-го?

— За 31-е мы отработали две пятницы — до и после.

— Мне ли вам говорить, что мы и без того должны работать по пятницам, и если не работаем, то только потому, что я упросила Сергея Павловича . ..

— Но разве он не знает, что мы не работаем по пятницам? Или вы этого не знаете? А теперь вот отработали сразу две, за один предпраздничный день, от которого, как показывает практика, все равно мало толку.

— Сергей Павлович считает, что, если мы не работаем по пятницам, значит, нам просто нечего делать, надо выгнать лишних и работать все дни.

— Вот и я так считаю. А вы сопротивляетесь.

— Я сопротивляюсь?!.

Однажды Залыгин позвонил мне и с облегчением сказал, что скоро Хренова, видимо, покинет журнал. Обещала уйти к середине февраля. Жаль, конечно, она толковый бухгалтер, но никаких сил уже на нее не хватает...

Я не случайно во всех мелочах обрисовываю сложившуюся к тому времени обстановку. Всему этому даже название подобрать трудно. На самом деле так существовала в те годы вся страна, но не каждый имел возможность увидеть порядок своей жизни с изнанки, да еще так близко и отчетливо. Только в тогдашней атмосфере и могло случиться то, что скоро случилось.

В СЕРЕДИНЕ ФЕВРАЛЯ

Все-таки Залыгин в редакции появился. И как раз в середине, точнее, 19 февраля 1997 года. Эту дату я буду помнить до конца своих дней, почему — скоро станет ясно.

Из особо значимых эпизодов этому предшествовала поездка к нему бухгалтера Хреновой — уже без меня, в одиночку.

О том, что такая поездка готовится в строжайшей тайне, я узнал совершенно случайно от Розы Всеволодовны. И вслух выразил недоумение: что за секреты от меня, ответственного за все редакционные дела?

— Вы отвечаете только за то, что подписываете! — отрезала секретарша.

Накануне она сама тоже побывала у Залыгина (он опять попал в больницу). На все расспросы сдержанно отвечала, что свидание прошло чудесно, Сергею Павловичу теперь гораздо лучше и он рвется в бой...

(Лексикон тогдашнего окружения немощного Ельцина; секретарша использовала его без малейшей иронии и каких-либо аллюзий — это просто носилось в воздухе.)

А вот Лиза-бухгалтер 5 февраля привезла от Залыгина прямо-таки сенсационную новость: Яковлев нашел для журнала новую типографию с компьютерным набором, и через две недели Сергей Павлович приходит и увольняет всех сотрудников компьютерного цеха вместе с корректорами. Они больше не нужны!

И наборщицы, и корректоры — это все четвертый этаж, по соседству с бухгалтерией. Каждый день общие чаи (нередко с винцом), пересуды...

Роза Всеволодовна нежданной новостью крайне обеспокоена:

— Это правда?

Мои уверения, что собственный набор и "фирменная" новомирская корректура — это как раз то, чем я как профессиональный журналист по-настоящему дорожу, ее не убеждают. Старая машинистка Швабрина, подруга секретарши, обезумела до того, что в присутствии агрессивно настроенных напарниц учиняет мне допрос:

— Вы правда нас увольняете?

— Конечно, — пытаюсь отшучиваться. — Завтра же. А если серьезно, то ваши вопросы лучше задавать тем, кто придумывает и разносит сплетни.

После этого они мне вдогонку шлют гонца вниз и заявляют Розе Всеволодовне, что у них нет больше сил и они вот-вот взорвутся.

Заинтригованную Розу Всеволодовну общество вновь откомандировывает к Залыгину — узнавать подробности. Как обычно, с цветами и фруктами...

— Ну, как поговорили? Выяснили правду? — спрашиваю у нее шутя после визита (горькие шутки, конечно, да что остается делать?).

— Да мы ни о чем таком не разговаривали! Единственное, что его беспокоит, — это долгое нахождение журнала в производстве...

Крючок закинула. А я, простофиля, попался.

— Вы знаете, от чего это зависит. Надо вернуть нормальную рабочую неделю, сделать плотный график...

— Опять вы о пятницах! Ну что вам эти пятницы, если все и так всё успевают?

— Если все всё успевают, тогда просто не о чем говорить.

— Ну, вот. Опять вредничаете. Вы же знаете, как вас не любят. Ладно, не переживайте, вас жена любит!

Это был, видимо, такой юмор. Вообще-то, веселилась она в те дни немного, чаще выглядела озабоченной, а вскоре я начал заставать ее и вовсе удрученной.

Однажды призналась:

— Вы знаете, конечно, что мы с Сергеем Павловичем поссорились?

С печалью в голосе, но и с тем знакомым мне акварельным волнением на щеках, от которого того и жди подвоха.

— Что вы, Бог с вами! Да и откуда мне знать?

— Да, поссорились. Вы же слышите, как мы разговариваем по телефону! Сквозь зубы. Но мне так лучше: надоело выслушивать его бесконечные жалобы. Сам едва дышит, а все грозится: того уволю, этого уволю! Я говорю: да никого вы теперь не уволите! Из-за этого и поссорились...

В такую-то тревожную пору Залыгин ровно через две недели после встречи с Хреновой, как и обещал, впервые за много месяцев появился в редакции — с неопределенными, но, по слухам, зловещими планами.

Он не мог много ходить, тем более подниматься по лестнице. Шофер Ваня подвез его к самому крыльцу и под руку, с частыми остановками, кое-как довел до второго этажа. К его приезду уже собралась редколлегия.

Из того заседания я почему-то запомнил мало. Должно быть, прошло рядовое обсуждение номера, Залыгин слабым голосом произнес какие-то дежурные слова... Никаких внушений и резких заявлений с его стороны, никому ни одного упрека, атмосфера, можно сказать, елейная: подчиненные рады возвращению любимого начальника, он — долгожданной встрече с верными сотрудниками. Отдельно поговорить с ним о делах мне не удалось: он слишком устал. После заседания я проводил его, все так же бережно поддерживаемого шофером, до машины. На минуту задержались на открытом, со всех сторон просматриваемом пятачке двора, прощаясь. Вот эту минуту, многого мне, как я догадываюсь, впоследствии стоившую, почему-то хорошо запомнил. Смеркалось. Двор был завален грязным снегом и мусором. Здесь, прямо у подъезда "Нового мира", стояли помойные баки, их содержимое по многу дней не убиралось и вываливалось на площадку, распространяя кругом нестерпимую вонь. В баках копались бомжи. Это была головная боль Спасского: он постоянно хлопотал, чтобы перенести или хотя бы огородить помойку, но безуспешно... Картина двора у меня и сейчас перед глазами во всех подробностях.

Когда Залыгин уехал, я вернулся в редакцию, минут пятнадцать еще побыл в своем кабинете, оделся и вышел. Помнится, обогнал на лестнице Сарру Израилевну, деликатно меня пропустившую. Сумерки сгустились. Я снова оказался на пятачке, где только что прощался с Залыгиным, свернул направо и довольно быстрым шагом — торопясь поспеть на свою электричку — пустился по неровной обледенелой тропе через двор к метро мимо мусорных баков, беспорядочно громоздившихся вдоль стены...

Следующее, что помню — внезапный миг легкости и блаженства. Отсутствие времени. Затем, по мере возвращения сознания, — все более тяжелый дурман. Я понял, что лежу в неудобной позе, подвернув руку, на грязном утоптанном снегу, и постарался подняться. Это было нелегко: перед глазами плыло, земля кренилась и уходила из-под ног. С трудом удерживая равновесие, я стал озираться — нет ли свидетелей, не видал ли кто моего нечаянного позора, и увидел в проеме ворот спину быстро удаляющегося по направлению к метро человека в легкой дешевой куртке-дубленке, из тех, что носил чуть не каждый второй. Только тут до меня стало доходить, что на меня напали. Видимо, ударили сзади чем-то тяжелым в висок: по щеке стекала кровь. Поднеся к лицу руку, я увидел, что она вся в кровавых ссадинах. В другой руке ощутил, к своему изумлению, судорожно сжатый дипломат, который я не выпустил ни падая, ни после, вставая. Пальто вываляно в грязи; машинально сунул свободную руку в карман — нащупал там осколки раздробленного пластмассового брелка от ключей. Пинали ногами лежачего? К тяжелому чувству стыда примешивался нарастающий страх. Крикнуть не было сил, но мне и в голову не пришло кричать. Дверь редакции была совсем рядом, в каких-нибудь тридцати шагах, там еще оставались сотрудники, они могли помочь, вызвать милицию — но туда почему-то не влекло. Во-первых, казалось унизительным предстать в таком виде перед сослуживцами; во-вторых, давил безотчетный страх. Хотелось бежать отсюда как можно скорей на освещенную улицу, к людям, нырнуть в метро, добраться до дому ... Сделав, пошатываясь, несколько шагов к калитке, я ощутил, что мне чего-то не хватает. Но чего именно — понять не мог...

— Шапку-то забыл! — раздался гнусавый голос. За спиной стоял маленький грязный мужичонка, из тех, что ютятся возле помоек, с моей шапкой в руке.

Я взял, поблагодарил, нетвердо продолжил свой путь. Он следовал сзади, не отставая. Я постарался ускорить шаг. Кто поручится, что этот человек не заодно с напавшими на меня бандитами? Выйдя к подземному переходу, приостановился на лестнице почистить пальто. Появился новый страх: меня не пустят в метро, задержит милиция, станут разбираться. Весь в грязи, лицо разбито в кровь. Приложил к горящему виску носовой платок — тот сразу пропитался насквозь. Только бы доехать! Обработать раны, отлежаться, рассказать обо всем жене, собраться с мыслями...

— Дай хоть на сигареты, я тебе шапку сделал! — сказал настырный провожатый.

— Погоди, друг, видишь, какой я грязный? — пробормотал я, едва держась на ногах.

Навстречу попадалось все больше людей. У входа в метро мой спутник незаметно отстал.

Время спустя я, конечно, себя корил. Ведь это был важный свидетель. Надо было вернуться вместе с мужичонкой в редакцию (заманить его посулами, предложить деньги), вызвать милицию, врача... В таком состоянии я ведь мог и до дому не доехать.

Уж не помню как, но добрался. Поглядел в зеркало и понял, что скрыть такое от сослуживцев все равно не удастся, да и силы не хватит пойти завтра на работу, так что придется рассказать все, как было, и чем скорее, тем лучше.

(Хотя еще жег странный стыд, смешанный со страхом. Это чувство должно быть знакомо каждому. И особенно легко оно переносится каждым из нас на других. Бьют, убивают? Значит, за дело! Расчет преступников на безотчетный инстинктивный страх и стыд жертвы в подобных случаях — один из первейших, и он часто оправдывается. Иными словами, те, кто замыслил и осуществил нападение, как минимум, на 50 процентов могли быть уверены, что я промолчу.)

Позвонил, конечно, домой Розе Всеволодовне — кому же еще? Кстати, если б она была в редакции, когда все случилось, я бы, наверное, туда все-таки вернулся. Трудно судить задним числом, но теперь кажется, что спутанные и мутные мои мысли заработали бы в этом случае в правильном направлении. В минуту настоящей беды Баннова была человеком незаменимым, ее присутствие гарантировало искреннее участие и деятельную, умную заботу. К сожалению, в тот раз она покинула редакцию раньше меня...

Мой сбивчивый рассказ привел ее в ужас.

Буквально через пару минут раздался звонок Залыгина — он уже все знал от нее. В его голосе сквозила тревога, не объяснимая одним только состраданием...

Я провел жуткую ночь. Уснуть не давали нестерпимая головная боль и тошнота, но еще более — непрерывный поток мучительных предположений и догадок. Ясности не было ни в чем. Возможна случайность, элементарный разбой, но почему ничего не взяли, не обыскали карманы, не отняли дипломат? Маньяк-убийца — также маловероятно. Удар был страшным, но добивать меня, похоже, не собирались. Получается, караулили именно меня? Почему? Я не имел врагов. Никому ничего не задолжал. Вспоминалось какое-нибудь мелкое недоразумение из прошлой жизни, вспыхивала неприязнь к предполагаемому обидчику, какое-то время мусолилась; затем всплывала иная версия, как будто более основательная, новый персонаж, новая обида... Так всю ночь напролет. В числе подозреваемых, не скрою, появлялись в том тяжелом кошмаре и новомирские персонажи, но — не на первых, далеко не на первых ролях, где-то на заднем плане, и я всякий раз старался гнать прочь эти постыдные домыслы. Слишком уж вульгарно. Не то место, не те люди, чтобы так мстить — за какую-нибудь отвергнутую статью, за недоданную премию... Можно ли, вообще, быть руководителем, никого не обижая?

На другой день жена помогла мне добраться до работы. Следовало показаться врачу (ведомственная поликлиника — рядом с редакцией) и обратиться в милицию.

Выглядел я страшно: пол-лица почернело, глаз заплыл кровью. Сарра Израилевна при виде меня посетовала, что напрасно уступила мне дорогу на лестнице — уж лучше бы ей досталось. Одна из корректорш недоверчиво спросила, отчего это, если все и правда случилось у подъезда, я пренебрег помощью сослуживцев и не вернулся в редакцию? Киреев добродушно сообщил, что его в молодости тоже били и голова после такого болит долго. Бухгалтеры (зачем-то пришлось мне к ним зайти, что-то по их просьбе подписать) встретили с бестрепетными лицами, да от них и трудно было ждать иного. Коробейников туманно намекнул, что тут замешаны солнцевские, и все косил профессиональным глазом, пытаясь высмотреть, что я там понаписал для милиции...

— Будь это "гоп-стоп", тогда бы взяли кошелек и шапку, — решил следователь в отделении. — Значит, не "гоп-стоп".

Спросил, конечно, об отношениях на работе (дураку понятно, что самый близкий конец ведет туда), да что я мог сказать, кроме:

— Это все-таки "Новый мир"!..

Просвеченный рентгеном череп оказался, к счастью, цел, а насчет заплывшего, затекшего кровью глаза врачи обнадежили: отойдет.

Не помню уже, в тот ли вечер или на другой день (все было как в тумане) снова позвонил Залыгин. Справившись о здоровье, вдруг сказал:

— Видите, как у нас: я болею, теперь и вы больной...

— Надеюсь, ненадолго, Сергей Павлович!

— Так-то так... Я вот к чему: не передать ли денежные дела другому? Чтобы другой документы подписывал?..

— Конечно! — горячо поддержал я. — Давно пора. Поручите Спасскому, он сумеет навести порядок. Хренова, похоже, уходить не собирается, а мне с ней не сладить.

— Так нельзя, — задумчиво сказал Залыгин, словно отвечая на свои скрытые мысли. — Это может быть простая случайность.

— Что именно?

— Нападение на вас. Чья-то ошибка. Метили в другого, попали в вас. Так тоже бывает.

В ту минуту я не мог выстраивать мысли в надлежащем порядке. Позже осознал: столь поспешно воспользоваться несчастьем, чтобы отстранить меня от дел, передать контроль над бухгалтерией другому — это ведь не Залыгину в голову пришло! Ему-то я был как раз нужен.

Разговор с Розой Всеволодовной, состоявшийся после возвращения к работе, недели через две, мою запоздалую догадку подкрепил. Предложение Залыгина (а она, как ни странно, впервые узнала о нем от меня) привело ее в настоящий гнев.

— Не нашел ничего лучше, как говорить больному человеку гадости!

— Почему гадости? У меня гора с плеч, да и пользы от Спасского больше...

— Думаете, они ведут речь о Василии Васильевиче? Как же, держите карман!

Той весной у меня умер отец. Похороны состоялись далеко от Москвы, пришлось отпроситься с работы на неделю. Чуть не в самый день похорон — телефонный звонок, это Роза Всеволодовна отыскала меня в далеком городе, чтобы сообщить тревожно:

— Зюзина ходит по редакции и всем рассказывает, что зарплаты не будет из-за Яковлева. Некому подписать банковские документы. Возвращайтесь скорее!

Это переполнило чашу терпения. Вернувшись, я категорически заявил Залыгину, что за Спасским должно быть закреплено право финансовой подписи. Он отдал соответствующее распоряжение Хреновой.

Проходят дни. Как-то спрашиваю бухгалтера:

— Вы занимаетесь нотариальным оформлением подписи Спасского на банковских карточках?

— Дело в том, что я предлагала Сергею Павловичу другое ... Когда было нужно. Сейчас такая необходимость отпала.

— У вас, может быть, и отпала, а у редакции — нет. Вам все-таки придется выполнить распоряжение главного редактора.

Про себя еще сомневаюсь, достанет ли твердости у Залыгина, не даст ли, как бывало многократно, задний ход. Но он, появившись в очередной раз в редакции, неожиданно сам настаивает посвятить этой теме совещание. Собирает в кабинете меня, Хренову, Спасского, Киреева и Розу Всеволодовну — чтоб вела протокол, вот даже как!

