Вторжение Взгляд из России. Чехословакия, август 1968

Русское издание подготовлено научно-информационным центром «Мемориал» (Санкт-Петербург)

Редактор серии И. Калинин

Научное редактирование и подготовка комментариев А. Даниэль

Сост. Й. Паздерка; предисл. К. Эггерт; пер. с чешкого И. Безруковой, М. Едемской и Н. Фальковской

© Dmitrij Běloševský, Tomáš Glanc, Elvíra Filipovičová-Ptáková, Josef Pazderka, Petr Pithart, Daniel Povolný, Ольга Павленко, Никита Петров, Леонид Шинкарёв, 2016.

© Karel Cudlín, Paul Goldsmith, Justin Jin, Jiří Just, Josef Koudelka, Zuzana Michálková, Libor Ungermann, Iva Zímová, Татьяна Чебышева, Александр Щербак, фотографии, 2016

© Ústav pro studium totalitních režimů (Институт по изучению тоталитарных режимов), 2016

© Torst (издательство «Торст»), 2016

© К. Эггерт, предисл., 2016

© И. Безрукова, М. Едемская, Н. Фальковская, пер. с чешского, 2016

© ООО «Новое литературное обозрение», 2016

* * *

Константин Эггерт

Предисловие

Когда войска Варшавского договора вторглись в Чехословакию, мне было четыре года. Мы с мамой отдыхали на балтийском побережье Литвы, в курортном городе Паланга. Я смутно запомнил разговоры взрослых о том, что «литовцы обозлены» и что, «возможно, придется уезжать раньше срока». Уже позже мама рассказывала мне о том, с какой болью обычные люди в Литве восприняли тогда чехословацкие события. Как справедливо замечает на страницах этой книги Арсений Рогинский, народы балтийских стран сочувствовали чехам и словакам, потому что уже пережили подобную драму в 1940 году. Вся книга Йозефа Паздерки именно об этом – о способности переживать, точнее, сопереживать и о том, что без этой способности не бывает ни гражданина, ни гражданского общества.

Ни Советского Союза, ни Варшавского договора давно уже нет. Ушла в небытие и Чехословакия, которую войска «социалистического лагеря» пришли «спасать» от вымышленной контрреволюции. Но то, что образно можно было бы назвать «чехословацким фактором», в российском сознании все еще существует. Впрочем, фактор этот можно назвать и «польским», и «венгерским», и «афганским». Я имею в виду убежденность большинства людей в том, что даже если советский режим и был несправедлив и жесток в отношении собственных граждан, то его политика в отношении других народов и стран была оправданной и справедливой. Для огромного числа россиян «величие» государства по-прежнему ассоциируется со способностью СССР подавлять соседей и держать под контролем целые страны – вопреки воле их народов. «Зато нас боялись!» – это универсальное оправдание советской политики до сих пор прочно сидит в народном сознании – к вящей радости представителей современного правящего класса. Представление о величии как прежде всего о «праве» подавлять слабых было и будет выгодно ему, поскольку, в сущности, оправдывает аналогичное отношение к собственному народу и культивирует в массах цинизм и презрение к праву – без кавычек. Это печальное наследие российского и советского авторитаризма много объясняет в кажущемся парадоксе: советские граждане жаловались на вечный дефицит – мяса, колготок, книг – и рассказывали друг другу на кухнях анекдоты про вождей, которые не способны были все это обеспечить. Но одновременно те же граждане были в массе своей готовы поддержать внешнеполитические авантюры тех же самых членов Политбюро, которых они высмеивали.

«Народ не верил своим начальникам и не любил своих начальников, и это… сказалось во время перестройки, когда все это вырвалось наружу, все это недоверие и нелюбовь к власти. Но народ абсолютно верил в то, что вокруг враги, враги повсюду наступают…» – рассказывает Йозефу Паздерке Арсений Рогинский о конце 1960-х. К сожалению, это высказывание справедливо до сих пор. «Чехословацкий фактор» в современной России никуда не исчез. Это довольно быстро обнаруживается, стоит речи зайти о Грузии, Украине, странах Балтии и, конечно, о самом главном раздражителе постимперского воображения – Соединенных Штатах. Всех их, с точки зрения массового постсоветского сознания, обязательно нужно заставить «уважать Россию». Мешают этому правозащитники, борцы с коррупцией, журналисты – состоящие, разумеется, на содержании у Запада. Российская власть, как и власть советская, стимулирует эти настроения, потому что сама верит в то, что «никто ничего просто так не делает». Глубокая убежденность в том, что миром правит голый интерес и корысть, что идеалам и идеалистам нет в нем места, что сочувствие и солидарность – удел слабаков или лицемеров, отравляет национальное сознание ядом цинизма и недоверия.

Книга Йозефа Паздерки – одно из нечастых литературных и документальных противоядий. Она прежде всего о тех, кто не плыл по течению тогда, когда делать это было намного сложнее, чем сегодня. Это партийные журналисты, которым пришлось делать выбор между «чистой» анкетой и чистой совестью, диссиденты, выбиравшие между возможностью тюремного срока в будущем и его неминуемостью сегодня, простые советские граждане, не без труда осознававшие несправедливость и ложь коммунистических властей. Все они с помощью талантливого и чуткого автора из Чехии говорят с нами о нашей истории, воскрешая (а для молодых людей – открывая) картину идейной драмы, разворачивавшейся в СССР. Предстоящий через два десятилетия крах советской системы прозревается в свидетельствах эпохи конца 1960-х годов. В конечном счете вторжение в Чехословакию оказалось последней интервенцией, которую коммунистические вожди смогли хоть как-то объяснить народу. Начавшееся через десять с небольшим лет вторжение в Афганистан население категорически не приняло. Афганская авантюра стала одним из предвестников краха всей системы. Об этом, как и о других преступлениях советского режима, сегодня принято говорить совершенно другое. Чехословацкие, венгерские, афганские и другие преступления советского режима при активной помощи официальной пропаганды вновь предъявляются общественности либо как неприятные, но неизбежные последствия геополитики, либо и вовсе как единственно правильные военно-политические акции. Одна из героинь этой книги и советского антикоммунистического сопротивления, Наталья Горбаневская, считает: «Проблема российского общества в том, чтобы суметь сориентироваться во всех этих годах коммунизма… Осознание народом того, какие страшные вещи происходили в России при коммунизме, минимально… Уроки из прошлого извлекла лишь малая часть российского общества».

Сегодня это, увы, так. Но те немногие, кто в далеком 1968 году нашел в себе силы усомниться в правоте системы или пойти ей наперекор, все же внесли свой вклад в крах коммунизма. Они доказали: противостоять соблазну «быть и думать как все» можно было даже в условиях одной из самых бесчеловечных и опасных политических систем в истории человечества. Книга Йозефа Паздерки дает надежду на то, что россияне рано или поздно извлекут уроки из прошлого и назовут палачей – палачами, жертв – жертвами, а героев – героями.

Йозеф Паздерка

Русская Пражская весна

«Была жизнь до 21 августа 68 года и после 21 августа 68 года. И все говорят: мы дети 68-го. Мы дети 68-го в том смысле, что это был год нашего самоопределения. В этот день, прямо или косвенно, для огромного количества людей определилась их будущая судьба, которая кого-то привела в диссидентское движение, кого-то даже в тюрьму, кого-то абсолютно сознательно в эту минуту она привела в коммунистическую карьеру».

Эти слова русского диссидента и историка Арсения Рогинского звучат для многих чехов и словаков несколько неожиданно. Они не предполагали, что люди в СССР настолько разделяли их чувства, связанные с вторжением в августе 1968 года. Эти слова напоминают чехам и словакам о важном факте – о том, что они были далеко не одиноки, когда переживали свою «Пражскую весну».

И у русских была своя «весна», вернее «оттепель». Она началась раньше – с выступления Никиты Хрущева на XX съезде КПСС в 1956 году, – и проходила сложнее. Однако именно она фактически распахнула двери весне пражской, подняв волну либерализации в восточном блоке. В своей заключительной фазе эта советская «оттепель» неожиданно интенсивно переплелась с событиями в Праге, а трагическую черту под ней подвело вторжение 21 августа 1968 года.

Расставание с жестокой сталинской эрой в Советском Союзе не было однозначным и прямолинейным: ломка сталинизма происходила медленно и сложно. Хрущевский режим кидало из крайности в крайность. Однако полуобразованный, циничный и ловкий Первый секретарь ЦК, суливший советским гражданам в обозримом будущем жизнь при коммунизме, запустил процессы, постепенно выходящие из-под жесткого контроля тоталитарной системы. В 1961-м Сталин тихо исчезает из Мавзолея. Год спустя в журнале «Новый мир» выходит повесть Александра Солженицына «Один день Ивана Денисовича». Потрясением основ стало не столько содержание этой повести, сколько самый факт публикации в советской печати произведения, посвященного лагерям.

На советской культурной сцене начинают появляться новые лица. Негромко и проникновенно звучат голоса неизвестных прежде поэтов и бардов – Окуджавы, Галича; через какое-то время к ним присоединится и молодой московский актер Владимир Высоцкий. В 1966-м кинорежиссер Андрей Тарковский завершает своего «Андрея Рублева». «Ощущение свободы, свободы говорения, свободы обсуждений, оно прибавлялось и ничем не было ограничено», – так описывает Рогинский атмосферу 1960-х годов в Советском Союзе. Да, это было лишь подобие либерализации, ибо происходило в тоталитарном государстве – но происходило же! И имело свою силу.

Перемены начала 1960-х затрагивали не только политику и культуру. Под прочной корой тоталитарного монолита все сильнее бурлили экономические проблемы. За пятьдесят без малого лет советской власти эйфория и готовность трудиться безвозмездно выдохлись и испарились. Плановая экономка то и дело давала сбои. Промышленности недоставало современной техники, а коллективизированное сельское хозяйство не было способно накормить население. В первой половине 1960-х годов сильно подорожали молоко, мясо и другие продукты. В июне 1962-го правительство военной силой жестоко подавило протесты рабочих в Новочеркасске – на земле остались лежать 23 убитых и сотни раненых.

И все-таки, несмотря на противоречия и срывы, именно в те годы советское общество достигло своего пика. Средняя продолжительность жизни мужчин составляла 68 лет, это был лучший показатель за весь советский период; от главных соперников – американцев – советских людей отделяло всего неполных 2,5 года[1].

В самый разгар 1960-х заявило о себе первое послевоенное поколение – дети солдат, вернувшихся с фронта В середине 1960-х они постепенно взрослели. Это было поколение, не затронутое войной и полное стремлений менять мир вокруг себя, прорывающееся к свободе – пусть и в рамках тоталитарного государства. Большая часть советской молодежи отвернулась от прежних кумиров; она искала и находила новых – балерину Майю Плисецкую, футболиста Льва Яшина, комика Аркадия Райкина… Советские женщины впервые примерили брючные костюмы: для консервативного советского общества и это было революцией. Правда, во многие рестораны их в таком виде пока не пускали.

В Москве, Ленинграде, в столицах союзных республик, в других больших городах представители молодой либеральной интеллигенции пытались на волне «оттепели» отвоевать для себя, по примеру героя романа Пастернака «Доктор Живаго», хотя бы кусочек личной свободы (современный исследователь Владислав Зубок их так и называет: «дети Живаго»[2]). После десятилетий промывания мозгов у них, естественно, были более скромные цели, чем у их ровесников в других странах. «Мы были молодые, неопытные и воспитанные на советской системе. Не существовало возможности выйти за ее пределы, социализм мы воспринимали как данность. В центре нашего внимания были его “несовершенства”. Почему с людьми поступают так жестоко? Почему происходит та или иная несправедливость?» – вспоминает в интервью, опубликованном в этом сборнике, Людмила Алексеева, опубликовавшая свои воспоминания под характерным названием «Поколение оттепели»[3].

Но борьба за минимальное пространство свободы оказалась жестокой. После насильственного смещения в 1964 году Хрущева с должности Первого секретаря ЦК КПСС и прихода к власти Леонида Брежнева напуганное государство снова принялось «закручивать гайки». Началось возвращение к старым порядкам. Брежнев и его главный идеолог Михаил Суслов возродили сталинские термины «Генеральный секретарь» и «Политбюро». Все чаще стали слышны разговоры о необходимости реабилитации Сталина. По сравнению с Хрущевым Брежнев был несколько более начитан, он любил Есенина и хорошо сшитые костюмы. Однако его отличали опасливость, неконфликтность и слабость. Он боялся перемен и потрясений и предпочитал «заметать проблемы под ковер», поскольку вовсе не собирался рисковать своим постом. Незаметно зародился знаменитый «брежневский застой», который растянулся для советского государства на долгие 18 лет.

Для «поколения оттепели» в нем места не было. Но осознало оно это не сразу. Прощальным жестом хрущевской политики в области культуры стал суд над Иосифом Бродским; освобождение поэта из ссылки в сентябре 1965 казалось обнадеживающим предзнаменованием, но в этом же сентябре арестовали Андрея Синявского и Юлия Даниэля – двух московских литераторов, опубликовавших за границей под псевдонимами несколько своих рассказов и повестей.

Однако «поколение оттепели» не сдавалось. Более того, оно нашло в себе силы для неожиданного и невиданного в советских условиях сопротивления. 5 декабря 1965 на Пушкинской площади в Москве впервые за много десятилетий люди, хотя и под подчеркнуто лояльными лозунгами, публично выступили в защиту арестованных писателей. Тогда же появились первые петиции. Это еще не было «диссидентским движением»: это была всего лишь небольшая группа людей, не желавших, чтобы у них отнимали жалкие остатки недавно приобретенной свободы. Притеснения, тотальный контроль и бесчеловечность – вот то главное, что их мучило и что они в первую очередь ставили в упрек советскому режиму.

Именно тогда, наверное, и были заложены основы для будущей горячей симпатии «детей Живаго» к Пражской весне. В январе 1968-го, после того как Александр Дубчек возглавил Коммунистическую партию Чехословакии, «оттепель», замороженная в СССР, продолжилась в Чехословакии. Советская либеральная интеллигенция практически сразу же начала внимательно следить за тем, что происходит в Праге; это ее и интересовало, и подбадривало. «“Социализм с человеческим лицом”, эта необычная формулировка била прямо в яблочко! Она была меткой, именно это мы тоже чувствовали и этого хотели добиться». Так описывает неравнодушное отношение к событиям в Чехословакии Людмила Алексеева. В течение нескольких последних месяцев перед вторжением Пражская весна была в фокусе внимания либеральной советской интеллигенции. Это было последнее дуновение надежды (и, быть может, предчувствие конца), за которым наступило горькое разочарование и осознание того, что «у социализма не может быть человеческого лица» (Людмила Алексеева).

Именно краткий период восхищения Пражской весной внутри СССР, размышления и воспоминания современников о событиях 1968 года в Чехословакии, их реакция на вторжение явились главной темой этой книги. Для полноты картины мы включили сюда и воспоминания тех советских граждан, кто подобного восхищения не испытывал – как тех, которые с годами переменили свое отношение к Пражской весне, так и тех, кто остался при своих тогдашних взглядах (см., например, интервью с генерал-майором Павлом Косенко). Мы постарались опросить и собрать под одной обложкой интервью с широким спектром респондентов – солдат, участвовавших во вторжении (Борис Шмелев), их командиров (Павел Косенко, Эдуард Воробьев), журналистов, наблюдавших Пражскую весну непосредственно (Владлен Кривошеев, Владимир Лукин), советских диссидентов (Людмила Алексеева, Наталья Горбаневская, Арсений Рогинский). В книге представлены и те, кого можно было бы отнести к так называемому «молчаливому большинству», то есть к обычным советским гражданам; к таким материалам относятся фрагменты дневников Эльвиры Филипович. Разумеется, наш сборник не претендует на полноту представления всех взглядов на события 1968-го, бытовавших в советском обществе тогда и бытующих в российском обществе теперь.

Мы намеренно обошли стороной то, что происходило в высшем советском политическом и военном руководстве, и вообще все то, что уже неоднократно было описано во множестве исторических и других специальных изданий. Предмет сборника – не события «большой истории», а реакция людей на эти события. Наша книга является скорее «психограммой», чем научным трудом; это попытка отразить настроения, эмоции и размышления, относящиеся к Пражской весне и главным образом к ее насильственному концу. Исключением являются три обзорные статьи чешских авторов, образующие как бы вступления к разделам книги: историка Даниэла Поволны – к разделу «Военные» (в этой статье рассматриваются такие вопросы, как численность войск, участвовавших во вторжении, пропагандистское обеспечение операции, характер сопротивления чехов и словаков в первые дни и недели оккупации, цифры жертв среди гражданского населения ЧССР и потери военнослужащих войск стран Варшавского договора), публициста Димитрия Белошевского – к разделу «Журналисты», историка и культуролога Томаша Гланца – к разделу «Общество» (статья посвящена в основном рефлексии на вторжение в советской и постсоветской русской литературе).

К сожалению, и в этом психологическом портрете есть лакуны и белые пятна. О внутренней «кухне» пражских корпунктов газеты «Известия» и международного коммунистического журнала «Проблемы мира и социализма» мы узнаем только из рассказов отдельных людей (Владлен Кривошеев, Владимир Лукин, Петр Питгарт), так что в дальнейшем их будет необходимо сопоставить с другими свидетельствами. Как, впрочем, и целый ряд иных рассказов очевидцев тогдашней эпохи. Например, надо попытаться разыскать других ныне живущих свидетелей роковых пражских дней августа 1968 года (солдат, участвовавших в штурме здания Чехословацкого радио в Праге, сотрудников КГБ, готовивших накануне августа 1968 провокации внутри ЧССР, десантников, арестовывавших чехословацкое партийное руководство) и попробовать получить их свидетельства.

Однако же наша книга по крайней мере фиксирует свидетельства действующих лиц и наблюдателей происходивших тогда событий, пытаясь как можно лучше объяснить их и поместить в исторический контекст. Мы надеемся, что продолжение последует и что исследования новых российских источников не будут прерваны. Белых пятен пока еще предостаточно. Мы будем благодарны читателям за любые комментарии, замечания и указания на иные важные для всех нас факты. Обращайтесь к нам по электронному адресу: ctwarsaw@gmail.com.

Если это издание заинтересует читателей и послужит импульсом для дальнейших исследований и размышлений, наша цель будет достигнута.

Наша книга не увидела бы свет, если бы не помощь целого ряда достойных, настойчивых и трудолюбивых людей. Первой и главной благодарности, безусловно, заслуживает Чешское телевидение, пражский Институт изучения тоталитарных режимов и издатель Виктор Стоилов (издательство «Торст»), которые придали книге первый импульс, создав необходимые для ее появления условия и доверившись ее авторам. Книга не смогла бы выйти в Праге без кропотливой работы Ондржея Шанцы, Милана Барты, Зузаны Михалковой, Штепана Черноушека, Йитки Мишковой, Михаелы Стоиловой, Патрика Виркнера, Иржи Хоппе и Лукаша Бабки.

Особой благодарности за помощь заслуживают также Томаш Гланц, Константин Эггерт, Петр Коларж, Томаш Шпонар, Адам Градилек, Анна Хлебина и Татьяна Чебышева. Также я благодарен своей жене Веронике за безмерное терпение и поддержку проекта в целом.

Отдельный сюжет в книге составляет подборка уникальных фотоматериалов, и эта часть тома не появилась бы без великодушной помощи ведущих чешских и зарубежных фотографов, которые – так же как и авторы текстов – внесли свой творческий вклад в издание или бесплатно, или же за символический гонорар. Особой благодарности заслуживает легендарный чешский фотограф Йозеф Коуделка, чья доброжелательная благосклонность к проекту послужила примером для многих других.

Изначально книга была адресована чешским и словацким читателям – как напоминание об уже слегка подзабытых ими событиях и как рассказ о тех людях в СССР, которые были внутренне солидарны с ними в трагические дни августа 1968-го. Иногда эта солидарность выражалась в поступках, которые зачастую дорого стоили тем, кто их совершал. Как уже было сказано, чехи и словаки по понятным причинам почти ничего не знали об этих чувствах и поступках – им просто неоткуда было это узнать, – за исключением, быть может, легендарной «демонстрации восьми» на Красной площади[4]. Основная задача составителя состояла в том, чтобы восполнить это незнание; думаю, подобные инициативы должны способствовать окончательному преодолению отчужденности между нашими народами, возникшей в результате событий 1968-го.

Появление книги на русском языке – это дополнительный эффект. Нам всем надо переосмыслить то, что случилось 45 лет назад. Идеологическое советское «болото» по-прежнему делает свое дело – а в последнее время даже с большим, чем прежде, успехом (см., например, российский документальный фильм «Варшавский договор. Рассекреченные страницы», телеканал «Россия», 2015, режиссер Дмитрий Ушаков: https://russia.tv/brand/show/brand_id/59427).

Поэтому я с энтузиазмом откликнулся на предложение петербургского Научно-информационного центра «Мемориал» и его директора Ирины Флиге подготовить русское издание сборника. Я благодарен ей за это предложение и за ее усилия по организации перевода материалов книги на русский язык и их дальнейшей редакторской обработки. Важным оказался и вклад Штепана Черноушека, который координировал работу по подготовке русского издания с чешской стороны. Собственно перевод со свойственной им виртуозностью выполнили Инна Безрукова, Мария Едемская и Нина Фальковская; научное и литературное редактирование осуществил Александр Даниэль, которому я очень благодарен за ценные замечания и наблюдения.

Я также признателен издательству «Новое литературное обозрение», которое взялось выпустить этот сборник.

В заключение я выражаю огромную благодарность всем тем, кто согласился дать мне интервью для этой книги – за их невероятную искренность, открытость и готовность поделиться теми впечатлениями и размышлениями, к которым даже годы спустя многим не хотелось бы возвращаться.

Прага, июль 2016 года

Александр Даниэль

От редакции русского издания

Пражская весна – процесс демократизации общественной и политической жизни в Чехословакии, начатый в январе 1968 реформаторами в руководстве ЦК Коммунистической партии Чехословакии – была с энтузиазмом поддержана большинством населения Чехословацкой Социалистической Республики. Однако 21 августа этот процесс был прерван вторжением в ЧССР войск пяти стран Варшавского договора – СССР, ГДР, Польши, Румынии и Венгрии. В советских средствах массовой информации вторжение преподносилось как акт «братской помощи» народам Чехословакии, единодушно одобряемый всем советским народом. Однако на самом деле ночь с 20 на 21 августа стала рубежной и трагической датой не только для чехов и словаков, но и для многих граждан СССР, надеявшихся на мирную эволюцию нашей страны и всего «социалистического лагеря» к свободе и демократии.

Чешский журналист Йозеф Паздерка поставил своей целью выяснить, как в действительности воспринимались в СССР события августа 1968-го. Он провел ряд интервью с разными представителями советского общества – военнослужащими, участвовавшими во вторжении, журналистами, работавшими в Праге в 1968-м, московскими и ленинградскими диссидентами, – и дополнил их несколькими публикациями, появившимися в российской печати уже в постперестроечную эпоху. Из собранных материалов Паздерка составил сборник, в который включил также несколько статей чешских и российских авторов, посвященные «российскому» восприятию событий. В 2011 году сборник был опубликован пражским издательством «Торст». Перевод этого издания и предлагается вниманию читателя.

При подготовке русского издания сборника его состав несколько изменился. С одной стороны, мы исключили из корпуса текстов статьи русских архивистов-исследователей Ольги Павленко и Никиты Петрова: эти статьи уже были опубликованы по-русски, в издании, доступном российским читателям[5], и мы сочли излишним публиковать их вторично. С другой стороны, мы дополнили сборник обширным фрагментом из интервью Паздерки с Арсением Рогинским, которое тот дал для документального фильма Чешского телевидения «Вторжение 1968. Русский взгляд». Статья Томаша Гланца «Позор» была существенно переработана самим автором специально для русского издания; Леонид Шинкарев тоже слегка отредактировал свою статью «Брожение глубинки». Значительно расширена публикация дневников Эльвиры Филипович: в нее вошел целый ряд дневниковых записей, отсутствовавших в чешском варианте.

Справочный аппарат к книге – прежде всего, авторские примечания к статьям и примечания составителя ко взятым им интервью – также подверглись значительной редакторской переработке. Так, было снято большинство примечаний, поясняющих общеизвестные российские культурные, исторические и политические реалии; эти примечания были необходимы чешской аудитории, но избыточны для российской. Наоборот, для российского читателя были добавлены пояснения к упоминаниям лиц, событий и ситуаций, хорошо знакомых читателю в Чехии и Словакии, но малоизвестных в современной России. Некоторые авторские и составительские примечания были расширены и дополнены, некоторые – исправлены и уточнены.

Чешское издание было иллюстрировано множеством фотографий; большинство из них мы решили сохранить в русском издании; подписи под ними были нами выверены и в ряде случаев откорректированы. Часть этих фотографий взята из личных архивов: они были предоставлена автору-составителю людьми, у которых брались интервью. Другая часть представляет собой фотоснимки, сделанные в Чехословакии в августовские дни 1968-го, а также в начале 1990-х, а также портреты персонажей, снятые специально для сборника. В книгу вошли работы американского фотографа Пола Ф. Голдсмита (в августе 1968 года Пол Голдсмит, тогда 19-летний студент, оказался в Праге и фиксировал сцены вторжения), чешского документалиста Карела Цудлина, запечатлевшего вывод советских войск из Чехословакии в 1990 – 1991 годы, а также снимки, сделанные Карелом Цудлиным, Ивой Зимовой, Джастином Джином, Иржи Юстом, Татьяной Чебышевой, Либором Унгерманном, Зузаной Михалковой и Александром Щербаком. Лейтмотивом оформления чешского издания стали фото из альбома всемирно известного мастера Йозефа Коуделки «Invasion 1968»; эти снимки, сделанные им на улицах Праги в первые дни вторжения, размещены на многих разворотах книги. Эту особенность мы постарались воспроизвести и в русском издании.

Военные

Даниэл Поволны

«Мы приехали выполнить задачу…»

Советские военнослужащие и их взгляд на вторжение

Мы получили приказ, и мы его выполнили… Знаете, что такое поставленная задача? Надо было обеспечить ее выполнение. Нам некогда было раздумывать, хорошо это или плохо. Задача есть задача, а мы были солдатами.

Генерал-майор Павел Косенко, командир 35-й мотострелковой дивизии (Группа советских войск в Германии)

Ключевая роль Советской армии во время вторжения в Чехословакию в 1968 году подробно описана. После частичного открытия советских архивов в начале 1990-х годов постепенно прояснились некоторые важные этапы операции «Дунай» – от ее секретной подготовки весной 1968-го и попыток скрыть ее под видом учений войск Варшавского договора[6] до ее осуществления в августе 1968-го. Военные историки располагают сегодня относительно большим объемом информации об отдельных шагах советского штабного командования, о количестве задействованных солдат, использованном оружии и общем числе жертв со стороны гражданского населения и военнослужащих[7].

Настоящий текст не ставит своей задачей обобщение или углубление предыдущих исследований. Он лишь помещает в этот контекст интервью с советскими солдатами и другие тексты, содержащиеся в настоящей главе. В этих материалах отражается внутренний мир советских солдат, участвовавших в августовском вторжении, и делается попытка отыскать ответ на некоторые ключевые вопросы: что, собственно, советские солдаты знали о цели интервенции? Как они внутренне проживали совершающееся вторжение? Были ли они послушными марионетками – или все же чувствовали несоответствие между тем, что им твердило о Чехословакии их начальство, и тем, что они видели собственными глазами? Один автор и одна книга не в состоянии дать полный ответ на эти вопросы. Но по крайней мере наметить его контуры им под силу.

Мы шли в неизвестность

Численность иностранных солдат, вошедших в Чехословакию ночью с 20 на 21 августа 1968 года, оценивается обычно в 500 – 750 тысяч человек, но такое количество военнослужащих их границу явно не пересекало. До сих пор отсутствуют точные данные именно о численности вошедших в ЧССР подразделений Советской армии. Однако по количеству и видам введенных дивизий можно предположить, что в ЧССР вошли 300 – 350 тысяч советских солдат, в общей же сложности – почти 400 тысяч военнослужащих армий Варшавского договора[8].

Что касается остальных, то они находились в боевой готовности на границах соседних социалистических государств, обеспечивая операцию «Дунай» логистически. Советские подразделения направлялись в ЧССР с разных сторон – с баз в европейской части СССР, прежде всего из Прибалтики и с Украины, а также из Польши, ГДР и Венгрии.

Судя по доступным источникам и интервью, знания советских солдат о Чехословакии перед вторжением были довольно скудными. За редким исключением они не выходили за рамки школьной программы и той проникнутой идеологией информации, которую можно было почерпнуть из советских СМИ. Большинство опрошенных советских солдат утверждает, что в ЧССР они до этого не бывали. Лишь некоторым из них, как, например, ефрейтору Шмелеву, интервью с которым представлено в настоящей книге, было известно, что это культурная страна с красивыми городами и замечательными историческими памятниками. Шмелев упоминает о музыке, литературе, мотоциклах «Ява» и других чехословацких изделиях; но Шмелев служил в ВДВ – элитных войсках, куда отбирали не только крепких, но и достаточно грамотных парней (это отмечает и сам Шмелев).

Контакты между тогдашней Чехословацкой и Советской армиями, конечно, существовали. В конце Второй мировой войны советские войска участвовали в освобождении Чехословакии[9] и знали своего западного соседа. Но в дальнейшем общение рядовых солдат между собой – несмотря на включение Чехословакии в Восточный блок и возникновение Варшавского договора – носило скорее спорадический характер.

Советские солдаты в ЧССР. Конец августа 1968 года

(Национальный архив Чешской Республики)

Русские общались с чехословацкими офицерами, обучавшимися в 1950-х и 1960-х годах в советских военных учебных заведениях. В Чехословакии же с начала 1950-х годов действовали присланные из СССР советники, обеспечивавшие, наряду с прочим, «советизацию» Чехословацкой народной армии, то есть ее максимальную унификацию, приведение к советскому образцу – как по вооружению и оснащению, так и по армейским инструкциям и предписаниям. Речь шла о десятках людей, чье количество со смертью Сталина в 1953 году и приходом Никиты Хрущева на должность первого секретаря Коммунистической партии Советского Союза постепенно снижалось[10]. В Чехословакии также насчитывалось некоторое количество военных специалистов, обеспечивавших производство разного рода продукции военного назначения для нужд Советской армии. Офицеры обеих стран регулярно проходили стажировки, солдаты встречались на совместных учениях, бывали поездки по обмену опытом, некоторые военнослужащие проводили вместе свободное время и отпуска. И все-таки для большинства советских солдат, участвовавших во вторжении в августе 1968 года, Чехословакия оставалась незнакомой страной.

Идеологическая подготовка

О происходящем в Праге или Братиславе советские солдаты судили в основном по сообщениям официальных советских СМИ и офицеров на регулярных политзанятиях. Уже с весны 1968 года в казармах СССР, ГДР, Польши, Венгрии и Болгарии началась идеологическая подготовка солдат к операции в ЧССР. С приближением августа пропаганда набирала обороты. «Командиры, политорганы, партийные и комсомольские организации продолжают проводить активную агитационно-пропагандистскую работу по разъяснению и доведению до личного состава Постановления июльского (1968 года) пленума ЦК КПСС, материалов, опубликованных в газетах “Правда”, “Красная звезда”, касающихся положения в Чехословакии и КПЧ», – пишет в конце июля 1968-го в своем донесении из Словакии командир 38-й армии генерал-лейтенант Майоров[11], возвращаясь с учений «Шумава»[12].

В своих лекциях военные политработники в большинстве случаев лишь повторяли официальную правительственную пропаганду, дополняя ее военной информацией. «Политзанятиям уделялось чрезвычайное внимание. Нам постоянно приводили примеры обострения международного положения. Шла война с США во Вьетнаме, что очень заботило советское руководство. Нервозность вызывал самостоятельный курс румынского руководства во главе с Николае Чаушеску. В Федеративной Республике Германия к власти пришла коалиция, чьи шаги официальная советская пропаганда оценивала очень негативно, а со страниц газет не сходили сообщения об усилении тамошних реваншистских настроений», – вспоминает перед вторжением Юрий Кузьмин, солдат-срочник, служивший в Южной группе советских войск в Венгрии[13].

В подобном духе, как рассказывает Кузьмин, объясняли рядовым советским солдатам и события в Праге. Образ Чехословакии, встававший перед ними летом 1968 года на политзанятиях, выглядел зловеще: они видели страну, в которой СМИ захватили правые, поливающие грязью честных коммунистов, страну, где набирает силу контрреволюция, сторонники которой нападают на силы безопасности и стремятся подорвать дружбу с Советским Союзом, страну, которая наивно открывает свои границы Западу и впускает к себе его агентов.

Солдатам также говорили о передвижениях и маневрах армий НАТО в Федеративной Республике Германии, сильно при этом преувеличивая масштабы этой в общем и целом рутинной военной активности по ту сторону границы. Эти маневры и передвижения якобы подтверждали приготовления Запада к захвату Чехословакии[14].

Солдаты, воспитанные советским строем и отрезанные от семей и других источников информации, чаще всего принимали такую версию событий на веру. «Мы не сомневались в том, что в стране пытаются ликвидировать социализм, и не хотели оставить братский чехословацкий народ в беде», – вспоминал рядовой Кузьмин[15].

Эдуард Воробьев, в августе 1968-го младший офицер, а в конце 1980-х – последний командующий Центральной группой войск СССР в Чехословакии, вспоминает в своем интервью, опубликованном в данном сборнике, что он и его коллеги были уверены: Запад хочет внести раскол в единство социалистического лагеря. «Мы в этом не сомневались. Я и сам в это не только верил, но и, будучи руководителем группы политзанятий, убежденно разъяснял это своим подчиненным, сержантам и солдатам. Никто меня к этому не подталкивал», – говорит Воробьев. Большинство советских солдат входило в ЧССР с мыслью о том, что если они не вмешаются, то в страну вторгнется западногерманский бундесвер или другие войска Североатлантического блока.

Вторжение

И все же ввод войск в Чехословакию стал для советских солдат неожиданностью. Многое из услышанного ими на политзанятиях не отвечало реальности. Люди, которые должны были встретить их как спасителей от контрреволюции, угрожали и возмущались. «Возле наших машин стоят словаки, и все задают один и тот же вопрос: “Зачем вы приехали?” В окнах второго этажа появляются молодые женщины, хватающиеся за голову. По выражениям их лиц ясно, о чем они думают: “Что происходит? Что с нами будет?” У некоторых текут по щекам слезы, жестами они показывают, чтобы мы уезжали. К нам подошла молодая женщина и сказала, что они всегда уважали русских, но теперь все кончено», – описывает свои впечатления участвовавший в операции по занятию Братиславы рядовой Кузьмин[16].

«Сопротивление людей меня удивило, как и остальных солдат. Но тогда мы об этом особо не думали. Нас заботили конкретные задачи. Я был уверен, что это временно. Людей обидело, что войска вошли без их согласия, но постепенно это пройдет, особенно если никаких боев не будет», – вспоминает Эдуард Воробьев, занимавший со своими сослуживцами район Шумавы возле западногерманской границы.

Советское военное командование подозревало, что ситуация не будет развиваться по заранее намеченному плану, и для предотвращения «морального разложения» своих подчиненных ограничило до минимума их контакты с населением. В подразделениях усилилась работа пропагандистов, среди солдат распространялись сомнительные слухи, призванные поддержать советскую версию событий: мол, контрреволюционеры похищают и убивают советских солдат, и, кроме того, повсюду – например, в машинах «скорой помощи» и школах – обнаруживают оружие.

Особо сильное впечатление производили истории о героях-танкистах, на пути которых контрреволюционеры выставили детей и других гражданских и которые предпочли погибнуть – лишь бы только не нанести им вред[17].

Сомнения, мучившие советских солдат при виде происходившего вокруг, чаще всего рассеивались под давлением изолированного армейского мира, ощущения опасности и повседневных обязанностей. Бывали, правда, и случаи несогласия и сопротивления, однако проявлялись они в относительно «тихой» форме, поскольку каждый реалистично мыслящий солдат понимал, каковы окажутся последствия для него и его семьи. В донесениях, хранящихся в музее национальной обороны Центрального военного архива в Праге, упоминается примерно десять случаев дезертирства советских солдат. Но их командиры о таких случаях не распространялись, и чехословацкая сторона узнавала о них, только если ее просили о содействии в поисках. Поэтому нельзя однозначно даже определить причину этих поступков. За ними могли скрываться и попытка эмигрировать на Запад, и стремление сбежать от дедовщины, и тоска по дому, и излишняя психическая нагрузка. Во время пребывания в ЧССР в 1968 году покончили с собой не менее пяти советских солдат[18]. Но в какой мере сыграли роль несогласие с оккупацией или протест против нее, выяснить сложно. Единственный советский военнослужащий, публично осудивший августовское вторжение в ЧССР (хотя сам он в нем непосредственно не участвовал), – генерал Петр Григоренко[19]. Некоторые советские офицеры, принимавшие участие в операции «Дунай», уже в августе 1968-го – хотя всегда тайно и наедине – говорили чешским собеседникам о своем несогласии с вторжением, как это было, по воспоминаниям Альфреда Черного из Брно, с генерал-лейтенантом Борисом Ивановым. А генерал армии Иван Павловский, командовавший введенными в Чехословакию советскими войсками, годы спустя писал в своих воспоминаниях: «Честно говоря, я бы не сказал, что отношение населения к нам было дружелюбным… Сами понимаете, если я, непрошеный гость, приду к вам домой как незваный гость и начну распоряжаться, это не очень понравится»[20].

Инциденты

Эмоциональное напряжение и постоянная конфронтация с враждебным окружением закономерно приводили к жертвам – как среди местных жителей, так и среди самих военных. Во время оккупации, согласно новейшим данным, погибли 122 чехословацких гражданина[21]. Почти половина из них скончалась в результате аварий на дорогах с участием военных транспортных средств, и примерно столько же лишилось жизни из-за стрельбы солдат оккупационных войск. К уже известным инцидентам у здания Чехословацкого радио в Праге и событиям в городе Либерец 21 августа следует прибавить и один из самых трагических случаев, происшедший 12 сентября 1968 года на шоссе между городами Свитавы и Литомышл. Тогда в аварии погибли трое членов семьи Хлуповых – отец, мать и старший сын, – в живых остались лишь двое детей[22]. В чешских и словацких публикациях отмечаются кражи советскими солдатами в занятых ими зданиях продуктов и личных вещей и даже случаи насилия над женщинами[23]. Но расследования по этим событиям если и имели место, то проводились тайно, решения советской военной юстиции чехословацкой стороне не сообщались; не исключено поэтому, что некоторые преступления так и остались безнаказанными.

Советские солдаты на Староместской площади. Прага, август 1968 года

(Национальный архив Чешской Республики)

Советская пропаганда, напротив, преувеличивала жертвы среди солдат[24], а жертвы другой стороны отрицала. Утверждения генерала Косенко, что подчиненные ему в Праге части никого не убили и не ранили, а, наоборот, потеряли несколько человек, в свете имеющихся в нашем распоряжении фактов выглядят несостоятельными. Однако сам он по прошествии более чем сорока лет в своих словах не сомневается.

Вооруженные столкновения у здания Чехословацкого радио. Прага, 21 августа 1968 года

(Национальный архив Чешской Республики)

«Мы возвращались домой с гордо поднятой головой. Мы помогли братскому народу, защитили социализм, вновь продемонстрировали, что не бросаем друзей в беде», – вспоминает о возвращении в СССР в ноябре 1968 года рядовой Кузьмин[25].

