Лев Квин

Из записных книжек

«Барнаул» 1994 г. N2

Барнаульцы! Знаете ли вы, где у нас в городе была ЗАЯЧЬЯ СЛОБОДА?

ОБ ОДНОМ МАЛОИЗВЕСТНОМ СТИХОТВОРЕНИИ НИКОЛАЯ ГЛАЗКОВА.

Талантливый русский поэт Николай Иванович Глазков был одним из тех, которых начальство застойных времен не жаловало, да и вообще старалось делать вид, что такого поэта не существует. Его по-детски непосредственные, простодушные, в чем-то даже, на первый взгляд, наивные стихи на самом деле полны мудрости, лукавства, злой иронии по отношению к странной двуличной жизни тех лет.

Я на мир взираю из-под столика,

Век двадцатый, век необычайный:

Чем он интересней для историка,

Тем для современника печальней!

В семидесятых годах Николай Иванович, много путешествовавший по стране, побывал и в Барнауле, причем с официальным поручением Союза писателей РСФСР провести здесь, у нас, краевой семинар молодых литераторов. Естественно, суждения Глазкова о произведениях поэтов в корне разошлись с мнением партийных работников, назойливо опекавших молодую поросль алтайских литераторов. То, что вызывало их восторги, встречало резкое неприятие опытного поэта. И, наоборот, стихи, которые они называли безыдейными и даже идеологически вредными, Николай Иванович часто хвалил за смелость, знание жизни, самостоятельность мышления.

Дело дошло до того, что один из партийных чинов, «прикрепленных» к семинару, потребовал от руководства краевой писательской организации отправить срочную телеграмму Союзу писателей РСФСР, чтобы «незрелый в идейном отношении» Николай Глазков был немедленно отозван обратно в Москву. Но тут наши писатели, что называется, дружно встали на дыбы…

У меня с Николаем Ивановичем установились добрые приятельские отношения на почве коллекционирования. Я – филателист, собираю почтовые марки, он же был страстно увлечен собирательством открыток с изображением произведений живописи. Мы стали обмениваться письмами, я посылал ему открытки по его теме, он – интересные, по его мнению, марки и маркированные конверты. И обязательно что-нибудь припишет в стихах. Вот, например, в новогоднем письме:

Рюмашечки хрустальные содвину

И пожелаю новых марок Квину.

А однажды неожиданно прислал в письме довольно большое стихотворение про… историю одного из барнаульских поселений. «Заячья слобода» – оказывается, была и такая в прошлом Барнаула. И находилась она в районе Прудских улиц.

Предлагаю стихотворение журналу «Барнаул». По-моему, оно еще нигде не публиковалось.

А ПОЧТОВЫЙ ИНДЕКС ГДЕ?

Конверт от письма Ивану Ползунову в моей коллекции.

Коллекционеры – по-моему, забавнейшие из людей. Может быть, потому, что я сам принадлежу к этому неугомонному племени и часто на наших собраниях имею возможность наблюдать за поведением, как их обзывают иной раз жены и друзья – «одержимых», «чокнутых», «старых младенцев»… Как мне понятны причины, заставляющие их метаться по залу от одного участника собрания к другому! Может быть, именно сегодня, именно сейчас, в кляссере с марками этого пятнадцатилетнего гражданина или в толстенной амбарной книге с дублями вон того седобородого старца сверкнет бриллиантом передо мной та самая, заветная, марочка, с пропущенной буквой в слове, которую я ищу безрезультатно вот уже сколько лет…

И, знаете, случается! Чего только не случается на наших «сборищах»! Лет пятнадцать назад, например, в Ленинграде один филателист из Латвии, узнав, что я собираю марки этой страны, предложил мне на просмотр почтовые переводы Латвии двадцатых годов – они в то время оклеивались марками на сумму сбора за перевод. Я не слишком охотно взялся перебирать целую кипу белых, чуть пожелтевших от времени, бланков. И вдруг… Что это? Своим глазам не верю. Почтовый перевод на сто латов. «Город Даугавпилс. Улица Иебрауцама, пятьдесят два. А. М. Квину». Господи боже, мой собственный дед! Он жил тогда в Даугавпилсе.

Теперь этот невзрачный бланк почтового перевода занимает почетное место в моей коллекции почтовых отправлений Латвии. Не каждый может похвастаться таким «раритетом»: ведь я еще пешком под стол ходил, когда моему деду почтальон вручил этот перевод.

Или другой случай. Я на собрании филателистов в московском клубе имени Горького. Коллекционеры чинно восседают за столиками, забитыми всевозможными каталогами, кляссерами, лупами, пинцетами. Идет обмен…

И вдруг на одном из столиков в глаза мне бросается несколько конвертов со знакомым вычурным угловатым почерком. Прошу у хозяина конверта разрешение посмотреть их. Посланы из Латвии в Ленинградский ботанический сад, профессору Федченко, известному собирателю марок. Середина тридцатых годов.

Но почерк, почерк! Конечно же он. Оскар Беркольд! Господин профессор, старый чудак, мой учитель физики в латышской гимназии, у которого от старости и болезней тряслись руки и буквы выходили вот такими чудными. Мы все подшучивали над ним, не всегда, между прочим, безобидно, за глаза обзывали по-всякому, в том числе и трусливым обывателем, который знает только два места в городе – свой дом и гимназию. Ставни на запор, дверь на замки и сидит, дрожит в ожидании разбойных нападений.

А он, оказывается, был заядлым филателистом, да еще не боялся переписываться с адресатами в Советском Союзе, что по тем, ульманисовским, временам было не так уж безопасно.