Сергей Павлович был очень слаб. Теперь уже в буфет с Розой Всеволодовной он выходил, когда все до одного пообедают и разойдутся, — она специально за этим следила. За столом ухаживала за ним как за ребенком: резала ему в тарелке на мелкие кусочки мясо или сосиску, даже вытирала салфеткой рот... (Роза Всеволодовна с горечью передавала мне его жалобы: ему так плохо, он чувствует себя таким беспомощным, что каждый раз, засыпая, мечтает: хорошо бы не проснуться!)

За рабочим столом встретил нас в теплой зимней куртке — ему постоянно было холодно. В повестке дня два вопроса: о наведении порядка в денежном обороте и о подписи Спасского.

Я изложил свои соображения. По редакции гуляют неучтенные деньги. Это, конечно, бывает удобно при мелких хозяйственных расчетах за текущий ремонт и тому подобное, но это же открывает широкий простор злоупотреблениям, манипулированию сотрудниками, грязным слухам. Это опасно. При желании каждого из нас можно сделать без вины виноватым. Нужно полностью легализовать сдачу в аренду помещений:, заключить с "Каро" открытый договор. Никаких наличных расчетов, все деньги — только по документам и через кассу!

Спасский согласен немедленно взяться за разработку нового договора с "Каро". Но возражает Хренова:

— В этом случае нам не хватит на зарплату!

Хватит! По результатам каждого года Хренова показывает в отчете изрядную прибыль, которую всякий: раз предлагает раздать акционерам. Вот один ресурс: можно пожить и без дивидендов. Мы чуть не каждый месяц повышаем гонорары, обогнали по ставкам все другие журналы — другой ресурс. Пока никак не задействованы валютные доходы от зарубежной подписки. Не обязательно давать деньги на строительство храма Христа Спасителя, найдутся вкладчики и побогаче. (Было такое, захотелось Хреновой выступить в роли спонсора — и уломала-таки она тишком Залыгина отдать на богоугодное дело кругленькую сумму. Настаивала даже раздуть вокруг этого акта рекламную шумиху, но я воспротивился.) Да много источников, если покопаться. В конце концов, надо просто жить по средствам, и, если даже для этого придется сократить зарплаты — надо сокращать, они у нас не маленькие, как-нибудь перебьемся, и все сотрудники такое поймут. Если, конечно, не действовать враздрай, не стравливать людей, как у нас теперь принято.

— Может, не торопиться? — встревает Киреев. — В этом году обещают принять новый налоговый кодекс, подождем?

Он вообще в этом разговоре посторонний, от коммерческих забот всегда демонстративно уклоняется: ничего, мол, не понимаю, собственную декларацию заполнить не умею! — но тут Хренова за нежданную поддержку радостно ухватывается:

— Вот, верно сказал Руслан Тимофеевич, давайте подождем!

— Руслан Тимофеевич глядит со стороны, а кому-то за все это отвечать головой! — не сдерживаюсь я.

— Гм ... Сергей: Павлович у нас вроде бы того... Не подпадает по возрасту, — острит Хренова.

Залыгин подводит итог. Спасскому — заняться составлением нормального договора с "Каро". Хреновой — сделать полный обсчет по зарплатам и представить на рассмотрение. Говорит Розе Всеволодовне решительно:

— Записывайте!

Та в растерянности. Что писать? И можно ли вообще такое писать?

Второй вопрос: подпись Спасского на документах. Речь не идет о передаче в его ведение распорядительных функций, он сам этого не хочет. Но Залыгин, главный и единственный распорядитель, уже ничего не подписывает, отчего случаются неприятные казусы во время моих вынужденных отлучек: по болезни, например, или вот на похороны. К тому же основная часть финансовых бумаг касается как раз хозяйства Спасского, и будет куда надежнее, если он лично станет прослеживать их путь от начала до конца.

— Я не буду искать нотариуса! — беспомощно протестует Хренова.

Нотариуса беру на себя. Принято.

— И в понедельник принесите мне трудовую книжку! — неожиданно строго завершает разговор Залыгин, обращаясь к Хреновой. Это у них с Розой Всеволодовной старая тема: никак не могут заставить бухгалтера представить в редакцию, как положено, трудовую книжку. Очень это их почему-то беспокоит. Сколько раз просили сами, подсылали к ней и меня, и кадровика Спасского... Всем — отказ.

— Принесу, — убито кивает Лиза...

Заслуживает упоминания еще одно событие, сыгравшее важную роль в дальнейшем. 5 марта на общем собрании был принят новый устав АОЗТ "Редакция журнала "Новый мир”". Под приглядом Залыгина работали над ним Спасский с юристом Кривулиным, Костырко, иногда присоединялся к ним Василевский. Плодом их коллективных усилий стало, в частности, положение об избрании и освобождении главного редактора не собранием акционеров, а журналистским коллективом (штатными сотрудниками редакции). Правда, поскольку заявлялась "целесообразность совмещения должностей Главного редактора журнала и Генерального директора Общества", кандидатура эта подлежала последующему "одобрению" собранием акционеров, а если таковое не последует, журналистский коллектив обязан был предложить другую кандидатуру.

Проект устава предусматривал выборы главного редактора простым большинством голосов. На собрании против этого выступил Василевский, заявив, что такая норма открывает возможность для "сговора" (по его подсчетам, при благоприятных условиях для избрания редактора оказывалось достаточно пяти солидарно голосующих). Его поддержали почти все, я в том числе, и приняли другую норму: журналистский коллектив избирает главного редактора "большинством голосов двумя третями его состава".

Как именно голосовать — тайно или открыто, — устав не регламентировал...

Жизнь сложнее и неожиданнее, чем иногда кажется. Скоро произошло такое, что свело разрозненные и случайные, казалось бы, события в один страшный клубок.

ШАНТАЖ

Сразу после майских праздников (я выезжал на эти дни в деревню) мне позвонил Спасский. Сообщил: Сергей Павлович срочно вызывает к себе в Переделкино его, меня и Рафика Рустамовича Зелимханова.

Последний уже упоминался выше, но теперь настало время представить его подробнее.

В штатном расписании Зелимханов значился как юрист и получал небольшую зарплату, появляясь в редакции крайне редко, только по вызову Залыгина. Практически ни с кем больше не общался, разве что с Розой Всеволодовной, потому что дорога к Сергею Павловичу лежала через приемную. По рассказам, именно Зелимханов в свое время привел Филипчука и тем самым спас журнал от финансового краха. (Кто привел или навел на редакцию самого Зелимханова — о том предания молчат.)

Приезжал Зелимханов на длинном черном "кадиллаке". Входил в приемную в длинном черном кожаном пальто и черной шляпе, в темных очках. Рассказывал Розе Всеволодовне, что у него есть пистолет, а на ее бесхитростное "покажите!" снисходительно отвечал, что в редакцию "Нового мира" пистолета не берет, нет необходимости. Насчет основного места работы темнил, но, судя по отрывочным репликам Залыгина и той же Банновой, до меня доносившимся, он был советником по особо важным делам — то ли в Совете Федерации, то ли еще выше. Потому Залыгин и звал его в тяжелые минуты для совета: "Оч-чень сведущий!" В ни к чему не обязывающем трепе с Розой Всеволодовной Зелимханов подкреплял свою таинственную репутацию упоминаниями о недавних встречах то со Строевым, то с Николаем Ивановичем Рыжковым... Предпочитал называть испытанную, старую номенклатуру. А однажды произвел фурор, показав изданную где-то книжечку своих афоризмов, всю пересыпанную фотографиями: вот Зелимханов и правда почти разговаривает с Николаем Ивановичем (а может, с кем-то еще из давно примелькавшихся лиц, уже не помню, да это и не столь важно), вот он где-то сбоку от Руслана Имрановича (в те еще времена), а вот — на заднем плане — в одном кадре чуть ли не с самим Борисом Николаевичем!

Тут уж все сомнения, если у кого они и закрадывались, должны были сразу отпасть. Как-то телевидение приехало с утра снимать Залыгина — насколько помню, речь шла об экологии (это еще до инфаркта). Тут как тут Зелимханов; договорился быстренько с Розой Всеволодовной, что сядет в моем кабинете (меня как раз не было) и тоже что-нибудь скажет в камеру... Я, конечно, потом поворчал, выговорил Розе Всеволодовне за такое самоуправство. Но самое интересное случилось, когда чуть не вся редакция собралась в буфете у экрана телевизора поглядеть на выступление своего шефа (передача шла в рабочее время). Действительно, вот кратко говорит Залыгин, мелькает в титрах "академик". И вдруг — Зелимханов! Видом куда внушительней Залыгина! Вальяжно расселся за моим столом и вещает куда дольше! И тоже про экологию! А в титрах: "Ведущий сотрудник журнала "Новый мир", "академик". Оказывается, и тут не придерешься: существовала в числе мириад самозванных "академий" такая, которой он был "действительным членом"...

Василевскому бы, с его будущим "действительным членством", этот урок усвоить, да куда там! Пожалуй, глядел и завидовал. Учился жить.

Зелимханов и в журнале печатался — приносил главному редактору какие-то фразочки-шуточки, и все тут. И хотя в "Новом мире" подобный жанр выглядел, мягко говоря, экзотически, Залыгин не решался отказать. Сразу вызывал Василевского и поручал готовить рукопись непосредственно ему — меня, зная мою придирчивость и опасаясь неожиданностей, даже в известность не ставил. Так и шла в печать рукопись, мной не подписанная, и в журнале появлялось примерно следующее:

"Зависть, подлость, бессовестность и невоздержанность — разные дороги к одной бездонной пропасти".

"Некомпетентный человек, заняв должность, более подвержен коррупции, нежели профессионал".

"Муж имеет на свою жену не исключительное, а преимущественное право".

Наконец, крик души:

"Не всякая эпоха благоприятствует авантюризму. Недавно можно было сколотить разве что альпинистскую группу. А теперь — и фонд. И секту".

Полагаю, в минувшие полтора десятилетия жизненные пути многих читателей пересекались с загадочными личностями, чем-то похожими на Зелимханова...

Итак, мы втроем на даче у Залыгина.

— На нас наехали, — такими словами (буквально), произнесенными чуть не шепотом, встретил нас Сергей Павлович в гостиной на втором этаже.

И рассказал о том, что у него по ночам раздаются странные звонки: аноним с кавказским акцентом (притворным?) требует "отдать процент". Первый звонок был давно, чуть не в феврале (все тот же злосчастный февраль!).

Настроение Сергея Павловича передалось всем. Не могу ручаться за Зелимханова, но мы со Спасским сидели ошарашенные и подавленные.

— Легче всего заподозрить Коробейникова, — продолжал Сергей Павлович. — Но он мелкая сошка, заурядный стукач. За его спиной кто-то стоит. Кто хорошо знает наши финансовые дела. Кстати, теперь ясно, что нападение на вас... — Залыгин многозначительно повернулся ко мне, не договорив.

Это стало для меня вторым чудовищным ударом. До сих пор я даже себе не смел в этом признаться, глушил любые подозрения. Как с такими мыслями можно работать, каждый день встречаться с людьми? И вот дождался, что об этом вслух заговорили другие.

Звонки начались примерно в то же время. Значит, и меня-то били, возможно, в назидание Залыгину, чтобы был посговорчивее? Не потому ли он был тогда так напуган и прятал от меня какие-то догадки?..

— Я вам давно говорил, что бухгалтерию и завхоза надо гнать, — сказал Зелимханов. — Уже два раза говорил.

Стали думать, что можно предпринять. Зелимханов предложил назначить тем, кто звонит, встречу. Пусть приедут со своим бухгалтером. "Настоящие бандиты, солнцевские и другие, ходят с бухгалтерами". Пусть покажут свои расчеты и объяснят, какой, по их мнению, "процент" может дать им редакция. И опять:

— Когда меня зовут первые лица государства, я советую только один раз. Этого бывает достаточно.

Залыгин вслух размышляет: а может, откупиться от них, расстаться с частью денег? Сколько они запросят?..

Зелимханов: ни-ни!

— Коробейников на твое место метит! — подзадоривает Спасского.

— А что мне мое место? Я хоть сейчас готов отдать мое место!

— Ага, перетрусил! А ты не бойся.

Больше всего в этой истории мне стало жаль Залыгина. Они с женой, двое беспомощных больных стариков, живут на глухой даче, а тут — угрозы... Слишком уж контрастировала эта варварская, уличная, "бомжеская" ситуация с именем и положением старейшего писателя, с его небогатым, но уютным и тихим домиком. Да нельзя ли попросить, чтобы приставили круглосуточную охрану, хотя бы как к академику? Не сообщить ли о происходящем в милицию? По моим устаревшим представлениям, стоило Залыгину лишь позвонить, назвать себя...

От меня отмахнулись как от полоумного, первым — сам Залыгин.

Тогда я отважно предложил ему направлять всех, кто будет еще звонить, ко мне, сам при этом, честно говоря, содрогаясь: во-первых, уже битый, а во-вторых, ну какой из меня переговорщик с бандитами!

— Спасибо! — серьезно поблагодарил проницательный Сергей Павлович.

Открыл: у редакции действительно есть небольшой наличный резерв, собирали на черный день еще при Филипчуке. Тогда ведь каждые полгода казались последними, подписка стремительно падала, рубли дешевели. Думали: пусть хоть месяц-другой будет чем в трудную минуту журнал поддержать... И проблема в том, что солидная часть этих денег в валюте (названо было 10 тысяч долларов) положена в банк на личный счет Хреновой, Сергей Павлович сам ее об этом когда-то просил...

— Как вы могли! — все в один голос.

Посовещавшись, решили: надо подать знак. И для этого прежде всего добиться от Лизы возврата в редакцию хранящихся на ее счету 10 тысяч.

— А затем уже, может, и трудовую книжку потребовать, — не удержался Залыгин от озвучивания заветного своего желания. — А захочет уволиться — так увольняйся!

И еще один план у него был: напечатать в большой газете (предположительно — в "Труде") заметку, которую он набросал заранее и теперь дал всем по очереди прочесть. Вот этот набросок:

"Как живет нынче журнал "Новый мир"?

Чем дальше, тем хуже.

Сколько мы ни хлопотали через Министерство культуры, через Комитет по делам печати: приравняйте нас, хотя бы несколько старейших толстых журналов, к учреждениям культуры, это автоматически освободит нас от уплаты некоторых налогов... Нельзя! Не положено! А почему "нельзя - не положено"? Что, толстый традиционный журнал играет меньшую культурную роль в жизни страны, чем небольшой какой-нибудь театрик? Но... наплевать нам на традиции русского общества и государства: нельзя, и только!

В результате "Новый мир" от государства ничего не получает и даже спонсоров не имеет — живет за свой счет, платит налоги, часть тиража продает ниже себестоимости.

Зато рэкетиры считают нас богачами: "Отдайте нам процент, иначе хуже будет — убьем!"

Какие же мы богачи? За все время моей работы в журнале (11 лет) никто из нас не построил себе дома, никто не купил машины.

Мне 83 года, только что перенес тяжелейший инфаркт с осложнениями. Работаю последние дни, только чтобы сдать журнал в порядочные руки и в порядочном состоянии, а тут звонки в постель: "Отдайте процент, иначе очень плохо будет!"

Один мой заместитель уже был избит во дворе редакции.

Должно быть, осведомитель-наводчик рэкетиров плох: потолкался рядом с бухгалтерией, услышал кое-какие цифры — и только.

И государство нас защитить не может и не хочет.

Получается так: кроме новой демократической цензуры, появилась еще одна новая — "рэкетирская".

Ну, что же: пусть мир узнает о новой постановке издательского дела в России.

Главный редактор журнала "Новый мир", академик РАН Сергей Залыгин".

Все согласились, что подобная огласка хотя мало чем поможет, но и не повредит. Машинописный черновик с собственноручной правкой Сергей Павлович передал мне, попросил поправить еще, что сочту необходимым, затем дать Розе Всеволодовне перепечатать и — в газету.

— Кого-нибудь еще поставить в известность? — спросил я. — Киреева?

Подумал.

— Поставьте.

Вернувшись в редакцию, я пригласил к себе Киреева и коротко изложил все, что узнал от Залыгина. Показал черновик заметки. Затея с публикацией ему не слишком понравилась, особенно фраза о "бухгалтерии" и "кое-каких цифрах": получается, мы сами признаемся, что у вымогателей есть все основания рассчитывать на поживу!

Розе Всеволодовне, в свою очередь, не понравились отчего-то "звонки в постель". История со звонками была ей уже известна и потрясения не вызвала:

— Да это же давно началось, зачем он сейчас такой переполох поднял?