Некоторые очевидцы вторжения, вспоминающие о нем сегодня, постепенно корректировали собственное отношение к событиям, но мало кто из них полностью изменил свою тогдашнюю оценку военного вмешательства. Необходимо учитывать, что в большинстве случаев речь шла о молодых (моложе двадцати лет) людях, которые лишь со временем, набравшись опыта, смогли понять и осмыслить случившееся. Советская перестройка и гласность позволили напечатать ряд мемуаров[26], однако в большинстве из них – даже в тех, в которых упоминается о вине за вторжение на территорию суверенного государства и за совершенное насилие[27], – повторяются старые мифы об угрозе третьей мировой войны и о необходимости «превентивного удара», нанести который потребовала сложная международная обстановка.

Пережитое советскими солдатами в августе 1968-го все еще ждет честного анализа – как и многие другие болевые точки недавней советской истории.

«Мы спасли мир от третьей мировой войны»

Беседа с Павлом Косенко

Генерал-майор Павел Денисович Косенко (1919) – один из последних ныне живущих советских офицеров, осуществлявших командование при вторжении войск Варшавского договора в Чехословакию в августе 1968 года. Окончил Владивостокское военное пехотное училище, во время Великой Отечественной войны служил в рядах Красной армии на Дальнем Востоке. С 1964 года командовал дислоцированной в ГДР 35-й мотострелковой дивизией, которая в ходе операции «Дунай» в августе 1968 года заняла центр Праги. Косенко со своей дивизией провел в ЧССР три месяца и покинул страну 12 ноября 1968 года. В 1970-м был назначен начальником Московского военного училища гражданской обороны (в 1974-м переименовано в Московское высшее командное училище дорожных и инженерных войск) и возглавлял его до 1979 года. Живет в Москве; возглавляет Совет ветеранов Центрального административного округа столицы.

– Откуда вы родом?

– С Центральной Украины, из Черкасской области на Днепре. Родители были простыми крестьянами. Нас было семеро детей, я самый старший. Но никого из них уже нет в живых, остался я один.

– Кто-то из членов вашей семьи был связан с армией?

– Какое там! Отец окончил только два класса, мать была неграмотной. Армия меня привлекала, это было престижно. Отец, правда, отговаривал. Он говорил: «Сперва получи нормальное образование, а там видно будет». И в 1938 году я стал учителем начальной школы. И поэтому военкомат освободил меня от обязательной воинской повинности. Я преподавал неделю, но тут вдруг вышел приказ, и меня призвали в армию. Вот-вот должна была начаться война. Где-то восемь месяцев я пробыл в учебке, а потом поступил в военное пехотное училище во Владивостоке.

Павел Косенко. Москва, 2009 год.

(Фото Ивы Зимовой)

– Вы говорили, что служить в Советской армии считалось престижным. Тут играла роль идеология? Ваши родители были коммунистами?

– Еще чего! Я уже говорил, что родители не получили образования, какой уж там коммунизм! Они воспитывали нас по совести – учиться и честно трудиться. Вот и все.

– Вы сами были членом компартии?

– Да. Я был пионером, потом комсомольцем, а когда я окончил военное училище и прошел испытательный срок, то в 1940 году стал членом коммунистической партии. У меня до сих пор сохранился партбилет. Я его не выбросил и так никому и не вернул.

– Значит, вы не сомневались, вступать ли в компартию? Советский Союз приходил в себя после жестоких сталинских чисток 1930-х годов, да и в начале и на протяжении войны методы советского руководства вряд ли можно назвать образцовыми…

– Кое-что из этого я, конечно, помню, но я жил довольно изолированно. На Дальнем Востоке я главным образом выполнял задачи при штабе. Я вручал приказы, мы составляли карты и схемы боевых действий, так что я не был непосредственно связан с фронтом и солдатами. К тому же тогда я был всего лишь капитаном.

– И все-таки Вы должны были видеть, что происходит вокруг. Вы родились на Украине, где в 1930-х годах Сталин устроил Голодомор. Совершались и другие зверства. Никто из членов вашей семьи не умер, не был казнен и не погиб в лагерях?

– Нет, никто. Конечно, я помню 1930-е годы, но ни нашей семьи, ни наших родственников это не коснулось.

– Когда вы позже услышали о том, в каких преступлениях повинен сталинский режим и сколько жертв на его совести, какое это произвело на вас впечатление?

– Вы имеете в виду Хрущева и его критику Сталина? По-моему, Хрущев поступил неправильно. Он сам был замешан в этих делах. Конечно, ему нужно было сказать правду, но без эмоций и без того развала, который за этим последовал. Ведь он сам принимал в этом участие.

– Я вас не вполне понимаю. Что изменится от того, в какой форме Хрущев впервые назвал сталинские преступления своим именем? Ему не следовало этого делать? Или, по-вашему, этих преступлений вообще не было?

– Я лично при этом не присутствовал и не знаю, как это происходило. Много чего говорят…

– Но ведь сегодня существуют учебники, есть конкретные имена жертв террора, данные «Мемориала» и другие свидетельства… Вы им не верите?

– Как бы вам это сказать: верю, не верю… Что касается лагерей, то они существовали, тут сомнений нет. Это просто часть нашей истории. Но другой вопрос, кто в них сидел и как там оказывался. Мою семью это никак не затронуло. Возможно, лагеря были нужны. Благодаря лагерям Советский Союз совершил огромный скачок. За две с половиной пятилетки он достиг невероятного прогресса и одержал победу во Второй мировой войне. Сегодня много спекулируют на тему, что случилось бы, будь все по-другому. Да только проблемы есть везде. В России у нас уже двадцать лет как новый строй, демократия, а все у нас что-то не ладится. С прошлым ничего не поделаешь. Да, при Сталине умирали люди – а разве сейчас не умирают?

– Но это же нельзя сравнивать – по числу людей, способу, обстоятельствам. Это совершенно разные вещи.

– Для меня нет. При Сталине было безопасно. Не было такого, чтобы вас кто-то ни с того ни с сего застрелил на улице. А сегодня это обычное дело. Оценивать можно по-разному.

– Но на совести у коммунистического режима гибель миллионов невинных людей, казненных без суда и без возможности защищаться.

– А вы их видели?

– Я не видел, но ведь есть же доказательства, свидетельства, документы.

– Ни казней, ни документов я не видел. И не хочу видеть.

– Кем же тогда для вас является Сталин?

– Мое отношение к Сталину не изменилось: это был наш Верховный главнокомандующий, под руководством которого мы одержали победу во Второй мировой войне. Мы завоевали победу не только для советского народа, но и для народов Европы и всего мира. Для меня это самое главное. Любая война и любой исторический этап имеют свои положительные и отрицательные стороны, успехи и неудачи. Короче говоря, это история. Сегодняшние дискуссии о Сталине меня не волнуют и не беспокоят.

Подготовка к вторжению

– Начало вашей военной карьере положила война. Как вы в 1968 году попали в Чехословакию?

– Я прошел всю военную иерархию: командовал взводом, ротой, батальоном, полком, дивизией, служил в Главном штабе сухопутных войск в Москве, а в 1964 году меня назначили командиром мотострелковой дивизии, входящей в состав Группы советских войск в Германии. Оттуда нас в 1968 году отправили в Чехословакию.

– Что вам было известно о Чехословакии?

– До 1968 года я там никогда не бывал и не посещал ее даже во время пребывания в ГДР; мне было некогда. Я не мог просто так бросить дивизию и поехать на экскурсию. У нас была куча работы – мы тренировали солдат в стрельбе, в управлении боевыми машинами и т. п.

– У вас было хотя бы общее представление о том, что происходило в Чехословакии в 1960-х годах?

– Никто из нас, военных, этим особо не интересовался. Все это была политика. Но в начале 1968 года и мы начали понимать, что в Чехословакии что-то происходит. На крупных военных учениях в Карпатах командующий армией сообщил нам, что в Праге набирают силу контрреволюционные элементы.

– Когда стало ясно, что ввод войск в ЧССР неизбежен?

– С приближением лета. В начале июля я уехал домой в отпуск. Через пару недель мне в Москву пришла телеграмма, чтобы я немедленно возвращался в свою часть в ГДР. Я позвонил в дивизию – хотя мы и не могли говорить открыто, но я понял, что события начинают разворачиваться.

Тогда я сел на поезд и через два дня вернулся в свою часть, которая уже была приведена в состояние боевой готовности. Потом еще какое-то время ничего не происходило, но в начале августа 1968 года меня вызвал главнокомандующий Группой войск в Германии, генерал Кошевой[28]. Мне сказали, чтобы я взял с собой карту. Когда я вошел в кабинет генерала, Кошевой поднялся мне навстречу, поздоровался и сказал: «Так, Косенко, карту на стол!» Я положил ее на стол, и он лично начертил мне на ней маршрут, по которому я должен был пройти со своей дивизией в Чехословакию, и отметил места, которые я должен был занять.

З5-я мотострелковая дивизия на пути в Прагу. Август 1968 года

(Из личного архива П.Д. Косенко)

– Вас не удивило, что вас отправляют в социалистическую страну, входившую в состав Варшавского договора?

– Я считал, что Чехословакия дружественная, братская и коммунистическая страна и что мы не хотим ни оккупировать, ни захватывать ее. Что она просто нуждается в помощи. Я считал, что это необходимо и что это верное решение.

– Но подавляющее большинство людей в ЧССР, включая тогдашнее политическое руководство страны, придерживалось противоположного мнения.

– Сейчас, возможно, на это смотрят по-другому, но я продолжаю считать, что это было верное и необходимое решение.

Вы сами знаете, каково географическое положение Чехословакии. Это прямой путь на Москву, на СССР. На границах уже стояли западногерманские и американские войска, которые готовились их пересечь[29]. Да к тому же еще дубчековское руководство… Оно утверждало, что держит ситуацию под контролем, но на самом-то деле было не так. Назревал очень серьезный конфликт, и мы спасли мир от третьей мировой войны.

В Праге. Август 1968 года

(Из личного архива П.Д. Косенко)

– По мнению чехословацких и российских историков, ни американцы, ни кто-либо еще не собирался вводить войска в Чехословакию, и вторжение было лишь итогом напряженных отношений между Прагой и Москвой.

– Это неправда. Такая угроза действительно существовала. Но на эту тему пускай говорят политики. Мы получили приказ, и мы его выполнили.

– А вы сами размышляли о приказе, который получили и который в определенной мере противоречил всему, что до того времени говорилось о Чехословакии?

– Знаете, что такое поставленная задача? Надо было обеспечить ее выполнение. Нам некогда было раздумывать, хорошо это или плохо. Задача есть задача, а мы были солдатами.

– Я говорю о согласии между совестью и приказом со стороны. Вы когда-нибудь задумывались над тем, что стали бы делать, если бы вас послали на Украину в родную деревню и приказали арестовать всю вашу семью, потому что они контрреволюционеры?

– В таком ключе я никогда об этом не думал.

– Нашлись ли солдаты, отказавшиеся войти в Чехословакию?

– Нет, ни о чем подобном я не помню.

Ввод войск в ЧССР

– Вы рассчитывали столкнуться в Чехословакии с сопротивлением?

– Мы не рассчитывали на сопротивление со стороны чехословацкой армии, но ожидали каких-то действий от контрреволюционеров. Нам следовало быть готовыми ко всему, нам следовало быть готовыми нейтрализовать любое сопротивление. Нашим солдатам выдали боевые патроны, но стрелять разрешили только по приказу командиров[30].

Когда Вы вошли в Чехословакию?

– Ночью 20 августа я с дивизией направился к границе между ГДР и ЧССР. Наша задача была такова: в 23.45 перейти чехословацкую границу и продолжать движение по направлению к Праге. Что мы и сделали. Мы думали, что пограничники окажут нам сопротивление, но ничего такого не случилось. К Праге мы продвигались с трех разных сторон.

– Каковы были первые впечатления после того, как вы вошли в Чехословакию?

– Смешанные. Дорожные указатели не соответствовали действительности, были повернуты в другую сторону, чем-то прикрыты, и мы довольно часто плутали[31]. К тому же где-то в 60 километрах от Праги у нас заглох танк, и нужно было его починить. Немного поколебавшись, я послал остальные танки вперед. Отремонтировав танк, экипаж собирался быстро догнать колонну. Но в одном месте танк миновал закрывавший обзор поворот – и перед ним оказался большой мост, а на нем дети, женщины и другие контрреволюционные элементы, сформировавшие живой щит, который преграждал танку путь. Командир танка старшина Андреев, видя детей и женщин, резко повернул танк в сторону, и машина упала под откос. Двое солдат погибли, двое других получили ранения[32].

– Это был единственный инцидент?

– Единственная авария. Однако вокруг собиралось все больше разгоряченных людей, которые реагировали очень эмоционально. На окраине Праги под утро нас остановила группа разгневанных людей. Они кричали на нас, угрожали. Особенно истерично вели себя женщины, у них были длинные ногти, и я думал, что они расцарапают мне лицо.

– Что вы о них думали?

– Большинство из них было введено в заблуждение, это были элементы, которым вообще не место на улицах. Но нашлись и разумные люди. Мы ориентировались с большим трудом, не могли найти дорогу. На въезде в Прагу под утро вдруг появился молодой чех и сказал нам: «Поезжайте за мной, я покажу вам, где советское посольство».

Прага, август 1968 года

(Из фотоальбома Йозефа Коуделки «Вторжение 1968»)

– Кто же это был?

– Не знаю, его имени я уже не помню. Он приехал на мотоцикле, разговаривал с нами по-русски, ему было лет тридцать пять. Я помню его лицо: легкая седина в бороде, стройный, невысокого роста. Он ехал перед нами на мотоцикле, а мы за ним. Когда мы добрались до советского посольства, он помахал нам и исчез.

– Но большинство пражан вело себя враждебно по отношению к вам. Как вы это воспринимали?

– Часть людей ввели в заблуждение, а другие, возможно, до конца не понимали, что происходит. Везде были эти безобразные надписи: «Иван, иди домой» или «Насилуйте нас, но рожать мы не будем». Но многие приняли нас очень тепло. Трудности создавала хорошо подготовленная контрреволюция.

– Вам когда-нибудь приходило в голову, что чехи и словаки были искренни в своем гневе? Что дело было вовсе не в контрреволюции, а в том, что люди просто не нуждались в советской «помощи»?

Надписи на витрине магазина: «6 лет мы вас ждали. 100 лет мы вас не забудем». «SSСР»[33]. Август 1968 года

(Национальный архив Чешской Республики)

– Это неправда, контрреволюция в Чехословакии действительно существовала, мы конфисковывали ее оружие и нейтрализовали другие ее акции. Мне очень жаль, что эти факты до сих пор искажают. Конечно, каждый народ имеет право выбрать тот общественный строй, какой он хочет, но это должно соответствовать имеющимся обстоятельствам. Мы вынуждены были вмешаться, этого требовала глобальная ситуация, и, как я уже говорил, мы предотвратили третью мировую войну. Все это было неприятно, но другого пути не было.

– Вы говорите о контрреволюции и оружии для нее. Что конкретно имеется в виду?

– Например, машины «скорой помощи», которые мы останавливали в центре Праги. В них были вовсе не раненые, а оружие: автоматы, винтовки, гранаты. Они перевозили их под предлогом оказания медицинской помощи и раздавали людям[34].

Советские танки на Вацлавской площади. Прага, август 1968 года

(Национальный архив Чешской Республики)

– Ни чешские, ни российские исторические документы ничего подобного не подтверждают. В них говорится только о советских провокациях, когда для вида конфисковывали оружие у Народной милиции.

– Это чепуха. Я лично видел это оружие и конфисковывал его. Мы остановили машину «скорой помощи», а когда открыли дверцу, то обнаружили, что водитель перевозит оружие. Мы арестовали его, конфисковали оружие, а водителя передали полиции. В начале сентября ночью мы провели в Праге обыски в учебных заведениях и конфисковали сотни единиц оружия разного калибра японского, немецкого, венгерского и чешского производства[35].

– Вы исключаете возможность заранее подготовленной провокации?

– Это я исключаю.

Напряжение нарастает

– Какие у вас были конкретные задачи в Праге?

– Штаб командования располагался неподалеку от советского посольства в районе Бубенеч. Там находились наши дипломаты, другие советские специалисты и люди, которые не чувствовали себя в Праге в безопасности и искали защиты[36]. Я отвечал за ключевые объекты – за советское посольство, десять мостов через Влтаву, за здание Центрального комитета КПЧ, министерства, Град и т. д. На этих объектах были размещены наши люди, патрули и техника.

– Правда ли, что именно ваши подразделения арестовывали Александра Дубчека?

– Не знаю, кто конкретно его арестовывал[37], но за ним приехал бронетранспортер, и в качестве охраны к нему приставили подразделение из моего полка. Дубчека вывели в их сопровождении и увезли на бронетранспортере в аэропорт. Говорят, он был бледным, оцепеневшим и все время молчал. В аэропорту его посадили в самолет, и он улетел…

– Какие еще боевые задачи были у вас в центре Праги?

– Главным образом подавить сопротивление на Чехословацком телевидении. Контрреволюционные элементы поджигали вокруг здания машины и автобусы, со всех сторон валил дым, на крыше стояла съемочная группа с телевизионной техникой и транслировала на весь мир кадры, как Советская армия поджигает автомобили. Это была неправда[38]!

– Когда именно это происходило?

– 21 августа где-то во второй половине дня; еще до 14 или 15 часов из здания телевидения велась трансляция за рубеж. Я взял один моторизованный стрелковый батальон и десять танков, то есть танковую роту, и мы направились к зданию телевидения. Но на улицах стояли баррикады, я не ожидал, что их будет так много. Точно так же как и людей. Там были женщины с детьми, с колясками. Я боялся, что произойдет какая-нибудь заваруха, но наши танкисты справились с ситуацией, никого не ранили и не задавили. Автомобили – да, ведь нам нужно было как-то проехать, а шоссе были забиты припаркованными машинами. Когда мы прибыли к зданию телевидения, его обстреливало подразделение из другой дивизии. Репортеры между тем покинули крышу, кабели были перерезаны, а трансляция прервана. Поэтому я со своими солдатами вернулся на место дислокации. Ехали мы через Вацлавскую площадь. Но там была куча народу. Толпы наседали на нас с гневным ропотом. Потом на минуту установилась тишина, а затем снова раздался этот ропот. Это было ужасное зрелище и очень сложная ситуация.

– Что же вы сделали?

– Я не знал, что делать. Этих людей невозможно было остановить. Мы не могли открыть огонь, это была бы бойня. Но они подожгли наши танки, горел и мой танк. Дело принимало опасный оборот. У одного из офицеров толпа вырвала планшет с картой. Карта – это секретный документ, каждый офицер нес за нее ответственность, его могли отдать за это под суд! К тому же со стороны музея, с верхней части Вацлавской площади, по нам начали стрелять, поэтому я был вынужден отдать приказ открыть огонь из автоматов. Не в людей, а только в воздух. После нескольких залпов толпа отступила[39].

Кстати, сейчас говорят, что русские нанесли ущерб Национальному музею. Это неправда, специально мы в него не стреляли. Мы целились в воздух, хотя какие-то следы от пуль, наверное, на стенах остались.

Когда я стал выбираться из горящего танка, из здания напротив в меня кто-то начал стрелять. Меня чуть не убили. Меня спас заряжающий, который тоже вылезал из танка. В него попала пуля, предназначавшаяся мне.

– Когда и где конкретно это произошло?

– 21 августа во второй половине дня на Вацлавской площади.

– Но чешские историки ничего подобного не фиксируют и исключают возможность, что со стороны музея или из окрестных домов в вас мог кто-то стрелять.

– Мне незачем что-то выдумывать, так оно все и было. Я выбирался из танка, а стрелок между тем, вероятно, прицелился и выстрелил – сюда, мне в висок. Но заряжающий танка выбирался вслед за мной, и пуля попала ему в плечо. Это меня спасло, а иначе я бы погиб.

– Еще раз повторяю: с чешской стороны таких свидетельств не существует.

– Этого не может быть[40].

– Как вы выбрались с Вацлавской площади?

– Нам потребовалось довольно много времени, чтобы справиться с толпой. Из горящего танка я вдруг увидел прямо перед собой во главе группы людей громадного чеха в распахнутой на груди рубашке, кричавшего: «Давай, застрели меня!» Представляете? Танк горит, я нахожусь внутри и не знаю, что делать. Это был второй раз, когда я чуть не погиб, то есть чуть не сгорел в танке. Я отдал приказ остановиться, чтобы не задавить этого человека. К счастью, он наорался и ушел. Танк мы в конце концов потушили.

– Во время боев и демонстраций в центре Праги и в других местах в Чехословакии погибло больше ста человек, почти исключительно невооруженных гражданских лиц. Вы чувствуете свою ответственность за их смерть?

– Гражданских лиц? Не может быть. Не знаю, как обстояли дела у остальных, но моей дивизии это не касалось. Говорили, что велись бои у здания радио и у вокзала, но я в это не верю. В моей дивизии, кроме трех танкистов, погибших в аварии, потерь не было. Клянусь честью генерала Советской армии!

– Но факты этих жертв подтверждены, установлены конкретные имена.

– Снова повторяю: в сфере моей ответственности никаких жертв не было. Не знаю, как у других. Когда мы покинули Прагу и вернулись в казармы в ГДР, проводились – как это принято в армии – анализы и оценки операции «Дунай» в целом. Однако данных о том, сколько чехов и словаков погибло во время нее, мы не получили. У меня их нет до сих пор. Я не исключаю, что что-то происходило, но клянусь, что мы не задавили и не убили ни одного чеха.

– Может быть, это и не касалось ваших солдат, но сто человек погибло.

– Я таких данных нигде не встречал. Они могли быть секретными, до меня они не дошли[41]. И разыскивать их я уже не буду.

Возвращение

– До какого числа Вы оставались в центре Праги?

– До 10 сентября. Потом мы отошли в леса и на холмы где-то в 5 или 6 километрах на запад от Праги. Мы старались не слишком мешать и не усложнять жизнь местному населению, соблюдали все гигиенические нормы. Мы выкопали туалеты, выгребные ямы, а потом закрывали и дезинфицировали их, чтобы не распространилась какая-нибудь зараза.

Мы старались помогать окрестным людям. В сентябре или октябре в аэропорту «Рузине» упал и загорелся частный самолет. Неподалеку от него находился батальон военной разведки, которым командовал подполковник Белкин из моей дивизии. Как только он мне об этом доложил, я отдал приказ, чтобы он отправился туда со своим батальоном и начал спасать пассажиров. Этой успешной операцией я потом руководил лично – мы спасли всех пассажиров. Наши военные медики оказали им первую помощь, а потом чешские товарищи отвезли их в свои медицинские учреждения. Дело в том, что некоторые из них отравились смесью для тушения огня.

Одна из гражданских жертв вторжения. Йичин, август 1968 года

(Архив служб безопасности, Чешская Республика)

Осенью мы также подключились к уборочным работам и спасли урожай.

Чехословакию мы покинули 12 ноября 1968 года. Наш отъезд, к сожалению, снова не обошелся без участия вражеских элементов – люди в нескольких местах свистели нам вслед, улюлюкали и поворачивались задом к нашей колонне. Но мы не обращали на это внимания, ведь мы выполняли приказ. Наконец я привел свою дивизию в назначенное время и без потерь на место постоянной дислокации неподалеку от Потсдама. Немецкие товарищи нас очень тепло встретили. Есть кадры, как нас приветствуют толпы немцев от чешской границы до самого Потсдама. В Потсдаме проходил большой митинг – на Площади наций собралось более 200 тысяч человек. Я на нем выступил и сказал в заключительной речи, что дивизия выполнила порученную задачу.

– Когда вы размышляли о вводе войск в ЧССР в 1968 году спустя годы, с учетом новой информации, к какому заключению вы пришли?

– Я больше никогда не был в Чехословакии. Но и у других товарищей, которые были там в 1968 году, был очень похожий опыт и взгляд на это дело. Вмешательство было необходимо. Хотя Дубчек и тогдашнее чехословацкое руководство утверждали, что ситуация у них под контролем… Да, но под каким контролем? При котором организовывались акции контрреволюции.

Разумные люди в ЧССР это понимали. Во время пребывания в Праге мы часто встречались с председателями кооперативов, с сельхозрабочими и другими руководящими работниками. Какие же это были враги? Мы туда приезжаем, нас приветствует председатель сельхозкооператива со своими подчиненными, стол накрыт… Мы посидели, попили, поговорили, и никто не боялся, что его отравят или что-нибудь в этом роде. В сущности, я не ощущал никакой враждебности. Контрреволюцию, естественно, постигло заслуженное наказание. Главное – это то, что мы спасли мир от третьей мировой войны. Сегодня всякое говорят, но я уверен, что чехословацкий народ и все народы мира должны помнить об этом.

Я не политик и не могу оценивать решения тогдашнего политического руководства. Я был командиром и со своими солдатами выполнял приказ, интернациональный долг, который нам было поручено выполнить. Мы входили в Чехословакию не как оккупанты, а чтобы помочь ее народу разобраться с событиями, которые произошли в стране, и защитить народные права и интересы. Это было правильное решение. Если бы мы этого не сделали, чехословаки снова оказались бы под пятой Германии и США.

У меня есть фотографии и фильм о том, как мы дружески общались с молодежью, с детьми и взрослыми. Я часто встречался с ними в ЧССР, у меня не было никакой охраны, я верил, что мы близки друг другу и что люди не хотят сделать нам ничего плохого.

– Однако для большинства чехов и словаков вы были «оккупантами». Что вы думаете о такой оценке?

– Мне никто ничего подобного не говорил, и от наших солдат и офицеров я этого не слышал. Я никогда не чувствовал себя оккупантом и не понимаю, как это вообще можно было произнести. Мы никого не оккупировали, мы пришли на помощь, выполнили свою задачу и опять уехали. Да, это было неприятно, но необходимо.

Генерал-майор Павел Косенко. Москва, 1970-е годы

(Из личного архива П.Д. Косенко)

П.Д. Косенко рассматривает фотоальбом Йозефа Коуделки «Вторжение 1968». Москва, март 2010 год

(Фото Джастин Джин)

– Вы знаете, что ваша версия радикально расходится с тем, как это сегодня описывают чехословацкие и российские историки?

– Я скажу вам последнее: в ЧССР я в 1968 году с честью выполнил свой долг по отношению к своему и к чешскому народу, и я ничего не стыжусь. Если бы я имел честь когда-нибудь вернуться в Прагу, то без страха, угрызений совести и с правдой в глазах я поехал бы туда и встретился бы с любым чешским гражданином. Вот так.

От составителя: в 2010 году П.Д. Косенко получил в дар от всемирно известного чешского фотографа Йозефа Коуделки его книгу «Вторжение 1968» – альбом фотографий, запечатлевших драматические события августа 1968 года в Праге. Косенко принял ее с интересом, но не собирается ничего менять в своей версии событий. С названием книги он не согласен.

«Конечно, это вызывает сожаление»

Беседа с Эдуардом Воробьевым

Эдуард Аркадьевич Воробьев родился в Воронеже в 1938 году. После окончания строительного техникума в 1957 году был призван в Советскую армию, откуда поступил в Бакинское высшее общевойсковое командное училище, которое окончил с отличием в 1961-м. По окончании училища служил в воинских частях, дислоцированных на Украине и в ГДР. Вернувшись в СССР, окончил Военную академию им. М.В. Фрунзе (1981, золотая медаль) и Академию Генерального штаба (1981), служил на различных командных должностях на Украине, в Закавказье и в Средней Азии; в 1981-м ему было присвоено звание генерал-майора. В 1986 – 1987 годвх, на заключительном этапе афганской войны, исполнял должность первого заместителя командующего войсками ТуркВО. С 1987-го по 1991-й – командующий Центральной группой войск, дислоцированной в Чехословакии; руководил выводом советских воинских частей из этой страны. В 1988-м Э.А. Воробьеву присвоено воинское звание генерал-полковника. После возвращения на родину стал первым заместителем главкома сухопутных войск РФ. В 1994 году отказался принять командование военной операцией в Чечне «ввиду ее полной неподготовленности» и подал рапорт об увольнении из армии. Уволен из рядов Вооруженных сил в апреле 1995-го. Активно занялся политикой, стал близким соратником Егора Гайдара, вступил в партию «Демократический выбор России», в 1995-м был избран депутатом Государственной думы, дважды переизбирался (в 1999 и 2003 годах) по списку Союза правых сил, был членом политсовета ДВР, а затем СПС.

В августе 1968 года в звании капитана командовал 6-й ротой 242-го мотострелкового полка, входившего в состав советских частей, которые были введены в ЧССР и заняли территорию в районе города Домажлице.

– Почему вы решили вступить в ряды Советской армии?

– Армия пользовалась огромной поддержкой – особенно офицерский состав очень отличался от среднего уровня: одеждой, поведением, дисциплиной, ну и, разумеется, материальным обеспечением. По сравнению с сегодняшним днем все это, конечно, относительно, но тогда армия сулила очень приличную карьеру.

Эдуард Воробьев. 2011 год

(Фото Иржи Юста)

У меня вдобавок играли роль личные мотивы, я хотел выполнить отцовскую просьбу. Он во время Отечественной войны служил в Красной армии и, когда в конце войны умирал в Польше[42], отправил через своего однополчанина наказ жене, чтобы кто-нибудь из сыновей пошел по его стопам. Старший брат было попытался, поступил в военное училище, но ему не хватало необходимой дисциплины. У меня с армией тоже не сразу сложилось – в 1956 году я не прошел по медицинским показаниям, – но со второго раза, уже после прохождения срочной воинской службы, меня взяли.

– Какие тогда у вас, молодых солдат, были представления о советском режиме? Вы же пережили период хрущевской «оттепели», когда рушился миф о Сталине, однако тоталитарный режим по-прежнему был очень силен…

– В Сталине я начал сомневаться с самой его смерти в марте 1953 года. Я помню, как мать горько плакала днем и ночью. Она была убежденная коммунистка и не могла себе представить, что мы будем жить без Сталина. Ей приходилось нелегко, с конца войны она была вдовой с тремя детьми. Я учился тогда в седьмом классе, но как-то инстинктивно чувствовал, что жизнь должна идти дальше. Потом, конечно, пришел Хрущев, было разоблачение культа личности, и мы, молодые люди, все это воспринимали, и на основании этого у нас к Сталину сложилось сдержанное отношение. Тем не менее мы были воспитаны в системе марксизма-ленинизма, никаких больших сомнений не допускалось, а если и говорилось о каких-то ошибках, то всегда только об отдельных, а не о системе в целом.

– В 1968 году вы, советский солдат, приехали в Чехословакию. Что вы тогда о ней знали?

– Не очень много. В Чехословакии я никогда раньше не бывал, знал только, что она принадлежит Восточному блоку. Я служил тогда в советских частях в Восточной Германии. Мы знали, что в Праге что-то происходит, что руководство ЧССР и Советского Союза не могут окончательно договориться, и поэтому мы готовились к возможному вмешательству. Но никаких подробностей известно не было.

– Как конкретно вы готовились? Вы относились к этому как к чему-то чрезвычайному?

– Мы занимались боевой подготовкой, только уже с учетом конкретной местности в Чехословакии. Мы построили в лесу модель маршрута, по которому нам предстояло двигаться. Вдобавок моя рота получила приказ руководить движением. Нас тренировали немецкие полицейские, у нас была такая же регулировочная форма, как у них, каски, краги, светящиеся жезлы и катафоты.

Существовало два варианта: либо расставить по маршруту патрули, которые будут регулировать передислокацию войск, либо части станут выдвигаться самостоятельно, по ситуации, в зависимости от того как на вход наших войск отреагирует чехословацкая армия. Для офицерского состава был подготовлен большой, метров двести в длину, макет Чехословакии с обозначенными маршрутами движения. На нем были все населенные пункты, мосты, их грузоподъемность и высота, и всякие речки, всевозможные объезды. Мы изучали его каждый день, так что в конце концов нам уже почти не требовались топографические карты, потому что всю трассу мы уже знали, можно сказать, наизусть.

Курсант БВОКУ Эдуард Воробьев. Баку, не позднее 1961 года

(Из личного архива Э.А. Воробьева)

– Вы готовились к войне?

– Нет, этого не было, но мы должны были отрабатывать и кризисные варианты. Если бы чехословацкие войска оказали нам сопротивление, мы должны были суметь адекватно отреагировать. Однако открытие огня и стрельба на поражение не предусматривались.

– Как объяснили вам командиры намерение войти в Чехословакию? Ведь до сих пор это было социалистическое государство, ваш союзник…

– Я и мои коллеги были уверены, что кто-то пытается столкнуть Чехословакию с правильного социалистического пути и поссорить ее с Советским Союзом и с остальными государствами Восточного блока.

Первое мая в Праге, 1968 год

(Из личного архива В.П. Лукина)

– И кто же это был?

– Разумеется, Запад, который хотел внести раскол в единство социалистического лагеря. Мы в этом не сомневались. Я и сам в это не только верил, но и, будучи руководителем группы политзанятий, убежденно разъяснял это своим подчиненным, сержантам и солдатам. Никто меня к этому не подталкивал.

– Где вы черпали информацию о происходившем в ЧССР?

– Источники были скудные. Я носил с собой радиоприемник «Альпинист», по которому мы регулярно слушали новости советской радиостанции «Волга». Собиралась вся рота, все молчали и слушали. По радио сообщали, что, хотя соглашение пока и не достигнуто, переговоры продолжаются. Это вселяло надежду. Нельзя же одновременно вести переговоры и вводить армию… Еще источниками были государственное телевидение, советская пресса, а наибольшее влияние, естественно, оказывала советская внутренняя пропаганда, то есть политзанятия и лекции командиров.

– Таким образом, сомнений по поводу вторжения в тот момент, когда вас посылали в ЧССР, вы не испытывали…

– Нет, иную информацию мы получили только после того, как оказались в стране, когда у нас начало складываться собственное мнение о том, что происходит. Только тогда мы впервые поняли, что действительность совершенно не соответствует тому, что нам говорили командиры.

– Я не выношу оценок и не сужу, просто меня как относительно молодого человека интересуют легкость и переменчивость, проявленные режимом, при определении им своих друзей и врагов. Как это сегодня ощущается вами?

– Вы должны учитывать тогдашнее время и то, как нас воспитывали. Служба в Советской армии помимо прочего означала некоторую изоляцию, а в частях, дислоцированных в Восточной Германии, она была практически полная – мы не имели контакта ни с местными, ни с теми своими, которые остались дома. Когда человек приезжал в тридцатидневный отпуск в СССР, он едва успевал навестить семью, родственников и встретиться с парой приятелей, как уже пора было обратно. Все, что мы читали и слышали, проходило через прекрасно отлаженную машину военной пропаганды, которая подавала нам все так, как ей требовалось. Возможность выработать собственную точку зрения была очень ограниченной, да никто к этому особо и не стремился. Снова повторяю, что я ехал в ЧССР абсолютно убежденный в том, что мы находимся на первом рубеже обороны против контрреволюции и что ее – ради блага местных жителей – необходимо остановить.

– Нашелся ли кто-нибудь отказавшийся участвовать в этой операции?

– За все те тридцать восемь лет, что я служил в армии, я ни разу не видел и не слышал, чтобы кто-то из солдат в знак несогласия от чегонибудь отказался или выразил протест.

– Когда вы вступили в ЧССР?

– Приближался вечер, и напряжение росло. Все отлично понимали, что днем мы в Чехословакию не войдем. Около полуночи поступил приказ: «Вперед!» Я со своей ротой двинулся к границе. Шлагбаум был поднят, никаких пограничников там не было, так что границу мы пересекли беспрепятственно.

– Где это было?

– У населенного пункта Черный Поток. В составе моей роты было десять машин. В каждом взводе по три машины, десятая была моя, и еще небольшой бронетранспортер, в котором мы везли обмундирование для регулирования движения – комбинезоны, краги, каски, катафоты, светящиеся жезлы и т. п.

Сразу за границей мы узнали, что в этом районе могут быть установлены мины. Поэтому вперед пошли саперы, а в метрах трехстах-четырехстах перед нами шел танк с навешенными кулачковыми минными тралами КМТ-5. Но быстро сообщили, что дорога свободна и что никаких мин на ней нет. В Черном Потоке на площади горел свет, а у шоссе стояли люди. Я боялся, что произойдет какой-нибудь инцидент, но когда мы приблизились, то увидели, что они только что-то кричат, держат цветы и машут нам. Так что мы тоже им помахали и свободно поехали дальше. Кстати, все мои машины были для защиты от гранат закрыты тентами – если бы кто-нибудь бросил гранату, то она скатилась бы вниз.

– Но на вас никто не напал…

– Все шло спокойно. То есть так было до семи или до восьми часов утра, когда мы добрались до населенного пункта Стршибро. На въезде в город я вдруг увидел в рассветном полумраке заслон из людей, сидевших на шоссе и на тротуаре. С правой и с левой стороны стояли высокие дома, а посередине была площадь. Дальнейший путь преграждали молодые люди, которые сидели боком к нам. На узкой улице было уже не развернуться. Я отдал приказ остановиться, но двигатели мы не заглушили. Мне надо было принять решение за доли секунды. Сдавать назад было сложно и рискованно, в темноте машины могли наехать друг на друга. Тем временем узкое пространство стало заполняться дымом и угарным газом. У меня тоже в горле запершило. И я решил двигаться вперед. Надел противогаз и приказал: «На месте полный газ!» Сумасшедший дым от двигателей постепенно выгнал толпу. Люди с проклятиями, сжимая кулаки, начали подниматься, потому что не могли дышать. И мы благодаря этому стали медленно двигаться. Люди, правда, пробовали на нас напасть, может, и кирпич какой прилетел, но этот участок мы потихоньку проехали. И я немедленно доложил комбату о том, что люди в пункте Стршибро блокируют дорогу. Комбат приказал больше в населенные пункты не въезжать. Из-за этого темп движения замедлился, однако удалось избежать таких вот сложных ситуаций.

Из фотоальбома Йозефа Коуделки «Вторжение 1968»

– Что вы чувствовали после этого случая? Что думали?

– Сопротивление людей меня удивило, как и остальных солдат. Но тогда мы об этом особо не думали. Нас заботили конкретные задачи. Я был уверен, что это временно. Людей обидело, что войска вошли без их согласия, но постепенно это пройдет, особенно если никаких боев не будет.

Но неприятных впечатлений становилось все больше. Когда мы добрались до района назначения у Домажлице и разместились там, нам потребовалось пополнить запасы питьевой воды. Я отправил одного офицера с маленьким бронетранспортером за водой в ближайший населенный пункт. А он вернулся и говорит: «Они не хотят ее нам давать». Он сказал, что у колонки стоит пожилая женщина, закрывает ее собственным телом, разрывает на себе платье и кричит, что если я хочу воды, то пускай я ее застрелю. И он отступился и вернулся, чтобы мне об этом доложить.

И был еще целый ряд похожих ситуаций. Мы ехали в казармы чехословацкой армии, а люди по дороге грозили нам кулаками, один человек даже штаны спустил, показал нам голую задницу.

Мы старались проводить как можно больше времени в месте дислокации, за продуктами отдельные машины выезжали, но массовое передвижение машин, тем более с личным составом, было запрещено.

– Значит, контакта с людьми у вас не было?

– Контакт мы налаживали с трудом. Когда спустя какое-то время мы отправили делегацию в ближайшую чехословацкую воинскую часть, нас хотя и приняли, но очень прохладно. Сказали, что для общения время еще не пришло, что сначала люди должны успокоиться. И мы опять замкнулись в себе.