Где теперь профессор Оскар Беркольд? Где его старые косточки? А конверты с ленинградским адресом, надписанным его дрожащей рукой, оклеенные целыми сериями марок Латвии, украшают мою коллекцию. Хотя, надо сказать, обошлись они мне недешево. Владелец конвертов, настоящая филателистическая акула, учуяв мой повышенный интерес, бессовестно спустил с меня три шкуры, взяв за конверты целую гору марок и почти полностью опустошив мой запасник.

Точно таким же образом попала в мою коллекцию и местная диковинка, о которой стоит рассказать подробнее. Это конверт, вернее оболочка, в которую было заклеено письмо совсем уж далеких времен – середины восемнадцатого века. Адресовано оно Ивану Ползунову. И адрес очень своеобразный: «Вверх по Оби реке на судах». Ни индекса почтового отделения, ни даже названия города. И ведь дошло! А нынче и с индексами, и подробными названиями улиц и домов не доходят. Исчезают таинственно в пути – и все тут. В том числе и заказные.

Остановимся на этом отправлении; оно это заслуживает. На фото вы видите лицевую сторону оболочки (для удобства будем в дальнейшем именовать ее конвертом), хотя ни почтовых марок, ни конвертов в нынешнем понимании этого слова тогда еще не существовало…

«Благородному г-ну шихтмейстеру г-ну Ползунову (написано вроде бы «Позунову», но обратите внимание на крючок над буквами «о» и «з»" – там тогда было место для буквы «л» в тексте) следующему вверх по Оби реке на судах».

Кто и когда писал это письмо? Каким могло быть его содержание? И почему такой неопределенный и широкоохватный адрес:

«Вверх по Оби реке на судах»? Ведь звучит почти так же, как «на деревню дедушке».

Вопросов, на которые я не знал ответов, как видите, было много. А это для коллекционера сильный раздражитель. Как же так? Лежит в кляссере интереснейший экспонат, а я почти ничего о нем не знаю. Люди спрашивают, интересуются, а мне остается лишь смущенно пожимать плечами.

Помог разобраться мой добрый друг, опытный краевед и историк писатель Петр Антонович Бородкин.

Как известно, великий алтайский изобретатель первого в мире парового двигателя Иван Иванович Ползунов родился не у нас, а в Екатеринбурге, в 1728 году, в семье солдата. Учился сначала в «словесной школе», затем, проявив недюжинные способности к точным наукам, и в «арифметической». Закончить ее, однако, не пришлось. Какой-то чин из Главной канцелярии сибирских и казанских заводов прервал учебу юноши и определил его в «механические ученики» к известному уральскому механику Никите Бахареву.

А немного позднее начальник Колывано-Вознесенских царских горных заводов, расположенных на территории нынешнего Алтайского края, затребовал от Екатеринбургского горного начальства группу специалистов разных чинов. Среди них оказался и двадцатилетний Иван Ползунов. Юношу назначили на должность с трудновыговариваемым названием – гиттеншрайбер. А иначе говоря, Ползунов стал писарем-учетчиком руд и заводских припасов.

Будущий изобретатель быстро выдвинулся из среды рядовых писарей. Трудно было начальству не заметить его исключительных способностей. И вот Ползунов возвышен до «унтершихтмейстера» – завидная по тем временам карьера для солдатского сына.

Ползунов выполнял различные поручения заводского начальсгва. Однажды на него было возложено особо ответственное и хлопотное дело: организовать транспортировку водным путем серебро- и медесодержащих руд в Барнаул. Эти руды добывались на Змеиногорском руднике в северо-западных предгорьях Алтая и оттуда доставлялись до Красноярской крепости на Чарыше, притоке Оби. Там их под присмотром Ползунова перегружали на речные суда и сплавляли по Оби до Барнаула.

Вот откуда возник странный, расплывчатый, но тем не менее по сути своей точный адрес на конверте. Ведь никак не мог отправитель письма знать, где будет находиться Ползунов к моменту доставки письма: на Красноярской пристани, в пути на судах или на подходе к Барнаулу.

Теперь о времени посылки письма: ведь дат тогда никаких на конвертах не ставили.

На Красноярской пристани Ивану Ивановичу Ползунову приходилось работать дважды: в 1763 году и в 1759-1760 годах. В 1763 году он еще носил звание унтершихтмейстера. Стало быть, письмо отправлено позднее, когда он стал уже шихтмейстером – так назывался младший офицерский горный чин, и к нему полагалось обращаться: «Благородный господин».

Значит, письмо, конверт от которого находится в моей коллекции, было получено Иваном Ползуновым в навигацию 1759 или 1760 года. Кстати, именно в этот, второй, период работы на пристани Ползунов начал трудиться над практическим осуществлением проекта своей знаменитой «огненной машины». В частности, в неприспособленных условиях он отливал медные трубки для будущего парового двигателя. Это послужило причиной пожара в «спаленной дотла казенной избе», о чем есть запись в архивных документах.

Что же касается предполагаемого содержания не дошедшего до нас письма, то одно могу сказать наверняка: оно носило чисто служебный характер. Во-первых, потому, что на оборотной стороне оболочки остались следы сургучной печати, которой опечатывалась исходящая корреспонденция Главной горной канцелярии, а, во-вторых, частная переписка в те времена, да еще в Сибири, была величайшей редкостью. Неслужебные письма к перевозке, как правило, не принимались и могли попасть к адресату лишь оказией, через руки случайных попутчиков.

Вот, оказывается, как много могут сказать несколько скупых официальных слов на сереньком листочке бумаги, если не просто пройтись по ним равнодушным взглядом, а заинтересоваться всерьез.

Content

Лев Квин
Из записных книжек

ОБ ОДНОМ МАЛОИЗВЕСТНОМ СТИХОТВОРЕНИИ НИКОЛАЯ ГЛАЗКОВА.

А ПОЧТОВЫЙ ИНДЕКС ГДЕ?