Точным чутьем она угадывала, возможно, что огласка только развяжет шантажистам руки и возбудит новые провокации.

В конце концов статья была перепечатана с учетом всех пожеланий, но так никуда и не пошла. Залыгин позвонил и попросил ее остановить — видимо, у него к тому времени уже состоялись консультации с Киреевым и Розой Всеволодовной.

В ближайшую среду он, как обычно, приехал в редакцию, вызвал Хренову и о чем-то долго разговаривал с ней наедине. Вышел из кабинета веселый; заглянул ко мне, потирая руки, даже хотел сесть за компьютер и впервые попробовать что-то набрать (до того никогда в жизни компьютером не пользовался), но — позвали обедать... Видимо, первая часть операции с Лизой прошла успешно.

Больше к тем деньгам Залыгин никогда в разговорах со мной не возвращался. На время словно подзабыли и о шантаже — стараниями ли Розы Всеволодовны, не желавшей будить дремлющего врага, или по воле Залыгина, который мог что-то скрывать даже от секретарши, чтобы ее не травмировать... Зато напоминание оказалось сокрушительным.

Но до этого случились некоторые события, также заслуживающие внимания.

В конце августа, после моего возвращения из отпуска, Залыгин (перед тем снова угодив в больницу и на работе какое-то время не появляясь) пригласил к себе на дачу меня и Киреева. Я вновь поставил вопрос о наведении порядка в финансовых делах. К тому времени Спасский уже имел право банковской подписи. Все остальное не сдвинулось с мертвой точки.

Киреев — за старое:

— Может, не торопиться? Вот примут налоговый кодекс ...

Больному Залыгину не хотелось ничего менять, позиция Киреева пришлась ему по душе.

— Разве нельзя оставить все, как есть? — не унимался Киреев, когда мы с ним садились уже в машину. — В других журналах вообще в долларах зарплату и гонорары платят! Все так живут!

— Можно, наверное. Нынче многое можно. Но для этого сначала надо, как минимум, не бить друг друга по головам и не звонить с угрозами.

Он, как всегда, не услышал — не захотел услышать?..

Вскоре в отделе прозы возникла проблема: как заплатить гонорар немецкому писателю Кристофу Рансмайру за опубликованный "Новым миром" перевод его романа "Болезнь Китахары"? Договор давно подписан, а платить по нему Лиза отказывается. Киреев наседает на меня; я, зная по опыту, что своевольную Хренову очень трудно заставить возиться с переводами за границу, переправляю его к ней: пусть договариваются. В конце концов, публикация эта — целиком инициатива Киреева, а Рансмайр — его любимый писатель...

Ничего не получается. Тупик.

Как только Залыгин появляется в редакции, предлагаю собраться для обсуждения этой проблемы у него.

Залыгин дает Хреновой прямое указание: обеспечить пересылку. Должны платить — значит, заплатим, и все дела.

Лиза набычилась, молчит.

Киреев:

— Я вот размышляю, какие у нас еще есть возможности. Можно, конечно, больше не печатать зарубежных авторов или ограничиться доконвенционными публикациями...

Хренова (с готовностью):

— Нет, зачем же. Нет, надо печатать. Надо решать вопрос.

Киреев:

— Нет, я пока сам с собой размышляю. Если пересыласть гонорары трудно, надо ли нам ставить самих себя в неловкое положение? Есть разные варианты, давайте подумаем, какой из них предпочтительнее.

Хренова:

— Нет, мы будем решать этот вопрос!

Через какой-нибудь час после этого обмена любезностями в присутствии Залыгина Киреев вновь приходит ко мне:

— Я сейчас от Лизы, она говорит, что пересылать все-таки очень сложно. Может быть, отказаться от пересылки и поступить иначе?..

— Отказывайтесь. Поступайте. — Мое терпение на исходе. Ведь только что специально собирались, как будто все решили, после того как Киреев несколько дней меня этим терзал!

— Вот я и размышляю, какие у нас еще есть возможности? Можно, в конце концов, забыть про эти деньги и ничего не платить. Но это, наверное, не самое разумное, и Лиза со мной согласна. Мне нравится, что она сама хочет найти выход...

Он прекрасно знал, что под договором, заключенным по его настойчивой просьбе, стоит моя подпись.

Еще одна веха, роковым образом ускорившая развязку, — довыборы в акционерное общество. После длительных пререканий между акционерами решено было (в основном, конечно, по инициативе Розы Всеволодовны, старавшейся везде загодя подстелить соломку) принимать в АОЗТ и новых сотрудников, но — тайным голосованием и не ранее чем через два с половиной года работы в редакции (некруглая цифра также явилась результатом компромисса). Требуемый стаж к тому времени, кроме меня и Спасского, накопили редактор прозы Бутов, кассир Зюзина, технические сотрудники Фрумкина, Колесникова и Шапиро (Киреев с Новиковой и Кублановский проработали меньше).

Залыгин поручает своему "заместителю по АОЗТ” Костырко под присмотром Спасского (надежный Василий Васильевич везде был подмогой) и Кривулина, реально действующего юриста, готовить собрание акционеров.

По-своему начал готовиться к нему весь четвертый этаж: с одной стороны — Хренова, с другой — Василевский. Интриговали в открытую. Костырко мотался от одного к другому, "утрясал".

Когда Костырко предложил мне написать заявление о приеме, я спросил:

— Что будет значить в данном случае голосование? Если это чистая формальность, если вы сумеете объяснить акционерам, что у них нет никакого права лишать других сотрудников того, что им самим досталось случайно и даром, — это одно. Если же таким путем кто-то собирается утверждать исключительные права "собственников" и сводить счеты с остальными, я в это не играю. Меня вполне устраивает мое теперешнее положение.

Костырко сердечно заверил, что не держит камня за пазухой и все пройдет по-товарищески.

Роза Всеволодовна и Спасский, видимо, предчувствовали иное. Настроение у них и у Залыгина было мрачноватое.

Собрание состоялось 18 сентября. Его объявили строго закрытым — не позвали ни Спасского, ни меня, никого из тех, кого принимали. Присутствовали, конечно, Залыгин с Банновой, Костырко, Хренова, Василевский, Зелимханов, Чухонцев, Борщевская, Швабрина и прочие акционеры: как работники редакции, так и давно ушедшие, ничего о новых сотрудниках не ведающие, но кем-то, как скоро выяснилось, соответствующим образом настроенные.

Первым после собрания в приемную ворвался Василевский. Торжествующее лицо его шло пятнами, в руках — большой конверт, который он стал суетливо заклеивать. Понурый Залыгин сразу скрылся в своем кабинете. Роза Всеволодовна растерянно наблюдала, как Василевский хозяйничает за ее столом, в каком-то оргиастическом восторге шлепая по своему конверту редакционной печатью раз, другой, третий, четвертый, пятый...

Под его бдительным надзором загадочное письмо заключили в залыгинский сейф. Только тогда Василевский победно удалился, сверкнув напоследок багровыми ушами.

— Андрюша был в счетной комиссии, — пояснила убитая Роза Всеволодовна. — Говорит, этот конверт теперь нельзя вскрывать до специального решения общего собрания... Там бюллетени. Спасский не прошел, Сарра Израилевна не прошла и... вы.

— Лихо! — вырвалось у меня. — Как раз те, кто мешает обворовывать редакцию.

Спрашиваю Спасского: как хоть голосовали-то? А квалифицированным большинством, тремя четвертями, как положено по уставу... Да где ж такую норму вычитали?! Смотрит на меня ошалело, листает устав, зовет юриста: в самом деле, нет такой нормы, и надо было — простым большинством! Оба, Спасский и Кривулин, готовили это собрание загодя, а последний по долгу службы даже присутствовал на нем (не будучи акционером) и по ходу давал консультации ...

Что делать с таким народом? А результаты уже похоронены в сейфе, в опечатанном конверте!

Заходит Костырко:

— Сережа, я не хочу, чтобы ты считал меня подлецом, который говорит одно, а за спиной делает другое, — прочувствованно произносит, прижав руку к сердцу.

— Пустяки, — успокаиваю. — Тебе я верю. Но там ошибка с подсчетом голосов! Надо бы исправить?

Меняется в лице. А когда юрист подтверждает, что решение принято незаконно, цедит в его сторону пренебрежительно:

— Это уже выходит по принципу "Чего изволите?"!

На другой день Костырко уезжал в отпуск в Крым. Собрать акционеров для пересчета голосов без него Залыгин не решился. Он был подавлен, чем-то напуган и на все аргументы отвечал: "Это будет неконституционно". Основательный Спасский полагал, что вначале нужно как-то выяснить расклад голосования: а вдруг мы и половины не набрали? Тогда незачем и огород городить. Роза Всеволодовна считала тех, кто голосовал, по ее мнению, против: Хренова, Василевский, Костырко...

— Костырко? Но ведь он только что божился ...

Отмахнулась и продолжала считать: Чухонцев, Борщевская... Она не верила уже никому. Даже своей наперснице Швабриной.

— Они же заранее все спланировали! Кто и не хотел голосовать против вас — заставили...

(Ларин и Роднянская по каким-то причинам на собрании отсутствовали. Последняя после прилюдно заявляла, что принятое решение было ошибкой и она бы проголосовала "за".)

Раздумавшись ночью после выборов над этой обидной и, как выяснилось, показательной акцией, я, едва дождавшись десяти утра (выходной!), позвонил Залыгину и мягко, но достаточно решительно сказал, что не хочу больше играть роль машинки для визирования финансовых документов. Бухгалтерия и раньше творила, что хотела, а уж теперь, познав вкус победы, окончательно распояшется. Лучше я останусь тем, кем и пришел в "Новый мир" — его, Залыгина, литературным заместителем.

— Вы согласны?

— Во всяком случае, буду в этом направлении действовать, — ответил сдержанно.

Роза Всеволодовна мою позицию одобрила. Спасский по понятным причинам расстроился: получалось, что теперь ставить подписи придется ему!

— А вы тоже откажитесь, ведь они и с вами по-хамски поступили, — советовала Роза Всеволодовна. — Пусть никто ничего не подписывает. Пару месяцев посидят без зарплаты, тогда, может, опомнятся...

Серьезно говорила или издевалась — не понять. Да она и сама, пожалуй, не чувствовала разницы: все эти дни — в крайнем возбуждении, близка к истерике. Однажды призналась мне:

— Наверное, впервые за все годы работы я нe могу просчитать, чем все кончится. Эта беспомощность сводила ее с ума.

Залыгин, появляясь в редакции, уединялся со Спасским. Затем приглашал к себе Хренову, после — меня. Начиналось бесконечное и почти безрезультатное перетягивание каната.

Спасский:

— Тут вот Сергей Ананьевич говорит, что он теперь вроде бы не очень хочет заниматься финансовыми делами . ..

Я:

— В нынешней ситуации я просто не имею на это морального права. Меня не приняли в акционерное общество. Отказали в доверии. Как я могу управлять собственностью людей, которые мне не доверяют?

Залыгин — Хреновой:

— Вы что думаете?

Хренова (сумрачно):

— Мне все равно, кто будет подписывать документы. Моя подпись вторая.

Залыгин — мне:

— Но вы до сих пор занимались, знаете вопрос.

Я:

— Сергей Павлович, я ваш литературный заместитель.

Залыгин:

— Мой литературный заместитель — Киреев.

Я:

— Киреев пришел на отдел прозы, занимается только им, и вы это хорошо знаете. А журналом в целом ведаю я.

Залыгин:

— Хорошо, если уж на то пошло, вы — первый мой заместитель и должны ведать всем!

Я:

— Пока что никто меня первым заместителем не назначал. Но дело не в этом. Я не могу заниматься делами, когда они изначально поставлены неправильно, а изменить что-либо мне не дают. Об этом я уже не раз говорил.

Залыгин (задиристо):

— Мало ли что вы говорили! Мы все вместе решаем, не один вы. Что неправильно?

Спасский (с интонацией ябедника):

— Сергей Ананьевич говорит, что ему вроде и наш договор аренды не нравится ...

Я:

— Месяца три назад мы здесь собрались по моей просьбе...

Спасский (слыша только себя):

— Вроде и договор наш не нравится... Я не против, давайте обсудим...

Хренова шикает на него в нетерпении. Ей уже интересно, что я еще выкину и чем все закончится.

Я:

— ...Собрались в более широком составе, с участием Киреева, и постановили легализовать отношения с арендаторами. Бухгалтеру было дано задание сделав обсчет для новых условий. Почему вы этого не сделали? — напрямую к Хреновой.

Та в растерянности:

— Здесь сидел Руслан Тимофеевич, я тогда сказала, что денег нам все равно не хватит, и он меня поддержал...

Я:

— Надо жить по средствам. А вы вместо этого выводите липовую прибыль и пытаетесь раздать редакционные деньги акционерам!

Хренова прикусывает язык. Залыгин — примирительно:

— Зачем предъявлять друг другу претензии, если мы работаем вместе ...

Я:

— Сергей Павлович, к вам у меня нет и не может быть никаких претензий. Но я не могу сотрудничать с бухгалтером, которая никому в редакции не подчиняется.

Залыгин:

— Да я знаю, я и не говорю... Ладно. Договоритесь как-нибудь между собой. (Это нам со Спасским.) А вы (Хреновой) принесите трудовую книжку!

Хренова (с потупленным взором, скрывая ухмылку):

— Принесу...

Потом Залыгин еще и еще раз беседовал со Спасским наедине. Потом по просьбе Спасского снова звал нас. Весь его слабый, немощный облик говорил: за что вы меня так мучаете?..

Спасский уже согласен подписывать документы, но все продолжает чего-то от Залыгина добиваться. Интересуется, кому будет подчиняться бухгалтер: только ли Залыгину или ему, Спасскому, тоже? Если и ему тоже, то он поставит дело одним порядком; если же только Сергею Павловичу как первому лицу, то Спасский согласен просто подписывать бумаги, но тогда нужно издать специальное распоряжение за подписью главного, снимающее с него ответственность...

Хренова:

— Я подчиняюсь одному Сергею Павловичу!

Залыгин спешит с ней согласиться. И только потом спрашивает у Спасского: а как положено? Тот мнется: ну, учитывая нашу особую ситуацию...

Что же вы никак не можете договориться, сетует Залыгин. Тогда подскажите, кем вас заменить? Если будут предложения, заменим. У вас троих, у всех, есть недостатки. Ладно бы сказали: не хочу работать, ухожу. Так ведь и этого нет! Тогда договаривайтесь...

Он ждет от нас чуда, спасения. Еще верит, что можно вернуть утраченный мир.

Однажды при мне заходит к главному юрист Кривулин, в своей ёрнической манере внушает Залыгину:

— По новому закону, Черномырдиным подписанному, бухгалтер ни за что не отвечает! Имейте в виду. Это при советской власти бухгалтера сажали в одну камеру с руководителем. Теперь не то. Старайтесь ничего не подписывать!

— Да мне уж и так... почти ничего не несут... — лепечет растерявшийся старик.

— Вот и хорошо, и не надо. Пускай подписывают Сергей Ананьевич, Василий Васильевич, а вы не подписывайте. То есть, конечно, — спохватывается, — Сергею Ананьевичу с Василием Васильевичем тоже не надо подписывать что попало. Пускай разбираются. А вы — совсем ничего!

Я чуть не за рукав вывожу увлекшегося Кривулина из кабинета. На пороге нас настигает голос Залыгина:

— Спасибо!

— Пожалуйста! — Юрист серьезно кланяется...

Спасский, выговорив условия, берется-таки за дело. Теперь чуть не каждый день в его кабинетике шум — это Зюзина, принеся что-нибудь на подпись из бухгалтерии, учиняет скандал. Хренова до Спасского не снисходит — он выслушивает ее насмешливые отповеди по телефону ... Василий Васильевич остается невозмутимым и непреклонным. Он при исполнении, это придает старому служаке уверенность...

Вечером 13 октября со Спасским происходит то же, что ранее со мной. После работы во дворике "Нового мира" на него внезапно нападают. Семидесятилетний старик оказывается ловчей и крепче меня, он упреждает первый удар, удерживается на ногах и дает отпор. Ему все-таки разбивают в кровь голову, рвут кожаную куртку. Преступник скрывается. Спасский возвращается в редакцию. Вызывают по горячим следам милицию, приезжает телевидение...

Обю всем этом я узнаю только на другой день от Розы Всеволодовны. "Показали сразу по двум каналам, разве вы не видели? Там и случай с вами упомянули". И еще: "Наша Сарра Израилевна сказала телевизионщикам все. Прямым текстом. Назвала все имена".

— Могу еще понять историю с Яковлевым, — рассуждает Костырко с Розой Всеволодовной, развалившись перед ней в кресле. — Учитывая характер и все такое. Но чтобы дважды и с разными людьми — это ва-аще!