Через какое-то время неподалеку от нас стал появляться какой-то чех. Он приходил с утра, наблюдал за нами, а потом уходил. Спустя несколько дней мне это стало казаться странным, и я приказал его задержать и привести. Оказалось, что это чехословацкий военный, который учился в Москве. Он рассказал нам, что попытался в своей части объяснить, что вторжение – это ничего страшного, так сослуживцы его прогнали. Когда он пришел домой и об этом узнали его жена и ее отец, то тесть выгнал его из дома. В конце концов он оказался у нас. Нормальный был человек, я еще все про себя говорил – как странно, что его вот так вот выгнали.

– Стало ли это для вас переломным моментом?

– Нет, не стало, но сомневаться я начал. Я не знал, что мне обо всем этом думать. Снова вам повторяю: я был тогда абсолютно советским человеком, верил, что наше вмешательство было нужно, так что никакого пространства для перелома не существовало.

Возвращение

– И свою точку зрения вы не изменили и после возвращения из ЧССР в конце 1968 года?

– Не изменил. Те, которые были отправлены в ЧССР, после возвращения пользовались в военной академии в Москве некоторыми преимуществами. Было распоряжение, чтобы преподаватели нас не вызывали, только если мы сами руку поднимем. В библиотеке и еще в других местах меня пропускали без очереди. Но возникали и проблемы.

– Какие?

– Я привез из ЧССР целую папку печатных материалов – листовки, которые нам давали люди. Мы и сами производили обыски объектов и находили большое количество различных листовок. Мы, офицеры, сохраняли их на память. Ни когда мы покидали расположение, ни когда в СССР вернулись, это никто не проверял.

Майор Воробьев во время учебы в Военной академии им. Фрунзе. Москва, 1970 год

(Из личного архива Э.А. Воробьева)

Однажды в Москве меня пригласил какой-то человек из КГБ и сказал: «Товарищ капитан, по нашим сведениям у вас есть материалы, которые вы привезли с собой из Чехословакии. Это так?» Я подтвердил. Он меня спросил, могу ли я их ему показать, и я, конечно, согласился. «Ну, принесите завтра», – говорит. Назавтра я их ему принес; я жил от них неподалеку. «Зачем они вам?» – спрашивает. Я ответил, что на память – это, мол, было первое мое крещение, не боевое, но все-таки. И они у меня все эти материалы забрали.

– Вы протестовали?

Генерал-лейтенант Воробьев – командующий Центральной группой войск. ЧССР, 1987 год

(Из личного архива Э.А. Воробьева)

– Нет. Я хорошо знал, что, если я начну протестовать, это может иметь неприятные последствия. Так что я предпочел все отдать.

– Вы когда-нибудь слышали о людях, которые протестовали против вторжения в ЧССР на Красной площади?

– Я узнал о них только потом.

– И что вы о них думали?

– В духе своего тогдашнего мышления: что это люди, которые не согласны с социалистическим строем и с линией партии. Я посещал занятия по марксизму-ленинизму и в таком же духе и думал. Я говорил себе, что это какие-то сумасшедшие, которых обманула западная пропаганда, и известие об их протесте на мое мировоззрение не повлияло. Хотя я их поступок про себя и отметил, но подробно его не анализировал.

И все-таки их решимость идти против всех меня зацепила. Помню, я уже тогда задумался над тем, что их к этому подтолкнуло. Ведь было ясно, что своей цели они не добьются. Я говорил себе, что это смелые люди. Вот и все.

– Когда вы решительным образом пересмотрели свое отношение к событиям 1968 года и к своему участию во вторжении в ЧССР?

– В середине 1980-х годов, когда я вернулся в ЧССР в качестве командующего Центральной группой войск СССР. Я говорил тогда с обычными людьми, и те мне объясняли, чего, собственно, хотела Чехословакия в 1968 году. Потом наступил 1989 год, и наше политическое руководство публично осудило ввод войск в Чехословакию. Ясно сказало, что ввод войск в Чехословакию был политической ошибкой. Если это признали политики, то пришлось и мне выступить против этого.

– Это было тяжело?

– Тяжело, но ничего не поделаешь.

– Значит, вы сожалеете о случившемся?

– Конечно, это вызывает во мне сожаление. Я активно участвовал в политике, которая в 1989 году была оценена советским руководством как ошибочная. Я являлся ее составной частью, независимо от того, что я получил приказ, а значит, как человек военный, мало что мог поделать. В любом случае произошла ошибка, и назад ничего не воротишь.

Вывод войск

– В 1987 году вы вернулись в Чехословакию – на этот раз как командующий Центральной группой войск. Вам подчинялось более 70 тысяч человек. Это была огромная сила. Когда в 1989 году в нашей стране начались революционные события, у вас не появилось желания в них вмешаться? Никто не обращался к вам с такой просьбой?

– Ни желания, ни возможности вмешаться у меня не было, и никто меня об этом не просил. Взгляните на это в контексте времени: уже с середины 1980-х годов в самом Советском Союзе тоже ощущались большие изменения. Пришел Горбачев, а с ним – перестройка. Такие же изменения шли и в Восточной Европе. Я это понимал и так ко всему этому и относился.

– Но ситуация оставалась напряженной и неясной до самого конца 1989 года. Тогдашний советский министр иностранных дел Эдуард Шеварднадзе недавно заявил, что в октябре 1989 года он летал с Михаилом Горбачевым в ГДР, чтобы помешать кремлевским «ястребам» использовать тамошние советские войска в какой-то вооруженной операции.

– Шеварднадзе сильно преувеличивает. Такой опасности не существовало. Ведь подобные приказы не отдаются случайно, тайно или в состоянии опьянения. В армии существует определенный порядок. Не могу говорить за других, но лично я такую возможность исключаю. Даже если бы кто-то из Москвы попытался приказать мне вмешаться, об этом должны были бы знать советский глава правительства Рыжков и президент Горбачев. В случае необходимости я сам бы его проинформировал. С Горбачевым мы в 1980-х годах лично встречались. Он несколько раз подчеркивал, что мы не должны вмешиваться в события в Чехословакии. Его политика была четкая: ни в коем случае не повторять 1968 год. Этих инструкций мы и придерживались.

– К вам не обращался кто-нибудь из тогдашнего чехословацких руководителей – например, Густав Гусак?

– Гусак был настолько умным и ловким политиком, что, даже если бы ему и потребовалась наша помощь, он никогда не обратился бы напрямую. Он обращался к Горбачеву. Но тот его не поддержал.

– Вскоре после «бархатной революции» выяснилось, что новые чехословацкие власти попытаются вытеснить вас из страны как можно быстрее. Как вы и ваши солдаты на это реагировали?

– Как на логический процесс. Мы пробыли в Чехословакии двадцать лет. Я разговаривал со множеством чехов и словаков, и у всех была четкая позиция: мы терпели вас тут двадцать лет, пора вам уходить. После «бархатной революции» чаша чешского терпения переполнилась.

С моими людьми было сложнее. Они ощущали определенную обиду. Когда тогдашнее советское руководство назвало оккупацию Чехословакии ошибочным и достойным сожаления шагом, некоторые мои подчиненные никак не могли с этим смириться. Они не чувствовали за собой вины за 1968 год. Я объяснял им ситуацию, успокаивал их, но эта обида в них ощущалась.

Однако гораздо серьезнее было другое: 56 процентов наших военнослужащих не имело в СССР жилья. Все предвидели, что возвращение окажется непростым делом, и боялись того, что наступит.

– Тогдашние члены чехословацкой делегации говорят, что кремлевские «ястребы» пытались всячески саботировать переговоры о выводе воинских частей из ЧССР.

Командование Центральной группы войск незадолго до отлета из ЧССР, в центре – генерал-полковник Э.А. Воробьев. 1991 год

(Из личного архива Э.А. Воробьева)

– Возникали разные проблемы, но главной была, конечно, проблема с квартирами и размещением солдат. Поэтому все так и тянулось. Сначала наша сторона попросила на вывод пять лет, но постепенно эта цифра уменьшалась – четыре, а потом три года. В конце концов мы управились еще быстрее. Но этому предшествовали долгие переговоры.

Мне как главнокомандующему советскими воинскими подразделениями в ЧССР было ясно, что чем раньше мы уйдем, тем организованнее и спокойнее пройдет весь процесс. Представьте себе военнослужащих, которым сообщают, что они будут уходить в течение пяти лет. Что станется с их моралью и дисциплиной? Что с ними произойдет, когда они узнают, что уедут домой еще так нескоро? Поэтому я настаивал на скорейшем выводе и думаю, что в конце концов у нас все получилось.

– Вы часто встречались с чехословацкой делегацией. Кого из ее членов вы вспоминаете? Какое впечатление они на вас произвели?

– Я запомнил Михаэла Коцаба[43]. Мы с тех пор несколько раз встречались, и, думаю, мы с ним друзья. Переговоры были тяжелые, в первые месяцы все держались строго и сдержанно. Но постепенно мы нашли общий язык, и дело пошло. Коцаб даже пригласил меня на свой пражский концерт. Я знал, что он музыкант, но это приглашение меня удивило.

Эдуард Воробьев во время переговоров с Михаэлом Коцабом. 1990 год

(Фото Карела Цудлина)

– И как вам понравился концерт?

– Это было впечатляюще. Коцаб меня ждал и провел вперед, на почетное место. Такую музыку я обычно не слушаю, но было интересно. Чехословацкая молодежь была в восторге, и я понял, что Коцаб в своей стране очень популярен.

– Советские солдаты оставили после себя в Чехословакии настоящий разгром. Нанесенный ущерб, в основном экологический, ликвидировало чешское правительство, и это обошлось в сумму порядка 6 миллиардов крон. Почему ущерб оказался так велик и почему вы не смогли этому помешать?

– Вы меня этим вопросом как-то немного удивили. Мы не оставили после себя ни одного объекта, по которому обе стороны не подписали бы акт передачи. Что чешская сторона была вынуждена вкладывать какие-то большие деньги, это для меня неожиданность. Мы решили все еще тогда, и никаких больших проблем не возникало.

– Это касалось в основном химического загрязнения и загрязнения окружающей среды.

– Мы не оставили после себя никаких химических веществ, ничего опасного. Все бывшие склады и резервуары мы передали как полагалось. Названная вами сумма как-то у меня не укладывается в голове.

«Мы были незваными гостями»

Беседа с Борисом Шмелевым

Борис Валентинович Шмелев (1948) родился и вырос в Москве. В 1967 году добровольно пошел на срочную военную службу в 1141-й артиллерийский полк 7-й гвардейской десантной дивизии, базировавшейся недалеко от Каунаса. В 1968 году ефрейтор Шмелев вместе с остальными солдатами был отправлен в Чехословакию. После демобилизации в конце 1969-го работал архивистом, служащим в государственных учреждениях, освоил ряд других профессий. Воспоминания о своих чехословацких впечатлениях издал в 2004 году в Москве под названием «Пражская осень. Лирические записки десантника»[44].

– Почему вы решили служить в десантных войсках?

– Свою роль тут сыграла романтика. Я был молодым парнем из Москвы, которому его девушка дала журнал «Юность» с «Теорией невероятности» Михаила Анчарова[45]. Прочитав ее, я бросил учебу в геологическом институте и добровольно пошел в десантники.

– Десантники – крутые ребята…

– Вот именно. Что такое десантник, нам объяснил командующий этими войсками генерал Маргелов[46]. Он лично объезжал полки и разговаривал с солдатами. Называл нас «сынки». Когда к нам приехал, спросил: «Сынки, что такое десантник? Десантник – это презерватив, вещь одноразовая. Ваша задача – высадиться в тылу врага и там ценой любых жертв подготовить условия для прихода основных сил армии».

Борис Шмелев. Москва, 2011 год

(Фото Татьяны Чебышевой)

Маргелова мы боготворили. Мы были молодые, наивные и горячие. В подразделениях он создавал атмосферу единства и гордости, мы чувствовали себя героями. Нас дразнили «маргеловскими головорезами», и нам это льстило. Официальное сокращение ВДВ кто-то переделал во «вряд ли домой вернемся». Такая вот атмосфера царила в подразделениях.

– Вы горячо поддерживали советский режим? Как вы тогда относились к коммунистической власти?

– Мы были детьми так называемой хрущевской «оттепели». Только что разоблачили культ личности, ослабела цензура, стали выходить интересные книги, показывали фильмы новых режиссеров – Марлена Хуциева и других. Но в социализме никто не сомневался. Изменения мы воспринимали положительно – он избавился от бремени прошлого и стал сильнее, чем раньше. Нам говорили, что мы живем при социализме и скоро придет коммунизм. И мы этому верили.

Командующий ВДВ, генерал армии В.Ф. Маргелов в расположении 7-й дивизии ВДВ. Аэродром «Рузине» (Прага), октябрь 1968 года

(Из личного архива Б.В. Шмелева)

– У вас не возникало сомнений?

– В 1960-х годах, можно сказать, не возникало. Не забывайте, что нам тогда и двадцати не было.

– Что вы знали о Чехословакии до августа 1968-го? Как вы себе ее представляли?

– Представление о Чехословакии мы, солдаты, получили в основном в средней школе. По урокам истории мы помнили Гуситские войны, Яна Гуса и Яна Жижку. По географии – Татры и столицу Прагу, один из прекраснейших городов мира. Общее впечатление было следующее: Чехословакия – экономически и культурно развитая страна, расположенная в центре Европы, братский и дружественный народ.

Ваша страна ассоциировалась у нас тогда главным образом с двумя событиями. Во-первых, с восстанием чехословацких легионеров в 1918 году: они наносили удары советским войскам от Средней Волги до самого Владивостока, их называли главным отрядом империалистической военной интервенции, стремившейся в зародыше задушить советскую власть. А во-вторых, с освобождением Праги советскими войсками в мае 1945-го, последней операцией Красной армии в Европе во Второй мировой войне.

– Меня удивляет, как много вы знали о ЧССР. Большинство ваших коллег утверждает, что имели о Чехословакии весьма туманные представления…

– Тут надо уточнить одну вещь: в десантники брали только людей с полным средним образованием, хотя их уровень, конечно, между собой отличался. Но то, что Советская армия освободила Чехословакию в 1945 году, знали все. И легионеров некоторые солдаты вспоминали. Кое-кто даже говорил полушутя, что вторжение в 1968 году – это реванш за поход легионеров через всю Россию.

Знали мы и роман Ярослава Гашека «Похождения бравого солдата Швейка», он хотя и не был включен в обязательный школьный список литературы, но среди советских людей пользовался огромной популярностью. Купить его было практически невозможно, а в библиотеках на него записывались в очередь. Я получил эту книгу в подарок от отца в 1959 году, любил ее и прочел несколько раз. В разговорах с остальными солдатами я обнаружил, что его читала как минимум половина. Оказалось даже, что их больше, чем прочитавших «Войну и мир» Толстого, хотя эта книга входила в школьную программу.

Что до музыки, за рубежом вас, конечно, представлял Карел Готт[47]. Все мы знали качественную чехословацкую обувь, в принципе единственную, которую можно было в Москве достать без проблем. Знаменит был чешский хрусталь и вообще чешское стекло, имевшееся в любом приличном доме. Хорошая слава шла о чехословацких мотоциклах «Ява» – тогда в СССР это были такие социалистические «харлей-дэвидсоны». Вы отлично играли в хоккей и варили отличное пиво, которое было в московских магазинах нарасхват.

– Когда вы впервые узнали, что в Чехословакии что-то происходит и что вам придется участвовать в военном вмешательстве?

Ефрейтор Шмелев, город Калвария, Капсукасский район Литовской ССР (ныне Мариампольский уезд Литвы). 1968 год

(Из личного архива Б.В. Шмелева)

– Об этом начали говорить где-то в апреле, осторожно, скорее намеками. Сначала командиры говорили о возможных учениях в «братской социалистической» Чехословакии. Нам это казалось интересным. Никто из рядовых солдат не отказался бы поучаствовать в экскурсии за границу, потому что такой шанс выпадал редко.

С наступлением лета в дивизии нарастала нервозность. Многим начало казаться странным, что нас то и дело приводят в состояние боевой готовности, что из-за одних-единственных заграничных учений надо призывать на службу из запаса и на сто процентов увеличивать личный состав.

7-я дивизия ВДВ на построении. 1968 год

(Из личного архива Б.В. Шмелева)

Политзанятия из-за Чехословакии стали жестче. Нам постоянно напоминали о тогдашней американской агрессии во Вьетнаме, об израильских военных акциях против арабских соседей и т. д. Происходящее в ЧССР нам объясняли в этом же контексте – как угрозу социализму и всему Восточному блоку. В Западной Германии якобы усиливаются реваншисты, и армии НАТО готовятся под прикрытием учений занять Чехословакию, чтобы вбить клин между странами Восточного блока и подобраться к границам Советского Союза.

– Но Чехословакия в 1968 году уже более двадцати лет была неотъемлемой частью так называемого социалистического лагеря. Вам объясняли на политзанятиях, откуда вдруг взялась «контрреволюция»?

– Политруки говорили очень расплывчато. Склоняли такие термины, как «враги социализма», «контрреволюционеры» или «агенты мирового империализма», так что точного представления мы из их лекций получить не могли.

– Это не будило в вас недоверие?

– Нет, это укладывалось в классические схемы, в которых воспитала нас советская власть: кругом враги, со всех сторон империалисты. Враг коварен, слабых он подталкивает к предательству родины и идей социализма.

– Так что серьезных сомнений у вас не было?

– Нет, не было. О Пражской весне мы ничего конкретного не знали, неоткуда было самостоятельно получать информацию. В Москве люди могли слушать «Голос Америки», Би-би-си, «Немецкую волну» или другие иностранные радиостанции и составлять собственное мнение, а мы в казармах были в полной изоляции. Промывание мозгов, доведенное до совершенства Сталиным, продолжалось бесперебойно, особенно в Вооруженных силах. Извне это представить себе невозможно – вы пережили лишь слабое подобие сталинского идеологического урагана. Поэтому повторяю: о Пражской весне мы не знали ничего конкретного, так же как огромное большинство советских людей, и к тому же мы не сомневались в том, что нам говорили наши офицеры.

Подготовка

– Как конкретно вы готовились к вторжению в ЧССР?

– Принципом функционирования советских ВДВ была постоянная боеготовность, так что мы особо и не готовились. Ночью 29 июля 1968 года пришел приказ передислоцироваться на аэродром неподалеку от нашей литовской базы. Но через несколько часов приказ был отменен, часть подразделений вернулась в казармы, а мы, кто остался, разбили лагерь на поляне по соседству с аэродромом. Мы жили в палатках и ждали, когда нам прикажут действовать.

– Сколько это продолжалось?

– В общей сложности не меньше трех недель. Между тем армейский «беспроволочный телеграф» распространял все «более верные» новые слухи: что приказ о вводе войск в Чехословакию отменен и мы скоро вернемся в казармы или, наоборот, что скоро вылетим. На макете Праги мы снова и снова изучали передвижение подразделений, и одновременно политруки снабжали нас все новыми данными о происходящем в ЧССР. Группа контрреволюционных элементов там якобы пытается реставрировать капитализм, чего им социалистический лагерь позволить не может. Политруки для пущей важности добавляли к этому пикантные детали: возможно, нам придется разгонять демонстрации гражданских лиц, ввязавшихся в контрреволюцию. Приказ был жесткий: каждый солдат принимает решение об открытии стрельбы самостоятельно, не дожидаясь приказа командира[48]. Нам было велено отвечать на стрельбу стрельбой. Вспоминаю, как перед самым вылетом ко мне подошел наш водитель Леша Мельник, который жил под Одессой, и незаметно сунул в руку бумажку со словами: «Боря, тут адрес моих… Если что случится, напиши им».

В полной боевой готовности, город Паневежис, Литовская ССР, в районе военного аэродрома. 30 июля 1968 года

(Из личного архива Б.В. Шмелева)

– То есть вы готовились к боям…

– Да, такое вот было задание. Нас учили «поражать живую силу противника». Каждый справлялся с этим по-своему, но, думаю, никому не приходило в голову, что нам в Чехословакии действительно придется стрелять в людей, в гражданских. Однако наши командиры и политруки знали, что нас пошлют против обычных людей. Отсюда эти упоминания о возможной стрельбе на собраниях или демонстрациях, где будто бы могут собраться контрреволюционеры, которых придется ликвидировать.

– Даже это вас не смутило?

– Нельзя забывать, что нам тогда было лет по двадцать. Нас переполняли военная романтика и истории о борьбе добра и зла, о победе социализма над капитализмом. К тому же среди нас ходили рассказы о 1956 годе, когда нашу дивизию отправили на передний край в Будапешт. За пару дней она якобы потеряла почти треть своего состава. У нас было ощущение, что нас ждет нечто подобное.

– Как вы были оснащены?

– Мы получили боевые патроны – каждый по 255 автоматных патронов, треть – трассирующие для ночной стрельбы, остальные – классические. К этому – по две гранаты, так называемые лимонки (F-1). Разведка получила еще противотанковую гранату. У меня было свое связистское оснащение – средства для расчета координат стрельбы, алюминиевый столик и лампочка с батареей для работы ночью. А еще автомат, нож, противогаз, магазины, полевая сумка и вещмешок.

– Где и как для вас началась операция «Дунай»?

– В ночь с 20 на 21 августа 1968-го, так же как и для большинства остальных. Нас погрузили в большой транспортный самолет Aн-12 и в четыре часа утра московского времени отправили в Прагу. Перед самым отлетом нам сообщили, что первым вылетел самолет с разведчиками. Если бы руководство пражского аэродрома «Рузине» отказалось сотрудничать, им было приказано прыгнуть с парашютом и обеспечить бесперебойное приземление подразделений.

В Праге

– Полагаю, вам в «Рузине» сопротивление никто не оказывал…

– Нет, приземление в Праге прошло без проблем. Под рев двигателей нашего огромного самолета мы выскочили наружу. Вспоминается одна смешная история: мы проталкиваемся наружу, наш командир пытается перекричать двигатели, и вдруг ветер срывает с него фуражку. Она весело скачет под крыльями самолетов. Командир мне кричит, чтобы я ее принес, и я вместо решения боевой задачи начинаю гоняться по аэродрому за фуражкой. Когда метров через пятьсот я ее наконец-то поймал, у меня появилось время оглядеться кругом.

Советские десантники на пражском аэродроме «Рузине». Август 1968 года

(Из личного архива Б.В. Шмелева)

Нигде не стреляли, на крыше аэропорта мы увидели нашу разведку. На взлетно-посадочную полосу садились все новые самолеты, их были десятки. Из них выезжала боевая техника. Самолеты сразу убирали в сторону, чтобы могли садиться следующие. Весь аэродром заполнило зеленое море военных машин и техники, затянутой брезентом. Некоторые машины мешали друг другу, так что возникали пробки и заторы.

– Какие были конкретные задачи у вашего подразделения?

– Сначала мы оставались в аэропорту, где обеспечивали приземление следующих подразделений. У меня до сих пор сохранились список и координаты потенциальных целей. На нем было 105 точек – Генеральный штаб, министерство обороны, Пражский град, телевидение, посольства СССР, США и других стран, студенческие общежития, университет, парламент, редакция газеты «Млада фронта», больницы, тюрьмы и прочее. Позже нас перевели ближе к центру. Потом мы передвигались между центром и «Рузине» – несколько дней проводили там, а потом возвращались обратно.

Советские десантники в центре Праги. Август 1968 года

(Из личного архива Б.В. Шмелева)

– Была ли для вас неожиданностью реакция местных жителей?

– Была. Такого резкого и массового сопротивления мы не ожидали. Было очевидно, что люди не понимают, зачем мы приехали. Не ожидали мы и их спокойных, но настойчивых аргументов, почему нам здесь не рады и почему наша помощь никому не нужна… На заборах и стенах домов появлялись надписи, направленные против нас: «Оккупанты, уезжайте домой», «Это наше дело», «Москва – 2000 км» и т. д. На меня очень подействовала листовка, написанная по-русски, где пражане призывали нас задуматься, почему люди не приветствуют нас, как в 1945 году.

– Это как-то на вас повлияло?

– Первые две недели открыли нам глаза. Мы поняли, что положение в ЧССР совсем не такое простое, как нам говорили политруки. Мы оказались тут незваными гостями.

– Как вы с этим справлялись? У вас была возможность разговаривать с людьми?

– Почти нет, общение было очень затруднено. Политруки следили за нами, у них на этот счет были жесткие инструкции. За каждым из нас офицер, конечно, ходить не мог, так что иногда удавалось с кем-нибудь перекинуться двумя-тремя словами, но это нельзя назвать разговором. Как только мы хотели остановиться, командиры нас окликали.

Однажды мне удалось примерно десять минут незаметно разговаривать по рации с одним чешским радиолюбителем. Он убеждал меня, что в ЧССР нет никакой контрреволюции, и спрашивал, почему мы их оккупировали. Я его убеждал, что мы приехали на помощь. Потом разговор прервался.

Конечно, все это вызывало у нас вопросы, но «копать глубже» возможности не было. Даже образованные солдаты, готовые задуматься над тем, что видят вокруг, – к ним, с вашего позволения, осмелюсь отнести и себя, – не сумели понять ситуацию. Мы были одни, наблюдали лишь обрывки реальности и к тому же находились под давлением политруков. В конце концов мы сделали вывод, что все чехи контрреволюционеры и что правда на нашей стороне, просто контрреволюция проникла глубже, чем мы вначале думали.

– Говорят, советское командование снабжало вас прессой и листовками из Москвы…

– Так о нас прежде никогда не заботились. На нас валилось море советских газет и листовок. Сначала нас страшно интересовало, что о нас пишет советская печать, как родина ценит наш героизм. Но статьи оказались странные, утомительные, какие-то торжественные и абсолютно не соответствовали реальности. Они были о том, как якобы радуются нашей помощи чехи и словаки и как горячо нас приветствуют. Забавнее всего были тексты про то, как чешские девушки влюбляются в советских солдат… Сначала мы это читали, но потом нам надоело.

– Какое впечатление произвела на вас Прага как город?

– Я родился, вырос и жил в Москве, считавшейся «витриной развитого социализма». И все равно разница между Прагой и Москвой бросалась в глаза – конечно, в пользу чехословацкой столицы. Архитектурный и культурный уровень был выше. Люди лучше одевались, город выглядел более цветным и ярким. Дома чистые и ухоженные, многие из них казались новыми, хотя и простояли десятки лет. Дворики были в хорошем состоянии, улицы опрятные.

Из фотоальбома Йозефа Коуделки «Вторжение 1968»

Больше всего меня поразило, что вдоль дорог часто росли фруктовые деревья: яблони, груши и сливы. Фрукты как раз дозревали, и, должен признаться, мы их рвали: фруктовая норма нам полагалась мизерная, а так иногда удавалось их поесть. Особенно сливы были вкусные и ароматные. Уровень магазинов оценить не могу, обычно они были закрыты, а насильно мы в них не вламывались. Но мы все равно понимали, что ассортимент и продуктов, и других товаров богаче, чем у нас. В целом подтвердились впечатления наших предшественников от 1945 года: люди в Центральной Европе живут много лучше нас, граждан «ведущей силы социалистического лагеря».

– Участвовали ли вы, находясь в Праге, непосредственно в вооруженных столкновениях?

– Первые две недели кто-то по ночам регулярно обстреливал наши позиции из жилых домов неподалеку. Это были то одиночные выстрелы, то залпы. Мы укрывались за техникой или во временных окопах и иногда стреляли в ответ. Мы ждали, даст ли командир приказ выстрелить из гаубицы. Выстрелы, к счастью, никого из нас не убили и не ранили, так что ответных мер не было. Все мы понимали, что сталось бы с жилым домом, стоящим на расстоянии 1 – 2 километров, если бы наша гаубица Д-30 калибра 122 миллиметра выстрелила по нему своим сорокакилограммовым снарядом.

Советские десантники в Праге. Август 1968 года

(Из личного архива Б.В. Шмелева)

– У вас есть предположение, кто в вас стрелял? Судя по историческим источникам, это были явно не чехи. Это не могла быть провокация или беспорядочная стрельба друг в друга?

– Не знаю, не могу сказать. Но, по-моему, было бы странно, если бы это оказалась провокация или беспорядочная стрельба. Это продолжалось непрерывно две недели. Чехи имели право защищаться.

– Тем не менее они, согласно всем доступным сведениям, не стреляли.

– Не знаю.

– В своих воспоминаниях, размещенных в интернете, вы описываете кровавый инцидент, свидетелем которого стали в центре Праги. Можете рассказать о нем подробнее?

– Это произошло примерно 28 августа. Мы ненадолго уехали из части и на военной машине добрались до центра Праги. Там была площадь и рядом – железнодорожная станция. Я уже не помню, был это именно вокзал или только какая-то остановка. Я вообще плохо ориентировался в городе. Там неподалеку стояли немецкие части, их почему-то не послали на операцию в центр[49]. И немцы старательно охраняли свои позиции.

Мы ехали в затянутом брезентом кузове военного грузовика ГАЗ-66, так что я все видел через щель в брезенте.

На этом месте сходились три улицы. Одна вела к вокзалу (или станции), и на ней стояла толпа протестующих пражан. Мы подъехали к устью второй улицы и, наткнувшись на демонстрантов, остановились. Немецкая машина ехала по третьей улице в сторону своей стоянки возле железнодорожной станции. То есть ей нужно было пробить себе путь в толпе.

Я видел, как их пулеметчик начал стрелять. Не могу сказать, стрелял он поверх голов людей, в них или под ноги. Знаю лишь, что толпа с криком разбежалась, а на земле остались лежать четыре или пять человек[50]. Нашего молодого офицера, сидевшего в кабине, эта история застала врасплох, и он быстро приказал водителю уехать.

– Можете вспомнить, где именно это было?

– К сожалению, нет. Нам, рядовым и даже сержантам, карты в руки не попадали. Даже я, связист, чтобы определять направление стрельбы и рассчитывать координаты, пользовался самыми простыми чешскими туристическими картами масштабом 1:45 000 или 1:46 000. Сегодня это кажется почти смешным, но так оно и было. Возникало ощущение, будто вторжение готовили в такой спешке, что проще оказалось купить обычные туристические карты, чем скопировать карты военные, оставшиеся в Генеральном штабе Советской армии со времен Второй мировой войны.

– Как на вас подействовал этот инцидент?

– Ужасно, как же еще. Но это длилось лишь мгновение, я не знал, убиты эти люди или только ранены. Других случаев стрельбы в людей я не видел.

– Во время вторжения в Чехословакию в разных частях страны погибло более ста гражданских лиц. Они стали жертвами стрельбы иностранных солдат, дорожно-транспортных происшествий, спровоцированных этими последними, и других трагических ситуаций, связанных с вводом иностранных войск. Как вы относитесь к этим фактам?

– Точных цифр я не знаю, но умирали и советские солдаты. Конечно, это все было страшное, но логичное следствие военной операции. Люди оказывали солдатам сопротивление, ложились под гусеницы танков, так что рано или поздно должно было случиться нечто подобное.

– Это вызывает у вас сожаление?

– Естественно. Просто я говорю, что этого следовало ожидать.

– Советские солдаты в Праге и других частях Чехословакии довольно часто разворовывали и уничтожали оборудование тех или иных объектов. Были ли вы свидетелем чего-нибудь подобного?

– Лишь косвенным. В первый же день политруки приказали нам, чтобы мы никому не позволяли фотографировать наши позиции. Вначале были те, кто пытался это делать, но наши десантники изымали у них дорогие иностранные фотоаппараты и кинокамеры и с удовольствием разбивали их о бетон. Особенно тут отличались деревенские парни. Взять их себе они не могли, потому что были бы строго наказаны.

Еще мы как-то получили приказ конфисковать автомобили для перевозки боеприпасов. Мои сослуживцы высадили водителей двух больших грузовиков «татра» и погрузили на них наши боеприпасы. Разведчики для разнообразия конфисковали в центре Праги блестящий черный микроавтобус «мерседес».

– Для вас не имело значения, что это еще больше убеждало чехов и словаков в том, что вы варвары?

– Это были скорее исключительные случаи. К тому же люди получали приказы, а тут особо не порассуждаешь. То, что симпатию чехов и словаков этим не завоюешь, мы понимали, но голову над этим не ломали. Мы воспринимали происходившее как приключение, как часть операции, большего тут искать не стоит.

С рацией. Борис Шмелев в центре, без головного убора. Аэродром «Рузине» (Прага). Конец 1968 года

(Из личного архива Б.В. Шмелева)

В СССР

– Когда и как вы покинули Чехословакию?

– В конце сентября 1968-го у нашей дивизии отобрали боевые боеприпасы – гранаты и патроны. Каждого при этом старательно обыскали. В конце года мы вернулись на литовскую базу. Нас там ждали оркестры, демонстрации, цветы, речи и слезы умиления. Часть призванных запасников были из Литвы, и их семьи радовались, что они вернулись живыми и здоровыми.

Командир полка и другие офицеры получили награды, вместе с ними и одного рядового отметили. А мы, все остальные, получили письменные благодарности от министра обороны.

– Из Чехословакии вы вопреки запрету вывезли уникальные фотографии, относящиеся к вторжению. Как вам это удалось? Вы говорили, что досматривали всех очень строго.

Советские десантники в ЧССР. Сентябрь 1968 года

(Из личного архива Б.В. Шмелева)

– Это был риск, но у меня получилось. Я долго думал, как все это провезти. В конце концов мы с сослуживцем разобрали рацию и провезли снимки в ней. К счастью, их никто не нашел.

– Как вы сегодня оцениваете вторжение войск государств Варшавского договора в Чехословакию?

– Когда я теперь вспоминаю об этом, то чувствую себя невольным соучастником вмешательства, задушившего законное чехословацкое стремление к демократизации и большей свободе.

– Когда и как вы к этому пришли?

– Я осознал это вскоре после возвращения домой в Москву. События в ЧССР значительно повлияли на ситуацию в Советском Союзе. Брежневское руководство боялось повторения пражской весны и потому начало снова по-сталински закручивать гайки, хотя на этот раз уже без откровенно кровавых репрессий. Никто из нас особо не хвастался своим участием в августовском вторжении, люди не писали воспоминаний, не создавали ветеранских объединений, не собирались на годовщины операции. Время от времени мы вспоминали об этих событиях вдвоем, втроем – но скорее пили водку, чем отмечали.

Не забуду ночь 5 декабря 1969 года, когда нас после демобилизации отправили на поезде домой в Москву. Мы приехали на Белорусский вокзал, а потом – а нас было несколько сотен – направились по ночной улице Горького к Кремлю. Мы пели, кто-то играл на гитаре, кто-то барабанил или кричал – так уж оно заведено. Между Центральным телеграфом и Моссоветом мы встретили старого ветерана войны. Наверное, ему не спалось и он гулял по городу. «Чего это вы тут разорались?» – окликнул он нас строгим командирским голосом. Кто-то из толпы ему весело ответил: «Молчи, дед, я Прагу брал!» «Ну и дурак!» – отрезал в ответ ветеран[51]. Наверное, это и есть самая честная оценка нашей тогдашней «работы», какую мне доводилось слышать.

Журналисты

Димитрий Белошевский

Медийное закулисье вторжения

Судьбы (некоторых) российских журналистов в августе 1968 года

Картина ключевых исторических событий никогда не бывает полной. Каким бы искренним ни было стремление как можно ближе подобраться к истине в последней инстанции и дать исчерпывающие ответы на мучительные вопросы, оно ничего не меняет. С момента роковой ночи с 20 на 21 августа 1968-го года, когда Чехословакия стала жертвой «братского» вторжения, миновало уже больше сорока лет, однако все еще остаются вопросы, на которые мы не получили ответа.

Пражская весна имела заметный отклик в тогда еще чехословацких средствах массовой информации и благодаря этому незаметно проникала и на территорию СССР. Как вспоминают в интервью, помещенных в этой книге, бывшая советская диссидентка Людмила Алексеева и ее единомышленница Наталья Горбаневская, некоторые чехословацкие газеты с опозданием примерно на один день попадали в отдельные киоски и гостиничные холлы крупнейших советских городов. В Москве подобный киоск находился, например, в гостинице «Националь» на Тверской улице, которая носила в те годы имя пролетарского писателя Максима Горького. Чешские и словацкие газеты, которые появлялись здесь более или менее регулярно, быстро раскупались желающими, чаще всего вовсе не жившими в этой гостинице. Статьи внимательно прочитывались, быстро переводились на русский язык и распространялись в советском самиздате. Из чешских газет советские граждане имели возможность покупать «Руде право», а также «Праце», «Свободне слово» и даже «Лидовоу демокрации». В конце 1960-х годов Чехословакия была неотъемлемой составной частью так называемого Восточного блока, и из-за нерешительности Кремля, который не знал, какую позицию ему занять в отношении пражского потепления, чехословацкая пресса поступала в СССР вплоть до рокового августа 1968-го. После введения цензуры ее поток значительно уменьшился, а по мере того как нарастало давление внутри Чехословакии, изменился и сам тон печатных изданий.

Пражская весна в империи Ленина

Если образ Пражской весны в чехословацкой печати, на радио и телевидении до рокового 21 августа 1968-го был в основном положительным, то советская партийная печать описывала ее в совершенно иных тонах. Ничего удивительного. Согласно основателю СССР Владимиру Ульянову-Ленину, журналист – это вовсе не независимый информатор: он «должен быть не только коллективным пропагандистом и агитатором, но и коллективным организатором»[52]. Непримиримость к врагам революции стала в Советской России законом еще в 1918 году, когда большевики объявили «красный террор» против всех тех, кто недостаточно горячо поддерживал их идеалы. Со временем мало что изменилось: еще в начале горбачевской перестройки, в середине 1980-х годов прошлого века писаным и неписаным кредо для любой советской редакции был категорический «наказ»: журналисты являются передовым отрядом партии, а корреспонденты центральных газет «Правда», «Известия», «Труд» и «Советская Россия» наделены особым статусом.

Только перестройка положила конец монополии партии и правительства на издательскую деятельность. А с 1 августа 1990 года в Советском Союзе вступил в силу закон о печати, положивший конец также и предварительной цензуре.

Советские средства массовой информации, находившиеся в полном подчинении у партийного аппарата, поначалу вообще молчали о том, что происходило в Праге. Но в конце весны 1968-го поднялся вал жесточайшей критики, со временем перешедшей на уровень почти неприкрытых угроз. Когда 4 апреля московская «Правда» опубликовала старательно смонтированные части выступления Александра Дубчека с изложением «Программы действий»[53], последовало «спонтанное» осуждение «безответственных» чехословацких товарищей. «Настроения простых людей на собрании трудящихся Ярославля выразила швея Раиса Беседина: “Я и расстроена, и возмущена. Неужели за двадцать лет люди в Чехословакии еще не поняли, какой строй лучше?”»[54]

Кампания против Пражской весны направлялась из московских редакций – и ее важнейшей частью стали репортажи советских корреспондентов, работавших в Праге. Нам не удалось выяснить точное количество советских журналистов, трудившихся в чехословацкой столице непосредственно перед роковой ночью с 20 на 21 августа 1968 года, но нет сомнений в том, что здесь были корреспонденты ТАСС, газет «Правда», «Известия» и нескольких других советских средств массовой информации. Предполагать, что кто-либо из них отважился бы отправить в свою московскую редакцию материал, где рассказывалась бы правда о происходящем в тогдашней ЧССР и одобрялась проводимая там политика, столь же наивно, как думать, будто в Москве кто-нибудь бы подобную статью опубликовал. Советские СМИ накануне 21 августа 1968 года отличались друг от друга лишь мерой негодования по поводу чехословацких событий и жесткостью высказываемых в адрес «предателей» угроз.

И тем не менее нашлись «исключительные личности», которым и посвящен этот раздел нашей книги. По тогдашним меркам необычайно смело в роковые для Праги дни вели себя сотрудники корпункта «Известий» – газеты, считавшейся относительно либеральной (в сравнении, например, с ортодоксально коммунистической «Правдой»). Содержательно и тематически все советские газеты походили одна на другую, разница заключалась лишь в напоре, с каким они вбивали в читательские головы идеологические клише. В то время как «Правду», выходившую миллионными тиражами, советских людей заставляли порой выписывать насильно, «Известия» и «Труд» исчезали с прилавков еще утром, потому что отличались более спокойным тоном.

История «известинца» Владлена Кривошеева, рассказанная им в интервью, которое опубликовано в этом сборнике, не уникальна. Та же судьба постигла его коллегу Бориса Орлова, который ненадолго приехал в Прагу весной 1968-го по приглашению газеты «Руде право» и был очарован событиями Пражской весны. После встречи с В. Кривошеевым он отказался «по-партийному верно» описывать ситуацию в оккупированной Праге и был без промедления отозван в Москву. Затем его ожидали увольнение из редакции и длительные поиски работы[55].

Принудительному отзыву на родину вследствие несогласия с оказанием «братской помощи» подверглись и некоторые советские сотрудники редакции журнала «Вопросы мира и социализма». По-русски этот журнал назывался «Проблемы мира и социализма»[56], однако в Чехословакии его назвали короче – «Вопросы». По одной из неофициальных версий, чехословацкие товарищи отказались даже помыслить о том, что понятия «мир» и тем более «социализм» могут сопровождать какие-то «проблемы».

Владлен Кривошеев с «Известиями» от 3 августа 1968 года; на первой странице – сообщение о встрече представителей коммунистических и рабочих партий в Братиславе. Москва, 2009 год

(Фото Либора Унгерманна)

Один из сотрудников тогдашней русской редакции Владимир Лукин в своем интервью, помещенном в этом сборнике, называет «Проблемы мира и социализма» одним из самых прогрессивных журналов. И хотя с сегодняшней точки зрения это кажется абсурдным и неправдоподобным[57], Лукин тем не менее во многом прав. Как говорит дальше в этой же книге тогдашний пражский знакомый Лукина Петр Питгарт, в 1960-х годах журнал был изолированным островком критического мышления. В пражской редакции члены коммунистических партий Восточного блока встречались с людьми с Запада и вели оживленные дебаты на волновавшие всех в те времена темы. Это была обыденная редакционная жизнь. Сотрудники редакции имели доступ к официально закрытой информации, так что к некоторым вещам они относились более критично, чем большинство их коллег. И хотя в «Проблемах мира и социализма» тоже существовала цензура, свободомыслие Пражской весны они отразили куда ярче, чем многим бы хотелось. Через эту редакцию прошли многие будущие российские социологи, философы и политологи, которые оказали сильное влияние на перестройку, начатую Михаилом Горбачевым[58].

Здание семинарии в пражском районе Дейвице, где размещалась редакция журнала «Проблемы мира и социализма»

(Фото Зузаны Михалковой)

К кругу замечательных людей, оказавшихся в 1960-х годах в Праге, принадлежал и все еще недооцененный философ Мераб Мамардашвили, который посвятил себя изучению немарксистской философии. Он стал одним из основателей Московского логического кружка, ведущую роль в котором играл логик, диссидент, писатель и публицист Александр Зиновьев[59]. В редакции «Проблем мира и социализма» М. Мамардашвили провел несколько лет – с 1961-го по 1966-й. Изначально он вообще не хотел ехать в Прагу, полагая это пустой тратой времени, но потом никогда не жалел о своем решении.

Однако он никогда не строил иллюзий в отношении того, что коммунизм можно трансформировать. Его дочь Алена Мамардашвили вспоминает: «У него было острое неприятие этого режима и этой идеологии в любых обличьях, и больше всего он не переносил переустроительство, реформаторство социализма, называя это отвратительным советским цирком. Отношение было оформившимся и не менялось на протяжении жизни. Он часто повторял: “Социализм как система по определению антидемократичен… Любое пробуждение мысли само по себе антисоциалистично или антикоммунистично… Коммунистическая идеология должна быть отклонена полностью… Коммунизм и состоит в том, чтобы быть бесчеловечным… Дать коммунизму человеческое лицо – это мошенничество”»[60]. Так Мамардашвили высказывался еще в Праге. Социолог Борис Грушин, также проведший в Праге несколько лет, вспоминает: «Если я когда-либо и встречал настоящего нонконформиста, то это был именно Мераб… Уже давно, в 1950-е, он сумел освоить мировосприятие, до которого мы, остальные, доросли совместными усилиями только к 1990-му. Даже не в году 1985 или 1987, а только сейчас. Потому что именно сейчас однозначно проявляется вся глупость иллюзий недавних лет о перестройке и т. д. Мераб ясно видел это уже давно»[61].

Мераб Мамардашвили в Праге. Первая половина 1960-х

(Из личного архива В.П. Лукина)

С рядом иностранных сотрудников журнала он сблизиться не смог, потому что пугал их своими вольнодумными высказываниями. У его французского друга и сотрудника пражской редакции выспрашивали: «Он не провокатор? Не агент КГБ?» То есть они даже не представляли, что человек из Советского Союза может изъясняться так свободно, не будучи при этом ни психом, ни провокатором[62]. Ответы на эти вопросы есть в интервью, которое Мамардашвили дал испанской журналистке Пилар Бонет. Он заверяет ее, что его жизненный опыт в корне отличается от политической и идеологической ангажированности так называемых «людей шестьдесят восьмого года». «Я никогда не проходил их пути. Я всегда, с юности, воспринимал власть и политику как существующие вне какой-либо моей внутренней связи с этим. Я не вкладывал в мое отношение к власти, к тому, что она делает, к ее целям – будь то хрущевские цели или какие-то другие – никаких внутренних убеждений. Если угодно, я все время находился в некоторой внутренней эмиграции. В Праге я находился в позолоченной эмиграции, потому что там было удобно и комфортно жить и к тому же это красивый город. А в Москве – во внутренней эмиграции. Я никогда не разделял идеологию дела. Не строил никаких социалистических и социальных проектов. Я философское животное, и так было всю жизнь. У меня не было никаких реформаторских претензий к обществу. Я не собирался ни марксизм улучшить, ни общество»[63]. При этом в 1961 году Мамардашвили вступил в КПСС и свои взгляды публично не высказывал. Репрессии коммунистического режима его практически не коснулись.

Советское вторжение в августе 1968-го стало шоком для людей этого круга, в том числе и для многих сотрудников советской редакции «Проблем мира и социализма». Несколько человек, выразивших несогласие с вводом войск, были незамедлительно отозваны из редакции и отправлены вместе с семьями в Москву. Яркие свидетельства о ситуации в редакции 21 августа и в последующие дни содержатся в воспоминаниях Кирилла Хенкина[64], еще одного тогдашнего работника журнала.

«Утром жена, как всегда, пошла за газетами.

– Не плачьте, пани, – сказал ей старый киоскер, – я знаю, вы этого не хотели!..

В зале заседаний четвертого этажа, куда нас собрали в то утро сразу же по приезде на работу, перед советскими сотрудниками редакции выступил новый шеф-редактор Константин Иванович Зародов[65].

Горящий советский танк на Виноградской улице. Прага, 21 августа 1968 года

(Национальный архив Чешской Республики)

– Товарыщы! – сказал он.

Добрая советская традиция! При Сталине любой секретарь обкома – будь он русский, украинец, а то ненароком еврей – старался с трибуны говорить с грузинским акцентом. При Хрущеве стало принято импровизировать и сбиваться на мат. При Брежневе оратор должен был говорить с той особой жлобской интонацией, которая выработалась годами партийной болтовни у крепко пьющих ерников…

– Так вот, товарыщы, некоторые чехословацкие товарыщы будут, возможно, просить объяснить им происходящие события. Так вот, товарыщы, вы можете сказать чешским товарыщам, что эти братские войска находятся здесь как харанты их свободы и независимости. Так и скажите, товарыщы, – мы харанты.

(Он говорил “г” по-украински, как “Сам”.)

…На пятый день оккупации за неправильное отношение к этому жесту братской помощи и поведение, недостойное советских людей, нам с женой дали два часа на сборы и отправили домой…

За отправкой наблюдали двое сотрудников редакции, не отходившие от нас с того самого момента, как мы получили приказ об отъезде, и следившие, чтобы мы никуда не звонили по телефону, а также два товарища рангом повыше: главный редактор бюллетеня журнала “Проблемы мира и социализма” Кандалов и племянник заведующего международным отделом ЦК КПСС Бориса Пономарева, автор многочисленных брошюр по вопросу сионизма, патологический антисемит Евгений Евсеев, по кличке Таракан (за рыжие усы)…

Это был торжественный момент для него. Он угадал! Он знал заранее!

В темном костюме, в черных очках, он неподвижно стоял в стороне и наблюдал.

…Самолет внешне выглядел как обычный рейсовый самолет “Аэрофлота”. Но внутри он был оборудован как транспортный военный. Нас было в этом рейсе Прага – Москва (с посадкой в Варшаве) десять пассажиров: мы с женой, еще одна пара из редакции, которую отсылали в Москву за аналогичные грехи, один сотрудник, попавший на этот рейс случайно, и семья какого-то польского дипломата – муж, жена и трое детей. Около нас навален наш багаж: чемоданы, мешки, сшитые впопыхах из пледов, свертки.

…После Праги я понял, что, даже будучи простым переводчиком, но высокоценимым и высокооплачиваемым, я – соучастник.

Быть им я больше не хотел.

…Я никогда не расстаюсь с патроном, подобранным в жаркий августовский день 1968 года в Праге, на углу Семинарской улицы и площади Приматора Вацки.

Был второй или третий день оккупации. Опьяненную небывалой свободой страну сунули головой в вонючий мешок, душили. Мы с женой ощутили тогда приход братьев-освободителей как удавку на собственной шее, как наручники на собственных запястьях, как кляп в глотке. Держась за руки, мы метались по городу, подчас смутно видя, куда идем, натыкаясь на бронетранспортеры и танки, перегородившие улицы и мосты. Мы что-то пытались говорить солдатам, принимавшим нас, вероятно, за провокаторов: не могли же им говорить такое советские люди. А ведь мы были тогда гражданами Союза Советских Социалистических Республик.

Там, где Семинарская улица, изогнувшись дугою вдоль глухого заднего фасада Клементинума (обширный ансамбль, целый квартал, состоящий из бывшего монастыря, двух садов, трех храмов и четырех библиотек), переходит в площадь Приматора Вацки, в конце улицы стоял пулемет. Возле него были почему-то рассыпаны патроны. Никого не было. Я поднял патрон и положил в карман. Солдат, болтавший с какой-то чешской парочкой из тех, кто приветствовал нашествие, окликнул нас. Мы продолжали идти не оборачиваясь, не ускоряя и не замедляя шаг. Пусть выстрелит в спину, пусть убьет, пусть на улице Праги советский солдат застрелит хоть одного гражданина своей страны. Как мы ненавидели эту заискивающую чешскую пару…

Прага. Конец августа 1968 год

(Национальный архив Чешской Республики)

Подобранный в Праге патрон вскоре улетел со мной в Москву, и с тех пор я не расстаюсь с ним никогда»[66].

После депортации ненадежных лиц пришло время «нормализации». В Праге вновь работали лишь те журналисты, которые полностью приспособились к ритму налаженной пропагандистской машины. Вот очень характерный отрывок из документа, которым они руководствовались:

«Постановление секретариата ЦК КПСС, 3 сентября 1968 года.

Секретно.

1. Обязать Агентство печати “Новости” подготовить в 10-дневный срок к изданию “Белую книгу” о деятельности контрреволюционных сил в Чехословакии. Разрешить тираж русского издания в 100 – 150 тысяч экземпляров.

2. Обязать Министерство обороны СССР (товарищ Гречко), КГБ при Совмине СССР (товарищ Андропов), ТАСС (товарищ Лапин) предоставить имеющиеся в их распоряжении документы и материалы, раскрывающие подготовку и характер контрреволюционного заговора, а также действия антисоциалистических и империалистических сил в Чехословакии и вне ее, направленных на отрыв Чехословакии от социалистической системы и реставрацию капитализма»[67].

«1968 год нас изменил»

Беседа с Владимиром Лукиным

Владимир Петрович Лукин (1937) – политический и государственный деятель. Окончил историко-филологический факультет МГПИ и аспирантуру Института мировой экономики и международных отношений. В 1965 – 1968 годах работал в Праге, старшим референтом в редакции журнала «Проблемы мира и социализма». После вторжения отправил по начальству докладную записку, в которой обосновывал свое несогласие с этой акцией; был снят с должности и отправлен обратно в Москву. В дальнейшем работал в Институте США и Канады АН СССР, возглавил там сектор дальневосточной политики. В 1990-м избран народным депутатом СССР; занял пост председателя Комиссии по международным делам Верховного Совета РСФСР и вошел в состав его президиума. В 1992 – 1993 годах – посол России в США. Осенью 1993 года стал одним из трех соучредителей партии «Яблоко». Депутат Государственной думы 1-го, 2-го и 3-го созывов. В 2004 – 2014 – Уполномоченный по правам человека в Российской Федерации (омбудсмен).

– Вы родились во времена большого террора, который вашей семьи коснулся непосредственно.

– Мои родители были комсомольцами и партийными активистами. Отец основывал комсомол и характером напоминал Павку Корчагина. Воевал в Гражданскую войну, помогал создавать колхозы. В 1937 году родителей послали руководить партийными органами в Омске. Там их арестовали и посадили в тюрьму. Сначала отца, потом мать. Мне тогда было три месяца, и я остался один в опустевшей квартире.

– Что с вами происходило дальше?

– И в такие времена нашлись добрые люди. На одном этаже с родителями жил комсомольский секретарь Порфирий Игнатьевич Мичуров. У его жены Зинаиды Ивановны за три дня до моего рождения тоже родился сын. Она меня спасла. Кормила и пеленала, пока из Москвы не приехала бабушка.

Владимир Лукин

(Фото Александра Щербака)

– Ваших родителей казнили или в конце концов выпустили?

– К счастью, второе. Когда Берия сменил Ежова, органы начали пересматривать некоторые дела и выпускать людей, не подписавших признания, что они шпионы и вредители. Мои родители ничего не подписывали, хотя их к этому и принуждали. Отец о допросах никогда не говорил. Мама потом обрывками вспоминала, как ей к ушам приставляли трубку и орали в нее, и некоторые другие ужасы. Она много болела и думаю, от последствий этих зверств рано умерла.

Слева – маленький Владимир; справа – его мать. 1930-е годы

(Из личного архива В.П. Лукина)

– Когда вы, собственно, познакомились с родителями?

– Уже у бабушки в Москве. Отец со временем вернулся на партийную работу. Был призван на финскую войну. Только успел от нее опомниться, как началась война Отечественная. Помню его возвращение в 1945-м. Я лежал в нашем деревенском доме со сломанной ногой в кустарно сделанной шине. И вдруг дверь открылась и появился отец, которого я практически не знал. Увидев эту самодельную шину, он с большевистской решимостью тут же повез меня в больницу. Где выяснилось, что нога срослась неправильно, так что мне ее сломали, и все началось заново.

– Ваши родители были убежденными коммунистами; именно в таких семьях зачастую вырастали дети, стоявшие у истоков советского диссидентского движения. Как это возможно?

– Наверное, дело в том, что мало кого из нас не коснулась политика. У нас было сильно развито социальное чувство, мы росли в среде политических и исторических дебатов. Однако история не стоит на месте, и вместе с ней менялся и наш взгляд на мир.

Я из поколения советских хиппи, примерно одного возраста с Владимиром Высоцким, немного младше Василия Аксенова, ровесник Беллы Ахмадулиной. Наше поколение выросло на Сэлинджере, Ремарке и Хемингуэе. Много ли сказали бы друг другу нахальный Аксенов и идейный Павка Корчагин? Да они не знали бы, с чего начать…

И все-таки отец отчасти повлиял на меня. Он тайком сохранил свои записи двадцатых годов, что было опасно даже в послевоенное время. Я читал их и понимал, что общество тогда еще не делилось на «гениев» и «шпионов». Тогда еще было в порядке вещей спорить с вождями.

– Как ваш отец, убежденный коммунист, относился к Сталину?

– Неоднозначно. На него сильно повлияла командировка в голодающее Поволжье. Он видел там ужасные вещи, например голодающих матерей, терявших рассудок, съедавших собственных детей. С тех пор у него было плохо с нервами, он часто терял сознание. Когда умер Сталин, он тоже потерял сознание. Это были люди своей эпохи. Сильные, убежденные, грозные и трагические.

Позже на меня оказал большое влияние Московский педагогический институт, где я учился. Там часто преподавали люди, пережившие репрессии и чистки, те, кого больше никуда не брали. В пятидесятых годах в педагогический институт начали принимать детей репрессированных, например Юлия Кима[68].

– Как вы из педагогического института попали в 1965 году в Прагу – в редакцию «Проблем мира и социализма»?

– После окончания института я два года работал в московских музеях, а потом поступил в аспирантуру в Институт мировой экономики и международных отношений (ИMЭMO). Во главе института стоял академик Анушаван Арзуманян[69], бывший соратник Брежнева. Благодаря этим контактам в ИМЭМО разрешалось больше, чем в других местах, – например, можно было гораздо свободнее анализировать мировую экономику и политику. Я писал диссертацию о международном рабочем движении, тесно связанную с «Проблемами мира и социализма». Так я в конце концов и попал впервые в жизни за границу, да еще вдобавок в круги, сильно повлиявшие на мою дальнейшую судьбу.

Владимир Лукин. Начало 1960-х годов

(Из личного архива В.П. Лукина)

– Вы можете сравнить тогдашнюю атмосферу в Чехословакии с той, что царила в Советском Союзе?

– В Советском Союзе после хрущевской «оттепели» атмосфера была очень нестабильной. В Москве тогда боролись друг с другом за власть разные фракции и тенденции, не было вполне ясно, продолжится ли «оттепель» и каким окажется дальнейшее развитие. К примеру, на работу в журнал «Проблемы мира и социализма» меня принимал академик Алексей Румянцев[70], очень интересный человек. Ему был близок «социализм с человеческим лицом», так что в редакции журнала он собрал сильных и интересных личностей. И такого человека делают вдруг главным редактором советской газеты «Правда». Сегодня люди, наверное, даже представить не могут, что это тогда значило. «Правда» была центральным печатным органом КПСС… самая влиятельная газета, политический инструмент партии. И вот в ней начали появляться прямо-таки сенсационные статьи – тексты достаточно либеральных публицистов, Юрия Карякина[71], к примеру, и других. Карякин стал политическим комментатором «Правды», а дома он при этом хранил запрещенный «Архипелаг ГУЛАГ» Солженицына[72]. Такие парадоксы были обычны для СССР первой половины шестидесятых годов, и именно благодаря им я в январе 1965-го добрался до Праги.

– Какое впечатление произвела на вас Прага?

– На первый взгляд ничего особенного. Стоял ненастный январь, в воздухе неприятно пахло жженым углем из печей. Мне понадобилось некоторое время, чтобы обнаружить и оценить красоты Праги. Прага интересный город, сегодня я считаю ее, наряду с Венецией и Брюгге, одним из трех самых прекрасных городов мира.

В пражской редакции царила чрезвычайно свободная атмосфера. Создавали ее в основном чехи и русские, ну и плюс, конечно, посланцы компартий других стран. В свое время это был один из самых прогрессивных журналов, практически бесцензурный. Официально считалось, что статьи пишут сами генеральные секретари коммунистических партий, но их содержание в основном зависело от редакции. Поэтому там время от времени появлялись вещи, которые в СССР были бы немыслимы. Например, статья Юрия Карякина о Солженицыне[73] и другие.

Владимир Лукин выступает с лекцией. 1960-е годы

(Из личного архива В.П. Лукина)

Что касается политической атмосферы в Праге, то я скоро понял, что стал свидетелем небывалых событий.

– Чем же она вас так привлекла?

– Надеждой и взаимосвязью с процессами, происходившими тогда в СССР. У нас уже прошел суд над Синявским и Даниэлем в 1965 году[74], и мы внутренне стали отдаляться от режима. Еще подростками мы не любили Сталина, хотели больше свободы, хотели демократизации системы, пускай даже и в хрущевском издании. То есть «больше социализма». Это очень перекликалось с «социализмом с человеческим лицом».

Мои друзья в Праге не любят об этом говорить, но на весь этот процесс очень повлияло письмо Александра Солженицына съезду союза чехословацких писателей[75] и некоторые другие сигналы из Москвы. Сейчас об этом, кажется, вспоминать не модно, однако влияние это было, причем немалое. А я был вроде как связной, у меня и в Москве, и в Праге были друзья в интеллектуальных кругах.

– Кого конкретно из Москвы и Праги вы имеете в виду?

– В Праге я очень сдружился с людьми, работавшими в газетах «Литерарни новины» и «Литерарни листы», например с Антонином Лимом[76]. Были там и молодой Петр Питгарт[77], Лубош Добровский[78], карикатурист Владимир Иранек[79]… Этот круг был связан с московским, со знаменитым философом Мерабом Мамардашвили, с его другом Эрнстом Неизвестным и многими другими.

– Вы лично знали Александра Дубчека?

– С Дубчеком я лично познакомился позже. Это был интересный человек. Он долго жил в Казахстане и прекрасно говорил по-русски[80]. По-моему, по натуре он был довольно осторожным, а весу ему придали как раз пражские события. Он вовсе не был прирожденным революционером, скорее – убежденным коммунистом, далеким от коррупции, с очень человечным, личным подходом к делу.

Думаю, именно эта правдивость и притягивала к нему людей, потому-то ему многие верили и шли за ним. Лично я считал конфликт человеческих чувств с грубой силой советских и прочих солдат самым страшным последствием вторжения. Это было что-то вроде публичного унижения.

Людвик Свобода и Александр Дубчек на праздновании Первого мая. Прага,1968 год.

(Из личного архива В.П. Лукина)

– Но это мы забежали вперед. По мере приближения августа 1968-го вы, разумеется, ощущали давление советского руководства на Прагу с целью затормозить процесс либерализации и демократизации. вы пытались в этой ситуации сыграть роль посредника?

– Знаете, советы давать было трудно. Могу себе представить, какой нажим оказывался на Дубчека и остальных. Но с другой стороны, величина политика как раз и измеряется тем, насколько ясно он способен определить цель и четко ее добиваться в соответствии с обстоятельствами, в которых оказался. Недостаточно знать цель, нужно уметь ее добиваться. Если вы с этим не справитесь, то вы мыслитель, а никакой не политик. Он должен уметь действовать под давлением, настойчиво, но при этом осторожно.

Дубчек и его люди, на мой взгляд, часто забывали о возможностях властей Москвы, Берлина, Варшавы и Софии. Дубчеку был присущ некий психологический идеализм, внутренне он был убежден, что если доходчиво объяснить, что именно, на его взгляд, происходит в Праге – у него, мол, все под контролем, Прага послужит остальным примером, – то все кончится хорошо. Тут было слишком много идеализма и мало реализма, хотя это теперь, оглядываясь назад, легко так говорить.

– Вы сами были уверены, что ситуация медленно, но верно приближается к военному вторжению?

– Не хотел бы я тут выступать в роли Пифии, ясновидящего, который все заранее предугадал. Я тоже был наивным: пока в Праге не появились танки, я был убежден, что ничего такого не случится. Я мог себе представить, что Москва еще больше усилит давление, активизирует закулисную борьбу, но такое – такое нет. Негативные аспекты военного вмешательства представлялись мне настолько очевидными, что я его попросту исключал.

– Что вы делали во время вторжения 21 августа 1968 года?

– В пятницу накануне вторжения мы, как обычно по субботам, играли с друзьями в футбол. Потом пошли пить пиво в Дом чехословацкой армии в Дейвице. Там был маленький ресторанчик. Нас немного удивило, что в тот вечер вдруг куда-то запропастился секретарь нашей партийной организации. Его неожиданно куда-то вызвали, но я не обратил на это внимания. Когда мы кончили пить, мы разошлись по домам.

Мы жили тогда на улице Лермонтова, прямо возле гостиницы «Интернационал». Дома я уснул, но вскоре в дверь позвонил знакомый. Я себе говорю, что он, с ума, что ли, сошел, неужто опять собирается тащить меня в пивную? А он мне говорит: «Наши сюда вторглись».

Мы пошли к нему, включили радио и по западным радиостанциям сквозь шум и треск услышали, что советские танки в Праге. Мы посмотрели в окно, но ничего не увидели. Тогда мы сели в машину и поехали по улицам. Был слышен шум самолетов, и скоро мы увидели танки, двигавшиеся нам навстречу. Мой знакомый смело поехал прямо к ним. Тут из башни одного танка выглянул солдат и направил на нас пулемет. Я говорю знакомому: «Притормози, а то не увидим конец представления». Потом мы пошли ненадолго прилечь, но утром любопытство снова погнало нас на улицу. И опять та же картина: люди идут на работу, мамы везут детские коляски, а вокруг всюду танки. Прохожие спрашивают у солдат: «Что вы здесь делаете?» «Мы приехали освободить вас от контрреволюции», – отвечают те. А люди говорят: «Где же эта ваша контрреволюция? Найдите ее».

Танки на набережной Влтавы. Прага, 21 августа 1968 года

(Национальный архив Чешской Республики)

– Чувствовали ли вы, русский, себя в опасности?

– Никаких эксцессов или охоты на русских тогда не было. В кабаках мы, конечно, по-русски старались не говорить, но коллеги-то наши все равно были из разных стран. Говорить по-русски в Праге было не то чтобы опасно, а скорее неприлично. Мне, конечно, стыдно было за вторжение, я с трудом мог с ним мириться. С другой стороны, солдаты были мои земляки, с этим ничего нельзя было поделать. Сына мы в первый день вообще не выпускали из дому, и он меня спрашивал: «Папа, почему мне нельзя на улицу? Это ведь наши».

– Вы пытались говорить с солдатами?

– Конечно. Мы среди них ходили, спорили, но они были в смятении. Некоторые говорили: «Мы только выполняем приказы». Другие – что ничего не знают. Ясно было, что они не понимают, зачем сюда явились.

– Вы боялись, что будут предприняты насильственные действия?

– Пражане относились к солдатам неплохо, однако давали понять, что они недовольны. Стрельбу я слышал только на Вацлавской площади: солдаты стреляли из танков поверх голов людей, наверное, чтобы их разогнать. Чехи не агрессивны и не любят столкновений. Ненасильственные протесты в конце концов оказались очень мудрым решением.

– Как вы реагировали? Вы пытались как-то проявить свое несогласие?

– Я старался показывать чешским друзьям, что не согласен с вторжением, и передавал им похожие мнения наших московских друзей. Они это понимали и вели себя замечательно. Скорее сами меня предупреждали, чтобы я был поосторожнее.

В редакции журнала между тем разгорелись бурные дебаты о происходящем и о том, как ко всему этому относиться. Я сказал коллегам: «Друзья, это полный провал, мы себя абсолютно скомпрометировали». И отправил главному редактору короткую аналитическую записку о том, почему я считаю это вмешательство совершенно ошибочным.

– И чем вы обосновывали свои выводы?

– Главное – это то, что наши надежды оказались обмануты. Я считал, что Пражская весна идет в русле хрущевской «оттепели» и что вторжение как шаг назад будет иметь непредсказуемые последствия. Сейчас я на это смотрю более рационально, но все равно думаю, что тогдашние мои эмоции были оправданны.

– Что было потом?

– Ответ не заставил себя долго ждать. Меня и еще нескольких человек, не согласных со вторжением, вывезли в Москву. За нами прислали специальный самолет. Официально это была эвакуация, но мы прекрасно знали, о чем идет речь. В самолете очутились все, кто был не согласен со вторжением. Чувствовали мы себя во время полета не слишком-то хорошо – ведь никто не знал, что нас ждет дома.

– И как к вам в конце концов отнеслись советские органы?

– Я лишился работы в журнале и на десять лет стал невыездным. Но по тем временам это было, можно сказать, мягкое наказание. Позднее выяснилось, что друзья хорошенько припрятали мое личное дело, так что информации о моей деятельности хода не дали.

– Вы могли в Москве поделиться с кем-нибудь своими пражскими впечатлениями?

Из фотоальбома Йозефа Коуделки «Вторжение 1968»

– После возвращения я не хотел встречаться ни с кем из друзей. Не знал, что будет со мной, и не хотел создавать для них угрозу. Но на второй же день звонит мой друг Мераб Мамардашвили и говорит: «В чем дело? Почему не заходишь?» Я ему растерянно объяснил причину, а он на это – нечего, мол, выдумывать, приходи. Постепенно подтянулись остальные друзья, и вскоре мы опять интенсивно общались.

Официально в Москве вовсю пропагандировалась братская помощь, спасение Чехословакии и т. д., но люди чувствовали, что на самом деле все иначе, так что спрос на любую информацию и личные свидетельства был велик. 31 августа был день рождения у нашего общего знакомого и моего университетского однокашника Марка Харитонова[81], и он позвал нас к себе домой. Там собрались все московские диссиденты. Это было ясно уже на подходе к его дому: повсюду стояли припаркованные «волги» с антеннами – за всеми диссидентами следили и всех прослушивали. Но нам это было безразлично. У Марка я прочитал свою первую лекцию о том, что видел и пережил в Чехословакии. Людей интересовало все – детали, события, ощущения людей.

– Стала ли Пражская весна неким переломным моментом именно для Вас?

– Конечно. Мы поставили крест на советской системе. Часть людей внутренне приняла решение, что с этого момента не хочет иметь с ней ничего общего. 1968 год изменил нас. Все попытки реформ остановились. И в конце концов все это взорвалось – через двадцать лет, в эпоху Михаила Горбачева.

Петр Питгарт

Люди Горбачева из пражского района Дайвице

Личные воспоминания о пражской редакции журнала «Проблемы мира и социализма»

Петр Питгарт (1941), чешский литератор, философ и политолог. В 1961 – 1970 годах – ассистент кафедры теории государства и права в Карловом университете. С 1967-го по 1969-й был редактором газеты «Литерарни новины»[82]. Один из известных публицистов Пражской весны. После вторжения, осенью 1968-го, отказался от партбилета. В октябре 1969-го уехал на учебу в Оксфорд; в феврале 1970-го вернулся в Прагу. Подписал Хартию-77. Во время «бархатной революции» 1989 года был одним из создателей Гражданского форума; избран в Федеральное собрание. В феврале 1990 – июле 1992 года – председатель правительства Чехии в Чешской и Словацкой Федеративной Республике. В декабре 1996 года был избран председателем сената Чешской Республики.

Редакция журнала международного коммунистического движения «Проблемы мира и социализма» находилась во внушительном здании в районе Дайвице, где помещался прежде (и вновь помещается сейчас) Католический теологический факультет. У меня есть русская приятельница, которая с 1964 года работала в чешской секции журнала переводчицей.

Начать с того, что этот огромный дом, скорее даже дворец, вовсе не был герметически закупорен: я помню, как свободно приходил туда, чтобы посмотреть фильмы, которые у нас тогда в кинотеатрах не показывали, – например, Бергмана. Кроме того, товарищи редакторы устраивали разнообразные вечеринки: «посиделки», если это были русские, и «party» – если коммунисты с Запада. И туда можно было попасть без всяких проблем. На одну такую чешскую вечеринку меня с женой пригласила как раз эта самая приятельница – там много пили и танцевали. И вообще не говорили о политике. Я хочу этим сказать, что вся эта гигантская международная редакция, этот обширный дворец не был крепостью, отгороженной от внешнего мира.

Может, некоторые западные коммунисты и были против такого порядка вещей: ведь там собралась пестрая смесь леваков – от сталинистов (подозреваю, что самыми крайними из них были иракские коммунисты) до предшественников тех, кого спустя несколько лет начнут именовать еврокоммунистами. К ним принадлежали в основном итальянцы, но, разумеется, не они одни. Соответственно, так же выглядел и журнал, который я ни разу даже не открыл: там печатались как сталинистский бред, так и тексты, которые тогда у нас выйти не могли. Наверняка в редакции происходили жуткие скандалы из-за той или иной статьи, но, говорят, цензуры там не было. Редакторы журнала имели в своем распоряжении уникальную библиотеку мировой антикоммунистической литературы, а также то, что в России называлось «белый ТАСС», а у нас – «сводки»: это была секретная информация, предназначенная для высших чиновников, о том, о чем писать было нельзя и что было слишком щекотливым («могло быть использовано врагом») и неприемлемым для коммунистических режимов. То есть самая важная информация.

Владимир Лукин дружил с этой моей русской приятельницей. Иногда он приходил в чешскую компанию, где встречался с ее друзьями; он наверняка прекрасно знал, что все эти люди критически настроены по отношению к режиму. Это были в основном будущие диссиденты и те, кто примерно спустя два десятка лет стал политиком. На этих «посиделках» можно было встретиться с будущим министром иностранных дел, министром обороны и т. д. Но я повторяю, что о политике мы почти не говорили, а если и да – то разве что намеками, которые были ясны посвященным без всяких объяснений. Я чувствовал, что ему известно по крайней мере столько же, сколько мне, и что всякой жути он пережил куда больше моего. Володя Лукин, друг многих известных в ту пору поэтов и бардов, к примеру Булата Окуджавы, так и сыпал антисоветскими анекдотами. Но мы их почти не понимали: он говорил на удивительно богатом, сложном русском. Чешского языка он не понимал и его не учил. Никто из русских и, по-моему, вообще никто из сотрудников редакции чешский не изучал. И большинство этих людей с чехами не дружило. Лукин был исключением – он доверял своей русской приятельнице.

Петр Питгарт (в центре) с семьей. Конец 1960 – начало 1970-х годов

(Из личного архива Петра Питгарта)

Мы не являлись для него каким-то «контактом», интересным источником информации, который бы он специально разыскивал и который бы холил и лелеял. Мы встречались с ним как люди, близкие по возрасту и мировоззрению. Для общения нам не требовались долгие объяснения.

Надо еще принять во внимание, что в те годы в Праге жило много русских, то есть советских граждан: они работали во Всемирной федерации профсоюзов, Международном союзе журналистов, Международном союзе студентов и т. д.

Этому отвечало и то количество агентов в советском посольстве в пражском районе Бубенеч, которое следило за ними всеми. Все мы об этом знали. Нет, русские из редакции «Проблем мира и социализма» не имели друзей-чехов. Они не «пестовали контакты». Этим занимались другие – и скорее всего тайно. У русских были поводы бояться – или по крайней мере соблюдать осторожность.

Но все отлично знали, что именно происходило у нас во второй половине шестидесятых. Им не нужно было обсуждать это с нами, местными. Чем больше они желали нам успеха, тем аккуратнее себя вели.

У них-то был опыт! Родителей Лукина, когда он был еще младенцем, отправили в конце тридцатых годов в лагерь. Его воспитывали чужие люди; сначала соседка, которая нашла его в кроватке в пустой квартире, а потом родственники. Но подобные истории случались едва ли не в каждой второй семье! У любого был близкий человек, который тем или иным образом сгинул. У каждого из них, а не только у Лукина, было собственное знание об этом. И им надо было соблюдать осторожность, а мы этого тогда не делали. Я писал в «Литерарни новины», потом даже стал там редактором – и учился на юридическом факультете. Мы занимались публичным развратом (так это потом было названо) и этим зарабатывали себе на жизнь. Мы тогда ни капельки не боялись. Это значит, что мы были наивны.

Тем не менее Лукин получил в Москве высшее образование и работал в Праге редактором. Нельзя сказать, чтобы чешская среда «испортила» его, а чешские друзья – «заразили». В редакции были западные коммунисты-ревизионисты, с которыми он встречался каждый день. Когда наступил 1968 год, началась особая забота о советской секции. Вацлав Славик, шестидесятивосьмилетний человек с типичной судьбой прозревшего сталиниста, стоявший во главе чешской секции, начал давать работу переводчикам на выходные: они переводили для Советского Союза, но, наверное, не только для него, статьи из наших газет, речи Дубчека, Смрковского[83] и их соратников и всякие другие важные свидетельства эпохи – переводчицы занимались этим исключительно в нерабочее время, дома, практически тайком, сверхурочно и получали за это дополнительное денежное вознаграждение. Славик попытался заниматься этим и после августа, но тогда у него это уже как-то не пошло.

Первое мая в Праге, 1968 год; надпись на плакате: «Требуем немедленного роспуска политического отдела ГБ»

(Из личного архива В.П. Лукина)

Лукина и его товарищей не «ослепила» даже Пражская весна. Думаю, они с радостью бы поверили в нее, однако у них не получилось. Они во многом опередили нас, и наивными они не были. Вместе с десятками миллионов русских Лукин и люди, ему подобные, пережили речь Хрущева на ХХ съезде, освобождение из лагерей, реабилитации, падение Хрущева и вхождение в 1964-м во власть Брежнева. Лукин пришел в редакцию в 1965-м. Моя приятельница-переводчица – годом раньше.

Разумеется, они внимательно следили за тем, как у нас все развивается после января 1968-го. Полнились надеждами, что на этот раз те, у которых получится продвинуться вперед, – будем мы, и тогда это получится и у них, у Советского Союза. Они чувствовали, а может, и говорили, что в Праге идет битва и за Москву тоже. Они верили, что мы поможем прогрессивным коммунистам. Но нельзя сказать, что «пражские русские» проснулись только из-за наших событий. В то время у нас говорилось только о коррективах и возрождении социализма, о капитализме и речи не было. Здешние русские очень за нас болели, но не могли взять в толк, почему стремление к возрождению ненужным образом сопрягается с безудержными нападками на Россию, СССР и большевиков. Они говорили нам: «Посмотрите на венгров… Они реформируют больше вашего, но при этом понапрасну не злят. Вы же больше злите, чем реформируете…» Они этого не понимали. Боялись. И все-таки не верили, что сюда вторгнутся войска… Они ежедневно общались с западными коммунистами и не представляли себе, что Москва может не принять во внимание реакцию Запада.

Чешская среда, в которой некоторые из них аккуратно перемещались, не заразила их. Они знали свое. Среди них были люди невероятного масштаба, как, например, Алексей Румянцев, друг Солженицына Юрий Карякин, Анатолий Черняев, философ Мераб Мамардашвили или американист Георгий Арбатов[84]. Все они сыграли огромную роль в эпоху горбачевской перестройки. Уже тогда, в Праге, они были образованными, знающими языки и повидавшими свет, а не только Прагу. Разумеется, им здесь нравилось, хорошо жилось, однако еретические мысли, даже и привезенные с родины, они предпочитали прятать скорее в дайвицком дворце, чем в тогдашней доступной им Праге. А вот что изменило пражских русских, так это вынужденный отъезд из Праги. Спустя где-то десять дней после начала вторжения примерно десять из них получили предписание немедленно оставить Прагу. Разумеется, десять человек только из этой редакции. Кто знает, сколько именно пражских русских было вынуждено в эти дни покинуть другие международные организации? На подготовку к отъезду им давали всего несколько часов. Моя приятельница рассказывала, что, когда помогала Лукину собирать вещи, у них даже не было времени раздобыть ящики из-под овощей. В чем-то это напоминало депортацию, хотя и выборочную. Высылаемые ожидали худшего. Однако никого не арестовали, ни с кем ничего особенного не произошло – в том числе, конечно, и потому, что даже в высших кругах КПСС не было единого мнения по поводу оккупации. Коллеги тогда устраивали сбор денег в пользу уволенных – не всюду, конечно.