То есть меня-то он давно "сдал" и по отношению ко мне любые меры считает заранее оправданными: "Если враг не сдается..." Спасского тоже почему-то терпеть не мог, мне же в этом и признавался. Но: зачем-де так демонстративно, зачем оставлять нарочитые следы? Нет, сам Костырко поступил бы иначе, создал иной сценарий...

Моя дверь в приемную распахнута, он прекрасно знает, что я его слышу.

(И в чем-то понимаю. В таких случаях малодушных мучает страх: а вдруг подумают на меня? Хочется заранее оправдаться. Хотя бы и таким путем: это не я, потому что я бы сделал умнее. А насчет "зачем" — ясно зачем: террор. У террористов своя испытанная тактика.)

Появляется Киреев с видом скучающего прохожего, поневоле ставшего свидетелем не слишком смешной уличной сценки.

— Готовьтесь, Руслан, теперь ваша очередь! — зловеще шутит Роза Всеволодовна.

Тот и ухом не ведет. В отношении себя, похоже, подобной перспективы никак не допускает...

К Спасскому (а он, с перемазанной зеленкой головой, уже на работе) приходит из районного отделения следователь — тот самый, что вел мое дело. Снимает показания, зовут и меня.

— Опросите ваших сотрудников, — говорит мне следователь, — не знают ли они такого человека (читает записанное со слов Спасского): "Возраст около 23 лет, рост 168—170, светловолосый, курносый, нос острый, черты лица мелкие..."

Звонит телефон. Спасский снимает трубку, она у него громкая, и мы все слышим отчетливый голос Залыгина:

— Василий Васильевич, следователь еще у вас? Вы ему сказали, что все это идет от бухгалтерии?

Спасский деликатно обрывает телефонный разговор. Мы ведь оба с ним молчим как шпионы. Сводим дело к простой случайности, самое большее — к какому-нибудь сумасшедшему автору журнала, бывают иногда такие. У нас нет иного выхода, потому что нет прямых улик. Хотя очень хочется, чтобы следователь сам додумался (это же задачка в два счета, для первоклассника!), чтобы кто-нибудь другой сгоряча брякнул, пусть хоть Сарра Израилевна, и в этом смысле даже нечаянный безумный звонок Залыгина меня втайне радует.

Робость. Боязнь оговорить невинных. Всегдашние интеллигентские сомнения. Но то — я, а что же Спасский? Может быть, сказывается еще и безнадежный опыт общения с милицией?

Следователь настораживается:

— Я слышал, как ваш начальник Сергей Павлович сказал по телефону, что ему угрожали. Вы что-то от меня скрываете?

Не дождавшись ответа, задает еще вопрос:

— Сергей Павлович — он примерно вашего возраста, такой же пожилой?

Обращается сразу к нам обоим. Мне 45, Спасскому за 70... Слава Богу, Сергея Павловича он так и не увидел.

После нападения на Спасского резко меняются отношения Залыгина с Хреновой. Он неделями не может с ней встретиться для решения самых неотложных дел. Всякий раз, когда Сергей Павлович в редакции, у Лизы "английские курсы" (когда-то он сам разрешил ей ходить на занятия в рабочее время). Домашний телефон Хренова отключила. Как-то Залыгину докладывают, что бухгалтер появилась у себя на четвертом этаже. В это время идет редколлегия, Роднянская произносит речь. Он трясущимися руками накручивает диск телефона, удачно соединяется и при всех начинает громко разговаривать с Лизой, забивая докладчицу.

— Может, я мешаю? — произносит, прервавшись, Роднянская с язвительным смирением.

Но Залыгину не до нее. Он упрашивает Хренову немного задержаться на работе и уделить ему хоть несколько минут. Лиза, видимо, отвечает, что как раз сейчас у нее начнутся английские курсы.

— Но один-то раз можно и опоздать! — бессильно протестует Залыгин.

Лиза что-то возражает. Он:

— Ах ты, черт!

Договаривается, когда ей можно позвонить домой:

— Так в десять я вам звоню!

После разговора у него долго трясутся руки...

— Попробовала бы она с Наровчатовым так поговорить! — кипит Роза Всеволодовна после редколлегии. — Или с Карповым!

— Что, Сергей Павлович не видался с ней с того самого дня, как напали на Спасского? — Мне любопытно.

— Не знаю! — стервенеет она. — Когда я пытаюсь теперь что-то у Залыгина выяснить, он отвечает: не скажу, чтобы вам крепче спалось.

Не было вернее способа нагнать на бедную Розу Всеволодовну бессонницу! Очень скоро она узнает, что Сергей Павлович вел себя по-мужски и что у него действительно были причины кое-что от своей помощницы скрывать. Когда в редакцию с почтой поступит анонимка и попадет прямо ей в руки и Залыгин вынужден будет признаться, что получает такие по домашнему адресу уже давно.

Не знаю, что там слали Залыгину. Я видел только эти два машинописных листка, ставшие впоследствии известными многим. Тогда же снял с них копию, благодаря чему могу теперь воспроизвести все, вплоть до орфографических ошибок:

"Сергей Павлович!

Мы требуем, чтобы вы в двухнедельный срок ушли в отставку. Вы развалили журнал. Вы настолько стары, что еле передвигаете ноги.

Если до 15 ноября вы не уволитесь, мы обратимся в прокуратуру России и разоблачим как злостного укрывателя доходов, получаемого от Кары за 1 этаж.

Получаемая коллективом зарплата и премии и производственные расходы журнала намного превышают доходы от подписки. И сразу видно, что журнал имеет побочные неофициальные доходы (черный нал), не облагаемые налогами. Это будет неопровержимым доказательством о том, сколько руководство получает от Каро. Это очень заинтересует и налоговую полицию.

Освободите, пока не поздно, место для более молодых и деятельных замов.

Направляем вам копию письма в прокуратуру, которую мы отправим 15 числа сего месяца".

На втором листе была та самая "копия":

"Копия

Генеральному прокурору России

Просим Вас расследовать незаконные действия главного редактора журнала "Новый мир" господина С. П. Залыгина. Он ловко с корыстью осуществляет руководство журналом со своей секретаршей Р. В. Банновой. А нас пытается контролировать. Получает незаконно деньги несколько сот миллионов от казино Каро, арендуемый весь 1 этаж. Налоги нам запрещает платить.

Как известно, сейчас органами прокуратуры возбудили уголовные дела в отношении ряда лиц от культуры за укрывательство доходов. Просим в это число включить и Залыгина С. П. При проверке мы засвидетельствуем все, что сдесь сообщаем.

Коллектив"

Роза Всеволодовна не раз потом говорила, что за строками этих посланий так и слышится отчетливый голосок Лизы Хреновой. Ее интонация.

ВЛАСТЬ В ГРЯЗИ

Спасский, поневоле войдя в роль, взялся за дело уверенными номенклатурными руками. Сам собрал и провел совещание (пригласив меня и Василевского) компьютерного отдела, наиболее скандального в редакции, находившегося под сильным влиянием бухгалтера. И когда взбалмошные женщины налетели на него с обычными претензиями к "начальству", резко осадил их, сказав всего-навсего:

— Ваше поведение на работе, каждой персонально, мы рассмотрим отдельно. Соберемся в ближайшее время.

И хотя он, как я уже говорил, в принципе, не отличал принтера от ксерокса и сильно путался в своих распоряжениях, касающихся производства журнала, все притихли. Потому что Спасский никогда не сомневался, что начальник должен начальствовать, а подчиненный — подчиняться. В этом было его решающее преимущество передо мной.

— А вы, поди-ка, злорадствуете? Пусть, мол, теперь с ним помучаются, пусть сравнят? — не упустила кольнуть меня Роза Всеволодовна.

Думаю, эту сочиненную в ее лукавой голове мысль она тут же довела до Залыгина, как всякое тешащее ее новоизобретение. Хотя на самом деле я Василию Васильевичу сочувствовал и от всей души желал ему успеха. Он ведь ни на что не претендовал. Просто он был человек старой выучки, честный бюрократ, не терпевший беспорядка и уверенный, что всякий распад можно и должно остановить административными мерами.

Отношения с арендаторами как будто налаживались. Спасский спешно заканчивал подготовку нового договора. Казалось, это лишит шантажистов почвы и позволит восстановить покой в редакции.

В начале ноября в приемной замелькал Зелимханов. Подолгу говорил с Залыгиным наедине, иногда куда-то вместе с ним ездил. Однажды засиделся у Сергея Павловича дольше обычного. Вылетев вдруг пулей, стремительно оделся и ушел, ни на кого не глядя и ни с кем не попрощавшись.

Залыгин не показывался.

— Не случилось ли чего с Сергеем Павловичем? — обеспокоился я.

Хмурая Роза Всеволодовна не шелохнулась, выдерживала паузу. Я даже не заметил, когда она проскользнула-таки в кабинет. Вышла — вконец расстроенная.

— Не хочу больше ни о чем говорить!

Чем-то крепко раздосадовал ее Залыгин, а чем — не знаю.

Существовали между "фигурантами", как принято говорить в определенной среде, некие отношения, о которых я старался не только не расспрашивать, но и не думать, чтоб ни на кого не грешить. Суть сводилась, видимо, все к тому же, о чем шла речь на майской встрече в Переделкине: изыскать защиту от напасти и сберечь для журнала какие-то деньги, скопленные на черный день. При этом в условиях нарастающей паники неизбежно совершались ошибки.

Но они, эти частные тайны, на самом деле ничего не значат, когда явлены характеры. Читатель, надеюсь, уже и без того знает, кто на что был способен, а как сказывались те или иные наклонности моих персонажей в конкретных житейских ситуациях — дело десятое.

Может показаться странным, но и в этих условиях отделы продолжали сдавать материалы, печатный станок исправно работал, журнал выходил в срок. Каждый машинально делал свое дело.

Киреев сдал в очередной номер нечто невероятно безграмотное и пошлое. Автора-дебютанта привела Лена Смирнова. Задерживаю своей властью рукопись, уже подписанную Киреевым и Василевским. Роза Всеволодовна, прознав про это, косится на меня с недоверием: тоже играю-де в какие-то свои игры.

— А вы сами почитайте! — предлагаю.

Читает, хохочет до слез. У нее за долгие годы глаз наметанный.

— Вам смех, а я что должен делать? Пускать в печать?..

Сама передает рукопись Залыгину. Зайдя к нему, застаю его за чтением.

— Ну, как?

— Киреев-то это видел? — наивно спрашивает он.

— Конечно. Подписал и сдал.

Киреев вызывается на ковер. Разговаривают наедине, но сразу от Залыгина Киреев проходит в распахнутую дверь моего кабинета.

— Что вам не понравилось-то?

— Да все. Такой серости в “Новом мире" еще не бывало. Неужели сами не видите?

— Так. Понятно, — яростно, с угрозой в голосе.

Пишет на имя Залыгина бумагу: если ваши взгляды на прозу больше совпадают со взглядами Яковлева, чем моими, прошу перевести меня на должность обозревателя, а его назначить заведующим отделом. Не упускает ввернуть, что Яковлев, мол, сложил с себя денежные заботы и делать ему теперь вроде как нечего...

Отдает почему-то не Залыгину, а в руки Розе Всеволодовне.

— Руслан! Не надо этого!..

Соглашается легко и забирает заявление назад. Это ж не всерьез, тут главное — сделать ход. Залыгин всяко теперь будет знать и ход этот обдумывать.

Роднянской, которая в связи с отклонением мной этого рассказа дежурно бурчит о "цензуре", говорю жестко: на месте Залыгина я, получив такую рукопись, немедленно бы уволил за профнепригодность всех, кто ее одобрил: Смирнову, Киреева и Василевского.

— Да вы почитайте, сами увидите.

— Не буду. Я заранее знаю, что она мне не понравится. Но это не играет роли!..

Никто уже не пытается блюсти внешние приличия, что-то скрывать, тратить силы на притворство. В этом больше нет нужды.

Коробейников, сама угодливость, взял отчего-то моду носить Розе Всеволодовне чай из буфета.

— Да не нужно мне чаю!

— Ну, почему?

Тон такой, что крепко задумаешься, отказываться ли.

А Хренова, в очередной раз не сойдясь во мнениях со Спасским, на весь коридор громко кричит ему вслед:

— Вы дурак, Василий Васильевич! Вы круглый дурак!..

Таков был фон редакционной жизни накануне злосчастной анонимки.

К чести Розы Всеволодовны, она не раскисла, но даже как будто собралась, стала строже и ответственнее, не отвлекалась больше на ерунду. До нее впервые, может быть, дошла вся серьезность и тяжкая двусмысленность ее положения — главного поверенного в запутанных делах сходящего со сцены Залыгина.

Сразу после прочтения была, конечно, в шоке.

— Что делать?..

— Не прятать. Показать всем. Как можно большему числу людей! — посоветовал я.

И произошло невероятное: без ведома Залыгина, даже не позвонив ему (в тот день в редакции его не было), пустила письмо по кругу.

Вскоре подошли возбужденные Киреев, Василевский, Костырко. В пустом кабинете главного редактора учинили стихийный совет.

Костырко раньше всего завел разговор об упомянутых в анонимке деньгах: сколько их да где лежат?

Я заявил, что Сергею Павловичу следовало бы немедленно создать своим приказом комиссию и передать все финансовые дела под общественный контроль — ради спасения репутации своей, всех нас и журнала в целом. Эта задача представлялась мне сейчас важнейшей, и усилия собравшихся я предлагал направить на ее решение — то есть на то, чтобы уломать Залыгина, что было, конечно, делом нелегким. Гласность лишила бы шантаж смысла. А затем можно бы заняться и выявлением шантажистов.

Речь Василевского приняла круто обвинительный уклон. В ответ на реплику Банновой, что нельзя спихивать всю ответственность за отношения с "Каро" на больного Залыгина, что с решением о сдаче в аренду первого этажа соглашались все и каждый с этого что-то имеет, он закричал:

— Не надо, Роза! Со мной лично Залыгин никогда не советовался! Это вы с ним решали!

Тут с Василевским случилась истерика (скорее всего, от страха, что так далеко зашел), он всхлипнул и кинулся прочь из комнаты.

Киреев молчал.

Роза Всеволодовна выдержала и этот удар.

Разгоряченная после бестолкового обсуждения, поделилась со мной наедине "женским" секретом:

— А все зависть! Как-то Хреновой долго не удавалось встретиться и поговорить с Сергеем Павловичем, и я пригласила ее к себе домой на день рождения, куда он тоже собирался приехать. И она позавидовала: что Залыгин пришел меня поздравлять, что чувствует себя как дома... Обстановке позавидовала — хотя не такая уж и роскошная у меня обстановка.

Объяснение было гениальным. Стоило помучиться в "Новом мире" три года, чтобы услышать такое!

Разбивают головы, пишут анонимки и доносы, запускают убийственные слухи, устраивают заговоры, перевернули с ног на голову всю редакцию — и все из-за чего? А вот из-за чего, оказывается!

— Но как Сергей Павлович ее терпит?

— Он тайно в нее влюблен. Когда-то в нее был влюблен и Филипчук. Правда же, она красивая?

Для меня в ту минуту не было никого прекраснее Розы Всеволодовны. (Хотя красоту Лизы Хреновой я, сказать честно, и в другие минуты не особенно замечал. Что-то в ней, несмотря на ее молодость и правильные черты лица, было от хищной птицы, отталкивающее.)

Анонимка пришла перед выходными. Всякая драматическая завязка выпадала отчего-то на конец недели, превращая дни вынужденного бездействия в сплошную муку.

Прошел слух, что в ближайшую среду Залыгин соберет редколлегию, чтобы заявить о своей отставке.

В понедельник с утра иду его отговаривать и успокаивать. Он:

— Ведь я давно хочу уходить, и совсем не из-за того. Но теперь они сделали все, чтобы я задержался.

— Молодец! — восхищаюсь я, обсуждая эти слова с Розой Всеволодовной.

Она относится к Залыгину более придирчиво: ему на все плевать, он из одного лишь писательского любопытства хочет собрать людей, чтобы посмотреть им в глаза. Так он ей сказал.

А мне — и это нравится.

Набрасываю текст заявления в поддержку Залыгина, которое намереваюсь зачитать на заседании и дать желающим на подпись. Ставлю в известность об этом Сергея Павловича, затем Баннову. Та задумывается. Обиняками дает мне понять, что такое заявление лучше бы дать озвучить народному любимцу Костырко. Чтобы не ссориться с ней, делаю вид, что не расслышал.

Во вторник напоминаю о предстоящем собрании Чухонцеву. Тот невнятно бормочет, что все это — лишнее, Сергей Павлович нездоров, ничего бы такого не надо... В данном контексте это может означать только одно: лучше бы Залыгину принять условия анонимного ультиматума и уйти в отставку.