Георгий Арбатов

Насколько я знаю, Владимира Лукина взял под свое крыло Георгий Арбатов – в академический Институт США и Канады. После прихода Горбачева в 1985 году пражские русские оказались на виду. Владимир Лукин был назначен послом в США. Я встречался с ним, когда был председателем верхней палаты нашего парламента: он возглавлял тогда комитет Думы по международным делам. А в последний раз мы виделись вскоре после того, как Владимир Путин назначил его, ко всеобщему удивлению, омбудсменом. Удивило же это всех потому, что Лукин был одним из основателей оппозиционной либеральной партии «Яблоко», которая теснее всего связана с именем Григория Явлинского.

Мы не строим иллюзий относительно того, что это именно мы «инфицировали» будущую команду Горбачева и что, не будь Пражской весны, перестройка бы не состоялась – хотя мне приходилось слышать и такое. И все-таки пребывание в Праге сблизило этих людей; они жили здесь в условиях большей свободы, общались с левыми со всего мира, читали зарубежные газеты и журналы, а главное, их объединил один общий стигмат – когда именно над ними нависла угроза скорой отправки домой. Это наверняка очень укрепило их общность.

Мы все еще мало знаем друг о друге – чехи и русские. Владимир Лукин в интервью, включенном в эту книгу, говорит, что нас, чехов и словаков, разбудило только письмо Солженицына, адресованное IV съезду писателей в июне 1967-го, что, конечно, нелепость. Нашим писателям Солженицын ничего не писал, его заботила одна только Россия и ее судьба. А на том съезде Александр Климент предложил провести голосование о том, чтобы это знаменитое письмо было зачитано, и съезд практически единогласно – против был один голос – поддержал его. Читал письмо Павел Когоут.

Мои несколько уже размытые воспоминания приводят меня к выводу, что даже сегодня чехи и русские не слишком понимают друг друга. Их взаимный интерес невелик. Мы склонны недооценивать русских. Мы хотим видеть Россию в самых черных тонах – и нам это удается.

«Я пытался с ними говорить»

Беседа с журналистом Владленом Кривошеевым

Владлен Михайлович Кривошеев (р.1930) – журналист и экономист. Окончил Московский педагогический институт. С 1961-го – сотрудник газеты «Известия»; в 1965 – 1968 годах – собственный корреспондент «Известий» в Чехословакии. В сентябре 1968-го, после отказа писать статьи, идеологически обосновывающие вторжение, был отозван в СССР и вскоре уволен из газеты. Работал в отделе туризма ВЦСПС. В начале 1990-х некоторое время работал в Праге, в Институте прогностики Академии наук Чешской Республики. В настоящее время – на пенсии; занимает должность советника ректора Российского нового университета в Москве.

– Вы приехали в Прагу корреспондентом «Известий» в середине 1960-х годов. Какое впечатление произвела на вас тогдашняя атмосфера в Чехословакии?

– Я сразу влюбился в Прагу и в Чехословакию в целом. Замечательная страна, все такое красивое и чистое. Это был разительный контраст с унылой советской действительностью. А еще мне моментально бросились в глаза глупые идеологические лозунги, висевшие повсюду: «Советский карандаш – наш образец!», «Советский ресторан – наш образец!» Это меня насмешило. Сравнивать замечательные чешские рестораны с их культурой общественного питания с советскими – это казалось какой-то дурацкой шуткой. Когда в середине 1960-х годов к нам в гости приехала моя теща и впервые зашла в чешский магазин, она чуть не расплакалась. «Здесь столько товаров! Как так может быть?» – спрашивала она сквозь слезы.

Вскоре у меня завязалось множество контактов с коллегами-журналистами. Мое знакомство с ними сопровождалось и смешными моментами. Я пришел представиться в одну редакцию, а они меня спрашивают, давно ли я работаю в «Известиях». По-чешски я не говорил и поэтому ответил по-русски, что я, можно считать, питомец «Известий», а вы сами прекрасно знаете, что «питомец» по-чешски значит «болван». Раздался гомерический хохот, и чехи стали созывать всех: «Идите посмотреть на болвана из “Известий”. Сам признался». Мы все над этим посмеялись.

Владлен Кривошеев. Москва, 2009 год

(Фото Либора Унгерманна)

– Как вы воспринимали настроения так называемой Пражской весны?

Вскоре мне посчастливилось познакомиться с самим Дубчеком: через две или три недели после моего приезда в Прагу. Это случилось в зале какого-то ресторана, когда Дубчек приезжал на заседание чехословацкого парламента[85]. Там нас кто-то и познакомил. Усадив меня рядом с собой, он начал критиковать тогдашнего генерального секретаря Компартии Чехословакии Антонина Новотного[86]. Я ему говорю: «Поймите, я советский журналист, мне, наверное, такое и слушать не следует!» А он на это: «Сиди и слушай». Мне нравились его открытость и одновременно способность серьезно относиться к критике. Он все время повторял: «Без оппозиции ты пропал. Без критики невозможно руководить».

Дубчек и другие функционеры в ЧССР по сравнению с советскими были очень демократичны. Когда они ездили по стране проводить разные встречи и останавливались где-нибудь перекусить, то часто сажали за свой стол и шофера. В тогдашнем Советском Союзе такое и представить было нельзя. Чувствовалось, что у вас все-таки существовали демократические традиции. Свободная печать, публичные дискуссии, попытки ввести рыночные отношения в экономике.

– Корреспонденты советских средств массовой информации в Чехословакии зачастую были обязаны информировать спецслужбы о происходящем в стране. Некоторые из них просто были агентами советской разведки. Каково было в этом плане ваше положение?

– Я был советским человеком своего времени, но моя совесть чиста. Давление со стороны советского посольства на нас, журналистов, конечно, было огромным – они требовали, чтобы мы докладывали им о содержании бесед, о настроениях людей, в политическом руководстве. Я говорил им: обо всем, что мне известно, я пишу прямо в газету, а большего от меня не требуется.

Александр Дубчек на первомайской демонстрации. Прага, 1968 год

(Фото агентства ЧТК)

Я поддерживал связь с советским посольством в Праге – иначе было нельзя, – но никаких донесений не писал, заявляю твердо. За это они, конечно, держали на меня зло. Но мне было важно, чтобы мне доверяли те люди, с которыми я встречался, – Дубчек и другие чехословацкие друзья.

Я интенсивно учил чешский язык, и еще с 1950-х годов у меня были чешские друзья, которые мне помогали. Конечно, мне приходило в голову, что некоторые из них, возможно, считают меня шпионом. Тем не менее все те, кто хотел, проверили меня и убедились, что я не доносчик, и поэтому мы доверяли друг другу. К тому же у Москвы существовало множество других каналов для получения информации. Журналисты были не единственными, кто бывал в Чехословакии. Хотя я не отрицаю, что и среди журналистов были агенты – иногда даже в нашем корпункте.

– Когда лично вы впервые почувствовали, что отношения начинают портиться и что Москва готова вмешаться?

Владлен Кривошеев с семьей. Прага, 1967 год

(Из личного архива В.М. Кривошеева)

– Я помню, что первые признаки нервозности появились у сотрудников советского посольства во время первомайских праздников 1966 года, когда чешская молодежь сожгла на Петршине[87] советский флаг. Перелом наступил после январского съезда Компартии Чехословакии[88] и прихода к власти Дубчека. Тогдашнее советское посольство поддерживало Антонина Новотного. После отмены цензуры буквально воцарилась паника. Начали искать «доказательства», что контрреволюция существует, что она активна, агрессивна и опасна. Им нужны были факты, но фактов не было. И поэтому их фальсифицировали.

Мне, к примеру, в мае или в июне 1968 года в пражский корпункт прислали «на подмогу» журналиста. Хотя я и не понимал, зачем, собственно, приехал новый коллега, но все же не стал это выяснять. Лучше было не задавать лишних вопросов. Тогда моему корпункту выделили вторую машину – новую «Волгу», и на ней начал ездить мой новый коллега. Однажды я прочитал в чехословацкой газете, что в Западной Чехии где-то под мостом якобы нашли тайный арсенал контрреволюционеров. Была напечатана и фотография. Но стоило лишь на нее посмотреть – и сразу становилось просто смешно: старые пистолеты и еще что-то, завернутое в тряпицу. Это выглядело довольно странно и глупо.

Кто-то из чехословацких коллег позвонил мне и спросил: «Слушай, а ты не был в Западной Чехии?» – «Нет». – «Но там видели твою машину!» – «Как это? Она же здесь стоит», – ответил я. «Но у тебя же две машины, вот вторая там и была». До меня тут же дошло: в этом наверняка замешан мой коллега. Я позвонил в Москву и моментально выгнал его из корпункта.

– Как звали этого человека?

– Я знаю его имя, но не буду называть. У него есть дети, и я не хочу, чтобы их это как-то затронуло. Но это свидетельствует об одном – ситуация в Чехословакии обострялась, и Москва была заинтересована найти что угодно, лишь бы это производило впечатление контрреволюции.

– Чувствовало ли это, по-вашему, чехословацкое руководство?

– Думаю, что да. За пару дней до ввода войск в ЧССР прилетел румынский лидер Николае Чаушеску. Меня пригласили на торжественный прием в Пражский град. После приема Дубчек остановил меня, и мы проговорили почти сорок минут. «Владлен, почему Москва мне не доверяет?» – спрашивал он снова и снова. Он выглядел уставшим, и было ясно – он подозревает, что войска будут введены, только не знает, когда это случится. Он пытался выяснить у меня, что говорят в неофициальных кругах, но я ничего не знал.

– Вам не казалось, что чехословацкое руководство вело себя по отношению к Москве слишком наивно?

– Казалось, не казалось… у меня не было ни права, ни возможности как-то поучать их или давать советы, хотя я довольно часто с ними встречался. Но меня постоянно преследовало чувство, что не стоило бы так усердствовать с антисоветской критикой. Речь тут скорее о тактике – некоторые реформы в Венгрии или в ГДР были намного глубже, чем в Чехословакии, но у них не было столь мощного антисоветского заряда. Я говорил с сотрудниками газеты «Литерарни новины», с Сергеем Махониным[89] и с другими людьми. Я говорил им: «Не дразните быка красной тряпкой». Но они не слушали. С мая-июня 1968 года стало ясно, что войска вот-вот будут введены, ждали только, когда это произойдет и в какой форме.

– Что вы делали в ночь с 20 на 21 августа?

– В тот вечер я и еще пара человек сидели у нас в корпункте. Позже я еще пошел дописывать статью о «Шкоде», мне нужно было отправить ее рано утром. Вдруг в полночь мне звонит друг и говорит: «Слушай!» Каждые сорок секунд пролетал самолет. Все стало ясно. Потом я включил радио, и взволнованный голос объявил о вторжении… Я пытался дозвониться коллегам в Польшу и в Венгрию, но мне отвечал лишь мужской голос, сообщавший, что связи с окружающим миром нет.

Я не спал всю ночь, все время пытался узнать что-то по радио. Тщетно. И вдруг где-то в семь часов утра приехали первые советские танки и остановились на рельсах под окнами нашего корпункта, на углу Оплеталовой и Болзановой улиц.

Потом в корпункте зазвонил телефон. Звонили из Москвы и требовали, чтобы я написал репортаж о том, как Прага с цветами и хлебом-солью встречает советские войска. У репортажа уже было рабочее название: «Второе освобождение Праги». Я сказал, что это неправда и что такой чепухи я писать не буду. Мне начали угрожать: «Ты должен это написать, это твой долг» и т. п. Я ответил какой-то грубостью и бросил трубку. Неделю я ничего не писал. Из «Известий», прямиком из Москвы, прибыли три человека, они и писали репортажи.

– Вы говорили в Праге с советскими солдатами?

– Говорил. По большей части это были молодые, напуганные и усталые парни, которые не понимали, что происходит. То, что им сказали, и то, что они увидели в Праге, совершенно противоречило друг другу. Многие думали, что они в Германии и приехали бороться с контрреволюцией. Я пытался с ними разговаривать, но по большей части это было бессмысленно.

– Часть из них утверждает, что в ЧССР они лично изымали оружие у контрреволюционеров…

Владлен Кривошеев в пражском корпункте «Известий». 1967 год

(Из личного архива В.М. Кривошеева)

– Я в это не верю. Может, и изымали, но только они не знали, что это оружие принадлежало Народной милиции.

– Как разрешился ваш спор с московской редакцией?

– Просто. Через месяц после ввода войск я получил из Москвы распоряжение вернуться домой. Главный редактор[90] сказал мне: «Я хотел бы, чтобы ты стал заместителем главного редактора по сотрудничеству с социалистическими странами. Но сейчас тебе нужно уйти в отпуск, как можно более длительный. Многие тебя не любят, вот ты и возьми неиспользованный отпуск с прошлого года и исчезни на некоторое время». Я взял отпуск на три месяца. Когда я вернулся, главред повторил мне, по сути, то же самое: «Возьми еще отпуск за свой счет». Еще три месяца спустя я уже сам настаивал на том, чтобы вернуться в редакцию. Но было понятно, что для меня у них места нет. Поработав какое-то время в отделе писем, я окончательно очутился на улице. Я долго не мог найти работу. В конце концов я устроился в туристический отдел при Центральном совете профсоюзов СССР, где проработал пятнадцать лет.

Общество

Томаш Гланц

Позор[91]

О восприятии ввода войск в Чехословакию в литературных и гуманитарных кругах

Томаш Гланц (р.1969) закончил философский факультет Карлова университета в Праге. В настоящее время – приглашенный профессор Цюрихского университета. Автор книг по русской культуре и литературоведению; также занимается историей славянской мысли, эстетикой авангарда и современной культурой.

Во время презентации чешского издания этой книги в 2011 году один из российских участников сказал, что, по его убеждению, 21 августа 1968 года стало для заметной части советского общества одной из важнейших дат истории XX века, сопоставимой по своему символическому значению с 5 марта 1953 (смерть Сталина) или с 22 июня 1941 (начало войны). Сравнительную значимость различных исторических дат трудно определять точно; но можно с уверенностью сказать и доказать конкретными документами, что оккупация Чехословакии оставила – прежде всего, в образованных слоях советского общества (но не только) – важный след. Некоторые авторы в этой связи говорят даже о смене политического и гражданского мировоззрения.

Владимир Алейников, один из активистов СМОГа[92] – наиболее известной из групп, существовавших в московском литературном андеграунде в середине 1960-х, – назвал в своих воспоминаниях начало 1970-х периодом распада неформальных групп и потери любого энтузиазма или наивного оптимизма[93]. Андрей Сахаров писал, что именно оккупация Чехословакии бесповоротно похоронила идею социализма[94]. Литературный критик Алексей Кондратович, в 1961 – 1970 годах занимавший пост заместителя главного редактора журнала «Новый мир», в своих мемуарах еще более резко высказывался о крахе последних иллюзий и надежд[95]. «Смерть всех иллюзий» – так ретроспективно охарактеризовал восприятие интеллигенцией событий 1968 года и Алексей Бородин, руководитель Российского академического молодежного театра, в котором в 2011 году режиссер Адольф Шапиро поставил пьесу Тома Стоппарда «Rock’n’roll» (эта пьеса – рассказ о чехословацкой истории 1970-х и 1980-х годов через призму возникновения, действия и преследования членов группы The Plastic People of the Universe и чешского андеграунда в целом)[96].

В приведенных выше цитатах сформулирован опыт, который сложился и у меня – за двадцать пять лет бесед с самыми разными представителями российской и в прошлом – советской интеллигенции, научной, литературной и художественной элиты, но также с людьми на улице, в поезде, во время бесед, в столицах и в провинции, в России и в бывших советских республиках.

В настоящей статье, которая в сокращенном виде была опубликована сначала в чешском издании этой книги и потом в журнале «Новое литературное обозрение», я попытался собрать некоторые свидетельства рефлексии советской интеллигенции по поводу Пражской весны и ее подавления. Об этой рефлексии многие говорят, некоторые пишут, но никто не попытался до сих пор ее проартикулировать в письменном виде. Предлагаемый материал фрагментарен – его можно было бы расширять сколько угодно. Но я ставил перед собой задачу не столько достичь большого объема документирования, сколько обозначить описываемое явление на нескольких примерах.

Общая схема взаимосвязи между возрастанием политических свобод и постепенной отменой цензуры в Чехословакии 1960-х (на самом деле уже начиная со второй половины 1950-х) и ответной реакцией советского общества известна. В СССР многие следили за процессом чехословацких реформ с симпатией и надеждой на их продолжение, которое могло, как тогда было принято считать, оказаться полезным для дальнейшего развития и «гуманизации» социалистического, коммунистического проекта. Закрытую форму социализма, достигшую своего пика в эпоху сталинизма и при Хрущеве и Брежневе все еще отличавшуюся репрессивным характером, стратегиями исключений, наказаний, преследований и запретов, сопровождавшихся образованием разных форм так или иначе «подпольной» деятельности, должен был сменить открытый социализм. При этом даже жители Чехословакии, получившие – особенно во второй половине 1960-х – возможность путешествовать в Западную Европу и читать западную литературу, почти не интересовались возможностью отмены монополии коммунистической партии в политической системе. Невостребованным оказался также революционный импульс студенческого движения – так, визиты в Прагу лидера «новых левых» Руди Дучке привели лишь к лучшему пониманию взаимного непонимания. Преобладающим идеалом был «социализм с человеческим лицом», в мягкой и позитивной форме, включая свободу слова, возможность критики и «демократичность». Такой государственный строй должен был стать во всех отношениях эффективным и успешно противостоять мировоззрению и экономике капитализма (стержнем Пражской весны были экономические реформы Ота Шика, надежность которых невозможно было проверить).

Летом 1968 года часть граждан СССР поверила советской пропаганде, обличавшей возрастание деструктивных антисоциалистических сил и опасность со стороны НАТО – особенно часто эта идеологема использовалась после ввода войск, когда спасение соседней страны от империалистических захватчиков и их пособников (внутреннего врага) стало оправданием военного вторжения и оккупации, именовавшихся официально «братской помощью»[97].

Братство чехов и русских – факт сам по себе не очевидный, особенно после краха идей панславизма после Первой мировой войны. Тогда «славянский вопрос» продолжали разыгрывать высокопоставленные чехословацкие политики Карел Крамарж[98] и Эдвард Бенеш[99], но развитие европейской политики не оправдало их надежд, окончательно уничтоженных коммунистическим переворотом 1948 года – триумфом насильственного братства славян в духе Сталина. К тому же тема «братства» как такового была несколько дискредитирована и в сознании советской интеллигенции тем, что ее использовал в своей риторике Сталин, обратившийся во время войны к населению Советского Союза со словами «братья и сестры» (что позже нашло много цитатных применений, включая легендарный спектакль Льва Додина с одноименным названием, поставленный по прозе Федора Абрамова, 1985 год). Тема «братства» легла в основу и Славянского комитета – инструмента сталинской геополитики 1940-х, в котором одну из главных ролей (заместителя председателя) играл Зденек Неедлы[100], в 1950-х годах дискредитировавший себя в роли министра и председателя Академии наук как исполнитель сталинской культурной политики. И тем не менее парадоксальным образом топос братства оказывается общим и для официальной пропаганды, и для противостояния ее идеологическим постулатам, для проявлений инакомыслия разного рода и направлений. «Братская помощь» фигурирует в официальной пропаганде – но братство фигурирует и в стихотворении Анатолия Жигалова, написанном непосредственно после оккупации[101] и распространявшемся в самиздате (в основном анонимно):

ну что ж, сыны и дщери

Российского имперства

сегодня в полной мере

лукавым изуверством

мы показали братьям

как за доверье платим

мы – Росское имперство

‹…›

смыкайся круг бесчестья

и в круговой поруке

Пилат умоет руки

а вор уйдет от мести

и на Христовы муки

как самый лютый враг

пойдет невинный брат[102]

Часть населения официальной пропаганде не поверила и переживала за судьбу Чехословакии. В основном эти люди считали, что реформы в Чехословакии постепенно могли бы привести к распространению социализма с «человеческим лицом» и на Советский Союз. Эту группу невозможно точно определить, но на правах рабочей гипотезы можно говорить о политически чувствительных слоях населения разных профессий, часто с высшим образованием, но также и без него. К оккупации, начавшейся 21 августа 1968 года, они относились отрицательно, как к ошибке и прежде всего как к удару по собственным надеждам.

Эта статья посвящена не Пражской весне и не ее подавлению советскими танками, а двум типам блокированной рефлексии. Одна блокировка касается восприятия чехословацких событий в России. Практически каждый политически активный гражданин России[103], родившийся в середине 1950-х годов или раньше, как правило, помнит до мельчайших деталей, как он провел день 21 августа 1968 года – и в подавляющем большинстве случаев считает этот день важным или переломным для своего отношения к советской системе. Тем не менее все эти реакции, взгляды и переживания зафиксированы – если вообще зафиксированы – лишь на индивидуальном уровне: в дневниках, мемуарах, стихотворениях, письмах. Таким образом, за пределами индивидуальной или семейной памяти, по ту сторону фрагментарных знаний конкретных людей и их устного предания, почти ничего не известно о том влиянии, которое советская оккупация оказала на сознание советских граждан. В России не только в течение первых двадцати лет после оккупации, которые пришлись на советское время, но и за последующие двадцать лет не было опубликовано ни одной книги, которая была бы посвящена теме реакции на оккупацию и рефлексии о ее значении (если не считать нескольких книг, написанных в жанре воспоминаний и эссеистики, основанных главным образом на личном опыте[104]). Отсутствует артикуляция общественного, коллективного явления, затронувшая представителей нескольких поколений. Говоря на языке терапии, мы имеем дело с избирательным невниманием, обуславливающим неспособность извлекать пользу из опыта, даже если он был ярким и значительным.

Вторая блокировка, второй тип закрытого сознания, который еще будет упомянут в конце статьи, касается чешского отношения не только к реакции в СССР на насильственный конец Пражской весны, но и отношения ко всей сфере неофициальной русской культуры; эта культура была по большому счету проигнорирована чехословацким культурным и интеллектуальным сообществом 1960 – 1980-х годов.

Исследования, публиковавшиеся до сих пор в связи с оккупацией Чехословакии, при всем своем объеме и разнообразии не касались того, как это событие отразилось в сознании, взглядах и переживаниях людей в СССР, в дискурсе относительно этого события, в риторике его восприятия и освоения.

В изучении российской рецепции оккупации Чехословакии можно обозначить два основных направления.

Первое сводится к исследованиям в области истории коммунистических партий и политических элит тогдашних государств[105]. Постепенно начинают публиковаться до сих пор неизвестные документы, главным образом из советских архивов, на основе которых можно все более и более тщательно интерпретировать события, происходившие в советском политическом руководстве в конце 1960-х – то, как принималось решение о вводе войск и его реализация[106]. Особое место занимают мемуары политиков разных стран, освещающие отдельные аспекты этой операции с индивидуальной точки зрения.

Начиная с 1990 года формируется и второе направление в изучении российской рецепции ввода войск, сосредоточившееся в первую очередь на деятельности советских диссидентов – которые, с одной стороны, публично протестовали на Красной площади[107], а с другой – фиксировали и комментировали случаи преследования и другие аспекты, связанные с «чехословацкими событиями» (например, в «Хронике текущих событий» и в отдельных текстах, распространяемых в самиздате).

Об акциях протеста противников оккупации стало известно значительно больше после годовщины 2008 года, когда пражский Институт по изучению тоталитарных режимов издал описание многочисленных случаев протеста в Советском Союзе и других странах советского блока, до сих пор остававшихся в тени «главной» демонстрации под стенами Кремля[108].

Однако люди, критикующие ввод войск, подвергались в этой связи преследованиям по всему СССР; в интернете сегодня размещен список людей, которых за выражение несогласия с оккупацией Чехословакии преследовала власть[109]. Протесты имели место даже в советских тюрьмах. Например, фотограф Виктор Балашов, основатель независимого молодежного кружка «Союз свободного разума», отсидевший в советских лагерях десять лет как политический заключенный (1962 – 1972), в августе 1968 года забрался на крышу барака в мордовском лагере, где он содержался, и развернул там самодельный чехословацкий флаг. Особый вопрос, выходящий за пределы этой статьи, касается дифференциации наказаний за проявления солидарности с чехословацкими реформаторами. Преследования демонстрантов, вышедших на Красную площадь, известны. Некоторые видные деятели советской культуры, однако, могли себе позволить выражать критическое отношение к действиям Советской армии – об этом свидетельствует не только случай Евгения Евтушенко (о котором ниже), но и рассказ Станислава Рассадина о драматурге и сценаристе А.М. Володине, авторе пьесы «Пять вечеров». Рассуждая о том, что нетрезвому Володину прощали его антисоветское поведение, Рассадин замечает: «“Стукачи, выньте карандаши и блокноты! Я за свободу, демократию и Чехословакию!” – мог Володин – конечно, в роковом для чешской свободы 1968-м – выкрикнуть в переполненном ресторане, и с рук это сошло, быть может, по той же причине: мало того что в России снисходительны к пьяным, но сама советская власть, со времени Сталина подраспустившаяся, могла поглядеть на традиционный национальный порок как на форму социальной близости»[110].

Правомерно задаться вопросом, как долго длилось это «потрясение», когда именно оно перешло в форму некой стабильности «нормализации», как стали называть практику оккупации и смены политического режима. Понятно, что состояние шока не могло быть длительным.

Но на первом этапе шок затронул даже многих представителей советского истеблишмента. Так, Владимир Лукин, советский журналист пражской редакции международного журнала «Проблемы мира и социализма», пишет в своих мемуарах[111] о том, как в Москве в конце августа 1968 года в кругу знакомых, в который входили прозаик Марк Харитонов и философ Мераб Мамардашвили, с волнением ловили каждую подробность, имеющую отношение к ситуации в Чехословакии. Об уровне интереса в течение первого года после оккупации свидетельствуют тексты, распространяемые в самиздате, – по России ходил не только манифест «Две тысячи слов»[112] в нескольких переводах, но и, к примеру, перевод декларации представителей чехословацких творческих союзов или перевод дословной записи выступления Карела Кинцла на заседании Пражского горкома Коммунистической партии Чехословакии[113]. Эти документы еще долго хранились в архивах советских инакомыслящих в самом широком смысле этого слова, как об этом свидетельствует, например, список изъятых предметов в протоколе обыска у ленинградца Игоря Мальского (1978 год)[114]: «9. Папка с машинописными документами под названиями “содержание 2-й части”, “содержание 3-й части”, “2000 слов (обращение к народу Чехословакии”, “Письмо Натальи Горбаневской”) и другие – всего на 84 листах»[115].

Советские государственные органы, безусловно, отдавали себе отчет во взрывном потенциале чехословацких событий еще в августе 1969 года, в дни первой годовщин ввода войск. Литературный критик Владимир Лакшин всвоих дневниках описал меры предосторожности, предпринятые в этой связи:

21. VIII. Годовщина. На совещ/ании/ редакторов две нед/ели/ назад дано указ/ание/ – стараться не писать об акции 5 стран. Это проверка – ведь прошел год. Год! В речи Гусака сказано: «Как в культурн/ом/ гос/ударст/ве мы не будем убивать несогласных с нами».

Райкомы дали распоряжения – в учрежд/ения/, на предприятиях круглосуточные дежурства. На ул/ице/ Горького – много дружинников, милиции. Боятся, а чего боятся?[116]

В августе 1969 года в стихотворной форме свою реакцию на тогда уже годовалой давности события описал богемист Олег Малевич[117]. На оккупацию в его изложении наслаивается самосожжение Яна Палаха в январе 1969 года. Чехию его лирический субъект называет «чужая отчизна моя». Но положительные эмоции по отношению к Чехословакии и ее населению были присущи большинству русских интеллектуалов – не только богемистам. Ленинградец Малевич в своих стихах тематизирует море, с одной стороны, как одну из составляющих своей идентичности, а с другой – как чешскую мечту, которая превратилась в «слезное море». В завершение он выводит на сцену, может быть, «самую чешскую» русскую поэтессу XX века, прожившую много лет в Праге и ее окрестностях, у которой был свой трагический опыт взаимоотношений с советским режимом.

Живу я у самого моря,

а море – лишь греза твоя,

о Чехия, горькое горе,

чужая отчизна моя.

Здесь ветер соленый и юный.

Прекрасны, как выстрел в висок,

поросшие зеленью дюны

и желтый прибрежный песок.

Живу я у самого моря,

душа им полна по края,

о Чехия, слезное море,

нездешняя греза моя.

И небо все в сполохах алых,

все залито кровью окрест.

По волнам, по шпалам Ян Палах

идет словно огненный крест.

И всем, кто отмечен тем знаком.

кто факелом гневным горит,

Цветаева с Пастернаком

слагают акафист навзрыд[118].

Забвение или ослабление актуальности оккупации является одной из главных тем стихотворения Виктории Каменской[119], жены Олега Малевича. Этот текст, видимо, также был написан через год после ввода войск, и в нем доминирует мотив предательства, образ танка и невозможность забыть фатальные события:

Страшнее боли нет, чем от удара друга.

Не жить и не дышать – как танком по душе.

Куда уйдешь из замкнутого круга?

Пространства рушатся – с востока, с юга

не алый мак – лишь жерла на меже.

Пусть говорят, что поздно или рано

(ах, время все умеет врачевать!)

быльем затянется и эта рана.

Всевластно время, но не всеобманно:

торчит из-под лопатки рукоять[120].

Олег Малевич и Виктория Каменская

(Из личного архива О.М. Малевича)

Специфически повышенную чувствительность того времени документирует своим творчеством даже Иосиф Бродский, никак прямо не высказывавший своего отношения к вводу войск в Чехословакию и считавший прямолинейное присутствие политической тематики в поэзии неуместным и недостойным поэзии. Тем не менее в стихотворении 1969 года, открывающем сборник Бродского «Конец прекрасной эпохи», сказано прямо: «Зоркость этих времен – это зоркость к вещам тупика»[121]. Именно Бродский связан с историей, свидетельствующей и о длительности последствий оккупации в чешско-русских интеллектуальных отношениях. Речь идет о его полемике середины 1980-х годов с Миланом Кундерой[122], в которой, хотя речь и шла о Достоевском и характере русской или советской цивилизации, камнем преткновения стала именно интерпретация советской оккупации 1968 года.

Носителем и каталогом эмоций, относящихся к вводу советских войск в Чехословакию, стали многочисленные стихотворения, дневниковые записи и письма, в которых повторяется мотив позора и стыда, измены, разочарования и перенаправления агрессии на тело собственного народа[123].

Мотив стыда стал одним из центральных топосов восприятия оккупации. Екатерина Великанова, которая в 1968 году была студенткой географического факультета МГУ, а позже принимала участие в диссидентской деятельности, говоря о демонстрации на Красной площади, произнесла весьма значимую фразу: «Все эти люди и этот сюжет в дальнейшем прочно вошли в мою частную жизнь»[124]. Это характерно не для одной только Великановой: оккупация воспринималась как совмещение публичного и частного, это событие стало частью личной истории многих ее участников, преимущественно пассивных. Знаком этого скрещения частного и публичного, личного и политического, и стал феномен стыда, который, конечно, существовал в дискурсе об общественной жизни и до августа 1968-го, но чехословацкие события послужили его катализатором. Великанова вспоминает о том, как она, находясь в августе 1968-го в Армении, узнала о вторжении:

Там были кругом армяне. Я говорю: «Что же это случилось, как же это происходит!» И тогда один из армянских молодых людей сказал: «Это все ваши, русские». Эту фразу мы часто слышали по жизни, что это все мы, это все русские. Так что с чувством стыда мы живем уже довольно давно и, в общем-то, пообвыклись.

В другом месте той же беседы Великанова обобщает:

У Натальи Горбаневской есть строчка «Когда на площадь гонит стыд». Это ключевая фраза всего этого сюжета. Должна сказать, что если на площадь гонит стыд, то это можно рассматривать как форс-мажорный сюжет[125].

В том же интервью корреспондент Московского бюро радио «Свобода» Лиля Пальвелева говорит: «Вот смотрите, лейтмотивом нашего сегодняшнего разговора звучит слово “стыд”. Оно не раз повторялось как объяснение. И есть немало свидетельств того, что даже те, кто никаким образом не участвовал, воспринимал вторжение танков в Чехословакию как чрезвычайно постыдный лично для себя, не для всей страны, а лично для себя поступок».

Семантическая пара «стыд – позор» форматирует весь комплекс как публичной, так и частной памяти о происшедшем. Художник и писатель Анатолий Жигалов, представитель направления ТОТАРТ в неофициальном советском искусстве, пишет в 1968 году стихотворение «России черный день», начинающееся со строк:

в день страшного позора,

не отвращая взора,

всмотрись, как пала тень,

двуглава и костиста,

звездою коммунистов

у славных пражских стен[126].

В биографии Юлиана Семенова рассказывается история, услышанная Семеновым и ставшая почти фольклорной, она повторяется в разных вариантах, многие люди знают кого-нибудь, кто к аналогичной истории имеет отношение как свидетель, знакомый, рассказчик или тот, кто ее уже слышал: «Одна знакомая молодая москвичка, уехавшая в Прагу с мужем-чехом, отправила свой паспорт в наше посольство с запиской: “Мне стыдно быть советской”»[127].

Мотив солидарности, гнева и бессилия[128] сочетается в этих свидетельствах со стратегией освоения события таким способом, который в итоге приводит к их отключению от источника, к некоторому «заморожению» и забвению. Характерна фраза филолога Дмитра Чижевского в письме к богослову и философу Георгию Васильевичу Флоровскому уже в октябре 1968 года: «Между тем все недовольные оккупацией ЧСР (протестовала даже коммунистическая партия… Монако!) постепенно успокоились»[129].

Язык терапии говорит о блокировании отдельных мотивов, обусловленном активизацией более мощных импульсов. Таким образом, «отсроченный» мотив может остаться в забвении, точнее, стать конкретно локализованным – в нашем случае дискурс о 1968 годе становится моментом частной памяти.

Юлиан Семенов, в отличие от большинства своих современников, в конце 1960-х годов был опытным путешественником, он побывал в качестве советского журналиста и писателя не только в Афганистане, Испании, Чили, Вьетнаме, Лаосе, на Кубе, в Парагвае, но и регулярно посещал Чехословакию, главным образом курорт Карловы Вары и Татры. По рассказам дочери, летом 1968 года он отдыхал в ГДР, после известия о положении дел в Чехословакии «напился, буянил»[130], а на второй день, наблюдая за спокойно отдыхающими на пляже людьми, начал сочинять следующее стихотворение:

21 АВГУСТА

Чаек крик и вопль прибоя,

Смех детей и солнца зуд,

Ну пойдем скорей с тобою

На роскошный белый зунд…

Все прекрасно, все сияет, говорят девицы «нет»,

(а в Москве все заседает наш высокий кабинет).

А кругом так симпатично, и вокруг такое чудо:

Одеваются наяды, раздеваются атлеты,

Самолеты пролетают, и эсминцы грозно ходят –

Так, чтоб видели их люди…

(Именно в это время Дубчек и Черник присоединились к Сво´боде для переговоров об урегулировании отношений между братским народами, вокруг которых роилась контрреволюция…)

– Я читаю Пастернака.

Да, стихи весьма прелестны…

Очень чувственны и сладки,

Как медок в конце июля…

Ха-ха-ха, скорее в море,

Ха-ха-ха, какие волны,

Пастернака бросьте в сумку,

И перемените плавки…

А песок прогрет под солнцем…

А песок увял под солнцем…

А песок умят под солнцем…

(В это время в Праге люди вышли на работу.)

– Ну смотрите же, смотрите, вон идет прелестный парень,

Загорелый, мускулистый, сколько силы в нем и страсти!

(В это время, как сообщал ТАСС, переговоры продолжались в обстановке полной откровенности и дружбы.)

– Не хочу я слышать это,

Поищите мне другое,

Надоели мне «нахрихтен»,

Я ищу себе покоя…

(Ее звали Гертруда, она работала в Дрездене ассистентом по исправлению дефектов речи. На время отпуска она сняла обручальное кольцо.)

– Надоели сообщенья,

Поищите лучше песни,

Все прелестно, все красиво,

Девушек тугие груди,

Спины юношей нагие,

И старух глаза большие…

(А над пляжем пронесся Миг-21, и дети смеялись, глядя на него, и махали ему руками, ибо он был знамением мира, и никто не знал, что именно в этот момент пилот получил приказ приготовить кнопку 2-ЗЕТ для педалирования в случае ядерного нападения подлюг из НАТО.)

Песок прогрет под солнцем,

Водицы синь тепла,

Кругом белеет море,

Эсминцы на дозоре,

И в людях берега…

(В это время Людвиг Сво´бода говорил с правительством, которое охраняли от наскоков контрреволюции советские бронетранспортеры.)

Ах, прошу вас, ах, не надо!

Здесь же пляж,

Едем вечером отсюда

В бар, где будет очень людно,

Там приперченные блюда,

Там играет старый джаз.

(А в это время Чжоу Энь Лай выступил с провокационной речью в румынском посольстве в Бухаресте.)

Ах, как дети здесь смеялись,

Будто не существовало горе,

Рыбаки сушили сети,

Говорили дамы «нет»,

(Мне сегодня, по секрету, 248 лет.)

А мужчины говорили о последних матчах в мире,

А мужчины говорили о победах на рапире,

Ну а женщины боялись за детей, что без оглядки

Все играли, все играли в салочки, в песочек, в прятки…

(А в это время орудия развернули свои жерла на Вацлавское предместье, где собралась толпа безответственных хулиганов, которые протестовали против акта братства, оказанного народами-друзьями чехам и словакам в их борьбе с контрреволюцией…[131])

С первой строфы начинается контрастное сопоставление окружающей среды с драматическими событиями, носителем которых выступают даже не люди, а самолеты и эсминцы – местный, «пляжный» вариант танков. Одновременно сразу в шестой строке – «(а в Москве все заседает наш высокий кабинет)» – вводится главный конструктивный принцип – сочетание стихов и журналистских сообщений о текущих событиях. Эти два вида отличающихся друг от друга типов текста контрастно накладываются на основное семантическое противопоставление красивой природы, беззаботных каникул – и страшных, тревожных событий. Таким образом создается напряжение, которое дальше подчеркивается тем, что сообщения журналистского характера представляют собой официальный текст сообщений, в то время как в стихах описывается жизнь сугубо частная, лирический субъект читает Пастернака, купается, загорает. Прямой параллелизм возникает между людьми, идущими на работу ТАМ, в Праге, – и загорелым мускулистым парнем, шагающим ЗДЕСЬ. Лирический субъект, однако, не радуется своему безопасному положению, ему надоели известия («нахрихтен»), он хочет «покоя», при этом подчеркиваются черты идиллии («девушек тугие груди», «старый джаз»), уничтоженные военными самолетами.

По своему типу произведение могло бы быть традиционным стихотворением, выражающим заботы о мире и детях, играющих на досуге, о спокойно отдыхающем народе. Однако банальная ирония, которая в подобных случаях адресуется обычно американскому лицемерному милитаризму, здесь обращена против братских орудий, которые «развернули свои жерла на Вацлавское предместье» (имеется, наверное, в виду «наместье» (náměstí), то есть площадь по-чешски).

Несмотря на неодобрительную оценку «братской помощи» в стихотворении Семенова, форма, тип стихотворения оказался сильнее содержащейся в нем критики военной интервенции. Семенов дальше не проявлял свою протестную позицию по поводу Чехословакии. Более того, в 1980-х годах он подружился с автором чешского телесериала «Тридцать случаев майора Земана» (1975 – 1980) Иржи Прохазкой, – создателем пропагандистского фильма, направленного, впрочем, не столько на восхваление советской интервенции, сколько на оправдание того маразма, который она повлекла за собой в общественной жизни 1970 – 1980-х годов. Некоторые части сериала были направлены непосредственно на героизацию органов государственной безопасности и создавались при их участии. Прохазка позже вспоминал: «В тот раз мы встретились на Кубе в мае 86-го по случаю литературной конференции, посвященной детективу. Мы были приглашены туда как почетные гости, поскольку семеновский Штирлиц и мой майор Земан на Кубе необычайно популярны»[132].

В гораздо более сжатой и с художественной точки зрения более проницательной минималистской форме, построенной на повторе, касается проблематики границы между своим и чужим, внутренним и внешним, Всеволод Некрасов, один из основоположников Лианозовской группы – неофициального содружества художников и поэтов, сформировавшегося в конце 1950-х годов. Некрасов редуцирует область внешнего мира к местоимениям «ты» и «он», а субъективность к ее ядру – «я». Но семантика его стихов касается именно личного, индивидуального присутствия, участия, интериоризации такого предельно «внешнего» явления, как присутствие танков Советской армии в одной из центральноевропейских столиц, точнее, реакции на действия этих танков чешского студента, который своим горящим телом демонстрирует и воплощает самый радикальный из всех мыслимых видов протеста – самосожжение:

ЯН ПАЛАХ

Я не Палах

Ты не Палах

А он

Палах?

А он

Палах

Он Палах

А ты не Палах

И я не Палах[133].

Возможность самоидентификации с Палахом, идея, что он – это и мы тоже, совместно с топосом стыда присутствует и в стихах Ольги Бешенковской (1947 – 2006), не очень известной поэтессы ленинградского андеграунда. Стихотворение называется «Памяти чешского студента Яна Палаха»[134]:

Прага, я не могу на твоем не споткнуться пороге:

Здесь брусчатка как реквием, скорбно звучит под ногой…

Чешский мальчик горел, а у нас проступали ожоги,

Будто Ян – это я, это я, а не кто-то другой…

Мы познали тогда: нет стыда безнадежней и горше,

Чем за Родину стыд… (Как ломило ночами висок…)

И мерещилась тень: по камням, как по клавишам, Дворжак –

Танкам наперерез, темной площади – наискосок…

Бешенковская одновременно со стыдом за родину отмечает хорошее знание русского языка среди чехов. Она трактует это и как результат естественного интереса многих чехов к русскому языку и культуре до 1968-го, и прежде всего как следствие принудительного обучения русскому языку после 1948-го, начинающегося с третьего класса всех типов школ. Она ссылается на прощение «воскресшей» – явно после 1989 года – Праги, причем прощение, обусловленное так называемой «славянской душой». Здесь не столько стихотворный язык диктует свои условия исторической действительности, сколько из подборки беглых впечатлений и укорененных клише создается образ, приписываемый реальному положению дел:

…И на русский язык откликается каждый второй!

То ль славянской душой нас простила воскресшая Прага,

То ли днесь поняла, как наивны палач и герой…

Егор Летов в песне «Новая правда»[135] помещает Палаха в контекст поэтики группы «Гражданская оборона», относящейся к русскому панк-движению. Присутствует момент равнодушия («Кому не похуй?»), но Палах здесь главным образом бунтарь в социальном плане, «нелюбимый сыночек», у которого «напрасное детство». Трудно судить, откуда взялась витрина, в которой он якобы сгорал. Может быть, семантику этого образа следует искать в кукле, с которой сравнивается Палах, переходящий в уже неживую ипостась, в знак, отраженный в кафеле – скорее всего морга, или больницы, где исторический Ян Палах умирал.

Ян Палах

Сгорал в витрине

Истошная кукла

Нелюбимый сыночек

Напрасное детство

отраженное в кафеле

Напрасное детство

потаенное в кафеле

КОМУ НЕ ПОХУЙ?

КОМУ НЕ НАСРАТЬ?

КОМУ НЕ ПОХУЙ?

КОМУ НЕ НАСРАТЬ?

Жадного мяса панический хохот

Крамольной невинности достойный итог

Горящего мяса пожизненный хохот

Зареванный холод – а на каждый итог…

СВОЙ ПОВОД!

СВОЙ ПОВОД!

Аналогию смерти Палаха со смертью Христа развивает художница Наталия Абалакова, вспоминая о своем отношении к Чехии и к событиям 1968 – 1969 годов в тексте для каталога выставки «Прочь из города», проведенной совместной с братиславскими художниками в 2009 году в Московском государственном центре современного искусства[136]:

…этот ускользающий от меня Большой Пражский текст постоянно возвращал меня к невиданным и непережитым событиям того великого 1968 года, когда взбесившееся означаемое ворвалось в историю в образе огненного вознесения пражского студента, а молчаливое будущее вошло в виде танковой колонны с погашенными огнями и без опознавательных знаков; моя память возвращает мне движущиеся губы моих собеседников, словно пытается «прокрутить» одну и ту же сцену из фильма, начинающуюся моим вопросом:

– Где находится?

(как известно, с пражских улиц были сняты таблички с названиями и советские танкисты не знали, где и что находится)[137].

Здесь ветхозаветняя реминисценция (огненное вознесение на Небо пророка Илии) сочетается с описанием атмосферы предстоящих 1970-х, «молчаливого будущего в виде танковой колонны». Знаковость жертвы Палаха выражена претенциозным термином «означаемое», при этом симптоматичен (не только для этого текста, а для динамики темы в культурной памяти вообще) переход от экзальтированного впечатления к забвению. Поскольку текст Абалаковой возник гораздо позже, когда уже было известно, какие именно процессы последовали после вторжения, на первый план второй части цитаты выходит именно метафорическое средство исторического транспорта «с погашенными огнями и без опознавательных знаков». Это и намек на упоминаемый в тексте исторический факт – жители Чехословакии снимали таблички с названиями улиц для дезориентации оккупантов, и, одновременно, выражение атмосферы «неосвещенного» исторического периода, в котором многие яркие детали конца 1960-х остались в забытой темноте, ушли на задний план.

21 августа 1968 года Ян Сатуновский[138] напишет стихотворение, содержащее топос, характерный для позиции ряда его современников: обыгрывается совпадение звучаний чешского слова «pozor!» («внимание!») и русского «позор».

Какое крестьянство?!

Какая интеллигенция?!

Какой рабочий класс?!

Еще вчера по-чешски:

– Pozor! Pozor!

Сегодня по-русски…

Когда же я буду жить?!

Мне уже за тридцать!

Я ошибся!

Мне уже под шестьдесят!

(21 августа 1968.)[139]

Во второй строфе призыв быть осторожным сменяется ощущением стыда – Сатуновский использует здесь праславянский корень, значение которого во многих языках отсылает к внимательности и осторожности, в русском языке, однако, – к презрению или стыду. В третьей строфе затрагивается рефлексия временного измерения, длительности собственной жизни, происходит смена перспективы: возраст «за тридцать» преломляется в «под шестьдесят». Происходит негативная инициация. Если инициация знаменует переход индивидуума на новую ступень развития, подъем, то здесь имеет место противоположная тенденция к упадку. Потеря перспективы, надежды или иллюзий – это повторяющийся лейтмотив в репрезентации событий 1968 года.

Наум Коржавин, имевший в отличие от Яна Сатуновского возможность публиковать часть своего творчества до второй половины шестидесятых годов, был впоследствии исключен из литературного процесса за зарубежные публикации и поддержку диссидентов, а в 1974 году был вынужден эмигрировать. В 1968 году он написал стихотворение под названием «Апокалипсис», в котором дается образ современного ему русского общества. Танки в Праге в «Апокалипсисе» сочетаются с фатальным равнодушием и чувством абстрактной вины. Станислав Рассадин еще в начале 1990-х увидел в этом мотиве обоснованно характерный для Коржавина обертон: поэт, «тоскуя, что “никто нас не вызовет на Сенатскую площадь”, что “настоящие женщины не поедут за нами”, страшился как раз исторической бездомности, болел болезнью отщепенства»[140]. Рефлексия оккупации интересна как раз тем, что каждый ее вариант представляет собой уникальное освоение, интегрирующее конкретное впечатление в собственную поэтику. Тем более любопытно, что доминантные образы у разных авторов повторяются.

АПОКАЛИПСИС

Мы испытали все на свете.

Но есть у нас теперь квартиры –

Как в светлый сон, мы входим в них.

А в Праге, в танках, наши дети…

Но нам плевать на ужас мира –

Пьем в «Гастрономах» на троих.

Мы так давно привыкли к аду,

Что нет у нас ни капли грусти –

Нам даже льстит, что мы страшны.

К тому, что стало нам не надо,

Других мы силой не подпустим, –

Мы, отродясь, – оскорблены.

Судьба считает наши вины,

И всем понятно: что-то будет –

Любой бы каялся сейчас…

Но мы – дорвавшиеся свиньи,

Изголодавшиеся люди,

И нам не внятен Божий глас.

(1968)[141]

Мотив позора в примечательно амбивалентном звучании появляется и в воспоминаниях о совместном выступлении Булата Окуджавы и Василия Аксенова в Ростове-на-Дону вскоре после начала оккупации. На вопрос из зала, как гости относятся к «вступлению наших войск в Чехословакию», он ответил, что считает его «преступной ошибкой». В наступившей гробовой тишине раздался выкрик комсомольского функционера: «Позор!» К чему именно он относился, так и осталось неизвестным.

Комический и прежде всего иронический аспект безнадежности, точнее сказать, зависимости чехословацких событий от решений Кремля отображает басня Булата Окуджавы «Песенка про старого гусака», написанная в 1968 году. В ней обыгрывается омофонность слова «гусак» и имени последнего чехословацкого президента Густава Гусака – единомышленника Дубчека (а в 1950-х – политзаключенного), после ввода войск приспособившегося к новой обстановке.

Трудно, однако, с уверенностью утверждать, что омофонность слова гусак/Гусак изначально являлась сознательной и намеренной. Окуджава записал свою песню в сентябре 1968 года по инициативе своего знакомого, собирателя и архивариуса голосов русских писателей Льва Шилова, причем под фортепьянный, а не гитарный аккомпанемент. В это время Гусак, в отличие от Дубчека, был не очень известен в СССР. Лишь спустя несколько месяцев, в апреле 1969-го, когда Гусак возглавил компартию Чехословакии, его имя оказалось на слуху и сходство стало очевидным. Сам Окуджава до поры до времени оставлял вопрос о трактовке своей песенки открытым.

ПЕСЕНКА ПРО СТАРОГО ГУСАКА

Лежать бы гусаку в жаровне на боку,

да, видимо, немного подфартило старику:

не то чтобы хозяин пожалел его всерьез,

а просто он гусятину на завтра перенес.

Но гусак перед строем гусиным

ходит медленным шагом гусиным,

говорит им: «Вы видите сами –

мы с хозяином стали друзьями!»

Старается гусак весь день и так и сяк,

чтоб доказать собравшимся, что друг его – добряк.

Но племя гусака прошло через века

и знает, что жаровня не валяет дурака.

Пусть гусак перед строем гусиным

машет крылышком псевдоорлиным,

но племя гусака прошло через века

и знает, что жаровня не валяет дурака.

(1968)[142]

До 1989 года песня оставалась неизвестной для широкой публики, существовало лишь несколько ее записей[143]. Одну из немногих возможностей сделать и размножить эти записи предоставило исполнение этой песни в передачах радиостанции «Свобода»[144].

Булат Окуджава (слева) и Александр Галич (справа). 1960-е годы

Поэтическая рефлексия Александра Галича вокруг августовских событий 1968 года воплотилась прежде всего в историко-публицистической метафорике «Петербургского романса», написанного им сразу после известия о вторжении. В этой песне, сюжет и коллизии которой выстроены на историческом материале – восстании декабристов в 1825 года, авторские размышления о тупиках и ловушках русской истории внезапно прерываются прямым обращением к слушателям-современникам:

И все так же, не проще,

Век наш пробует нас:

Можешь выйти на площадь,

Смеешь выйти на площадь,

Можешь выйти на площадь,

Смеешь выйти на площадь

В тот назначенный час?!

Песня написана за несколько дней до московской демонстрации на Красной площади и, следовательно, впрямую к ней относиться не может – если, конечно, не объявить стихотворение про тех, кто «вышел на площадь», рассказанное устами лирического героя, который на площадь не вышел, пророческим. Но антиципационный заряд, содержавшийся в этой песне, оказался настолько велик, что после 25 августа у слушателей Галича неизбежно возникали даже не аллюзии, а прямая и очевидная параллель между Сенатской площадью 14 декабря 1825-го и Красной площадью 25 августа 1968-го.

Галич настаивает на невозможности преодолеть историю, актуальные события накладываются на исторические аналоги прошлого и создают безвыходность дурной бесконечности:

Повторяется шепот,

Повторяем следы.

Никого еще опыт

Не спасал от беды!

Крылатым выражением стала строчка «Наши танки на чужой земле» из песни Александра Галича «Бессмертный Кузьмин» (1968) – о вечном стукаче, проходящем через всю российскую историю:

В этом стихотворении шок от вторжения изображен как гром среди ясного неба:

Снова, снова – громом среди праздности,

Комом в горле, пулею в стволе…

побуждает призывать к ответственности:

Но за вранье и за грехи

Тебе держать ответ! –

говорится в метафорическом тексте, полном отсылками к Александру Пушкину (эпиграфом к песне стоит: «Отечество нам Царское Село»), Гражданской и Великой Отечественной войнам («Граждане, Отечество в опасности!»).

Мотив Второй мировой войны воплощается в теме танков как зримом образе иностранной военной оккупации. Эмоциональный заряд этого образа для современников Галича очевиден: ведь в начале 1940-х годов Третий рейх оккупировал и Чехословакию, и обширные территории СССР. («Танки входят в Царское Село!» – это воспоминание о немецкой армии под Ленинградом в сентябре 1941 года.) Кроме того, тема танков, входящих в Прагу («Наши танки на чужой земле»), опирающаяся на память о Второй мировой войне, имплицитно порождала две дополнительные параллели между современностью и историческими событиями. Одна – это параллель между немецкими танками в Праге в марте 1939-го (преамбула ко Второй мировой) и советскими танками там же почти тридцать лет спустя, параллель, вслед за которой в сознании просвещенной части советской аудитории (как и в сознании подавляющего большинства чехов и словаков) вставал образ «нового Протектората». Вторая – это сопоставление советских танков, освобождающих Прагу от нацистов в мае 1945-го, с этими же танками в августе 1968-го, с противоположной нравственной оценкой.

Одновременно Галич подчеркивает архаичные мотивы военно-политического события, восходящие своими корнями к библейским образам. Это, прежде всего, братоубийство (Каин и Авель) –

На брата брат идет войной,

Но шелестит над их виной

Забвенья трын-трава!.. –

но и в более общем плане: тема вины и гибели. Именно моральные и личные категории греха перекрыли, перекодировали тот очевидный факт, что никто из авторов художественных или иных публичных высказываний об оккупации прямо и непосредственно ко вторжению причастен не был. Но вместо политологического анализа нам предлагается поэтическая теодицея. Зло, исходящее из ЦК, опускается на все общество, касается каждого индивида и в конечном итоге становится причиной его смертельного вызова эпохе и литургического признания «mea culpa» из покаянной молитвы Confiteor:

Тогда опейся допьяна

Похлебкою вранья!

И пусть опять – моя вина,

Моя вина, моя война, –

И смерть опять моя!

В 1969 году Галич пишет стихотворение, название которого – «21 августа», с указанием места написания: Болшево[145]. Это постисторические стихи в том смысле, что первая строка сразу обозначает поворот к индивидуальному уединению: «Благословенность одиночества!», строфа заканчивается декларацией некой пространственной, а то и более принципиальной беспредметности существования, или – как говорится в начале второй строфы – «бесприютности»: «Одна сплошная невесомость!» Лирическая рефлексия приводит к финальной строфе, которая, с одной стороны, продолжает логику этой рефлексии, даже радикализируя ее мотивом дружбы или любви. Но, с другой стороны, именно в этой строфе становится очевидным, что от окружающей лирического субъекта историчности нельзя скрыться, ее нельзя выключить, игнорировать. Конец стихотворения возвращает нас к его заголовку – к дате 21 августа:

И в этот день всеобщей низости,

Вранья и жалких междометий,

Прекрасно мне, что Вы поблизости –

За пять шагов, за пять столетий!

Тему «двух встреч» (1945-го и 1968-го) развивает в своем стихотворении об августе 1968 года и Александр Твардовский.

Что делать нам с тобой, моя присяга,

Где взять слова, чтоб рассказать о том,

Как в сорок пятом нас встречала Прага

И как встречает в шестьдесят восьмом.

Из фотоальбома Йозефа Коуделки «Вторжение 1968»

Твардовский параллельно своей официальной жизни вел так называемые рабочие тетради, своего рода профессиональный дневник, который был опубликован только после 2000 года. В записях лета 1968 года описываются изменения на высоких постах в аппарате советской культуры и предстоящая встреча с Брежневым. Твардовского тем не менее вывела из равновесия встреча с чехословацким редактором журнала «Ева» Мартой Мацковой, рассказавшей о восхищенном отношении чехословаков к Дубчеку (запись от 16 августа). Со ссылкой на риторику психограмм можно сказать: вмешательство защитных операций препятствует наблюдению и анализу полученных данных, исключая таким образом возможность использовать собственный опыт.

Реакция Твардовского разрывается между дистанцированным наблюдением за всей ситуацией и личными эмоциями. С одной стороны, он ведет себя сдержанно и пишет, что не хотел бы быть как таксист, о реакции которого рассказывала Мацкова. Таксист считал чехов молодцами и сомневался насчет советских вождей («А у нас…»). И все же, с другой стороны, Твардовский пишет, что он внутренне содрогнулся и с трудом удержался от слез. Такая сильная внешняя реакция объясняется табуированием в партийной среде несанкционированной поддержки свободомыслия. Но сразу после этой записи он подробно описывает главную тему дня – координацию совместных с Александром Солженицыным действий по отношению к ЦК КПСС, где как раз решался вопрос, что из солженицынских произведений можно разрешить к публикации, а что – ни в коем случае.

В конце августа Твардовский кратко упоминает «десять страшных дней» и добавляет с пафосом отчаяния, что все написано и без него. В дневнике он описывает свои утренние занятия на даче: слушает радио, плачет, курит или потягивает чай. Позднее он отказывается подписать письмо чехословацким писателям с поддержкой оккупации. В начале сентября Твардовский «постоянно думает о Чехословакии», но упоминания о ней в рабочих тетрадях становятся все реже. 11 сентября он еще рассуждает об опубликованном на Западе «письме 88 московских литераторов», якобы просивших прощения у своих чехословацких коллег (об этом письме речь пойдет ниже). Что же касается опубликованного в «Литературной газете» письма противоположной направленности – письма советских деятелей культуры в поддержку оккупации, то Твардовский отказался подписать это письмо, поскольку оно, по его мнению, «недостойно чести и совести советского писателя»[146].

Несколькими днями позже в дневнике появляется еще один мотив, типичный для того времени, – в формулировке Александра Солженицына, рассказавшего Твардовскому о своем страхе стать жертвой нападения. Когда Твардовский начинает его утешать, прозаик возражает ему на это распространенным опасением: «После Чехословакии возможно все что угодно».

Сам Солженицын в мемуарах «Бодался теленок с дубом» (1975) описывает, как он собирался протестовать против оккупации: «Сердце хотело одного – написать коротко, видоизменить Герцена: стыдно быть советским!»[147] Петицию должны были подписать знаменитости – академик Капица, Дмитрий Шостакович или Андрей Сахаров. Но в итоге Солженицын от своего замысла отказался и на своей даче, рядом с которой за несколько дней до 21 августа проезжали колонны танков, продолжал работать над последней, седьмой, редакцией романа «В круге первом». В своих мемуарах Солженицын многословно описывает и объясняет, почему он никак публично не отреагировал на происходящее, не забывая при этом подчеркнуть собственную значимость и выдвигая подозрения относительно потенциальных подписантов, которые, как он полагает, отказались бы поставить подпись под его обращением. А собственным единоличным выкриком он мог бы навредить своему отечеству, потому что тогда его заставили бы замолчать и он не смог бы осуществить свой «главный выкрик». В итоге Солженицын не стал ничего «выкрикивать» по поводу Чехословакии. Зато в мемуарах он ретроспективно присвоил себе Пражскую весну, заметив, что чувствовал особенную личную ответственность за Чехословакию, поскольку процесс возрождения начался Съездом писателей, на котором драматург Павел Когоут зачитал его, Солженицына, письмо[148].

Александр Солженицын. Середина 1960-х годов

Слева направо: Иосиф Богораз (отец Л.И. Богораз), Елена Боннер, Виктор Некрасов, Лев Копелев

(Архив Центра изучения Восточной Европы Бременского университета)

Друг Солженицына, бывший узник сталинских лагерей литературовед Лев Копелев, увидел в оккупации и позитивную сторону – моральную победу побежденных. 21 октября 1968 года Копелев написал открытое письмо Милану Кундере[149], в котором поздравлял его с 50-й годовщиной чешской государственности и признавался в своей любви к чешской литературе – Карелу Чапеку, Ярославу Гашеку, Владиславу Ванчуре и Витезславу Незвалу. Он писал, что не только читал этих авторов, но и переводил их, так же как и некоторые главы из кундеровского «Искусства романа». Копелев уверял Кундеру, а через него и «весь чехословацкий народ» в своих самых благородных чувствах и выражал надежду, что вопреки трагическим событиям «братство» удастся сохранить. Он вспомнил демонстрацию на Красной площади, чешскую тему в творчестве Марины Цветаевой и Бертольта Брехта, который после своей эмиграции из Германии в 1933-м жил в Праге, был вовлечен в культурную и политическую жизнь Чехословакии и имел связи с чехословацким сопротивлением 1939 – 1945 годов (Копелев Брехтом занимался как германист). С точки зрения автора письма, Пражская весна стала воплощением мечты Яна Гуса, Карла Маркса и Владимира Ильича Ленина, а имена Дубчека, Сво´боды, Смрковского и Черника[150] останутся в одном ряду с именами святого Вацлава, Яна Амоса Коменского, Томаша Гаррига Масарика, Ярослава Гашека и Юлиуса Фучика. Эта дикая смесь героических фигур и торжественно-риторический тон письма как бы возвращали к иллюзиям, сопровождавшим весь «период реформ» вплоть до начала оккупации – о братстве русского и чехословацкого народов, о «социализме с человеческим лицом» как реализации ленинских идеалов и о светлом будущем в духе прогрессивных традиций. Письмо Копелева к переводчице, литературоведу и дочери лидера австрийских коммунистов Элизабет Маркштайнот 20 октября дает возможность рассмотреть амбивалентность его мыслей, спрятанных за фасадом «официального» письма. Он пишет, что охватывающие его приступы стыда, горя и отчаяния сменяет ощущение триумфа, пусть пока только морального: силы демократического и гуманистического социализма одержали нравственную победу[151].

Однако большинство интеллектуалов отнеслось к августовским событиям гораздо более скептически. Литературовед Павел Семенович Рейфман[152], преподававший русскую литературу XIX века в Тартуском университете, в своих двухтомных мемуарах под названием «Из истории русской, советской и постсоветской цензуры» подробно описывает хронологию Пражской весны и в своей оценке русского вторжения приходит к двум выводам: 1) В результате вторжения произошел окончательный разрыв между советской «либеральной интеллигенцией» и политической элитой и отпали любые возможности компромиссного решения, казавшегося реальным в первые годы брежневского правления; 2) дружественный народ начал в течение одного дня ненавидеть русских. Рейфман приводит как анекдот случай с его знакомым, чешским геологом и членом коммунистической партии, который учился в Ленинграде, а впоследствии бывал в служебных командировках в Африке. Когда местные дети однажды спросили его, бывают ли и у него на родине обезьяны, то тот ответил «Да, целых 800 тысяч», намекая на количество оставшихся в Чехословакии советских солдат[153]. (На самом деле по оценке историков, советских военных там было приблизительно вдвое меньше.)

Павел Рейфман подчеркивает в своих воспоминаниях солидарность с чехами, проявленную эстонцами (а также многими русскими, живущими в Эстонии) по поводу вторжения[154]. Ряд протестов был запротоколирован в связи с сентябрьскими студенческими днями в Тарту, когда студенты несли плакаты с лозунгами против «туристов-танкистов»[155].

О взаимосвязи между оккупациями территорий, уже входивших в состав Советского союза, так и за его пределами говорил и литературовед, а позднее архивариус советского диссидентского движения и русской эмиграции Габриэль Суперфин[156], чьи высказывания в дискуссиях на эту тему летом 1968 года можно найти в подробных отчетах сотрудника КГБ, которые находятся в архиве государственной безопасности и были рассекречены в постсоветской период[157].

Павел Семенович Рейфман

(Архив Ирины Рейфман)

Историк литературы Ксения Андреевна Кумпан[158] также относилась к поколению студентов, учившихся на кафедре русской литературы в Тарту на рубеже 1960 – 1970 годов. Ее воспоминания говорят о том, что «чехословацкие события» много обсуждались в кругу друзей и к ним относились как «трагедии» (насколько это было характерно для студенческих кругов в других университетах, можно лишь строить догадки)[159].

В личном архиве известного семиотика и литературоведа Юрия Михайловича Лотмана, лидера московско-тартуской семиотической школы, и его жены, историка литературы Зары Григорьевны Минц[160], можно найти описание стихотворения неизвестного автора, датированное 25.08.1968, которое обыгрывает прозрачность грани между славой и позором России:

(…)

позором, славою России

истории дурные сны

Вацлавская площадь, танки, солдаты, русский позор, эти отличительные черты определяют смысл стихотворения[161], в котором ход истории заменяют двигатели (танков). «Моторизированная» история, подгоняемая ревом танков и уже ничего хорошего не обещающая в будущем, заканчивается и переходит в безвременье и безнадежность. Смысл приобретают только символические жесты, не имеющие большого социального значения, но дающие человеку возможность сохранить свое человеческое достоинство. К примеру, Зара Григорьевна Минц написала посвящение к своему исследованию поэтики Александра Блока (вышедшему в Тарту в 1969 году) на чешском языке: «Mým drahým přátelům» («Моим дорогим друзьям»).

Сразу и с большим пафосом отреагировал на оккупацию Евгений Евтушенко. В мемуарах, опубликованных уже в постсоветское время, он написал о своей реакции на оккупацию: «Наши танки, входящие в Прагу, словно захрустели гусеницами по моему позвоночнику, и, потеряв от стыда и позора инстинкт самосохранения, я написал телеграмму Брежневу с протестом против советских танков»[162].

Текст телеграммы цитировали западные радиостанции и печатные издания, а шеф КГБ Андропов в докладной записке в ЦК КПСС упомянул политически безответственное поведение поэта. Прозаик Василий Аксенов, находившийся тогда вместе с Евтушенко в Коктебеле и публично на ввод войск никак не откликнувшийся, так вспоминает о телеграмме Евтушенко и своей на нее реакции:

Евгений Евтушенко. 1960-е годы

Вторжение в Прагу случилось после моего дня рождения, другого, не того веселого. Надо сказать, в то мрачное утро настроение было особое. Три дня не прерываясь шел проливной дождь, размывая сортиры и заливая весь Коктебель нечистотами. Все плыло куда-то, в воздухе была какая-то гадость. Мы с Евтушенко стали шляться и напиваться. Настроение было паршивое. Евтушенко пошел давать телеграмму протеста Брежневу. Телеграфистки перепугались – но он отослал телеграмму, такую уважительную: «Дорогой Леонид Ильич, я считаю это большой ошибкой, это не пойдет на пользу делу социализма…» А я был в совершенно оголтелом состоянии и орал: «Что ты этим гадам телеграммы шлешь!? Их надо за ноги и на столбы подвесить!» Причем – не тихо, а громогласно, специально![163]

После этой телеграммы отменили запланированное выступление Евтушенко по телевидению и запретили ему играть главную роль в фильме Эльдара Рязанова «Сирано де Бержерак». Однако его карьере в целом не нанесла серьезного урона ни телеграмма, ни его стихи об оккупации, ходившие в самиздате:

Танки идут по Праге

в закатной крови рассвета.

Танки идут по правде,

которая не газета.

Уже весной 1969 года он получил очередную правительственную награду – орден «Знак Почета» и в благодарность послал стихи, посвященные героизму советских воинов в сражениях с Китаем за остров Даманский, лично главному партийному идеологу Суслову[164].

Не используя различных защитных маневров, протестовали историк литературы и издатель произведений Даниила Хармса Владимир Глоцер[165] или легендарный математик Израиль Моисеевич Гельфанд. В самиздате получил хождение анонимный памфлет под названием «Логика танков»[166]; как теперь известно, его автором был социолог и участник диссидентского движения Леонид Седов. К сожалению, ни он, ни я не располагаем текстом этого памфлета, и в доступных архивах его не удалось обнаружить. Седов работал в Институте социологии Академии наук СССР под руководством Юрия Левады, у которого был доступ к закрытым фондам Ленинской библиотеки, где хранились переводы материалов о развитии ситуации в Чехословакии, недоступные обычному посетителю. В своем памфлете Седов сравнивал ввод советских войск с фашистской оккупацией.

Леонид Седов

(Из личного архива Л.А. Седова)

Особый сюжет – с упомянутым выше «коллективным протестом 88 московских литераторов» от 23 августа, в котором авторы просили у чешских коллег прощения от имени всей России. Текст этого протеста был опубликован в газете «The Times»[167], о нем сообщали заграничные радиостанции. Однако имена подписавших не упоминались ни в газетной публикации, ни в дальнейших сообщениях, и уже во время возникновения документа появилось подозрение, что за ним стоит один человек, поэт Григорий Поженян, человек, склонный ко всяческим мистификациям. Число 88 символизирует в азбуке Морзе поцелуй, Поженян это знал, так как во время Второй мировой войны служил в Черноморском флоте.

В четверостишии Поженяна, которое в своих мемуарах цитирует его друг, актер и режиссер Сергей Юрский, содержится следующий художественный образ происходящего:

И ударили вдруг холода

В середине зеленого лета.

Никому не понравилось это,

Но никто ничего не сказал[168].

От советских граждан требовалось ритуальное одобрение оккупации. Поэтому отказ поставить свою подпись под соответствующей петицией – так поступили, например, Константин Симонов, уже упоминавшийся Александр Твардовский, композитор и муж Майи Плисецкой, Родион Щедрин[169] – или не проголосовать за одобрение «братской помощи» на собрании был выражением пассивного сопротивления. В сентябре 1968 года Корней Чуковский упоминает в своем дневнике, как к нему приходила студентка, которая на вопрос, с кем она общается в институте, ответила, что всех талантливых студентов и ее друзей исключили, поскольку они отказались подписать петицию о поддержке братской помощи чехословацкому народу[170]. Людмила Улицкая вспоминает, как перед голосованием молча ушла из зала, где проводилось собрание сотрудников института, в котором она тогда работала, что предопределило в дальнейшем ее увольнение.

Аналогичные проявления критической позиции, состоящие в молчании или в отсутствии на мероприятиях, одобряющих оккупацию, были предметом анализа в сохранившихся документах КГБ, описывающих ситуацию в других советских республиках – например, на Украине:

В Комитете госбезопасности при Совете Министров УССР поступают сообщения об отдельных отрицательных явлениях в писательском коллективе Украины…

В августе 1968 года писатели Л. Новиченко, Д. Павлычко и В. Коротич, несмотря на предложение партийного комитета СПУ, по разным причинам уклонились от выступлений на митинге, проведенном в связи с вводом союзных войск в Чехословакию. Не явились на митинг заранее оповещенные об обязательном участии члены правления И. Драч и Е. Гуцало.

Аналогичную позицию в тот период заняли также О. Гончар, М. Стельмах и А. Малышко, избегавшие выступления в печати с оценкой чехословацких событий. Отдельные литераторы (М. Стельмах, И. Цюпа, П. Автомонов) осуждали ввод союзных войск в ЧССР[171].

Еще одной формой пассивного сопротивления была приостановка профессиональных и личных контактов между гражданами СССР и ЧССР, возникших и развивавшихся до начала оккупации – как правило, при отсутствии объективных препятствий. Этот отказ от контактов содействовал ухудшению взаимоотношений в неформальной среде. Так поступили, например, киновед и специалист по творчеству Эйзенштейна Наум Клейман, поэт Геннадий Айги, театровед Георгий Коваленко, Олег Табаков, игравший в 1968 году Хлестакова в пражской постановке «Ревизора», или музыкальный критик Артемий Троицкий.

Парализующий эффект оказала новая обстановка и в научной области. Это касалось, например, связей Юрия Лотмана с несколькими его чешскими коллегами. Три других примера выходят за рамки этой статьи, поскольку речь идет о трех русских филологах, которые, каждый по-своему, были тесно связаны с Чехословкией и которые в конце 1960-х уже давно жили за границей. Реакция же на пражские события 1968 года русских эмигрантов – другая тема, нуждающаяся в отдельном исследовании. Но их стоит упомянуть в качестве отсылки к этой проблематике, поскольку они касаются фигур в чехословацких гуманитарных кругах хорошо известных и влиятельных, причем во всех трех случаях после оккупации их сотрудничество с чешскими и словацкими коллегами завершилось.

Александр Исаченко (1910 – 1978), лингвист, родившийся в Австрии в семье эмигрантов из Советской России, в 1960-х годах жил и работал в Праге. Вторжение застало его в зарубежной поездке; шок был настолько силен, что Исаченко не вернулся в Чехословакию и остался в США, а позже переехал в Австрию.

Роман Якобсон (1896 – 1982), один из основоположников Пражского лингвистического кружка, в течение почти двадцати лет, с 1920-го по 1939-й, жил в Чехословакии. Весной 1939 года, после вступления в страну немецких войск, бежал в Норвегию, а затем в США. В августе 1968-го, после почти 30-летнего перерыва, он вновь приехал в Прагу и принял участие в VI Международном съезде славистов. Но сразу после 21 августа Якобсон прервал свой визит и спешно уехал в Вену. Он все же посетил Чехословакию еще раз, год спустя; это была его последняя поездка в страну, где прошла его молодость и где началась его блистательная научная карьера. Больше он никогда сюда не приезжал.

Другой эмигрант, также участник съезда славистов, Дмитро Чижевский (1894 – 1977), который, как и Якобсон, в 1920-х жил в Праге, так суммировал в письме Г.В. Флоровскому свои впечатления как от съезда, так и от советского вторжения, произошедшего через неделю после его закрытия: «Конгресс необычайно слаб (главные доклады по 10 минут!) и господствующие русские – невозможны (они уже предвидели, вероятно, предстоящую оккупацию, которая грозит перейти в аннексию). С чехами были и раньше и сейчас укрепились научные связи. И сейчас еще приглашают меня приехать читать лекции и писать статьи в их журналах и сборниках. Боюсь, что это утопия и сотрудничество при существующих условиях невозможно»[172].

* * *

Не столько смена чехословацкого режима в конце 1960-х – начале 1970-х в результате оккупации, сколько сам факт масштабного военного вторжения в страну, которая воспринималась советскими людьми как дружественная, вызвал сильную эмоциональную реакцию. В среде людей, активно участвующих в культурной жизни, немногие темы обладали зарядом достаточным, чтобы создать воображаемое сообщество, в котором, скажем, Ян Сатуновский и Александр Твардовский оказались бы единомышленниками, близкими даже по стилистике своих формулировок.

Тем не менее в перспективе постсоветской эпохи, когда разные формы коллективной рефлексии и артикуляции общественной памяти освободились от прежних запретов и табу, становится очевидным, что отношение к оккупации Чехословакии осталось на уровне индивидуальной памяти, личной жизни или в рамках узкого круга друзей, родственников, коллег. Никто, насколько мне известно, не попытался вывести этот интенсивный опыт – воспринимаемый многими как смена общественных настроений – на уровень исторической и политической рефлексии. Это связано, кроме всего прочего, с тем, что взрыв интереса и общественных эмоций длился недолго и был почти во всех случаях успешно подавлен как преследованием со стороны властей, так и просто забвением и равнодушием.

В дальнейшем даже в кругах участников неофициальной культуры, за редкими, малозначимыми исключениями, не состоялась элементарная рецепция неподцензурных культурных (в широком смысле слова) процессов в Чехословакии, начиная, скажем, с осени 1969 года, когда, собственно, и начались самые ощутимые изменения. Наступила эпоха дефицита или бедности межличностных отношений, утерянных либо так и не возникших. Преобладало погружение в мир личных переживаний и фантазий – культурный аутизм, на фоне которого русско-чешские взаимоотношения на неформальном уровне, по большому счету, не были установлены.

В первой половине 1970-х годов, после мощной волны эмиграции и закрытия многочисленных журналов и других институций, формируется целая система чехословацкого самиздата с пестрым конгломератом теневых неформальных структур, сформированных по образцу издательств, развивается нелегальная концертная деятельность и субкультура андерграунда – сообщества, игнорирующего как государственный истеблишмент, так и диссидентов из числа так называемых коммунистов-реформаторов. Пик деятельности этих разнообразных сообществ предшествовал выходу манифеста Хартия-77 и сопровождался арестами, до некоторой степени стимулировавшими возникновение манифеста. В 1980-х последовала новая волна альтернативной культурной активности, со своими выставками, периодикой, подпольными издательствами, со своими компромиссами с органами цензуры, особенно во второй половине десятилетия.

В России всем этим практически никто не интересовался, за редкими исключениями – например, в кругах правозащитников было известно о существовании Хартии-77. Не переводились даже наиболее признанные авторы, произведения которых выходили во многих странах, – Вацлав Гавел, Иван Клима[173], Людвик Вацулик[174], Ян Паточка[175]. При этом связи граждан СССР и ЧССР были относительно свободными, и говорить о железном занавесе было бы в этом случае некорректно. Конечно, были инакомыслящие, не имевшие возможности получить заграничный паспорт и даже вести переписку без присмотра со стороны КГБ или СТБ (органы чехословацкой государственной безопасности). Но таких было немного.

Некоторое общение имело место за границей – например, вокруг парижской редакции журнала «Континент», издаваемого с 1974 года Владимиром Максимовым в Париже; о некоторых событиях, касающихся Чехословакии, регулярно печатал сообщения парижский еженедельник «Русская мысль». В обоих изданиях рецензии на чешские произведения, отрывки отдельных текстов и актуальная информация появлялись благодаря Наталье Горбаневской, владевшей чешским языком и интересовавшейся тем, что происходит в стране, оказавшейся после августа 1968-го так тесно связанной с ее биографией; но «тамиздат», равно как и коммуникация в эмигрантской среде, – это отдельная тема.

Чехословацкая общественность, со своей стороны, почти полностью игнорировала все, что происходило за политическим и бытовым фасадом советской культуры. В чехословацком самиздате было очень мало переводов с русского, причем эти переводы практически всегда возникали не на основе прямых контактов с русской литературной средой, а в силу известности конкретных авторов и произведений, уже переведенных на европейские языки. Так, даже «Бодался теленок с дубом» Солженицына курсировал в чешском самиздате в переводе с немецкого, хотя в жизни неофициальной культуры принимало участие много профессиональных переводчиков, часть из которых были в 1960-х лично знакомы с Солженицыным. Тексты таких авторов, как Александр Зиновьев, Надежда Мандельштам, Анатолий Марченко или Евгения Гинзбург, переводились с большим опозданием и через посредничество западной рецепции, политически менее программная русская беллетристика осталась в Чехословакии неизвестной.

Если попытаться вкратце подвести итоги восприятия оккупации Чехословакии в кругах русской интеллигенции и коллапса неформальных культурных связей в следующем двадцатилетии, то вероятное объяснение содержит психотерапевтическое явление ролевого перехода. Ролевой переход возникает в ситуации, к которой человек должен адаптироваться. В новых обстоятельствах индивид осваивает новую роль – именно это и пришлось совершить практически всем, кто в августе 1968-го был, пользуясь выражением Лазаря Флейшмана, оглушен и подавлен[176]. Те же, кто так или иначе противостоял адаптации, также не пытались наладить, развивать и поддерживать культурные связи со своими чешскими или русскими коллегами.