В среду утром, еще до приезда Залыгина, в приемную врывается Костырко и говорит, что ничего не понимает: то собрание назначают, то отменяют... Он сам за то, чтобы созвать людей и разобраться. Выговаривает почему-то мне. Я отвечаю, что готовлюсь к собранию и об отмене впервые слышу.

Прошедшего к себе Залыгина первой навещает Роза Всеволодовна. Выйдя из кабинета, объявляет, что Сергей Павлович не хочет никакого собрания, а если оно все-таки состоится, то, скорее всего, без него. И что отсоветовала ему присутствовать на этом собрании будто бы Роднянская.

Я поднимаюсь в отдел критики к Роднянской и Костырко и говорю им, что мне осточертели закулисные игры, грязные сплетни по коридорам и нанятые кем-то бандиты за углом и что, если намеченное собрание с участием Залыгина по чьей-либо вине не состоится, я буду считать этого человека прямым пособником и укрывателем преступников.

— Про Андрея Василевского тоже кто-то слухи распускает, — зачем-то обиженно сообщает Роднянская. Бесстыжий взгляд в упор, укоряющая интонация.

Все-таки вынуждаю ее спуститься вместе со мной к Залыгину — просить провести заседание. А он и не возражает. Но вид несколько отсутствующий. (Роза Всеволодовна объясняет: плохо себя чувствует, много выпил лекарств...)

На редколлегии, однако, Залыгин говорит хорошо и печально. О том, что он за время своего правления сделал много ошибок, оказался плохим администратором, а финансистом и вовсе никудышным. Что все надеялся выправиться после инфаркта, начать полноценно работать, но тут пошло одно за другим: схватил воспаление легких, после еще одну простуду, а теперь вот эта история со звонками и анонимками. Что давно собрался уходить из журнала, оставалось только обговорить условия ухода, но анонимщики сделали все, чтобы он отложил свое решение. Ему важно одно: услышать от членов редколлегии их оценку происходящего.

Роза Всеволодовна вела, как всегда, протокол. У меня сохранилась его копия, цитирую фрагменты:

"С. П. Залыгин. Я собрал вас, чтобы услышать ваше мнение в связи с угрозами и анонимками в мой адрес. Я знаю, кто это делает, но у меня нет доказательств... Мое пребывание на посту главного редактора — дело нескольких месяцев. Думаю, творческий коллектив, если сочтет нужным, сможет продолжить сотрудничество со мной в удобной для всех форме. Может быть, я окажусь полезным редакции в качестве консультанта ...

И. Б. Роднянская. Я понимаю, среди присутствующих нет авторов этого письма. Но письмо написано кем-то из работающих в редакции, хорошо знающих финансовое положение журнала. Все происшедшее за этот год расцениваю как грубый шантаж и уголовные деяния. Нам непременно надо выявить этих людей и удалить из коллектива ... С такими людьми нельзя находиться в одном коллективе. Всем ясно, что они внутри редакции ...

С. П. Костырко. Меня удивила сама постановка вопроса. Как можно относиться к такой ситуации? Разумеется, мы возмущены.

О. Г. Чухонцев. Эта анонимка бросает тень не только на Залыгина, но и на всех нас. Кроме брезгливости, ничего не вызывает. Я работаю с Залыгиным десять лет, и для меня это очень важно. Вы, Сергей Павлович, не должны определять срок вашего ухода. На шантаж надо отвечать спокойствием и презрением. Это мы выразим в нашем решении. Ситуация достаточно трагична. Мы проработали с вами десять самых тяжелых, самых непредсказуемых лет.

Мы все свидетели того, что эта грязь существует внутри редакции...

С.П. Залыгин. Анонимка меня подкосила... Мне недолго осталось жить, смерть меня не пугает. Должен признаться, я многое сделал не так. Меня никогда не угнетала редакторская работа, но как администратор я слаб, как финансист — тем более. Я был бы признателен, если бы ваше решение было отражено соответствующим заявлением. Это могло бы нас несколько обезопасить".

Запись велась, к сожалению, не слишком подробно.

Услышав про какое-то заявление, которое к тому же Залыгин попросил дать каждому на подпись, Роднянская заволновалась:

— Кому мы будем писать это заявление?

Заголосили и другие. Кого будем осуждать? Разве у нас есть улики?

Залыгин снова жалобно, беспомощно просит о поддержке. На заготовленную мной бумагу он, похоже, уже не рассчитывает.

Когда я зачитываю заявление, все вздыхают с некоторым облегчением: так вот, оказывается, о чем разговор!..

"ЗАЯВЛЕНИЕ

журналистского коллектива журнала "Новый мир"

Мы, журналистский коллектив "Нового мира", выражаем возмущение фактами угроз, шантажа и другими преступными акциями, анонимно совершавшимися в течение этого года в отношении главного редактора и других сотрудников журнала.

Выходки анонимов, позволяющих себе выступать от имени "коллектива", наносят вред репутации журнала "Новый мир" и лично оскорбляют каждого из нас. Мы не хотим иметь ничего общего с этими лицами.

Мы подтверждаем свое доверие главному редактору журнала С. П. Залыгину и настоятельно просим его продолжать руководить журналом.

Предлагаем всем сотрудникам журнала "Новый мир" присоединиться к настоящему Заявлению.

12 ноября 1997 г".

Принимают единогласно. Потому что ничего такого особенного, никаких намеков, обвинений и требований в тексте не содержится.

Залыгин удовлетворен и тотчас покидает собрание. Вслед за ним расходятся остальные. Но меня придерживает Василевский. Ему не нравятся слова "шантаж" и "преступные". Это уголовно наказуемые деяния, говорит он, и мы обязаны сообщать о таком в органы. Во-первых, на редколлегии никаких таких обязанностей не лежит, возражаю я, это дело администрации; во-вторых, мы уже дважды официально обращались в милицию по поводу нападений (о чем он, Василевский, может, конечно, и не догадываться), но пока толку нет. А что такое "другие акции", да еще "анонимно совершавшиеся"? — не отстает Василевский. А трубой по голове из-за угла — вот это и есть другие, поясняю я, они же и анонимные. Да уж если трубой из-за угла, то какими они еще могут быть, скалит зубы Василевский; но пока никто еще не доказал, что между первым и вторым существует связь...

Заявление под угрозой; похоже, Василевскому (а значит, кое-кому еще) очень не хочется его подписывать, и они ищут любые предлоги. На помощь неожиданно приходит Роднянская: предлагает всего лишь заменить "преступные" на "хулиганские". Василевский, не найдя поддержки в своем главном эшелоне, нехотя отступается.

И все подписывают. Все, кто присутствовал на собрании, но также и отсутствовавшие, но причисленные к "журналистскому коллективу". (Это понятие из устава АОЗТ "Редакция журнала "Новый мир” еще не раз будет фигурировать на страницах хроники.)

Розе Всеволодовне приходит в голову (кого еще могла посетить такая светлая мысль?) поручить Коробейникову обойти с подписным листом остальных сотрудников.

Внимательно прочитав анонимку, Коробейников, как передавала мне Роза Всеволодовна, выразил крайнее изумление на лице.

— А вы об этом не знали, Павел Алексеевич?

— Как можно! — сказал Коробейников. — Ведь журнал только на Залыгине и держится.

И на другой день под заявлением уже стояли подписи и Хреновой, и Зюзиной, и всех наборщиц, и всех корректоров, и шофера с буфетчицей, и Сарры Израилевны, и самого Коробейникова... Всех-всех.

Залыгин продолжал вести себя так, будто ничего не произошло. Всякий раз, когда Роза Всеволодовна, или Спасский, или кто-то еще подступали к нему с серьезным разговором о бухгалтере, которая послала всех давно и далеко, он уже не спорил, не защищал Хренову, но говорил:

— Отложим до зарплаты.

Или:

— Давайте подождем, сейчас она проводит одну денежную операцию...

Больше всего он боялся, что приостановится процесс начисления и выдачи денег.

Пустячная текущая работа: сделать расчет цены журнала на предстоящий год для института "Открытое общество", который оплачивает библиотечную подписку. Эти дела продолжаю вести я, поэтому пишу бухгалтеру поручение. Никакой реакции. Запрашиваю еще и еще. Наконец со своим посыльным Коробейниковым Хренова передает мне с четвертого этажа записочку, где — ничем не мотивированный отказ.

Тут звонок Залыгина из дома: как там у нас дела? Докладываю: срочно нужен расчет цены, иначе мы лишимся выгодного партнерства.

— Сейчас я ей позвоню, но она не сделает.

После безуспешных, как и предполагалось, переговоров Залыгин снова звонит мне и на меня же нападает:

— Неужели нельзя как-то договориться? Я с нового года ухожу, вам с ней работать!

— Сергей Павлович, но с ней невозможно работать!

— Поэтому я и ухожу...

Когда ему в таких случаях резонно возражали, что не лучше ли избавиться от неуправляемого бухгалтера, он отвечал: "После меня делайте, что хотите. Я уж доработаю с ней".

— Ему важно сохранить за собой после ухода зарплату и машину, все время твердит о каких-то "условиях", — сердилась Роза Всеволодовна. — Наша судьба его совсем не интересует!

У нее были основания нервничать. После собрания травля усилилась. Каждый день приносил какую-нибудь неожиданность.

Как-то в конце рабочего дня в приемную врывается Роднянская и напористо, как обычно, настаивает на немедленной встрече с Залыгиным:

— Я хочу спросить, как его здоровье!

Залыгин у себя в кабинете, но уже собирается уезжать, спешно дочитывает или доделывает что-то. Объяснений Розы Всеволодовны на этот счет Роднянская слушать не желает и все повторяет загадочную фразу:

— Я хочу ему сказать: Сергей Павлович, в следующий раз четвертой буду я! Так нельзя, надо что-то делать! В следующий раз четвертой буду я!..

Роза Всеволодовна недоумевает, пытается что-то выяснить у нее, потом у Залыгина. Оказывается, позвонивший Залыгину в очередной раз аноним назвал ему... три фамилии анонимщиков. Кого именно, Залыгин не раскрывает.

— Я уверена, там были названы и мы с вами! — Это Роза Всеволодовна мне. — Теперь я поняла, почему Сергей Павлович в последние дни смотрит зверем!..

Рассказала, что ей тоже на днях позвонили вечером домой: молодой мужской голос потребовал сложить в мешок 30 тысяч долларов и выбросить за окно. Она подходит с трубкой к окну и отвечает:

— Приготовьтесь, сейчас выбрасываю!

Во дворе, конечно, никого нет.

Вскоре ей позвонили на работу и сказали, чтобы готовилась: сейчас приедут за деньгами. Она известила об этом меня и провела остаток дня в тревоге. А уходя домой (я еще оставался), горько пошутила:

— Ждите гостей!

А я и так жду чего угодно. Двор теперь пересекаю чуть не бегом, осматриваясь и сжимая в кармане газовый баллончик. В метро иногда делаю несколько лишних пересадок, чтобы оторваться от воображаемого "хвоста".

Звонить стали часто. Однажды я застал подобный разговор и подсказал Банновой не класть трубку. По другому телефону связался с отделением милиции (тем самым, которое нами уже дважды занималось), попросил выяснить номер телефона шантажиста. Мне сказали, что милиция не имеет такой возможности и мне следует обратиться на телефонную станцию. Позвонил туда: там посоветовали обращаться в милицию...

Роза Всеволодовна говорила, что всю жизнь ждала начальника, за которым чувствовала бы себя как за каменной стеной. Косолапов, Наровчатов, Карпов, теперь вот Залыгин... Не дождалась.

После новой, еще более раскованной по содержанию машинописной анонимки, в которой ниже подписи "Коллектив" стояли три бесформенные размашистые закорюки, Залыгин написал обо всем происходящем в ГУВД Москвы на имя тогдашнего начальника Куликова и попросил о помощи.

Тогда же он наконец собрался с духом и предложил Хреновой покинуть редакцию. Сергей Павлович сам рассказал мне об этом и пожаловался, что "не может сладить с девкой": она отказалась писать заявление об уходе и пригрозила, что за нее вступится коллектив.

АГОНИЯ

8 декабря 1997 года Залыгин приехал в редакцию и с помощью Розы Всеволодовны устроил в кабинете скромное застолье для сотрудников по случаю своего дня рождения (6-е приходилось на субботу).

Народ собрался почти как на похороны. В основном молчали: кто от расстройства, кто с затаенной неприязнью к имениннику. А Сергей Павлович все оглядывал собравшихся, волновался: Василевского-то не забыли позвать? А где корректоры? А почему Швабрина стоит, разве стульев не хватает?..

Не пригласил к столу только Коробейникова, вызывающе торчавшего в дверях, да про сотрудниц бухгалтерии не вспомнил.

Как раз накануне он взялся за Хренову с Зюзиной всерьез. Приказом от 3 декабря за упущения в работе объявил обеим выговоры. На заявлении Хреновой, попросившей разрешить ей приходить на работу к 14 часам "в связи с прохождением обучения на курсах на получение аттестата аудитора", написал прыгающей рукой: "Представьте справку с курсов: что Вы — их слушательница, с какого часа и по какой там занятия, по каким дням, в течение какого срока. Что курсы просят освобождать Вас в "НМ” на эти дни и часы. До получения такой справки Ваше отсутствие на работе будет рассматриваться как прогул"...

Чтобы немного отвлечь публику от тяжелых мыслей, Залыгин по всегдашней привычке рассказывал истории из своего прошлого. Студентами в общежитии жили — по семь человек в комнате — и никогда не ругались! Его, Залыгина, кровать стояла у двери, где выключатель. Народ чертит, к сессии готовится, но ровно в 11 вечера он привстает на кровати и — гасит свет. Все! Никто не возражал. И с женой за 57 лет совместной жизни ни разу не ссорились... В его, Залыгина, жизни вообще не было ничего плохого. Теперь, может, будет, к тому идет, а до сих пор — не было.

Вот эта фраза, что у него в жизни "не было ничего плохого", особенно восхитила Роднянскую, она не уставала ее потом повторять ...

Хренова проводила дни за компьютерными играми. Когда Спасский просил ее что-нибудь сделать по работе, отвечала, что все свои проблемы он будет решать уже с новым бухгалтером. А затем и вовсе ушла на больничный.

Тут-то и прибыли в "Новый мир" два офицера налоговой полиции и приступили к многодневной пристрастной проверке.

По редакции, прознавшей о письме Залыгина Куликову, немедленно пустили слух, что проверка эта как раз и явилась результатом собственной глупости Залыгина и его помощницы Банновой. И что пострадают от их инициативы в первую очередь сотрудники бухгалтерии, а затем, конечно, все остальные.

Версия была шита белыми нитками. Спасский с Кривулиным утверждали, будто есть в налоговой системе негласное правило: доносчик освобождается от ответственности. А одна из корректоров мне поведала, что как раз перед визитом полицейских к ней заявилась кассир Зюзина и потребовала признаться налоговикам в получении каких-то дополнительных сумм, кроме зарплаты по ведомости.

— Она что, за дуру меня принимает? — изумлялась корректорша. — Ведь меня же потом, непонятно с каких доходов, еще и налоги заставят платить!

(Через месяц эта честная женщина, квалифицированный и добросовестный работник, подала заявление "по собственному желанию". На мои расспросы о причинах, вынудивших ее пойти на такой шаг, упорно отмалчивалась.)

В компьютерном цехе Зюзину, однако, послушались.

А после произошла совсем невероятная история. Я знаю о ней со слов других и передаю так, как слышал.

У Спасского в сейфе хранились полторы тысячи долларов на расходы. Он возьми да и попроси Коробейникова: ко мне скоро зайдут с проверкой, возможно, захотят осмотреть сейф — спрячь эти деньги или вынеси их из редакции от греха! (Надо сказать, что Василий Васильевич, взявший Коробейникова на работу, все это время не давал его в обиду и, несмотря ни на что, благородно защищал даже перед Залыгиным.) Коробейников кладет доллары, не таясь, в верхний ящик своего стола, что в небольшой комнатке при входе в редакцию, и занимается текущими делами. Туда-сюда, по коридорам, по лестницам — у завхоза много хлопот, за ним разве уследишь! А тем временем являются, как и обещали, полицейские, но сразу почему-то не к Василию Васильевичу в кабинет, о чем была у них с ним договоренность, а — прямиком к столу Коробейникова: ну-ка, покажите, что у вас там в левом верхнем ящичке?..

Спасский берет вину на себя и объясняет, что деньги эти долго копил... на костюм. А Коробейникову дал, потому что завхоз понимает толк в костюмах и обещал подобрать то, что надо.

Василию Васильевичу почему-то не очень верят: видимо, он не производит впечатление человека, который покупает костюмы за полторы тысячи долларов.