Леонид Шинкарев

Брожение глубинки

О некоторых психологических моментах восприятия событий 1968 года на периферии России[177]

Леонид Иосифович Шинкарев (1930) – журналист, в 1960-х работал собственным корреспондентом «Известий» по Восточной Сибири. В 1964-м сопровождал знаменитых чехословацких путешественников И. Ганзелку и М. Зикмунда[178] в их поездках по Иркутской области и Красноярскому краю. Завязавшаяся во время этих поездок дружба продолжилась и в дальнейшем: Шинкарев неоднократно бывал в Чехословакии, гостил у Ганзелки и Зикмунда, много лет переписывался с ними. Осенью 1968 года, при подготовке в ЦК КПСС постановления «О политической ответственности журналистов», статьи Шинкарева, в которых упоминались Ганзелка и Зикмунд, рассматривались в справке к постановлению как один из примеров допущенных им «грубых политических ошибок». Автора перестали публиковать. Только вмешательство главного редактора «Известий» Л.Н. Толкунова помогло журналисту избежать серьезных последствий и вернуло его имя на страницы газеты. В мае 1972-го Шинкарев сумел нелегально въехать из Венгрии в ЧССР, чтобы повидаться с Ганзелкой, находившимся в опале и под наблюдением. Автор книги «Я это все почти забыл… Опыт психологических очерков событий в Чехословакии в 1968 году» (М.: Собрание, 2008) – журналистского исследования обстоятельств вторжения, реакции на него в различных кругах советского общества и сегодняшних взглядов на события 1968 года людей, причастных к этим событиям.

Даже сорок с лишним лет после событий 1968 года мы лучше знаем об отношении к ним в странах Запада, нежели о том, какой на самом деле была реакция на них в самом СССР, тем паче в глубинной России. Все меньше остается современников, которым есть что вспомнить, немного и охотников собирать свидетельства. Для современного поколения понятие Пражская весна звучит все отстраненнее, слишком далеко от наших дней, уже почти как «Ледовое побоище» или «Полтавская битва». А между тем эти события так или иначе повлияли на мировосприятие отцов и дедов, в том числе доживших до наших дней.

Редкие публикации, не исключая научных, создают впечатление, будто лишь небольшой сегмент советского общества, по преимуществу столичная интеллигенция, поколение «шестидесятников», главным образом – правозащитное движение, публично осуждал подавление чехословацких реформ и за это подвергался репрессиям со стороны тоталитарного режима, остальная же часть 360-миллионного населения, за очень небольшим исключением, хотя и не приветствовала вторжение, но безмолвствовала, как в годуновские времена.

Это верно только отчасти.

Трудно было бы ожидать от российской глубинки, традиционно сонной, массовых проявлений несогласия или протестных выступлений. Они не очень-то были заметны на всем советском пространстве, еще далеком от предощущения распада страны и краха системы, тем не менее в восприятии пражских событий на периферии, в частности в Сибири, очевидны свои особенности. Генетическая память аборигенного и старожильческого населения Урала, Сибири, Крайнего Севера, других российских окраин не располагала распахивать душу. В глухомани, как и в больших городах, тоже помнили пережитый предками опыт массовых репрессий, и, если причины многих бед люди провинции не вполне понимали, интуицией загнанного зверя они все же угадывали опасность. Историческая память завоевания и колонизации Сибири укрепляла природную сдержанность.

И если в Праге молодые солдаты, в том числе из российской глубинки, сидя на броне танков, избегали разговоров с чешскими сверстниками или отвечали односложно, словами вбитых в голову политбесед, то это объяснялось не системой зомбирования новобранцев, не только этим, но еще шоком молодых сибиряков, их сверстников с других окраин от встречи с незнакомой цивилизацией. Большинство солдат и младших офицеров впервые оказались в чужой стране. И не в замкнутом пространстве отгороженных от мира советских военных городков, как это было в Венгрии, Польше, Восточной Германии, а на улицах и площадях посреди Европы, лицом к лицу с незнакомым народом, с новой для пришедшей армии культурой общения.

Судить о психологии молодых солдат, особенно выходцев из сибирских местностей автор осмеливается по единственной причине: во времена, о которых речь, он наблюдал сибиряков призывного возраста, еще не остриженных, в их семьях в небольших городках и поселках. Работая в те годы собственным корреспондентом «Известий» по Восточной Сибири, автор видел, как поднимаются энергетические и промышленные гиганты (Братск, Усть-Илим, Красноярск и т. д.), а в 30 – 40 километрах люди продолжали жить при керосиновых лампах, не читая газет, не слыша радио.

В низовьях Лены я заночевал у 57-летнего эвенка, который нигде, кроме тундры, не бывал. Попав однажды в районный центр, он увидел человека с блестящими пуговицами и золотыми плечами. «Ты кто?» – спросил. «Я майор!» – услышал в ответ. Старику это так понравилось, что он всем стал представляться майором и скоро вся тундра только так его и называла. «Майор» жил один, сына недавно проводил в армию. Я ночевал у него в тордохе[179], покрытом оленьими шкурами, а утром спросил: «Скажи, майор, ты счастливый человек?» «Да, – кивнул, – я счастливый человек». – «А в чем твое счастье?» Он удивился вопросу. «Разве не видишь? Тордох у меня есть? Есть. Олени есть? Есть. Мясо есть? Есть. А что еще человеку нужно?!» Майор не лукавил. Это другие чувствуют себя несчастными, потому что порог их потребностей постоянно выше их возможностей свои запросы удовлетворять. А у старика душевное равновесие.

Можно представить, что мог испытывать сын нашего «майора», выросший в той тундре, в северной школе-интернате, когда солдатом армии, вступившей в Прагу, оказался на Вацлавской площади, в гуще студентов Карлова университета, других своих чехословацких сверстников. Даже прикажи ему политработники участвовать в дискуссиях, какой он мог поддерживать разговор?

Понятно, я намеренно примитивизирую и огрубляю ситуацию, но не с мыслью бросить тень на вошедших в Чехословакию советских солдат, в большинстве верных присяге и грамотных, а с целью подчеркнуть моменты, способные в какой-то мере объяснить, почему наша армия, скажем аккуратнее – отдельные воинские части, даже еще осторожнее – иные солдаты при непосредственных контактах с чешским и словацким населением, при попытках, самых благожелательных, их разговорить, давали Европе повод для недоумений и насмешек.

О молчании солдат, сидевших на броне

Знакомство с российской глубинкой, неизбежно субъективное, для обобщений бесспорно уязвимое, может быть подкреплено беспристрастными свидетельствами. В РГАСПИ (Российском государственном архиве социально-политической истории) хранится стенограмма пленума Иркутского обкома КПСС от 20 и 21 августа 1968 года. Автор этих заметок присутствовал на том собрании, проходившем в дни ввода войск в Чехословакию. Не доверяя собственным поспешным записям, я обратился к архивным материалам. Сохранилось выступление секретаря обкома партии С.А. Меркурьева. В области – цитирую по стенограмме[180] – «11 человек были не призваны в армию в связи с их совершенной безграмотностью. У нас еще оказывается, что призывной возраст не имеет элементарного 7-летнего образования»[181].

Полагаю, это одна из причин, почему советских солдат, многих из них, на пражских улицах охватывала немота.

В резолюции того же пленума вынужденное признание: «Часть юношей не рассматривает службу в армии как свой священный гражданский долг, неохотно поступает в военные училища, в работе с допризывниками имеются серьезные пороки в общем образовании, физической подготовке, в овладении техническими знаниями и навыками»[182].

Знакомясь с материалами таких «закрытых» собраний в городах Сибири и Дальнего Востока, можно утверждать, что иркутские новобранцы были не самыми в этом смысле уязвимыми.

Но не это главное.

У вошедших войск не было выстраданных, осознанных стимулов, какие были у старшего поколения, освобождавшего Европу в 1945 году. Тогда «враги сожгли родную хату». И общая объединяющая ярость – «Вставай, страна огромная, вставай на смертный бой». А что ужасного, возбуждающего ненависть к врагу, сделали чехи и словаки сибирскому призывнику и его родне? За что он должен был готов умереть? За перестановки в чехословацком руководстве? За изгнание с постов Цисаржа[183], Кригеля[184], Пеликана[185]? За возвращение цензуры в пражские газеты и на радио? За запрет студенческих демонстраций? Для всеобщей народной ярости и победной священной войны – маловато…

«А если все не так?»

Население российской глубинки, особенно за Уралом, в некотором смысле особое. Это потомки крестьян-переселенцев, сумевших раскорчевать тайгу, завести хозяйство, жить в ладу с соседями. Беглых арестантов и каторжников здесь называли несчастными, редко их выдавали властям, а у себя в сенях прорубали окошки и на ночь выставляли хлеб и молоко, чтобы бродягам хватало сил брести дальше. В памяти старожильческого населения оставалось доброе отношение также к сосланным в те края шведам, полякам, прибалтам. История заселения и колонизации восточных районов сформировала у местного населения черты естественного интернационализма, хотя лексика местных жителей таких слов не знала.

Уважение было и к чехам.

Одним из самых успешных иркутских губернаторов в ХVIII веке был Франц Кличка, основатель первой в городе публичной библиотеки и исторического музея. В годы Гражданской войны по обе стороны Транссибирской железной дороги видели и «белых чехов», и «красных чехов». Иркутские старики встречались с заместителем начальника Политотдела 5-й Красной армии Ярославом Гашеком. Будущий писатель редактировал газету «Ур» («Заря»), первую газету на монгольском и бурятском языках.

Как потомки сибирских старожилов реагировали на события в 1968 года? Следует оговориться, что разговор об этом был бы убедительнее, подкрепляй автор свои впечатления социологическими исследованиями, в том числе репрезентативными массовыми опросами. Но по горячим следам такие работы в то время не проводились. Автор может опираться только на собственные наблюдения, не всегда, возможно, поддающиеся обобщениям.

На станции Зима (250 километров к северо-западу от Иркутска) жил шофер Андрей Иванович Дубинин, родной дядька Евгения Евтушенко. В годы войны будущий поэт рос в его бревенчатом домике. Мать Андрея Ивановича буфетчица Ядвига (бабушка Евтушенко по линии отца) в годы Гражданской войны работала на железной дороге и была связной между чехословацкими легионерами и сибирскими партизанами. Весной 1964 года у Дубининых ночевали чешские путешественники Иржи Ганзелка и Мирослав Зикмунд. Извиняясь за неудобства, путников уложили на дощатом полу, укрыли одним стеганым одеялом. Но спать почти не пришлось. Хозяева и гости проговорили до петухов, с полуслова понимая друг друга. Потом путешественники признаются, что это была одна из самых счастливых ночей в их жизни. А четыре года спустя, когда в Прагу войдут советские танки, Андрей Иванович Дубинин долго не будет выходить за ворота. Потом соседи услышат от него: «Стыд-то какой перед людьми…»[186]

Не стану утверждать, что то же самое могло бы или готово было повторить большинство населения; у провинции не было альтернативных официальным источников информации, она не знала кухни политических новостей, и это тоже одна из причин, почему периферия бывала к международным событиям индифферентнее столиц. Ощущение сибиряка Дубинина со станции Зима – чувство стыда – показательно тем не менее для лучшей, как теперь говорят, продвинутой части периферии. Точно так же как демонстрация на Красной площади 25 августа 1968 года, пусть длившаяся пару минут, указывала на потенциальную нравственность общества, которому выпали безнравственные времена.

В дни ввода войск в Чехословакию Евгений Евтушенко написал «Танки идут по Праге…». В стихах будет не только горечь современника, но и боль сибирского мальчишки, который вырос в семье Дубининых, в атмосфере их мировосприятия и потому чувствовал, знал, понимал больше того, что удавалось выразить в словах.

Чешские путешественники в Сибири

Попутно замечу, что Иржи Ганзелка и Мирослав Зикмунд были единственными за всю историю СССР иностранными журналистами и писателями, которым удалось побывать в самых отдаленных и труднодоступных российских окраинах, куда редко добирались корреспонденты даже московских газет. Для многих тысяч жителей Дальнего Востока, Сибири, Крайнего Севера эти двое были первыми, а часто единственными «живыми» чехами, с которыми они встречались, читали их книги, принимали у себя, которых с симпатией и, без преувеличения, с величайшим доверием слушали. И чувства расположения к ним переносили на Чехословакию и ее народ. Для сближения и взаимного человеческого тяготения наших народов они оба, я думаю, сделали больше, чем все современные им политики, вместе взятые.

И когда советская пресса обрушилась на деятелей Пражской весны, в том числе на этих двух романтиков, тогда влюбленных в Страну Советов, в ее народ, когда в советской прессе их стали называть антисоветчиками и контрреволюционерами, многие жители советских окраин, встречавшиеся с путешественниками, до той поры безоглядно верившие официальной информации, в 1968 году впервые в ее надежности усомнились.

В РГАНИ (Российский государственный архив новейшей истории) хранится сводка писем «враждебного характера», полученных «Литературной газетой» в октябре-ноябре 1968 года и направленных главным редактором А. Чаковским для ознакомления в ЦК КПСС. Одно из них разоблачало разнузданную газетную публикацию за подписью «Журналист». «Ваш “Журналист” сильно много брешет в статье про Ганзелку. Не знаем, кто на самом деле Ганзелка, миллионер или коммунист, но он пишет, как все было, а что пишет “журналист”, то неправда. Он думает, что читатель дурак, неграмотный, ничего не знает, ничего не помнит. Знают и те, кого еще не было в 30-х годах, и их дети-школьники уже знают, что тогда было, сколько трудящихся людей и крестьян с голоду умерло. Как у них все отнимали и не выпускали из деревень в город, и как они пухлые и мертвые под забором лежали, и как их милиция обратно выгоняла, а партия всем тем командовала… Народ уже давно то самое думает, что чехословаки говорят про нашу партию»[187].

Это писали люди в самый разгар подавления Пражской весны, и не анонимно, а называя в письмах свои имена и домашние адреса, не строя иллюзий и наверняка догадываясь, что органы госбезопасности их могут достать из-под земли. Но авторы писем, пусть некоторые из них, устали бояться. Не думаю, что людям глубинки для отправки таких писем в 1968 году нужно было меньше мужества, чем требовалось вышедшим к стенам Кремля с плакатом «Руки прочь от ЧССР!».

По сравнению с работниками умственного труда, жившими в Москве и крупных культурных центрах, интеллигенция российской глубинки, напомню, была более ограничена в доступе к альтернативной информации. Тем не менее значительная часть местных ученых, творческих работников, производственников в республиках, краях, областях в силу скорее нравственных понятий, нежели идеологических, испытывала чувство неловкости за внешнеполитические действия властей. 22 августа 1968 года на пленуме Иркутского обкома партии автор этих строк сидел рядом с Виктором Федоровичем Новокшеновым, директором Ангарского электролизно-химического комбината, крупнейшего в стране предприятия по обогащению урана. Это был человек выдающийся по интеллекту и нравственным качествам. С молодых лет в атомной промышленности, участник создания первой советской атомной бомбы, он был «засекречен», недоступен для иностранцев, никогда не был за границей и безоговорочно верил в правильность кремлевской политики. Потом он скажет, что в дни, когда армия союзников по Варшавскому договору вошла в Чехословакию, а советская печать развернула грубую кампанию против деятелей Пражской весны, он впервые в жизни усомнился в кремлевских постулатах: «А если все не так?»

Безвестные герои с окраин

Сегодня в Ангарске имя В.Ф. Новокшенова носит одна из центральных улиц города. Приезжим людям объясняют, что это крупный организатор атомной промышленности СССР, бесстрашный человек, который в опасных для жизни производственных ситуациях не рабочих посылал в пекло, а первым шел сам. Но не меньше отваги требовалось директору комбината, чтобы при своем высоком государственном и общественном статусе признаться себе самому в сомнениях по поводу политики властей в 1968 году.

В Перми рабочий химзавода, студент-заочник истфака университета Рудольф Веденеев, будущий скульптор, любитель-коротковолновик, ночами ловил на свой громоздкий шестиламповый приемник 6-Н1 и записывал передачи радио «Свобода». Вместе с другом они доставали и распространяли песни Галича, самиздатовские книги Авторханова, Солженицына, Булгакова. Интерес к этому пробудили, как мне говорил потом Веденеев, чехословацкие события. «Когда по радио услышал о вводе войск в Прагу, представил, как под моими окнами, по улицам моего города, идут чужие танки и какие чувства я бы тогда испытывал. Тогда я вылепил свою первую скульптуру»[188].

За неблагонадежным рабочим установилась слежка Пермского КГБ. В 1970 году он был арестован, отбыл назначенный судом срок в Кизеллаге (Кизеловский ИТЛ) и в ссылке[189]. Материалы о «пермском деле» хранятся в Сахаровском центре в Москве.

После одной из публикаций о чехословацких событиях автор этих строк получил письмо от жительницы Южно-Сахалинска Т.Д. Латаевой. По ее словам, в августе 1968 года жертвой событий на острове стал молодой преподаватель русского языка педагогического института Виктор Александрович Коваленин. Он владел многими языками, а славянскими, кажется, всеми. Это позволило ему читать чешские, словацкие, польские, сербские и другие зарубежные газеты, тогда свободно продававшиеся в московских киосках. Каждый раз, возвращаясь в Южно-Сахалинск из Москвы, где Коваленин учился в заочной аспирантуре, он привозил чемодан литературы, многие публикации переводил. Когда вернулся с очередной сессии, в партийных организациях города читали «закрытое» письмо ЦК о событиях в Чехословакии. В институте письмо уже было прочитано, и Коваленину как коммунисту разрешили прослушать документ в другой партийной организации. Зная о событиях из чехословацких и других газет, он стал публично задавать вопросы, которые у одних вызывали интерес, а других повергали в смятение. Пошли сигналы «наверх». В институте Коваленин настоятельно просил собрать партбюро, выслушать его и разъяснить, в чем чехи не правы. Он принес с собой ворох перепечатанных из чешских газет статей, знакомил с ними присутствующих. И хотел, чтобы ему ответили, в чем ошибаются чехи, что можно возразить их анализу и оценкам своей послевоенной истории.

Что могли ему ответить? «Ничего, – говорил потом секретарь партийной организации. – Я ему сказал, что мы этих материалов не знаем, они у нас не опубликованы и говорить о них не можем».

Из письма Т.Д. Латаевой:

Я не знаю, почему В.И. так открыто, не таясь, раскрывал свои крамольные мысли не только среди своих товарищей, но и партийным деятелям и руководителям. Может быть, глубоко сочувствуя чехам, надеялся хоть немного «прочистить их мозги», заронить в их души сомнение в правоте наших официальных оценок, нашей политики? Или действительно был настолько наивен, что рассчитывал получить ответы на мучившие его вопросы? Не знаю.

Ну а финал был таков. Когда в Чехословакию были введены войска и все встало на свои места, за вольнодумца взялись железной хваткой. Его без конца вызывали в КГБ, забрали все его крамольные материалы. Как он рассказывал, многократно заставляли писать объяснения, отвечать на одни и те же вопросы. А потом в институте было страшное, многочасовое партийное собрание с персональным делом коммуниста Коваленина. Речь сразу пошла об изгнании его из рядов партии и из института.

Из многочисленных выступающих только трое или четверо пытались если не оправдать, то хотя бы объяснить действия В.И., просили оставить его на работе. Тщетно. Помню выступление проректора по АХЧ, бывшего секретаря РК КПСС, который буквально кричал, что у гнилого дерева бесполезно обрезать ветки, надо выкорчевать с корнем[190].

Коваленин, конечно, представляет довольно тонкий общественный слой, выделяющийся из массы населения, обладающий более полной, нежели у рядовых членов общества, информацией, мучительно искавший ответы на вопросы времени. Этот слой в центре и на периферии (идеологи его относили к «прослойке») в конечном счете определяет культурный уровень народа, лицо общества, его место в цивилизационном процессе. Власть была всегда озабочена расположением к ней этого интеллектуального слоя, старалась не допускать возможную в его среде оппозицию, а если она возникала, жестко подавляла ее.

Я читала тогда многие статьи, переведенные В.И. Ковалениным. Читала какой-то большой немецкий роман (ни автора, ни названия не помню), который он тоже перевел и в котором меня поразило, как мучительно переживали немцы чувство вины за все содеянное Гитлером и фашизмом. Об этом я раньше ничего не читала и не помню, чтобы задумывалась. А тут невольно приходилось сравнивать нас и их – ведь мы уже знали о 37-м годе. Ну и что?

Но больше всего помню, как меня буквально ошеломил документ, в котором руководство КПЧ говорило о своей вине перед народом. Поразили тогда не только честность, смелость и прямота в оценке своей истории, но и полное совпадение нарисованной ими картины положения в КПЧ и стране с тем, что происходило у нас. Один к одному. Если бы все это стало тогда основой перемен! И если бы в 1985 году руководство нашей партии выступило с подобным документом! Не пришлось бы тогда искать виновных в падении авторитета КПСС, и, наверное, не были бы столь удручающими для партии результаты референдума.

Т.Д. Латаева не знала, как сложилась судьба В.А. Коваленина, где искать его следы. Просматривая информацию о современной чешской литературе, в мае 2008 года я по чистой случайности встретил в интернете это имя. Это было имя переводчика книги Йозефа Шкворецкого «Конец нейлонового века» (М.: Эксмо, 2004). А в переводе «Бас-саксофона» того же автора оказался электронный адрес переводчика, и я отправил в тот адрес письмо, без всякой надежды на ответ. Но ответ пришел. «Ваше письмо всколыхнуло целый пласт воспоминаний о событиях сорокалетней давности, жизненной полосе, связанной с Сахалином, который я оставил в 1983 году, вернувшись в город своего детства и школьной юности – Одессу»[191].

Оказалось, Коваленина тогда за вольномыслие исключили из партии и уволили из института. Он устроился куда-то на завод, потом его взяли в свою бригаду сахалинские рыбаки. Не нашел он утешения и в Одессе. Похоронил жену, оба сына и их семьи остались в России, живет на Украине один. Гонениям за сочувствие Пражской весне подверглись и его сахалинские друзья – доцент кафедры литературы В.С. Агриколянский и заведующий кафедрой профессор М.В. Теплинский – цвет островной интеллигенции.

Вчера гости, сегодня оккупанты

В литературе о событиях 1968 года нет или почти нет сведений о том, как воспринимали случившееся советские граждане, еще до событий направленные в Чехословакию в рамках двустороннего и международного сотрудничества. На чехословацких предприятиях и в учреждениях ко времени ввода войск работало больше ста наших соотечественников. Речь не о дипломатах, cотрудниках госбезопасности, других чиновниках высокого ранга, разделявших с кремлевской властью ее мессианские идеи, но об обычных советских специалистах, часто из провинциальных городов. Хорошие профессионалы, не страдавшие столичным снобизмом, они легко находили общий язык с чешскими и словацкими коллегами, дружили семьями. Их какие чувства обуревали, когда в чужом краю они увидели родные танки и реакцию чехословацких коллег?

Этот аспект приоткрыла переписка с нижегородцем Аркадием Васильевичем Ивановым, военным представителем ВВС на Горьковском (Нижегородском) авиастроительном заводе. В 1967 году он был направлен в Чехословакию для контроля качественного изготовления учебных самолетов Л-29 для авиаучилищ и аэроклубов СССР. Самолеты собирали на чешском заводе «Лет» вблизи Угерске Градище на реке Мораве, в 300 километрах от Праги. Иванов и Вацлав Петрович Туминский, его коллега и земляк, там жили с семьями. В московских организациях, готовивших их к отъезду, им рекомендовали быть сдержанными, острожными в знакомствах, что само по себе настораживало обоих, до той поры уверенных, что едут в страну не просто дружественную, но братскую.

По прошествии лет Иванов стал приводить в порядок свои чехословацкие дневники. С его разрешения попытаюсь кратко, в сокращениях, изложить ряд эпизодов из рукописи, расширяющих, на мой взгляд, наши представления о психологических аспектах отношений между чехами и словаками, с одной стороны, и работавшими в их стране россиянами, с другой стороны. С момента приезда в Чехословакию семья Ивановых, как и три года жившая до их прибытия семья Туминских, как и все работавшие там советские специалисты, постоянно ощущали заботливое, уважительное к себе отношение.

На 21 августа на заводе «Аэро» в местечке Водоходы под Прагой намечалось совместное советско-чехословацкое техническое совещание. Иванов должен был участвовать в совещании с группой работников завода «Лет». В четыре часа утра его разбудил не будильник, поставленный на это время, а звонок директора местного авиационного приборостроительного завода. «Товарищ Иванов, войска пяти государств пересекли государственную границу Чехословакии…» Проснулась жена: «Куда же ты поедешь?» – «Но я должен!»

Наши чехословацкие коллеги и сами не опаздывают, и опаздывающих не любят. Что-то пожевал (не елось!) и в 5 вышел на улицу. Машина «шкода» стояла на условленном месте. Поздоровался. Мне, как обычно, вежливо ответили. Я был в машине четвертым пассажиром. Поехали. Спустя какое-то время я услышал вопрос, который потом, на протяжении многих недель, то и дело настигал меня в Чехословакии в различных ситуациях. «Товарищ Иванов, зачем ваши войска пришли к нам?» Эх, кто бы мне это да объяснил!

«Контрреволюция…» – неуверенно произношу я. «Где и в чем вы ее видели? Разве к вам и Советскому Союзу мы плохо относимся? Разве вы видели у нас какие-то беспорядки? Кому мы мешаем? Мы хотим сами навести у себя порядок, своими силами!» Слова были недоуменными, тон – обиженным. Разговор при этом велся корректно, без надрыва и грубостей. В машине я чувствовал себя не очень уютно. Как часто в тяжелую минуту те, кто так любит напоминать о чувстве долга и патриотизме, кто манипулирует именем и мнением народа, бросали (в который раз!) своих сынов на произвол судьбы. Имею в виду тех сограждан своих, которые, подобно мне, оказались тогда заложниками совершенно до тех пор не предполагавшейся ситуации. К подобному нас не готовили.

Когда проехали Брно, остановились позавтракать у первого попавшегося на пути сельского ресторанчика. В конце короткой улицы увидели возбужденных людей с плакатами. Сев за столик, заказали шпекачки и кофе. И тут в зал вошел молодой человек с большим листом. Собирает подписи под протестом против советской оккупации. Все подписывались с энтузиазмом, громко возмущаясь приходом войск. Сборщик подписей обходит столы, приближаясь к Иванову и его чешским коллегам.

Я внутренне сжался, понимая всю сложность ситуации. Я не собирался подписывать протест против своего правительства и руководства партии (хотя внутренне был не согласен с их решением). И я был русский, т. е. для чехов – в этой ситуации – оккупант: первые несколько слов при объяснении со сборщиком подписей, и акцент выдал бы меня. И еще. Отправляясь на официальную деловую встречу, я надел строгий черный костюм с белой рубашкой и неброским галстуком, а на левом лацкане костюма был прикреплен профиль Ленина, который я снимать не собирался, и он мог быть дополнительной «дразнилкой». И здесь спутники преподали мне урок порядочности, нравственности и культуры. Когда сборщик подписей почти подошел к нашему столу, один из моих спутников сказал: «Мы уже подписывались». И сборщик повернул к другим столам.

По площадям и улицам шли советские танки, но за всю обратную дорогу, вспоминает Иванов, не было ни упреков, ни тем более ругани в его адрес за деяния советского руководства. Они еще дважды останавливались поесть, и оба раза спутники избавляли нижегородца от необходимости объясняться с официантами, чтобы акцент его не выдал. На обратном пути Иванова подвезли прямо к дому и, расставаясь, обменялись с ним рукопожатиями.

Жена Иванова, хорошо помнившая Отечественную войну, утром взяла сумки и отправилась в магазин закупать продукты: неизвестно, что их всех ждет. Продовольственный магазин от дома в полусотне шагов. Улица, по которой она шла, уже запружена танковой колонной. Обычно очередей к магазину не бывало, но в этот день у входа стояли толпы. Она поздоровалась, как всегда, и молча встала в конец очереди. Ожидала, что возмущенные чужими войсками люди начнут негодовать по ее адресу или по адресу ее страны, а может, и погонят из очереди. Но люди были спокойны. В магазине она спросила кассира, может ли она купить продукты. Целый год она ходила в этот магазин, продавцы ее хорошо знали. Вышел заведующий магазином, поздоровался, взял из ее рук плетеную корзинку, пошел с ней вдоль полок с продуктами. Несмотря на протесты женщины, он помогал ей укладывать в корзину продукты, на которые она показывала. Помог переложить продукты в ее сумку и, как обычно, просил приходить еще. А советские танки, – потом будет вспоминать Иванов, – колонна за колонной, все шли мимо магазина, мимо очереди при входе.

К советским специалистам пришел главный инженер завода «Лет» Ладислав Черноцкий. У него был неплохой русский язык, но в этот раз он перешел на чешский. Поговорили о том, что происходит, а под конец разговора он положил на стол красную коробочку, которую все время держал в руках. «Я протестую против оккупации, – сказал главный инженер, – и прошу вернуть вашему правительству медаль, которой оно меня наградило». «Пришлось и эту пилюлю неуважения к нашей Родине (увы, заслуженную, но не нами заработанную) – проглотить».

Директор завода Зденек Байер пригласил Иванова к себе. Поинтересовался планами, спросил, не может ли он быть чем-нибудь полезным. И предложил: на время, пока все успокоится, поселить Иванова и Туминского с семьями в безопасном месте. Специалисты поблагодарили, но отказались, опасаясь стать заложниками непредсказуемых обстоятельств. При их осложнении потом доказывай своему руководству и в советском посольстве, чем они занимались, неизвестно где.

Из записок А.В. Иванова:

Ситуация была более чем идиотской: мы оказались в полной изоляции от своих, находясь за 300 км от них в стране, которая в одночасье из почти родной стала чужой. Проходившие войска были не в счет – у них была своя задача, и мы были им совершенно не нужны – и не располагали никакой информацией о вероятностях последующего изменения обстановки и наших действиях в связи с этим. Cо мной были двое детей – школьников (6-й и 9-й классы) и жена. Коллега крыл на чем свет стоит генерала Ямщикова (А.М. Ямщиков был представителем главнокомандующего Объединенными войсками стран Варшавского договора в Праге – Л.Ш.), который говорил когда-то о создании системы оповещения, но, как часто на Руси водится, ничего практически не сделал. А таких, как мы, постоянных представителей (не считая туристов) по территории страны было разбросано более сотни.

И когда сейчас мои соотечественники негодуют по адресу Чехии, вступившей в НАТО, я только удрученно вздыхаю. Безусловно, я тоже против того, чтобы границы НАТО придвинулись непосредственно к границам моей России. Однако давайте будем честными перед самими собой. Если к вам в дом входит сосед, которого ты считал – а он при этом все время старался казаться – лучшим другом, и говорит: а теперь ты будешь жить только так, как я тебе велю, что вы на это скажете? И я, видевший в конкретном натуральном выражении всю мерзость попрания веры в мудрость и искренность «старшего брата», могу сказать: нет у них оснований верить нам. Ну нет! Как бы мы того ни хотели[192].

Пражская весна – прообраз перестройки

Вторжение войск в Чехословакию заставило задуматься о профанации идеалов, в которые многие у нас, особенно на периферии, долго и бездумно верили. Пусть речь о сравнительно небольшой части советского гражданского общества, но власти на нее рассчитывали, как на политически надежный слой. К нему принадлежали и те безвестные наши соотечественники, кому выпало стать невольными участниками или свидетелями тех событий. Потрясение от увиденного, интенсивное обсуждение ситуации с теми, кому доверяли, долго оставалось в центре умственной и эмоциональной жизни этих людей, близкого им окружения, а через них в определенной степени – значительной части советского общества конца 1960-х и последующих годов. Это стало одним из толчков к трансформации умонастроения масс, к новым политическим и социальным ожиданиям. И неизбежно ускоряло разбалансированность существующего строя. Чехословацкий курс на «социализм с человеческим лицом», официально отвергнутый Кремлем, преданный анафеме, для многих оставался надеждой и прообразом грядущей перестройки.

Не возьмусь утверждать, что чехословацкие события 1968 года разбудили дремавшую российскую глубинку, окраины огромной страны. Но они многих заставили чуть шире открыть глаза. А просыпаться, протирать глаза, страна от края до края начала двадцать лет спустя, когда ее сыновья стали возвращаться из Афганистана в цинковых гробах.

Но это уже другая история.

«Для нас это был рубежный день»

Беседа с Арсением Рогинским[193]

Арсений Борисович Рогинский (р. 1946) – историк и общественный деятель. Его отец, ленинградский инженер, был арестован в 1938 году по политическому обвинению. Арсений Рогинский родился в Вельске (Архангельская область), где отец жил после освобождения из лагеря. В 1951-м отец Арсения был вновь арестован и погиб в тюрьме.

В 1956-м семья вернулась в Ленинград, а в 1962-м Рогинский поступил на филологический факультет Тартуского университета (Эстония); учился у проф. Ю.М. Лотмана. Закончил университет в 1968-м, работал в лениградской Публичной библиотеке, затем – школьным учителем. Опубликовал в научной периодике ряд статей, посвященных истории освободительного движения в России.

С 1976 года Рогинский вместе с несколькими друзьями издавал неподцензурный исторический альманах «Память», где публиковались статьи, воспоминания, документы и другие материалы по истории России ХХ века, связанные с запретными для советской историографии темами – политическими репрессиями, гонениями на независимую культурную и научную мысль и т. д. В августе 1981 года был арестован и приговорен к 4 годам лагерей за «незаконное» проникновение в государственные архивы. Отбывал срок в лагерях Коми, Кировской и Мурманской областей. Выйдя на свободу в 1985-м, вернулся к научной деятельности.

В 1988-м включился в движение «Мемориал», стал одним из руководителей Международного общества «Мемориал», возглавил его Научно-исследовательский и просветительский центр в Москве. С середины 1990-х – председатель правления Международного общества «Мемориал». Автор или соавтор ряда ключевых публикаций по истории сталинского террора.

Все эти события приходятся на годы моего формирования, на мое студенчество.

Бывают разные эпохи. Бывают эпохи, в которых много воздуха, и бывают эпохи, из которых как будто бы выкачивается воздух, так что дышать становится почти что нечем. Старшие классы школы в Ленинграде, начало учебы в университете – это годы, наполненные воздухом. Ощущение свободы – свободы говорения, свободы обсуждений – только прибавлялось. Вдобавок старшие годы школы – это были годы «реабилитанса»; для меня это было важно по личным причинам. Еще 1962-й – это публикация солженицынского «Одного дня Ивана Денисовича». Это я уже первокурсник, мне очень мало лет, всего шестнадцать, но я очень хорошо помню, как читалась эта повесть, все разговоры вокруг нее.

Нет, нельзя сказать, что снятие Хрущева в октябре 1964-го было каким-то знаком, что одна эпоха кончилась, а другая началась. Кто-то, наверное, так и понимал, но этот воздух свободы, он еще оставался. И даже в 1965-м, 1966-м, 1967-м выходило много замечательных произведений, которые потом перестали выходить. Это были годы расцвета «Нового мира», журнала, где печатались главные свободолюбивые произведения. Кинофильмы выходили замечательные. Это с одной стороны. А с другой стороны… Не то чтобы нам казалось, что пространство свободы сжимается, нет. Но нарастало ощущение какой-то тревоги. Очень важным событием для меня и для моего поколения, для людей, причастных к миру культуры, литературы, был арест Бродского в феврале 64-го, еще при Хрущеве, в марте – суд над ним и приговор к ссылке за тунеядство. Появилась запись суда над Бродским – это был первый правозащитный самиздат. Потом этот жанр – записи судов – стал хрестоматийным. Но запись суда над Бродским была первой, мы это читали и переживали очень остро.

Все происходило одновременно, параллельно. С одной стороны, мы были студенты, мы много занимались, в Тарту, где я учился, развивалась молодая тогда наука – семиотика, проходили замечательные семинары. А с другой стороны, в воздухе уже начинало носиться что-то нехорошее. В 64-м – дело Бродского, осенью 65-го – арест Синявского и Даниэля. Это были люди из мира литературы, а я учился на филологическом факультете, значит, это все было мне очень близко. Как-то эти два потока совмещались в наших головах: еще продолжавшееся продвижение к свободе – и одиночные, но очень знаковые аресты, они еще в хрущевскую эпоху начались.

Арсений Рогинский. Москва, 2015

(Фото Томаша Кизны)

Но для меня и для моих друзей это не была эпоха политических споров. По совести сказать, я не думаю, что у моего поколения было определенное политическое мировоззрение. Считается, что Хрущев попытался обновить социализм, ленинизм, коммунизм. Действительно, многие старшие во все это продолжали верить. Но у моего поколения этой веры не было, и вообще мы больше интересовались проблемами культуры. Развивающееся где-то там, в Москве (а это и далеко, и близко, связи между Тарту и Москвой были довольно тесные, новое диссидентское движение – это было нам близко, мы это переживали. События в Чехословакии воспринимали с симпатией. Конечно, мы знали имена всех этих чешских коммунистов, всех этих чешских начальников и т. д. Я повторяю: я не то чтобы был человек с очень сильным политическим мировоззрением, который бы знал: должно быть не это, а то. Вообще-то мне всегда казалось, что советская власть вечная. Но вот люди вроде бы хотят что-то получше устроить у себя. Ну и замечательно, они же имеют на это право. Может, тогда и начинало формироваться во мне что-то политическое. И, конечно, к 21 августа я уже читал все чешские тексты, которые ходили в самиздате в русских переводах.

Но я не помню, чтобы мы это остро обсуждали. Обсуждать начали совсем незадолго, за несколько месяцев до вторжения, и обсуждали только, по-моему, в одном смысле: решатся наши это прекратить или нет? Что они предпримут? Потому что, конечно, и Будапешт в нашей памяти присутствовал (хотя тогда мне было десять, мальчишка совсем был).

И когда это случилось, когда в Прагу вошли войска, то для старшего поколения это, может, и было какое-то разочарование в социалистических идеях. Наверняка было. А у нас не было этих идей, и ни в чем таком мы уже не разочаровывались. У нас было ясное представление о том, что от этой власти мы уж точно ничего хорошего никогда не дождемся.

Повторяю: я принадлежал к кругу людей, для которых выход томика Пастернака или Мандельштама в «Библиотеке поэта» был гораздо важнее всех политических дел. И 21 августа 1968-го было для меня не прощанием с политическими иллюзиями, а прощанием с надеждой на то, что будущее моего поколения сложится в какой-то степени благополучно, что наша жизнь будет какой-то другой, чем у наших родителей. А наши родители – это поколение, испытавшее сталинский террор. Еще году в 1965 – 1966-м, мне кажется, можно было надеяться на лучшее, несмотря даже на арест Синявского и Даниэля. А после 21 августа – уже нет. Ясно было, что ничего хорошего ждать нам не приходится.

Я думаю, что для моего поколения, для меня и для моих друзей, гораздо большее значение, чем ввод войск в Прагу, имел выход нескольких человек на Красную площадь. С некоторыми из них – с Наташей Горбаневской, например, – я был уже к этой минуте знаком. Это, а не Чехословакия, было предметом наших дискуссий. Потому что эта эстетика экзистенциального диссидентского поступка вошла в нашу жизнь. Что мы должны делать для того, чтобы себя уважать? Этот вопрос был для нас необычайно важен. Не «продолжать себя уважать» – мы были слишком молоды, чтобы задумываться, уважаем мы уже себя или еще нет, – а вот впредь мы как жить должны, чтобы себя уважать? Этот вопрос, наверное, и был для меня главным, что я вынес из событий 68-го года.