Но самое замечательное, я бы сказал — великое, событие (с которым ничто другое из этой мрачной поры новомирской истории и рядом не поставишь) происходит на другой день. Роза Всеволодовна утром при встрече с Коробейниковым просто и буднично говорит ему:

— Павел Алексеевич, я еще никогда в жизни не видела таких подонков, как вы.

Наверное, Коробейников в ответ, как обычно, сказал:

— Ну, почему?..

Во всяком случае, предпочел шума не поднимать.

Залыгин, узнав обо всем (вероятно, от самой героини, да какое это имеет значение!), обрывает дома провод от страха за свою обожаемую помощницу: "Зачем вы это сделали? Что теперь с вами будет?.."

Роза Всеволодовна и сама уже не верит, что сделала, голос звенит и дрожит в ответ, и на глазах — слезы...

Сам Залыгин в дни нашествия налоговой полиции появился в редакции, кажется, всего один раз. Офицеры сразу к нему, но долго не задержались. Я услышал из своего кабинета слова одного из них, в дверях обращенные к Залыгину на прощание:

— Вам, конечно, давно пора на отдых...

Зато Розу Всеволодовну помучили изрядно. А она и не возражала, охотно поведала все, что знает, вплоть до покушений на меня и Спасского.

Появившись у меня, полицейские начали как раз с этого:

— Вы связываете нападение на вас с обстановкой в редакции?

— Не знаю. Это могло быть простым совпадением.

Они, кажется, рады ответу. Скандальный эпизод закрыт.

Рассказывают мне о долларах Спасского, о показаниях наборщиц, о том, что кассир Зюзина каждый месяц в одном и том же обменном пункте меняет некую сумму в валюте на рубли — видимо, чтобы доплачивать сотрудникам помимо ведомости?..

— Вы признаете эти факты?

— Как я могу признавать или не признавать то, о чем впервые слышу от вас.

— А вы сами отдавали подобные распоряжения? У вас есть для этого полномочия? — Молодые, напористые, наседают.

— Моя работа — редактировать журнал. У меня в кабинете нет ни сейфа, ни даже запертого шкафа: ничего, кроме рукописей. Что касается моих возможностей распоряжаться финансами, об этом можно судить хотя бы по моей зарплате. Она гораздо ниже зарплаты бухгалтера.

Сворачивают расспросы, произнеся невнятно, что их задача — собрать улики и завести дело, а в дальнейшем редакцией займутся следователи. Но на прощание отчего-то сердечно жмут мне руку.

А вскоре после них приходит с настоящим допросом Василевский.

— Слышал, в редакции нашли валюту?

— Мне известно об этом, вероятно, не больше вашего. Говорят, чудак Спасский попросил Коробейникова припрятать свои деньги, а тот...

— Ну, неважно, — обрывает с раздражением. — Нашли валюту.

— Не только это. Ваши подопечные на четвертом этаже...

— Да, я знаю. Девочки дали показания. Означает ли это, что нас будут штрафовать?

— Штрафовать! Нам грозят уголовным делом, Андрей. Они что, не ведают, что творят? Рассчитывают остаться в сторонке?

— Да. Я сейчас не про уголовные дела. Их, конечно же, будут возбуждать в установленном порядке против Иванова, Петрова и Сидорова. Я говорю о журнале в целом. Какова предусмотренная законом сумма штрафа? Выдержит ли бюджет редакции?

Впервые он с таким бесстыдством передо мной обнажался. Не скажу, что я был потрясен, но не сорваться и ответить в обычном тоне стоило мне больших усилий.

— А вы спросите у тех, кто всю эту кашу заварил. У них больше информации...

Весь мир валится, а тут Спасский корпит в своем кабинете над выравниванием зарплат! Карандашиком выставляет на ведомости проценты: кому убавить, кому прибавить... Большинству сохраняет прежнюю ставку, себе немного уменьшает (хотя и так была невелика), Хреновой и Зюзиной урезает солидно.

— Где это видано, чтобы главный бухгалтер столько получала? Ее ставка — на уровне заместителя. Даже не первого, второго.

Рассуждает уверенно и солидно, как привык в прежние времена.

— Сейчас мы соберемся, все замы, Хренову пригласим, утвердим наши предложения и направим Сергею Павловичу. Мы с ним договаривались, что он это подпишет. Если не передумает, конечно.

— Вы еще можете что-то обсуждать с Хреновой? — изумляюсь я. — И серьезно рассчитываете, что она одобрит уменьшение своей зарплаты? Да на каком вы свете, Василий Васильевич?

— Не знаю на каком, но все нужно делать, как положено: обсудить в полном составе руководства, дать предложения, а приказ, видимо, подпишет главный. Хотя вы как первый зам тоже можете это сделать.

Залыгин по телефону объявляет, что ложится в больницу, в редакции больше не появится. Его беспокоит одно — премия к Новому году. Роза Всеволодовна докладывает о разработанных по его указанию Спасским новых ставках. Он почему-то сердится, зовет к телефону Василия Васильевича. Все оставить, как есть! Будет так, как решила Лиза: просто дадим к Новому году по второму окладу, и все дела.

— Но у кого-то оклад, как у Лизы, слишком большой, а у кого-то незаслуженно маленький, мы как раз и пытались сделать, как надо. Вы же сами распорядились! — пытается возражать Спасский.

— Нет! И не устраивайте там никаких разборок!..

Через некоторое время Роза Всеволодовна звонит ему, чтобы уточнить: какой готовить приказ? А как Лиза скажет, такой и готовьте. И когда вы его подпишете? А он и не собирается подписывать. У него для этого есть заместители.

— Ваши заместители не станут подписывать такого приказа! — в сердцах бросает ему секретарша. Через дверь кричит мне: — Готовьтесь! Сейчас он будет звонить вам.

Звонок, однако, раздается не сразу — минут через десять. Хотя я уже несколько дней с Залыгиным не виделся и не разговаривал, начинает резко, без приветствий и предисловий:

— Подготовьте приказ: выдать по результатам года тринадцатую зарплату.

— Бухгалтерия не примет приказа за моей подписью...

— Примет! Я с ними уже договорился.

Так вот на что ушли десять минут!

— Не буду я подписывать такого приказа, Сергей Павлович. Не согласен я с ним.

— Тогда я вас уволю! — Чувствуется, что заготовил заранее.

— Увольняйте, если заслужил. Почему только вы не можете до сих пор уволить тех, кто вас гробит?

— Я ложусь в больницу! Вы все там, конечно, не верите моей болезни!

Бросив меня, уговаривает Спасского. Тот в конце концов соглашается, но с условием: рядом с подписью будут слова "по поручению С. П. Залыгина".

— Вы не возражаете, Сергей Павлович?

— Как хотите. Только в бухгалтерии будут смеяться...

Через несколько дней, уже находясь в больнице, Залыгин попросил секретаршу заготовить приказ за его подписью о назначении исполняющего обязанности главного редактора.

— Вас или Киреева, — нервно сказала мне Роза Всеволодовна. — Думайте!

Она считала, что это последний шанс. Можно уволить Коробейникова, утвердить рассчитанные Спасским новые ставки (после чего Хренова с Зюзиной, пожалуй, сами не захотят оставаться, а с ними исчезнет "вся эта грязь", наладить отношения с арендаторами (договор почему-то все еще пребывал в проекте) и зажить наконец спокойно...

Раздумывал я недолго. В приказ вписали Киреева.

Киреев принимать дела отказался.

Сразу после новогодних выходных Залыгин пригласил в больницу Киреева, Спасского и Хренову. Роза Всеволодовна с некоторым сарказмом передала мне со слов Залыгина, что побеседовали очень мило, больному навезли угощений, и только Спасский портил всем настроение. Оказывается, Василий Васильевич пытался говорить о делах (ради чего и собирались) и даже привез Залыгину на утверждение заранее согласованное с ним новое штатное расписание, в котором сокращалась должность завхоза Коробейникова. Наконец-то Спасский на это решился! Но теперь не подписал Залыгин.

Киреев в свою очередь с ухмылкой рассказывал, что Сергей Павлович пообещал уйти из журнала к 1 марта, во что он, Киреев, не очень верил. И еще: Хренова заявила Залыгину, что пенсионный фонд просит наградить кассира Зюзину за хорошую работу специальной премией в размере 300 рублей, — и, растроганный, Залыгин распорядился оповестить об этом в собственном журнале и во всех газетах, где только ни напечатают!

Так что беседа в больнице оказалась приятной во всех отношениях.

На этом гротескном фоне сущим пустяком выглядел эпизод, о котором поведала мне после некоторых колебаний Роза Всеволодовна. Узнав о моем разговоре с Киреевым, спросила задумчиво:

— Он вам сказал?.. Да нет, он хитрый, не скажет.

Оказалось, на встрече с Залыгиным всплывала еще одна тема: откуда все-таки свалилась эта проверка, кто донес? И Хренова, скромно потупив взор, сказала: неужели неясно, кто? Яковлев!

На начало января (а именно на 9-е число) выпадает рутинное по процедуре, но судьбоносное для журнала событие, к которому непосредственное отношение имели Спасский и руководимый им Кривулин. В тот день завершились их многомесячные хлопоты по перерегистрации "Нового мира" как средства информации в Роскомпечати. Если до того дня учредителем журнала был "трудовой коллектив редакции (то есть все, кто фактически работает в журнале), то в новых бумагах им почему-то оказалось АОЗТ "Редакция журнала "Новый мир". Ни меня, ни Киреева, ни Кублановского, ни других ведущих сотрудников, которые не были членами АОЗТ, об этом даже не поставили в известность. Никто из нас не передавал АОЗТ своих учредительских прав.

Как и в случаях с новым уставом и с выборами, Спасский искренне верил, что старается на благо журнала.

При встречах со мной он теперь отводил глаза и загадочно говорил, что решил пойти на мир с Хреновой и что "наши", по его новым данным, ни в чем не виноваты: тут действует "мафия".

К Коробейникову зачастили мордовороты устрашающего вида в камуфляже, он у всех на виду подолгу с ними секретничал. Роднянская прибегала с четвертого этажа скандалить:

— Я не могу работать, когда такие сидят под дверью! Администрация должна принять меры!

Кого-то из этих людей Коробейников водил на переговоры к Спасскому. После чего Василий Васильевич туманно сообщал, что проверять "Новый мир" не имели никакого права и что теперь, наоборот, крепко достанется тем, кто эту проверку затеял.

Раз объявился в редакции Зелимханов, по просьбе Залыгина наводивший справки "по своим каналам", и рассказал, что доносы в деле — Коробейникова.

А Коробейников тотчас распространил слух, что всю историю с анонимками и прочим затеял Рафик Рустамович, немало на этом поживившийся.

Ничего после таких ужасных обвинений не менялось. Расходились и спокойно продолжали заниматься каждый своими делами.

Залыгин, выписавшийся из больницы довольно скоро, по телефону подтвердил Кирееву, что уйдет 1 марта, "больничный уже не закроет", а Спасскому сказал, что "больше ничего подписывать не будет". Розе Всеволодовне же, уговаривавшей его не волноваться, ответил, что он и не волнуется; если бы он мог что-то изменить, тогда бы стоило, а так — что зря волноваться?..

Однако 28 января, ко всеобщему изумлению, прибыл в редакцию и провел заседание редколлегии.

Снова жаловался: собственно редакторская, литературная работа его не тяготит, он способен ее осилить, а вот финансовые дела журнала за те полтора-два года, что он болеет, оказались запущены. Просил подумать и подобрать ему надежного помощника по финансовой части... А лучше — сразу преемника. По его мнению, на пост главного редактора "Нового мира" имеют виды Игорь Виноградов, Наталья Иванова, кое-кто еще... Он все равно скоро уйдет и хочет договориться об одном: чтобы раза два в месяц была у него возможность пользоваться редакционной машиной для посещения поликлиники. Пусть эта его просьба будет вписана в протокол. Закончил речь неожиданно:

— Теперь решайте! А я ухожу. До свидания!

И в самом деле встал и медленно, с достоинством удалился.

Какое-то время все оставались в оцепенении.

Однако длилось оно недолго. Перечисленные Залыгиным имена вызвали бурю эмоций (видимо, для того он их и назвал, с его стороны это было чистой провокацией, потому что никто из упомянутых, насколько мне известно, приходить в "Новый мир" не собирался).

— Давайте прямо сейчас все по очереди заявим, что мы никого не хотим брать в редакцию со стороны! — первой опомнилась Роднянская. — Если мы этого не сделаем, уважаемые люди могут быть поставлены в неловкое положение!

Охотно поддержал ее Киреев, за ним и другие наперебой стали выкрикивать торжественные клятвы, боясь отстать...

Я вслух возмутился: что за детсадовская "демократия"? Как можно заранее ограничиваться узким кругом присутствующих? Разве у нас уже есть безоговорочный кандидат? Пусть участвуют в будущем конкурсе, если захотят, и Виноградов, и Иванова: в отличие от здесь сидящих, они уже состоявшиеся редакторы. Надо не отталкивать, а зазывать людей. Чем больше выбор, тем лучше для журнала... Но первоочередная наша забота — все-таки не выборы. Залыгин признался, что денежные дела запущены. О том, какая атмосфера в коллективе, никому говорить не надо, все и так знают. Ни один порядочный человек не согласится возглавить такую редакцию. До всяких выборов нам нужно самим разобраться в обстановке. Пригласить на заседание Хренову, Спасского, заслушать отчеты всех руководителей, не исключая, разумеется, и меня...

— Всем это знать ни к чему! — категорично заявил вдруг Василевский. — В финансовые вопросы должны быть посвящены два-три человека. При передаче дел.

У него было уже свое на уме.

Надумали сочинить послание к Залыгину: о том, что, пока он находится у власти, ни о какой передаче части полномочий и ответственности другому лицу не может быть и речи. Фактически — призвали его к незамедлительной отставке. С обещанием "приемлемых условий". (Василевский и тут не упустил вмешаться, заявив, что условия, приемлемые для Залыгина, могут оказаться неприемлемыми для... Как сказать, для кого? Запнулся, боясь проговориться, и возражение замяли.) Долго спорили, как эту бумагу начать: "глубокоуважаемый", просто "уважаемый или даже "дорогой"? Наконец решили, что "дорогой" в данном контексте будет звучать несколько издевательски ...

Из отрывочных впечатлений тех дней:

Новикова оживленно обсуждает с Василевским новинки видеопроката, обменивается с ним принесенными из дома кассетами. Последний, в полном соответствии со своей нетрадиционной эстетической ориентацией, увлекся американскими фильмами ужасов.

Спасский в своем кабинете нудно и запутанно объясняет мне, почему не получилось заключить договор с арендаторами. Говорит о большой проделанной работе и о том, что будущий преемник Залыгина когда-нибудь это поймет и испытает чувство глубокой. благодарности. Чтобы не обидеть, иногда соглашаюсь с ним: "Да... Да..." — хотя меня во время этого долгого разговора клонит в сон. Спасский иногда на полуфразе прикрывает глаза и тоже как будто задремывает. Исчерпав тему, выходим вместе из кабинета и застаем у самой. двери Коробейникова. Тот, крадучись, ныряет в раскрытую дверь уборной, склоняется над умывальником, широкая лысина его багровеет.

— Ну что, шеф! — устало обращается к нему Спасский.

Удаляясь по коридору, слышу следующую фразу:

— Ну что, шеф бухгалтерии!..

В буфете Василевский подсаживается к Хреновой (та снизошла-таки до общих обедов, начала иногда спускаться, чтобы быть поближе к народу). Нечаянно берутся за одну салфетку, поднимают друг на друга глаза — и расцветают счастливыми улыбками, как молодожены...

После очередной нервной "разборки" сижу один в своем кабинете, машинально рисую мягким карандашом на бумаге. Какая прекрасная вещь — карандаш! Как много на свете прекрасных, увлекательных вещей! И на что только я потратил последние годы?

Из-под карандаша выходит худая трясущаяся собачка с больными глазами...

Через несколько дней я слягу в больницу с тяжелым обострением язвы. При обследовании найдут еще целый букет неведомых мне до той поры заболеваний. Накануне госпитализации притащусь в редакцию закончить неотложные дела — и узнаю от Розы Всеволодовны, что Залыгин хочет что-то сказать мне на прощание.

Он встретит меня в кабинете подчеркнуто уважительно, как гостя, выйдя из-за своего стола и сев на равных, лицом к лицу. Так встречал только в самый первый день, когда принимал на работу. Скажет виновато:

— Я на самом деле ухожу, у меня нет больше сил. Сейчас вот заехал ненадолго, посидел здесь, а вернусь домой — буду несколько дней лежать пластом...

— Ну, тогда на журнале можно ставить крест.

— Да-а... И ведь все не так плохо, денег-то хватает... И Киреев отказывается принимать дела. Не знаю, насколько это серьезно.

— Трудно сказать. Может быть, не хочет выказывать торопливость. Вы же еще не ушли.

— Да-а... К вам у меня претензий нет, вы работали хорошо. То, что с бухгалтерией отказались сотрудничать, — ну, что ж...

— Так с ними нельзя работать!

— Вы правы, с ними нельзя работать. Но без меня они вас отсюда выживут?!

То ли спросит, то ли предупредит о неизбежном.

— Выживут, Сергей Павлович, — обреченно соглашусь я.

"КОЛЛЕКТИВ" КАК ОН ЕСТЬ

Решение уйти было наконец принято Залыгиным окончательно и бесповоротно после того, как Василевский публично объявил: в апреле истекают полномочия президента АОЗТ и главного редактора, выбранного в 1993 году на пять лет.

Залыгин все звонил Розе Всеволодовне и все по привычке сетовал: не знает, мол, что делать с журналом! И она, однажды не выдержав, объяснила ему, что говорить больше не о чем, и — сама первая написала заявление об уходе.

Об этом и о многом другом я узнал лишь месяц спустя, когда больничный срок мой подходил к концу.

С неделю отлежавшись, по слову Залыгина, пластом, я принялся понемногу работать на больничной койке над статьей для отдела критики. Предыдущая моя большая статья об Ингмаре Бергмане (позже напечатанная в № 4 за 1998 год) была встречена Роднянской с большим воодушевлением. Вынесение непривычного для меня вердикта Ирина Бенционовна обставила торжественно, пригласила Костырко и вынудила его пусть нехотя, но подтверждать кивками головы каждое слово:

— Мы с Сережей считаем, что удача должна быть названа удачей, несмотря ни на что.

Несмотря на присутствие многозначительного "несмотря", это могло значить серьезное потепление в наших отношениях. Больница действовала умиротворяюще; принявшись за работу, я снова начинал верить в возможность сотрудничества...

А когда, набравшись сил, впервые позвонил кому-то из редакции, то услышал: Спасский уже уволился, Залыгина уговорили задержаться до 15 марта, чтобы было кому подписывать документы, Баннова уходит вместе с ним, а на 4 марта назначены выборы нового главного, которым станет Василевский.

Именно так все и говорилось. Звоню, например, Кублановскому, спрашиваю: вы правда Василевского хотите выбрать? А он:

— Вы оторвались от жизни, ничего не знаете. Вся Москва уже говорит о том, что редактором будет Василевский. Вчера я ехал в одной машине с Аллой Латыниной, и она считает это дело решенным.

— Да разве Латынина будет голосовать, разве не мы с вами?!.

От Розы Всеволодовны узнаю еще одну пикантную подробность: Киреев, до последнего момента на уговоры Залыгина отвечавший отказом, тоже вдруг решил попытать счастья, выставляет свою кандидатуру на выборах.

— Вчера Андрюша заходит, рассказывает мне об этом — у самого аж губенки от обиды трясутся!..

Что ж, на Василевского это было похоже. Чем-то он напоминал донельзя набалованного малыша: мог бесконечно пакостить, но крайне изумлялся и сердился, когда на его "шалости" однажды отвечали шлепком.

Еще мне поведали, что Зюзина злорадно шипела Сарре Израилевне: вот пройдут выборы — первым делом уволим Яковлева! После чего старуха кинулась, конечно, жаловаться Розе Всеволодовне, та с гневом рассказала про этот случай Кирееву, а Киреев будто бы спокойно возразил:

— И что? Василевский то же самое говорит!

— Значит, вы тоже считаете нормальным положение, когда кассир увольняет заместителя главного редактора?!.

Был у Банновой разговор и с Костырко, которому она с иронией предсказала, что теперь, под бандитами, журнал расцветет, на что тот отреагировал вполне серьезно:

— Конечно, по крайней мере, "крышу" искать не надо!

Все это, повторяю, я узнавал в пересказе, иногда двойном, поэтому за точность не ручаюсь.

4 марта я пришел на собрание журналистского коллектива прямо из больницы. Подключили по селекторной связи Залыгина. Провели "тайное" выдвижение: каждый написал на бумажке, кого хотел бы видеть среди кандидатов, затем составили общий список. Пожелание Залыгина раздалось из динамика: Киреев! Его несколько раз переспросили, не назовет ли кого еще.

— Нет. Только Киреева!

Я вписал самого Залыгина. В конце концов в списке оказались почти все: Залыгин, Киреев, я, Василевский, Чухонцев, Роднянская, Кублановский... Киреев даже посетовал, что обошли такого заслуженного товарища, как Сережа Костырко.

Залыгин, когда Роза Всеволодовна донесла до него через помехи суть процедуры, от выдвижения отказался. Роднянская с Кублановским также взяли самоотводы. (Чухонцев — его на том собрании не было — сделает это через неделю, объяснив, что "надо дать дорогу молодым".)

Киреев сказал, что у него уже написана программа и он хотел бы обсудить ее прямо сейчас.

Василевский с дрожью в голосе, но весьма ядовито возразил, что его, Василевского, только что выдвинули, поэтому он не успел так быстро сочинить программу и просит отложить все обсуждения до следующего раза, через неделю.

— А я вот хочу сейчас, — настаивал Киреев.

Заранее размноженный текст был роздан. Вот он:

" 1. Считаю приоритетным направлением работы главного редактора в нынешней ситуации — проблемы жизнеобеспечения редакции.

а) Безотлагательное решение вопроса с помещением.

б) Поиск спонсоров, возможно, разовых, на крупную публикацию, годовые премии, на отдельный номер.

в) Работа с регионами в период подписной кампании.

2. Журнал вряд ли нуждается в стратегическом изменении нынешнего курса, но необходимы оперативные корректировки, для чего каждую третью среду месяца проводить заседание редколлегии, на которой будет обсуждаться вышедший номер, а также номер, который сдается. Обсуждение спорных материалов последнего.

3. Годовой мораторий на кадровые перестановки, за исключением перевода А. В. Василевского (в случае его согласия) на должность заместителя главного редактора.

4. Хотя избрание согласно устава (так в оригинале. — С. Я.) осуществляется на пять лет, не позднее 20 марта 1999 года слагаю с себя обязанности главного редактора, дабы провести новые выборы.

Р. КИРЕЕВ Март 1998 г."

Главным был, конечно, пункт 3, на который в тревожную и смутную пору перемен должны были купиться многие. Обещание добровольно уйти через год тоже чего-то стоило. Что касается амбиций главного соперника — они ублажались персонально.

— Если, конечно, Андрей Витальевич согласен, — повторил Киреев вслух, комментируя свой проект.

— А если Андрей Витальевич не согласен? — срывающимся голосом выкрикнул Василевский.

— Пусть выскажутся все. Я хочу знать реакцию, — продолжал настаивать Киреев. Но высказываться никто не торопился. Партия Василевского насупленно молчала. Новикова и кто-то еще, кто мог бы поддержать Киреева, выжидали.

Я попросил слова.

Начал с того, что меня радует уже сам факт альтернативных выборов. Я ждал худшего. Было бы еще лучше, если бы выдвигаемые не торопились брать самоотвод, а список расширился за счет достойных кандидатов со стороны.

Что касается программы Киреева — в ней есть интересные позиции, она заслуживает внимания наряду с другими.

Но прежде, сказал я, хотелось бы напомнить присутствующим о другом. Как раз минул год с того дня, когда на меня было совершено нападение и я лежал во дворе "Нового мира" без сознания. В течение всего этого года кто-то изводил звонками, письмами, угрозами главного редактора журнала, больного старого человека. С полгода назад зверски избили в том же дворе нашего сотрудника Спасского. Мы все знаем, что преступники где-то рядом, работают в одном с нами коллективе. Мы все когда-то поклялись от них избавиться. Я хочу снова предложить то, что предлагаю уже давно: до всяких выборов создать решением редколлегии журнала комиссию и поручить ей разобраться во всем, что произошло. Если мы этого не сделаем, на выбранного редактора, кто бы он ни был, навсегда ляжет пятно. Он окажется по меньшей мере заложником ситуации, а скорее всего — марионеткой в руках преступников. Позор будет и на всех нас, и на журнале в целом.

В ответ — глухое молчание.

— У меня вопрос к Руслану Тимофеевичу, — встрепенулся наконец Сергей Иванович Ларин. — В свете только что сказанного Сергеем Ананьевичем. Вы ведь хотите объявить мораторий на увольнения? Значит, намерены работать и с теми, кто совершал неблаговидные поступки?

Киреев смешался.

— Я думаю, в нынешней ситуации необходимо конструктивно сотрудничать со всеми.

— А как это выглядит с моральной точки зрения? — победно вопросил Ларин.

На том и разошлись, договорившись собраться для выборов через неделю. Формально я остался в списке кандидатов вместе с Киреевым и Василевским, хотя твердо заявил, что до проведения расследования ни в каких выборах участвовать не намерен и другим не советую.

Костырко отловил меня в коридоре:

— Все, что ты сейчас говорил, это бы и включить тебе в программу!

Что он имел в виду — не знаю. Видимо, совсем не тот проект реального выхода из кризиса, с которым я появился через неделю.

Но первой сенсацией следующего заседания стало другое: Киреев в самом начале вдруг снял свою кандидатуру!

Залыгин, запутавшись в этих странных играх, что-то изумленно и негодующе говорил из Переделкина по хрипящей связи. Можно было расслышать фразу:

— Значит, вы хотите выборов по Ельцину?!

— Отключите его! — распорядился заметно приободрившийся Василевский. — Потом свяжемся, когда будем голосовать.

Больше у него соперников не осталось. Потому что я еще раз подтвердил, что в выборах не участвую, прошу лишь отдельно поставить на голосование предложенный мной документ.

Эту бумагу я написал в больнице, урывками перепечатал на машинке, когда удавалось отлучиться ненадолго домой, и перед самым заседанием размножил на редакционном ксероксе. Копию получил каждый.

"Прошу рассмотреть и поставить на голосование предлагаемую от моего имени программу коллективного руководства журналом.

1. Возглавляют журнал "Новый мир" три соредактора: Василевский, Киреев, Яковлев (они же — сопрезиденты АОЗТ).

2. Соредакторы по договоренности, с учетом способностей каждого, распределяют между собой обязанности, которые до сих пор выполнялись главным редактором, его тремя заместителями и ответственным секретарем.

3. Все трое имеют равные права в решении основных творческих, финансовых, кадровых и иных вопросов, находящихся в их компетенции. Спорные вопросы решаются голосованием. В особо трудных случаях каждый вправе апеллировать, в зависимости от рода проблемы, к редколлегии либо общему собранию акционеров.

4. Все трое имеют право первой банковской подписи и коллективно управляют финансово-хозяйственной деятельностью журнала.

5. Соредакторы выбираются на 5 лет на тех же условиях, что и один главный редактор.

ПРЕДЛОЖЕННАЯ СИСТЕМА УПРАВЛЕНИЯ ПОЗВОЛЯЕТ:

1. Повысить жизнеспособность "Нового мира”, обеспечить ему в нынешней критической ситуации преемственность и стабильность.

2. Создать гарантии против служебных злоупотреблений, кумовства, сведения личных счетов.

3. Защитить права творческого состава и всех добросовестных работников журнала лучше любых предвыборных обещаний.

4. Придать администрации необходимую уверенность и решительность в деле избавления от лиц, наносящих журналу вред.

5. Раз навсегда покончить с интригами в окружении власти. Сделать жизнь журнала открытой для всех сотрудников.

6. Сэкономить фонд заработной платы, более рационально использовать все ресурсы, включая помещение редакции.

С. А. ЯКОВЛЕВ.

10 марта 1998 г."

В приложенной к документу "Пояснительной записке" говорилось:

"До недавнего времени я был убежденным сторонником авторитаризма в журнальном деле. Однако опыт, приобретенный в "Новом мире”, и трезвая оценка нынешней ситуации заставляют меня изменить прежнюю позицию.

С одной стороны, С. П. Залыгин своим именем и весом до сих пор частично прикрывал те изъяны и слабые места, которые наличествуют в нашем журнале и теперь не замедлят открыться во всей красе. Второй фигуры такого масштаба у нас нет. Да и сам журнал уже не тот. Он больше никогда не станет "настольной книгой интеллигенции”, ему не нужна былая помпезность.

С другой стороны, пережитый журналом в последние годы этап представляется мне бесперспективным, а в чем-то и опасным. "Новый мир” получил слишком большую, растлевающую дозу авторитаризма. Выбор у нас теперь, фигурально выражаясь, таков: либо "военная диктатура” с криминальным уклоном и неизбежными жертвами, либо предложенное коллективное правление.

К сожалению, характер единоличной власти (первый вариант) будет очень мало зависеть от личности выбранного главного редактора, его продиктуют условия.

...Нынешним выборам предшествовала длинная цепочка событий, которые не красят журнал. Мое предложение позволяет "Новому миру” и его сотрудникам сохранить лицо. И обиженных будет меньше, а это в данной ситуации немаловажно.

Думаю, коллективное управление и коллективная ответственность повысят сопротивляемость "Нового мира” той атмосфере корыстных интересов и амбиций, в которой журнал вынужден сегодня существовать. Руководитель-одиночка просто не выдержит давления и сломается, а его репутацию в сложившихся условиях не спасут даже самые благие намерения".

Чухонцев предложил перенести выборы, чтобы иметь возможность изучить мои аргументы и еще раз все взвесить, хотя Василевский нервно возражал.

В тот день и он обнародовал манифест под названием "Мои принципы":

"Сверхзадачей любого руководителя журнала "Новый мир" должно быть всестороннее обеспечение самого существования, а в последующем по возможности и процветания журнала "Новый мир".

Условием этого является регулярный, бесперебойный при любых обстоятельствах выход журнала и доставка его подписчикам. Это должно быть обеспечено в первую очередь и, без преувеличения, любыми средствами...

Не надо противопоставлять литературный журнал и акционерное общество, сегодня они неразделимы. В обозримом будущем журнал будет существовать в оболочке именно акционерного общества, тем более что с января этого года АОЗТ является еще и учредителем журнала как средства массовой информации".

На этот раз Ларин почему-то не задал вопрос, как все это выглядит "с моральной точки зрения"...

К "принципам" Василевский приложил "текст на обложку № 5, который надо дать в любом случае!". Такая приписка была сделана его рукой к сочиненному им же обращению:

"Дорогие читатели!

В марте этого года академик Сергей Павлович Залыгин, возглавлявший "Новый мир” в течение двенадцати лет, оставил свой пост в связи с состоянием здоровья и по истечении пятилетнего срока, на который он был избран в 1993 году. Завершился целый этап в истории журнала, по-своему не менее замечательный, чем время редакторства А. Т. Твардовского...

Печатавшиеся в журнале повести, рассказы, статьи Сергея Залыгина вызвали живой читательский отклик, свидетельством чему являются ваши письма. В настоящее время Сергей Залыгин работает над книгой воспоминаний для "Нового мира”.

Может возникнуть вопрос: не случится ли так, что с избранием нового главного редактора читатели, продлившие подписку на вторую половину 1998 года, получат под той же голубой обложкой какое-то иное издание? Опасения эти напрасны."Новый мир” будет и впредь следовать своему не сегодня избранному направлению, сохраняя традиционную структуру и круг авторов".

К огорчению Василевского и его соратников, Сергей Павлович не стал торговать своим именем в обмен на "приемлемые условия" (возможность пользоваться раз в неделю-две редакционной машиной). Так что ни лукавого объяснения, почему именно Залыгин "оставил свой пост", ни обещания книги воспоминаний для "Нового мира" в пятом номере журнала поместить не удалось.

Но не буду забегать вперед.

В третий и последний раз журналистский коллектив "Нового мира" собрался для выборов главного редактора 16 марта. В голосовании приняли участие I4 человек. Заседание вел Киреев.

Сначала быстро расправились с моими предложениями. Роднянская сказала, что, насколько она помнит из истории, любой триумвират заканчивался войнами триумвиров. Костырко заметил, что соредакторство существует только в журнале "Звезда" и там себя не оправдывает: Арьев с Гординым, мол, друг на друга только жалуются: один о чем-то с каким-то автором договаривается, потом уезжает, к примеру, в командировку, а другой не знает, что с этим делать... Точку поставил Киреев, заявив, что он участвовать в таком триумвирате не желает. И для проформы спросил Василевского: а как тот? Нет, Василевский тоже не хочет ни с кем делить власть. А значит, и говорить не о чем.

— Боюсь, нам еще придется вернуться к моей схеме или к чему-то подобному, — сказал я. — Жизнь заставит.

Я не представлял, как далеко Василевский и его команда готовы зайти.

Мои слова встревожили умную Роднянскую. Она впервые поняла, что Василевский никогда не наберет требуемые по уставу две трети голосов, и схватилась за голову. Конечно, не пройдет, никто при такой норме не пройдет, это тупик! Такая норма имеет смысл только тогда, когда хотят от кого-то защититься, а не когда выбирают! Неужели нельзя ничего изменить? Ведь она, Роднянская, своими ушами слышала при обсуждении устава год назад, как именно Андрей предложил ужесточить эту норму, а в проекте была другая, выборы простым большинством, так нельзя ли к этому вернуться?..

— Вероятно, оттого и предложил, что ему хотелось от кого-то защититься? — заметил я со всем сарказмом, на какой был в ту минуту способен. Едва ли Роднянская меня услышала; ее мозг работал теперь только в одном направлении: как смешать все фигуры и начать игру по новым правилам. В деле захвата власти она была настоящей большевичкой.

Киреев предложил выбрать Василевского не на пять лет, а на год. Кублановский посоветовал ему побыть какое-то время, вроде испытательного срока, исполняющим обязанности. Василевский с гневом отверг оба предложения. Зашумели и Роднянская с Костырко: это же нарушение устава!

— Давайте возьмем с Андрея обещание, что он ровно через год даст редколлегии отчет о проделанной работе! — нашлась Роднянская.

Киреев во всеуслышание объявил, что лично он при тайном голосовании воздержится.

Счетную комиссию возглавил Миша Бутов.

В разгар процедуры возник в дверях юрист Кривулин, кто-то у него спросил: сколько голосов нужно набрать Василевскому для победы — 9 или 10? Кривулин, как всегда, стал советовать "наоборот"...

После короткого перерыва для подсчета голосов все снова собрались в душной комнате. Бутов огласил результаты: 7 голосов "за", 2 "против", пятеро воздержались. Василевский не прошел.

Киреев отчего-то медлил утверждать результат. Этим воспользовался Костырко. Он вдруг вспомнил и объединил предложения Киреева и Кублановского, которые сам только что отметал. Давайте упросим Андрея стать исполняющим обязанности всего на год! Давайте переголосуем немедленно! Неужели звать кого-то со стороны, неужели мы в "Новом мире" за все годы ничего не наработали?..

А кого звать? — подхватила оправившаяся от потрясения Роднянская. Битов может дать имя, но работать пришлет вместо себя какого-нибудь Александра Михайлова (того самого, столь им ненавистного!). Готов прийти сюда Золотусский, Роднянская с ним дружит и ничего против него не имеет, ей-то с ним будет прекрасно, но он уже стар и не знает компьютера. Саша Архангельский вообще всем хорош, но тот радикальнее Василевского и приведет свою команду, с ним она, Роднянская, не уверена даже за себя и за Костырко. И вообще, напрасно кто-то надеется удержаться при "варяге", вполне вероятно, что слетит именно он! (Намек на меня, конечно.) Сама она, Роднянская, жалеет только об одном: что согласилась голосовать тайно. А кто воздержался (полуоборот в сторону Киреева), тем — позор! Ведь это все равно что против. Никаких других выборов она не хочет, и, если сегодня все кончится ничем, она больше на собрания не придет и станет искать другой заработок на стороне.

Вспылил и Чухонцев — по сути невнятно, но, видимо, в том же духе: выборные собрания ему надоели, и больше он на них не явится.

— Давайте упросим Андрея и переголосуем! — взывал Костырко.

— А если я опять не пройду? — раздался дрожащий голосок Василевского. — За какое же дерьмо вы меня держите!

В сердцах было сказано, чуть не со слезами.

— Ну нельзя так рваться к власти! — не выдержал я. Напомнил Костырко его же слова: устав не предусматривает ни других сроков, ни выборов "исполняющего обязанности". Все подобные назначения будут незаконными, их можно оспорить по суду. Предложил утвердить протокол и начать новую выборную процедуру, расширив круг кандидатов...

Но Василевский уже свыкся с подброшенной ему ролью, уже вцепился в нее.

— Что, если я захочу уволить Иванова, Петрова, Сидорова? — спросил он юриста. — Я смогу это сделать? — Вот главное, что в тот момент его волновало.

— Почему не сможете? — бодро отвечал Кривулин, отводя глаза. — Вы будете полноправным руководителем.

Юрист был циником, как и положено юристу, и не хотел терять хоть и малодоходное, но теплое местечко. Он хорошо понимал, с кем ему придется теперь работать.

Киреев объявил десятиминутный перерыв перед новым голосованием.

Я прошел в свой кабинет и написал на имя председательствующего заявление. О том, что я против нарушения процедуры выборов, против назначения вопреки уставу неполноценного главного редактора, персонально против Василевского. И если его кандидатура все-таки будет переголосовываться в новом качестве, прошу этот мой голос против — учесть. Затем оделся и ушел, хотя Киреев, которому я передал бумагу, и пытался меня удержать.

Поздно вечером позвонил Розе Всеволодовне, которая досидела на собрании до конца (она еще числилась в редакции, отбывала последние дни). От нее-то и узнал подробности. На этот раз голосовали, по настоянию Роднянской, открыто. Чухонцев будто бы счел это недемократичным, даже сделал попытку уйти, но его вернули. Против был только мой заочный голос. Да еще Борщевская воздержалась. Все остальные проголосовали — "за". Роза Всеволодовна почти оправдывалась: у нее к концу так разболелась голова!..

На другой день провели собрание акционеров для утверждения результатов выборов. Среди прочих присутствовали там и Роднянская с Костырко, и Чухонцев с Борщевской, и Ларин... Собрание назначило Василевского президентом АОЗТ сроком на пять лет, как положено по уставу.

По поводу столь блистательного преодоления "конституционного кризиса" в буфете хлопали пробки шампанского. Кое-кто из тех, кто только вчера мучительно размышлял, можно ли доверить Василевскому роль исполняющего обязанности сроком на один год, пребывал в растерянности. Но толковая Хренова, скромно притулившись в уголке с Зюзиной и Коробейниковым (другие по инерции пока еще сторонились этой компании), уже предсказывала, что "принципы" нового начальника имеют неплохую перспективу ...

У кого-то может сложиться впечатление, что я рассказываю о совсем других политических "наперсточниках". Но нет, речь всего-навсего о журнале "Новый мир" и маленьком коллективе, в нем собравшемся. Просто всей нашей жизни, в самых даже заповедных ее уголках, присуще издевательское копирование в большом и малом.

"Здесь бы и остановиться", как говаривал Немзер. Тема исчерпана, перелистывать еще одну страницу — значит начинать новую историю, которой не будет конца.

Но читателю, возможно, хочется узнать, что стало в новых обстоятельствах с некоторыми нашими знакомцами. Постараюсь как можно лаконичнее удовлетворить это законное любопытство.

Первым делом Василевского в должности и. о. главного редактора и президента АОЗТ было приобретение сотового телефона. Без этого атрибута успеха и процветания он себя на новом месте не представлял.

Неутомимый фантазер Коробейников, перехватив инициативу, тут же удумал для него еще одну модную техническую штуку. Теперь на месте Розы Всеволодовны, прямо над ее пустующим протертым стулом, располагался телеглаз, а за двойной дверью, где работали в свое время Твардовский и Залыгин, Василевский по монитору следил, кто и зачем появляется в приемной. Наконец-то он нашел себе занятие по душе! Когда я приходил на работу, Сарра Израилевна всякий раз с гордостью сообщала, что Андрей Витальевич уже бдит на своем контрольном посту.

Тем временем сам Коробейников, как и мечтал, благополучно перебрался в кабинет Спасского. Все арендные дела отошли ему (разумеется, под патронажем бухгалтерии в прежнем составе). Без малейшей огласки.

Как-то Борщевская сгоряча, по инерции прежней, еще демократической вольницы, спросила на редколлегии, почему не ведется протокол.

— Никаких протоколов больше не будет! — отрезал Василевский.

На другом заседании вдруг озадачил творческий коллектив неожиданным вопросом: должен ли журнал "Новый мир" писать про Чубайса? Почтенная публика целый час горячилась, перебивая друг друга. Верх брала то одна, то другая сторона. Роднянская с Чухонцевым подводили культурологические базисы, Кублановский упирал на мораль, Костырко "голосовал сердцем"...

Точку поставил сам Василевский: не должен.

— Почему?!..

— Потому что так решил главный редактор.

Он полюбил говорить о себе в третьем лице.

После обескураженный Чухонцев пожалуется мне, что это самая настоящая "клиника", и на всякий случай уточнит мой домашний телефон, как будто я — "неотложка".

Киреев вскоре после выборов напечатал в газете "Труд" (от 28.03.98) статью "Капитан покидает корабль" с говорящим подзаголовком: "Желающих занять его место оказалось немного". Он поторопился сообщить, что именно его Залыгин видел своим преемником и коллектив будто бы готов был поддержать этот выбор. Но беда в том, что изменилась роль главного редактора. "Если прежде он должен был хорошо знать, причем знать изнутри, как создаются художественные произведения, и потому во главе журналов стояли, как правило, крупные писатели, то ныне его задача — решать проблемы с типографией и ремонтом здания, с бумагой и складскими помещениями, а главное — деньги, деньги, деньги... " Вот почему он, Киреев, "баллотироваться в главные редакторы отказался. Не сразу, с колебаниями и чувством стыда, но отказался. Коллеги называют меня дезертиром, и, может быть, они правы. Сердится, знаю, Залыгин, и он, конечно, тоже прав. Простите, Сергей Павлович, и низкий поклон вам за все!"

"В этой ситуации, — продолжал далее Киреев, — и. о. главного редактора избрали на один год ответственного секретаря редакции Андрея Василевского. Да, Василевский не пишет книг, но он отлично знает книгу. Не зря свою работу в "Новом мире" начинал 20 лет назад в качестве библиотекаря."

— Статью читали? Как она вам? — поинтересовался Киреев у меня, рассчитывая на одобрение (а как иначе: написал смело, независимо!).

— Что ж, это ваша точка зрения. Когда-нибудь я изложу свою.

Зато публичный выговор Кирееву от Василевского последовал на первой же редколлегии. Сквозь зубы поблагодарив автора за "добрые слова в свой адрес", Василевский заявил, что статья наносит урон журналу в целом. И что отныне любые печатные выступления, где будет упомянут журнал "Новый мир", допускаются только "с разрешения главного редактора".

Киреев поспешил уйти в тень и добровольно отказался от должности заместителя главного редактора, оставшись просто заведующим отделом. Миша Бутов, напротив, с радостью согласился на предложение Василевского занять освободившееся место ответственного секретаря и стал правой рукой своего шефа. Ольга Новикова сохранилась при Кирееве и даже получила должность "замзавотделом" и прибавку к зарплате.

Обо всем, что на самом деле произошло в "Новом мире", я как заместитель Залыгина счел своим долгом оповестить литературную общественность и разослал, в частности, письма членам редколлегии и наиболее близким журналу авторам. Писал и в газеты. Давал интервью.

Такое не могло продолжаться долго. Однажды Василевский объявил, что у меня "неприятности":

— Мы решили обойтись вообще без заместителя главного редактора!

После этого ко мне заглядывали многие. Роднянская — чтобы посоветовать смириться и не противиться судьбе: жизнь движется вперед, приходится давать дорогу молодым, вроде Сережи Костырко (поглощенная своей долей, она, видимо, просто упустила из виду, что я-то его моложе). Костырко — чтобы забрать из моего кабинета к себе домой "освободившийся" служебный компьютер. Василевский — чтобы намекнуть, что при хорошем поведении я сохраню возможность здесь печататься. Подосланный им Кривулин — чтобы предложить за тихое расставание еще и деньги. Чухонцев — чтобы пожать на прощание руку ...

Но больше всех порадовала меня Ольга Новикова:

— Я звоню иногда Розе Всеволодовне, и мы очень вас жалеем. Но бороться бесполезно! И вообще, чтобы работать здесь, в "Новом мире", нужна некая аура...

— "Аура"? Это интересно. Нет, правда интересно: ведь это я брал вас сюда! Так какая у вас, говорите, "аура"?..

Если честно, последняя реплика покрутилась на языке, да так и не сорвалась. Разошлись с улыбками. А жаль...

Расчет в журнале я получил металлом. Большой мешок мелких монет. Кассир Зюзина смеялась мне в лицо, прямо-таки валилась со стула от хохота.

Много месяцев спустя мне передавали фразы Роднянской и Чухонцева, сказанные в разной обстановке разным лицам.

Первая: "Бог нас покарал!"

Второй: "Не ассоциируйте меня с "Новым миром"!" (Как всегда, у Чухонцева политически актуальный подход.)

Говорили они это на самом деле или нет, проверить невозможно.

Кублановский на мои расспросы о журнале отвечает в том же духе: работаю сам по себе, про Василевского с компанией знать ничего не знаю! Но если Чухонцев, например, действительно больше не появляется в редакции (хотя бы по той причине, что Кублановский занял его место в отделе поэзии), то Кублановского можно часто застать на публике бок о бок с Василевским. А на похоронах Залыгина он стоял в почетном карауле у гроба вместе... с Коробейниковым.

Правдолюбец Ларин довольно скоро был выброшен за ненадобностью на улицу вместе с наивной Борщевской.

Киреев и теперь редактор отдела прозы с незапятнанной репутацией. Не хуже, чем у его героя Рябова.

Ну, а Василевский по-прежнему обозревает текущую прессу в разделе "Периодика", при случае рассказывая о самом себе — трогательно, но как-то болезненно: "Безотносительно к содержанию статьи необходимо отметить, что этот Андрей Василевский — совсем не тот Андрей Василевский, который главный редактор "Нового мира" и составитель "Периодики", а какой-то совсем другой Андрей Василевский..."

Дописывая эту хронику, я будто сбрасываю с плеч невыносимый груз. Могу еще сравнить свое состояние с поправкой после долгого тяжелого отравления. Только теперь, спустя два года после расставания с "Новым миром", начинаю распрямляться и дышать свободнее, вновь испытываю обыкновенные радости и огорчения, простые чувства живого организма...

Слава Богу, я еще живой! Хотя, конечно, уже не тот, что был раньше.

Сергей Павлович Залыгин писал: "Моя демократия — это моя демократия и, вероятно, ничья больше. В том-то и дело, что она у каждого своя".

Не исключаю, что некоторым изображенным здесь лицам захочется оправдаться: "А я делал или говорил это не потому, а вот почему"; "а я имел в виду другое". Кое-кто, наверное, крепко обидится и даже попытается "свести счеты". Я к этому готов.

Но есть и еще ожидание: как знать, может, кому-то я открыл глаза на неведомые ему прежде факты, помог избавиться от искренних заблуждений, взглянуть на себя и окружающих непредвзято, принять другую логику событий? Кто-то, может, меня еще и поблагодарит в душе? Робкая надежда, но она существует, без нее я не осилил бы такого труда.

Перефразирую Залыгина: моя правда — это моя правда. Если у кого-то есть своя, отличная от моей, мне будет интересно ее послушать.

Когда-нибудь про это напишут настоящий авантюрный роман. Можно вообразить, в каком блистательном ореоле предстанут перед читателями хитроумная и отчаянная девчонка Хренова или таинственный Рафик Зелимханов, сколь пленительными покажутся в изображении настоящего мастера загадочная улыбка и акварельный румянец Розы Банновой — женщины, рожденной править и повелевать, какими неожиданными чудачествами порадует старик Залыгин и до какой черной низости дойдет Андрюша Василевский...

Достанет у автора красок и на меня, уж будьте уверены!

Впрочем, едва ли кому-то будут интересны наши имена, подлинные и сочиненные. Каждое новое поколение станет приставлять к нарисованным фигурам свои лица. Никто не поверит, что такое было, могло когда-нибудь происходить на Земле, но все равно будут читать и читать, снашивать страницы до дыр, и даже у самого твердолобого скептика наверняка проснется невольная зависть к этой яркой, разгульной, ни в чем не знавшей преград жизни.

Поверите ли, я и сам всех без исключения моих героев (как литературных героев, конечно) давно люблю, просто обожаю. Любил еще тогда, когда ежедневно сталкивался с ними лицом к лицу, — вероятно, это-то и помогло мне сохраниться. И сам себе, заканчивая эту книгу, едва ли уже не завидую.

Действительно, не всякому выпадает столь лихая пора. Нашим потомкам придется судить о ней по воспоминаниям да художественным вымыслам. И только мы, все это пережившие (кто-то с выгодой для себя, но большинство с невосполнимыми потерями), реально представляем, чего это стоило — каждому из нас и всем вместе.

Об этом я и пытался рассказать в моей книге.

Ноябрь 1999 — май 2000 г.

Content

Яковлев Сергей На задворках "России"