Итак, прощание с надеждами на лучшее, окончательное понимание, что мы с советской властью не просто чужие, а что мы с нею в разных окопах, – это первое.

Второе – размышления на тему: а что же я лично должен делать?

И третье – это удивительное ощущение, которое дала мне именно Эстония. Я учился в Эстонии, среди эстонцев. Одни эстонцы считали – и не скрывали своего взгляда, – что они оккупированная страна. Другие считали примерно то же самое, но при этом дружно делали комсомольскую карьеру, спокойно вступали и в комсомол, а потом в партию и т. д. Не очень-то я задумывался над проблемами массового эстонского сознания, но меня, конечно, интересовало сознание людей, с которыми я сталкивался.

Хочу рассказать один сюжет, который, может быть, вам и не нужен, но нужен мне. 21 августа 1968 года в моей жизни – это день, когда я, уже закончив университет и получив распределение учителем в одну деревенскую школу в Эстонии, явился в эту школу. Это была маленькая деревенская школа, там, наверное, было три-четыре учителя, и я там должен был преподавать русский язык и литературу. Приехал в эту школу, пришел в учительскую. Там сидел за столом директор и слушал западное радио на эстонском языке. А я всю ночь ехал в поезде и не знал ни о каких событиях. Я чувствую, что он как-то очень волнуется, спрашиваю: «Что случилось?» А он мне говорит: «Войска, Прага, танки и т. д.» Я сел, стал думать. А потом он говорит: «А вы кто?» Я говорю: «Я учитель, меня к вам распределили». А он: «Вам сколько лет?» Я говорю: «Двадцать два». А он был пожилой человек. И он говорит: «Так тебя же сейчас воевать пошлют. А зачем ты мне нужен, если тебя сейчас воевать пошлют?» У него было полное ощущение, что начинается война.

Арсений Рогинский. Усть-Нарва (Эстония), середина 1970-х

(Из личного архива А.Б. Рогинского)

И он написал мне бумажку, что я ему не нужен. «Поезжай в районный отдел народного образования, – говорит он мне, – и покажи эту бумажку». Я поехал в районный отдел народного образования, на автобусе каком-то, из деревни в маленький районный центр. Приехал. Там тоже сидит группа людей, и все они точно так же неотрывно слушают радиоприемник. Я им показал бумажку. И опять они говорят: «Парень, сколько тебе лет? Тебя же сейчас в армию заберут». Вообще-то я был освобожден от армии, но они меня даже не спрашивали. И они точно так же написали бумажку, и я на следующий день точно так же приехал в министерство, и в министерстве эстонский чиновник то же самое сказал: «Да тебя в армию заберут». Им даже было жалко, что, может быть, я там погибну на этой войне. У эстонцев было ощущение, с одной стороны, траура, а с другой стороны, для них это было еще одно доказательство природы этой самой коммунистической власти, которая когда-то в 1940-м захватила их, а теперь вот решила захватить Чехословакию. В общем, благодаря всей этой истории меня в течение суток освободили от распределения, то есть вообще от обязанности три года отрабатывать в школе. И я уехал из Эстонии в Ленинград и жил дальше в Ленинграде.

Это массовое сочувствие чехам в эстонской среде, но массовое сочувствие и мне, который должен теперь идти на войну, оно осталось надолго в моей памяти.

Но, конечно, для нас это был главный рубежный день. Была жизнь до 21 августа 68-го года и после 21 августа 68-го года. И все говорят: мы дети 68-го. Мы дети 68-го в том смысле, что это был год нашего самоопределения. В этот день, прямо или косвенно, для огромного количества людей определилась их будущая судьба, которая кого-то привела в диссидентское движение, кого-то даже в тюрьму, кого-то абсолютно сознательно в эту минуту она привела в коммунистическую карьеру.

– Когда вы услышали о людях, которые вышли протестовать на Красную площадь, что вы подумали? Существуют разные оценки. Скажем, сейчас мы смотрим на это как-то по-другому. Но что вы подумали в то время?

– Видите ли, я близко дружил с Наташей Горбаневской, поэтому сразу и с первых минут главной моей задачей было защищать репутацию Наташи, потому что для огромного количества либеральных людей старшего поколения это был страшный комплекс. Они этого не понимали. Люди совершили сумасшедший, неестественный поступок. Что это? Зачем? Они что, думали, что войска выведут из Праги? Зачем они это сделали? Такого аналога, такого символического акта не было в нашей истории. А Наташа вызывала у них общее раздражение, потому что она была с ребенком. Как это так? Какое право она имела идти с ребенком, жертвовать ребенком? Один мне все время это доказывал, и я ему сказал: «Простите, у вас было три жены, вы их всех бросили и в каждой семье оставили по ребенку. Вы чего? Значит, она по-другому не могла». Как говорится, это было для меня главное. Не ввод войск в Прагу, а именно это вызвало стремление найти свое место в жизни. Как и у очень многих людей рядом со мной, даже у более молодых, чем я, у тех, кто еще был студентом (я-то уже окончил университет).

Надо было понять, надо было осознать их поступок. Надо было понять, что они вышли за всех нас. Двойственного чувства не было.

Не думаю, что, если бы я был в Москве в этот день, я решился бы пойти с ними. Не из-за трусости, нет. Дело не в трусости; просто мне кажется, что я внутренне не был готов к такой символической акции. Так что, я думаю, даже если бы я был рядом, я бы этого не совершил. Может, мне бы это показалось нескромным. А может быть, если бы вдруг меня кто-то позвал, например Наташа, то и пошел бы. Хотя не знаю, нет, нет, не знаю, совершенно не знаю.

Но ощущение счастья, что кто-то так поступил, было – вместе с тревогой, конечно, за них. Я тогда еще не дошел до мысли, что каждый человек отвечает за свою судьбу и каждый выбирает свою судьбу, ко мне это приходило постепенно. Но мне это не казалось ни экзальтацией, ни театром. Нет, я сразу понимал, что это событие громадного значения. Если оно меня всего переполошило, перекрутило всего, то, наверное, оно перекрутило и других.

– Меня интересует психология военных, которые приехали в Чехословакию. Естественно, они были частью системы, их невозможно привлекать к какой-то особой ответственности, кроме тех, кто отдавал приказы. Я со многими встречался, и мне кажется, что большинство из них так и не осознало, в чем они участвовали. Они все время повторяют: «Мы остановили вторжение из Западной Германии» или «Нам отдали приказ». А я задавал вопрос: «А если бы вам отдали приказ пойти и убить свою мать или что-то в этом роде? Ведь нельзя же видеть один только приказ. Вы же должны были думать». Я понимаю, что оглядываться назад – это нечто совершенно другое, чем жить в ту эпоху. И я в принципе понимаю, что у них не было иного выхода, кроме как перечеркнуть всю свою жизнь и как-то радикально измениться, что для большинства этих военных было нереально. А вы – как вы понимаете психологию людей, которых отправили в другую страну, которые выполняли приказы, не думая, предпочитая не задавать вопросов?

– По-моему, вы усложняете. Знаете, позади чехов и словаков к 1968 году было всего двадцать лет несвободы, а перед этим – в общем, столетия формирования личности. А позади нас было полвека перемалывания нации, перемалывания народа и, главное, полвека непрерывного промывания мозгов. Приведу вам пример из другой немножко области: как-то мой приятель из «Мемориала» выступал по радио по поводу катыньского преступления. И вначале было устроено голосование радиослушателей: как вы считаете, кто расстрелял польских офицеров – русские или немцы? И 80 процентов ответили, что немцы. Это, конечно, не было либеральное радио «Эхо Москвы», у которого своя публика, а обыкновенное среднестатистическое радио. Потом он целый час рассказывал, зачитывал документы, и опять было голосование – и после всей этой внятной, очень убедительной лекции опять было голосование. И на этот раз уже меньше людей сказали, что расстреляли немцы. Знаете, на сколько меньше? Всего на 7 процентов! То есть 73 процента остались при своем прежнем мнении! Вдумайтесь в это!

Народ оболванивали много десятилетий, оболванивали эффективно, с утра до ночи. Народ вообще-то не верил своим начальникам и не любил своих начальников, и это сказалось во время перестройки, когда все это недоверие, вся эта нелюбовь к власти вырвались наружу. Но вот во что народ абсолютно верил – это в то, что вокруг враги, враги повсюду, враги хотят уничтожить братскую Польшу, братскую Чехословакию и, конечно, больше всего хотят уничтожить нас. Это было продолжение комплекса враждебного окружения. Запад – враг, какие тут могут быть сомнения. Сейчас уже больше двадцати лет прошло «свободной России» – и через двадцать лет этот комплекс враждебного окружения абсолютно довлеет над нашим сознанием. Уж если в наши дни публика в массе своей все еще верит советским мифам даже про Катынь – то что говорить о массовом сознании в 1968-м? Ну да, они верили или, во всяком случае, не давали себе труда усомниться.

Я думаю, что они не вполне искренни, когда говорят: «Мы понимали, что делаем что-то нехорошее, но выполняли приказ». Я думаю, что это позднейшее, я думаю, что в 1968-м они совершенно искренне пошли защищать братских чехов от каких-то злодеев из Америки, или из Германии, или бог знает откуда.

Другой вопрос, что, когда они прямо столкнулись с чехами или со словаками, у них что-то стало происходить в головах, они засомневались. Многие засомневались. Но это уже другой вопрос.

– Мне кажется, что в то время даже те, кто критиковал Сталина, делали это не из-за того, что хотели демократии и тому подобное. Такие люди, как Рой Медведев[194] или позднее, в 1970-х Антонов-Овсеенко[195] , просто хотели избавиться от последствий сталинской тирании. В их публикациях вообще не говорилось о том, что коммунизм или социализм мертв, что эту систему нужно как-то свергнуть…

На вечере Натальи Горбаневской. Москва, 2011

(Из архива «Мемориала»)

– Конечно, и в 1960-х, и в 1970-х, даже в рамках, условно говоря, диссидентского движения было какое-то число людей, которые обличали Сталина как тирана, но считали, что система, придуманная и созданная Лениным, – правильная и хорошая. И что нам достаточно всерьез осудить Сталина и рассказать правду о его преступлениях, и тогда все будет хорошо в нашей стране.

Да, были такие люди, но, знаете, в интеллигентских кругах, к которым я принадлежал, они были, в общем, в меньшинстве. А в 70-х годах их вообще осталось уже довольно мало.

Как раз на людей с коммунистическим мировоззрением события 21 августа оказали решающее влияние. Не на тех, кто делал партийную карьеру, – это были в основном все-таки циники, ни к каким идеалам не причастные, ни к коммунистическим, ни к антикоммунистическим, вообще ни к каким. А вот те из них, кто был в оппозиции, – они действительно, наверное, верили в «социализм с человеческим лицом». Для них 21 августа было страшным ударом.

Что касается тех, кого вы конкретно назвали, то как раз они, несмотря на 21 августа, остались на каких-то своих социалистических или коммунистических позициях. Да и бог с ними, имеют право.

«Тогда мы окончательно утратили иллюзии»

Беседа с Людмилой Алексеевой

Людмила Михайловна Алексеева (р. 1927) – историк, редактор, правозащитник. Отец Людмилы погиб на фронте в 1942 году. В 1950-м окончила исторический факультет МГУ, в 1956-м – аспирантуру при Московском экономико-статистическом институте. В 1952-м вступила в КПСС. Работала учителем истории, научным редактором в издательстве «Наука» (редакция археологии и этнографии), с 1970-го – сотрудник ИНИОНа. На ее мировоззрение оказали сильное влияние хрущевская «оттепель» и постепенное разоблачение сталинского террора. Приняла участие в протестном движении второй половины 1960-х, была одним из организаторов помощи политическим заключенным. Весной 1968-го ее исключили из КПСС и уволили с работы за подписи в защиту Александра Гинзбурга[196] и Юрия Галанскова[197]. В мае 1976-го, когда создавалась Московская Хельсинкская группа (МХГ)[198], вошла в ее состав и приняла самое деятельное участие в ее работе. В феврале 1977-го была вынуждена эмигрировать с семьей в США. Работала на радиостанциях «Голос Америки», «Свобода», выполняла функции зарубежного представителя МХГ. В 1984 году закончила и издала монографию «История инакомыслия в СССР. Новейший период» – первый и до сих пор единственный обзорный исторический труд о диссидентской активности в Советском Союзе[199]. В 1993 году вернулась в Россию и в 1996-м возглавила воссозданную МХГ. В настоящее время Л.М. Алексеева – один из самых авторитетных лидеров гражданского общества в России.

Людмила Алексеева. Москва, 2010 год (Фото агентства ЧТК)

– Вы говорите, что ваше диссидентское поколение своими корнями уходит в период «оттепели», когда у власти в СССР стоял Никита Хрущев. Что вы имеете в виду?

– 1956 год был переломным для всего Советского Союза. После стольких лет культа Сталина и тотального промывания мозгов вдруг кто-то сумел назвать хотя бы часть фактов своими именами. В то время такая инициатива могла исходить только с самых верхов. Этим Никита Сергеевич Хрущев заслужил себе почетное место в истории, несмотря на то что сам был запятнан сталинскими преступлениями. Он поплатился за этот свой шаг снятием с поста генерального секретаря КПСС и отстранением от власти, но джинн был уже выпущен из бутылки. Раскрытие сталинских преступлений являло собой огромный перелом – как в головах людей, так и в истории страны. Однако советское общество еще долгие годы не могло оправиться от того состояния странного сталинского омертвения, страха и судорожного оцепенения, в которое его повергли десятилетия террора.

– Но репрессии продолжались и при Никите Хрущеве. В том же году, когда Хрущев разоблачил культ личности Сталина, он послал советские танки в Венгрию.

– Да, так уж оно бывает, что большие надежды сопровождаются определенным разочарованием. Цензура в СССР, конечно, продолжала действовать, так что о восстании в Венгрии до нас доходили лишь весьма искаженные и отрывочные сведения. Но ключевым событием для нас стало то, что изменилась атмосфера.

Людмила Алексеева в 13 лет. Москва, 1940 год

(Из личного архива Л.М. Алексеевой)

– В каком смысле?

– Люди просто стали общаться и ходить к друг к другу в гости. При Сталине все боялись друг друга, круг тем для общения был очень ограниченным, их обсуждали только с ближайшими родственниками или друзьями, проверенными годами. Страх, слежка и доносительство были вездесущи, и чем меньше люди знали друг о друге – в том числе и о своих близких, – тем было лучше. Например, многие из нас до сих пор не знают историю собственной семьи. Родители не рассказывали ее детям, чтобы не навредить им. Твой дедушка был купцом, фабрикантом… не приведи Господь! Родители думали, что будет лучше, если дети этого не узнают, а иначе им пришлось бы писать об этом в анкетах, которые сломают им карьеру и жизнь. Я, например, до сих пор ничего не знаю о некоторых своих предках. Кое-что я смутно слышала о дедушке с материнской стороны, а с отцовской – совсем ничего. Короче говоря, родители об этом молчали, наверное, там было что-то такое, что могло бы мне навредить. И это было обычное дело.

Тем не менее при хрущевской «оттепели» годами копившаяся потребность общения вырвалась на поверхность.

– Каким образом?

– В виде встреч и общения, что раньше было небезопасно. До 1956 года на день рождения приглашали двоих-троих самых близких людей и больше никого. Теперь вдруг начали устраивать большие праздники. Каждый день мы проводили в гостях, но при этом не столько пили и танцевали, сколько разговаривали. И это касается далеко не только интеллектуальных кругов, жажда нормального человеческого общения была огромной.

Иногда это совершенно выматывало. Я, собственно, даже и не знаю, откуда у меня брались на это силы. Я работала, у меня было двое маленьких детей. Придя с работы, я быстро делала все необходимые дела, купала и укладывала спать детей, готовила ужин и в десять-одиннадцать часов вечера шла встречаться с людьми, чтобы вернуться в три часа утра и в семь пойти на работу. Это было тяжело, но иначе я не могла, потому что это доставляло мне радость.

Это проявлялось и в политике. Доклад о сталинских преступлениях, который Хрущев произнес на XX съезде КПСС в 1956 году, сначала был секретным. О нем нельзя было говорить, его содержание должны были знать только делегаты съезда и партийные шишки. Но постепенно его стали читать на партийных, комсомольских и других собраниях. Тогда я уже была в партии, училась в аспирантуре Московского университета. Речь Хрущева прочитали нам на партсобрании, предупредив, что записывать ничего нельзя, можно только слушать. Чтение продолжалось четыре часа, потом мы вышли на улицы Москвы и попытались как-то это переварить. Меня провожал один сокурсник, с которым мы проучились вместе три года. Мы не были друзьями, просто коллегами по аспирантуре. В университете он немного отставал в учебе, у него были проблемы с диссертацией, и я иногда ему помогала.

Людмила Алексеева с подругой Адой Никольской. Конец 1950-х годов

(Из личного архива Л.М. Алексеевой)

Он предложил где-нибудь посидеть. Ни ресторанов, ни кафе у нас тогда не было, но существовали пельменные. Мы выбрали одну из них, сели за столик, и он мне ни с того ни с сего начал рассказывать, что раньше работал прокурором и отправлял людей в лагеря на долгие годы. Из-за этого он начал пить и пошел в аспирантуру, чтобы освободиться от прошлого.

Подобные случаи были характерны для «оттепели». Ты выходишь с партсобрания, а кто-то почти незнакомый признается тебе в своем ужасном прошлом. Люди начали рассказывать свои истории и говорить о том, что до сих пор скрывали от остальных из чувства страха. Это была своеобразная терапия, очень несовершенная и медленная, но, несмотря на это, единственно возможная в условиях сохранявшейся тотальной цензуры.

– Приблизительно так зарождалось и диссидентское движение 1960-х годов?

– Да, приблизительно в это время начал появляться первый самиздат. Люди сели за пишущие машинки и начали писать на запрещенные темы, раздавать напечатанное другим и распространять в группах, где они начали собираться и говорить о политике. Потом они стали объединяться и организовывать первые акции. Этот перелом был вызван судебным процессом против писателей Синявского и Даниэля. В связи с этим делом прошла первая правозащитная демонстрация – 5 декабря 1965 года на Пушкинской площади под лозунгом «Уважайте советскую конституцию! Требуем гласности суда над Синявским и Даниэлем». Впервые люди апеллировали к конституции и к праву. Прежде они взывали к справедливости вообще, к добру и тому подобным неопределенным идеалам.

Демонстрация представляла собой настоящий прорыв, для того времени это было нечто неслыханное. Я предложила объявить этот день Днем зарождения движения в защиту прав человека в Советском Союзе, и большинство людей меня поддержало. Конечно, оно возникло не само по себе. Советскому обществу, задавленному и атомизированному сталинской эпохой, потребовалось целых двенадцать лет после смерти тирана – и десять лет после XX съезда КПСС, – чтобы решиться на что-то подобное. Но, как я уже сказала, джинн вырвался из бутылки, и пути назад не было.

– В какой мере тогдашние советские диссиденты возражали против коммунистического строя? Вы хотели осторожно реформировать его или со временем совершенно ликвидировать тоталитарный режим?

– Вы слишком забегаете вперед, ведь надо учитывать тогдашнюю эпоху и, главное, контекст, в котором мы выросли. Большинство людей, которых я знала и встречала на разнообразнейших встречах, – а их было действительно много, потому что я старалась ходить повсюду, куда только было возможно, – были социалистами. Коммунистами, если хотите. Мы выросли в этой системе, и в отличие от других стран Варшавского договора мы жили в ней с 1917 года. Ее застали наши дедушки и бабушки, родители, а мы были третьим поколением. Мы знали только социализм, который должен был привести к коммунизму. А в теории его принципы, пока не подвергнутся испытанию на практике, невероятно притягательны и кажутся благородными и справедливыми: все, включая богатых, должны трудиться, жить в материальном достатке и в более или менее равных условиях. Кто бы с этим не согласился?

Московские диссиденты: слева направо – Елена Рутман, Людмила Алексеева, Роман Рутман[200] , Лариса Богораз, Анатолий Марченко. Москва, 1967 – 1968 годы

(Из личного архива Л.М. Алексеевой)

Мы были молодые, неопытные и воспитанные на советской системе. Не существовало возможности выйти за ее пределы, социализм мы воспринимали как данность. В центре нашего внимания были его «несовершенства». Почему с людьми поступают так жестоко? Почему происходит та или иная несправедливость? Мы не знали международных законов, западных движений в защиту прав человека, мы жили в закрытом тоталитарном государстве. Единственной опорой для нас была великая русская литература, ее Сталин не запрещал. Мы читали Толстого, Достоевского, Пушкина, Чехова и других наших гениальных писателей. Благодаря им мы сопереживали маленькому человеку, которого уничтожает большое государство, безразличное к его жизни и достоинству. И потому мы начали выступать против государства и критиковать его.

Нашим учителем, и яркой личностью вообще, был Александр Есенин-Вольпин[201]. Он вбивал нам в головы простые истины, которые многие сегодня воспринимают как сами собой разумеющиеся, но тогда они нам такими не казались. Например, что законы необходимо читать не так, как их трактуют директивы, а так, как они написаны. Или что перед законом все равны.

– Приблизительно в этот момент, в середине 1960-х годов, стремления советских диссидентов стали созвучны Пражской весне. Как это произошло?

– 1960-е годы представляли собой выдающийся феномен в мировом масштабе. В ряде европейских стран на сцену вышло послевоенное поколение, которое хотело менять мир по своему образу и подобию. Нас тогда это затронуло лишь косвенно, мы находились в изоляции, ряд ключевых событий проходил мимо нашего внимания. Но у меня было гуманитарное образование, и я очень интересовалась всем, что происходило вокруг. Поэтому я смутно слышала что-то о беспорядках в Париже и о студенческих протестах в Европе. Кое-какие сведения поступали к нам и из Восточного блока, мы подозревали, что происходят какие-то волнения в Польше, но знали мы очень немногое. Чехословакия – это был совершенно иной случай, оттуда мы получали намного больше информации. Мы чувствовали, что там происходит что-то принципиально важное. «Социализм с человеческим лицом», эта необычная формулировка била прямо в яблочко!

Слева направо: Александр Есенин-Вольпин, Наталья Садомская, ее муж Борис Шрагин. Москва, 1960-е годы

(Из личного архива Л.М. Алексеевой)

– Почему?

– Она была меткой, именно это мы тоже чувствовали и этого хотели добиться. Но как? Этого мы не знали и потому следили за развитием событий в Чехословакии. Мы говорили себе, что если получится у вас, то нечто подобное со временем дойдет и до нас. Может, через десять-пятнадцать лет, но когда-нибудь точно дойдет. Потому мы болели за чехов и словаков. Чехи вообще интересный народ. По-моему, они наиболее прагматичные из всех славянских народов и по своей ментальности скорее походят на немцев, чем на славян. У них есть внутренняя дисциплина, это не какие-то там сумасброды, и они твердо стоят на ногах. Потому мы возлагали на них свои надежды.

Я помню, как однажды мой муж со своим другом Борей Стрельцовым после довольно обильной попойки пошел на Новый Арбат. Была весна, они начали в подпитии дурачиться и выкрикивать имена всех членов чехословацкого руководства. Они орали на всю улицу: «Да здравствует товарищ Дубчек! Да здравствует товарищ Черник! Да здравствует товарищ Млынарж[202]! Да здравствует товарищ Цисарж!» и так далее. Их задержала милиция, и потом в отделении им пришлось объяснять, что имена, которые они выкрикивали, принадлежат членам руководства Коммунистической партии Чехословакии. Начальник куда-то позвонил, и их в конце концов отпустили. Это произошло, конечно, еще до августа 1968 года.

– Как к вам попадала информация из Чехословакии? Ведь официальных источников было немного…

– Большую роль тут играл журнал «Проблемы мира и социализма», редакция которого находилась в Праге. Для своего времени это был весьма реформаторский журнал, и в нем работали русские. Одним из них был сегодняшний уполномоченный по правам человека в Российской Федерации Владимир Лукин. Эти люди приезжали из Праги в Москву и рассказывали нам, что происходит в Чехословакии. А через них мы знакомились и с какими-то конкретными чехами и словаками.

Но решающую роль сыграла чехословацкая пресса, которую можно было купить в Москве. Чешский язык – славянский, и некоторые из нас начали его учить. Например, Боря Стрельцов был по профессии радиоинженером, но его интересовало и многое другое. Он специально выучил чешский, чтобы читать «Руде право» и «Литерарни листы». Чехословацкие газеты тогда продавались в Москве в гостинице «Националь» на улице Горького, сегодняшней Тверской. Они пользовались большим спросом. Поэтому в тот день, когда они выходили, мы вставали рано утром и бежали за ними. Их тут же сметали с прилавка. Боря читал эти газеты и переводил ряд статей. Мы потом перепечатывали их на пишущей машинке и распространяли в самиздате.

– Вы наверняка имели представление о методах советской власти. Вы знали, что произошло в 1956 году в Венгрии и что грозит Пражской весне в Чехословакии…

– Естественно, мы этого боялись, но надеялись, что до военного вмешательства дело не дойдет. Однако с приближением лета 1968 года росли и наши опасения. Самый прозорливый из нас, Анатолий Марченко[203], написал в июле 1968 года открытое письмо, в котором выразил опасения, что в Чехословакию будут введены танки, то есть что советское руководство остановит процесс развития в Чехословакии, потому что боится потерять власть. Мы разделяли опасения Анатолия и все же надеялись, что до танков дело не дойдет.

– Когда и как вы узнали о вторжении в Чехословакию?

Николай Вильямс. Москва, 1960-е годы

(Из личного архива Л.М. Алексеевой)

– Это немного запутанная история. С моим мужем Николаем Вильямсом[204] мы поженились в апреле 1968 года. У нас обоих за плечами было несколько неудавшихся попыток создать семейные отношения. Он работал преподавателем в институте, откуда как раз в то время его, как диссидента, уволили. Меня тоже выгнали с работы – за участие в распространении самиздата. Мы хотели поехать в свадебное путешествие, но у нас не было денег. Тем не менее муж благодаря своим коллегам нашел частные уроки и кое-как зарабатывал на жизнь. Но в августе начались приемные экзамены, и его ученики перестали к нему ходить. У нас появилось свободное время, кое-что нам удалось скопить, и мы договорились поехать на две недели в Киев. У одной подруги была дача в лесу под Киевом. Муж любил ходить за грибами, и мы решили, что тихо и спокойно проведем вместе две прекрасные недели в лесу.

Анатолий Марченко. Таруса 1973 – 1975 годы

(Из личного архива Л.М. Алексеевой)

На этой-то даче, у маленького радиоприемника, нас и застало известие о вторжении в Чехословакию. Мы хотели немедленно вернуться домой, эта новость испортила нам все удовольствие от поездки. Поэтому мы отправились в Киев, но обратные билеты были у нас забронированы только на 26 августа. Обменять их нам не удалось, все попытки были напрасны. И нам пришлось вернуться на дачу и провести там еще несколько дней. Мы слушали официальные новости о Чехословакии и постепенно погружались во все более глубокую депрессию.

– Что вы чувствовали?

– Это было очень личное переживание. Мы воспринимали это не просто как печальный международный инцидент, а как огромное разочарование, как обрушение и попрание всех наших надежд. Как будто у нас умер кто-то из близких.

– Вам было известно о демонстрации ваших друзей на Красной площади?

– Да, мы узнали об этом по пути домой. Вечером 25 августа 1968 года после обеда мы вернулись в Киев к нашим друзьям. Мы должны были там переночевать и на следующий день утром лететь в Москву. Мы слушали зарубежную радиостанцию радио «Свобода», где как раз сообщали, что в Москве на Красную площадь вышли семь человек в знак протеста против вторжения в ЧССР. Одна из протестующих якобы пришла туда с коляской, но конкретных имен нам не сообщили. Я сразу же расплакалась, поскольку поняла, что женщина с коляской – это Наташа Горбаневская. И я была почти уверена, что среди демонстрантов были мои друзья Лариса Богораз[205] и Павел Литвинов[206]. По возвращении в Москву это подтвердилось.

– Вы понимали, в чем смысл этой демонстрации?

– Конечно. Нам всем было стыдно, очень стыдно. Люди, вышедшие на Красную площадь, хотели показать, насколько им совестно. Чтобы остальные не подумали, будто мы не только одобряем вторжение в Чехословакию, но и вообще к нему равнодушны.

– Но в кругах московских диссидентов эта акция вызвала большую волну критики…

– Да, когда мы вернулись, в диссидентских кругах все почти в один голос твердили: «Что это за глупость? Чехословакии они не помогли и к тому же напрасно дали себя посадить». Однако я воспринимала это по-другому. Я знала, что демонстранты не могли иначе, и внутренне была с ними. Лариса Богораз, Павел Литвинов и Наташа Горбаневская были моими близкими друзьями, и я знала, что если кто и выступит, то это будут они. Они не могли молчать. Остальные чувствовали нечто подобное, хотя о них и об их мотивах я знала не так уж много.

– Больше всего критики звучало в адрес Натальи Горбаневской, которая вышла на демонстрацию с маленьким ребенком…

– Наташа – человек абсолютно бескомпромиссный, дети – не дети, она должна была туда пойти. Она любила своих детей, хорошо следила за ними, и к тому же у нее под рукой была мама, которая в случае чего позаботилась бы о них. Передо мной, к счастью, подобный выбор никогда не стоял. Кто знает, какое решение я бы приняла. Каждый из нас взвешивал, что для него допустимо, а что нет, что он сможет вынести, а что будет уже слишком. И каждый постепенно приходил к принципиальному решению.

С самого начала я находилась в центре диссидентского движения, но у меня также была прилично оплачиваемая работа, я состояла в партии, и у меня было двое маленьких детей. Я не хотела, чтобы все это пошло прахом. По своей природе я никакой не герой, за решетку мне не хотелось, и потому в самиздате я выполняла подсобную работу: печатала, собирала подписи и помогала политзаключенным. Я делала то, что было нужно, но прямых столкновений с режимом избегала. Я восхищалась известными людьми, которые пишут письма протеста и рискуют головой, я перепечатывала документы и размножала их, но мне и в голову не приходило делать то, что они.

На проводах перед отъездом в эмиграцию. Москва, февраль 1977 года. На заднем плане, в центре – Лариса Богораз

(Из личного архива Л.М. Алексеевой)

Однако, когда в 1967 году органы арестовали моего друга Александра Гинзбурга, муж одной моей подруги, Борис Шрагин[207], написал письмо в его защиту и показал мне. Письмо мне понравилось, и это заставило меня задуматься. Я понимала, что открыто подписать письмо – это совершенно другое дело, чем то, чем я занималась до сих пор. У меня было двое детей, и я знала, что, скорее всего, я потеряю работу, а теоретически меня могут и посадить, хотя за подписи не сажали. Целую ночь я продумала и промучилась над этим. Наконец к утру я пришла к выводу, что у моих детей есть не только желудок, но еще душа и сердце и что для них очень важно, чтобы их мать жила в ладу со своей совестью. И что, если произойдет самое худшее, они сумеют выдержать все возможные напасти и нужду. Так оно и случилось. Я подписала письмо, лишилась работы, мы перебивались с хлеба на воду, дети видели мясо один-два раза в неделю, ходили в старой потрепанной школьной форме, но мы это пережили и никогда об этом не жалели. Думаю, что Наташа в августе 1968 года рассуждала так же. Проще говоря, чаша терпения переполнилась. Я уверена, что сыновья никогда ее за это не упрекали. Меня мои сыновья, слава богу, тоже не упрекали.

– В своих воспоминаниях Вы пишете, что 1968 год и разгром Пражской весны стали для советских диссидентов переломным моментом. В каком смысле?

– После ввода войск в Чехословакию мы окончательно утратили иллюзии. Мы перестали верить режиму, мы поняли, что у социализма не может быть человеческого лица. Только самые закоренелые из нас, такие как, например, Рой Медведев, продолжали в него верить. Между нами и коммунистами вдруг разверзлась пропасть, которую уже невозможно было преодолеть.

«Пара минут свободы»

Беседа с Натальей Горбаневской

Наталья Евгеньевна Горбаневская (1936 – 2013) – поэт, переводчик. Родилась и жила в Москве, в 1953-м поступила на филологический факультет МГУ. Со второй половины 1950-х пишет стихи; входила в круг молодых поэтов, близких к Анне Ахматовой: И. Бродского, Дм. Бобышева, Е. Рейна. Лирические стихотворения Горбаневской распространялись в самиздатских списках; несколько стихотворений было включено в самиздатские альманахи «Синаксис» (1959 – 1960) и «Феникс» (1961, 1966). В 1964-м окончила Ленинградский университет, работала корректором в московских издательствах, публиковала переводы из польской, французской и испанской поэзии. Во второй половине 1960-х активно включилась в возникающее протестное движение. В апреле 1968-го создала «Хронику текущих событий» – машинописный информационный бюллетень, вокруг которого консолидировались советские правозащитники, подготовила и выпустила первые десять номеров «Хроники». 25 августа 1968-го участвовала в «демонстрации семерых» – самом известном акте протеста против вторжения в Чехословакию: была задержана вместе с другими участниками, но в тот же день отпущена. Составила документальный сборник «Полдень» (1969), посвященный этой демонстрации и суду над демонстрантами; сборник распространялся в самиздате, был опубликован за границей и переведен на многие языки. В мае 1969-го вошла в состав Инициативной группы защиты прав человека в СССР – первой независимой правозащитной ассоциации в стране. В декабре того же года была арестована по обвинению в «клевете на советский строй» (ст. 190^1 УК РСФСР), признана невменяемой и отправлена на принудительное лечение в психиатрическую больницу «специального типа»[208] в Казани. Освобождена в феврале 1972 года.

В 1975-м Горбаневская вместе с двумя своими сыновьями эмигрировала из СССР. Поселилась в Париже, работала в эмигрантских газетах и журналах («Континент», «Русская мысль»). С 1990 года публикуется в России; в частности, в 2007-м здесь вышел сборник «Полдень»[209]. В России вышло также несколько ее поэтических сборников.

Наталья Горбаневская

(Фото Карела Цудлина)

Американская певица и автор песен Джоан Баэз в 1976 году посвятила ей песню «Наталья».

– Как, собственно, становятся диссидентами?

– В моем кругу – кругу московской интеллигенции, переводчиков и поэтов – это как-то само собой разумелось. Большинство друзей, как ровесников, так и тех, кто был старше и намного моложе, воспринимали происходящее так же, как я. Я чувствовала себя не диссиденткой, а членом маленькой смелой группы, стоящей посреди молчащего большинства.

Бок о бок с нами жили люди, которые хотя к моему кругу и не относились, но отлично знали и понимали, что происходит в СССР. Просто они не хотели идти на конфликт с режимом. Тогда в Москве, по-моему, все читали самиздат. Был даже такой популярный анекдот: бабушка заставляет внука перепечатать на машинке «Войну и мир», потому что книги он не читает, а читает только напечатанное на машинке. Это было нормально. Не забывайте, что в 62-м году в журнале «Новый мир» совершенно официально появился «Один день Ивана Денисовича» и многие другие вещи.

– Однако советский тоталитарный режим не отказался от репрессий, и власти арестовывали людей за хранение запрещенной литературы и жестко пресекали любые признаки несогласия. Подавляющее большинство ваших соотечественников на демонстрации не ходило, смелости не хватало.

– Я тоже до той нашей в августе 1968-го на демонстрации не ходила. Но тогда я почувствовала, что не могу иначе. У людей могут быть разные причины присоединиться или не присоединиться. Страх, между прочим, – это совершенно законная и серьезная причина, чтобы что-то не сделать, а в тогдашнем Советском Союзе это было обычно – страх за семью, за детей…

Предел у каждого свой. Кто-то протестовал на собрании на работе, кто-то воздержался от голосования, что само по себе требовало в те времена мужества, потому что за это часто выгоняли с работы. Короче, не у каждого есть силы на официальные протесты. Нужно учитывать, что размах репрессий в Советском Союзе был огромен, его трудно сравнивать с любой страной Восточного блока – за исключением, может быть, Болгарии. Люди боялись. Существовала, конечно, группа людей, все еще искренне веривших в режим или просто делавших карьеру. Возможно, их было большинство. Но не нужно их за это осуждать. Собственно, нам никого не следует осуждать.

Наталья Горбаневская, вторая половина 1960-х годов

(Из личного архива Н.Е. Горбаневской)

– В середине 1960-х годов вы включились в самиздат, стояли у истоков диссидентской «Хроники текущих событий». Как именно это произошло?

– В то время в советском самиздате появилось столько информации, что «Хроника», собственно, сама потребовала своего возникновения. Это было свидетельство о политических процессах, лагерях и самых разных несправедливых преследованиях. Появился также ряд писем протеста, особенно после процесса над Даниэлем и Синявским или над Иосифом Бродским. Люди их писали и начинали между собой общаться. Все осознавали, что хорошо бы иметь некий самиздатовский сборник или время от времени выходящее издание. Самой компетентной тут была Лариса Богораз, но она все время занималась помощью политзаключенным и их семьям и при этом, конечно, еще и на работу ходила. А я тогда была в декретном отпуске, собиралась скоро рожать, так что время у меня было. Поэтому я посоветовалась с друзьями: Юликом Кимом, его женой Ирой Якир[210], с Павлом Литвиновым и Ильей Габаем – [211] и они меня поддержали; как корректора и редактора они меня уже знали. Вот так в середине 1960-х годов это все и возникло.

– «Хроника» была скорее попыткой задокументировать политические процессы для будущего – или же она имела практическое значение?

– Думаю, что практическое значение тоже. Я сужу по собственному опыту, когда в 1969 – 1972 годах я была в заключении. Меня возили в Бутырку, потом на психиатрическое обследование в Институт Сербского, потом обратно в Бутырку, оттуда в психиатрическую больницу в Казани и так далее. Я знала, что в «Хронике» все это отражено. Хотя я и не предполагала, сколько она может в себя вместить (например, я не догадывалась, что там появится почти полная запись суда надо мной), но мне было ясно, что обо мне знают и пишут. И мне это очень помогло.

– А как чисто технически возникала «Хроника»? К примеру, вы упомянули о записи суда над вами: советские-то органы вам ее не предоставили…

– Конечно, не предоставили. Это все получалось благодаря смелости и самоотверженности конкретных людей. Меня в суде представляла адвокат Софья Каллистратова[212], замечательная женщина, одна из тех, кто обеспечивал нам самую необходимую юридическую защиту. Она мне сказала[213], что на суд пришел один из коллег-диссидентов, Валерий Чалидзе[214], так он все время просидел, держа руки на коленях (как было приказано), а когда вернулся домой, все по памяти быстро записал на машинке. Иногда удавалось делать записи, когда в суде было шумно и милиция не успевала за всеми уследить. Например, во время суда над моими товарищами – демонстрантами с Красной площади – многие люди делали записи, а потом перепечатывали их и посылали в «Хронику». В этом смысле наш секретный проект быстро и прочно объединял людей и создавал естественную базу для последующего гражданского общества.

– Но «Хроника» была, конечно, для советского режима как кость в горле.

– За работу над «Хроникой» сажали в тюрьму, хотя чаще это было в сочетании с чем-нибудь еще. Однако участие в самиздате фигурировало в большинстве приговоров тогдашним политзаключенным. Уголовно наказуемым было не хранение, а распространение[215], что, конечно, режим, умел «обеспечивать». Но, несмотря на это, нашлось немало смельчаков, которые сохранили «Хронику» в живых и после моего ареста. Сначала она выходила анонимно, от меня на допросах ни одного имени сотрудников не узнали, так что работа потихоньку продолжалась. Проект имел огромное значение, «Хроника» добиралась до всех регионов СССР, люди читали ее, перепечатывали и посылали дальше. Сложилась такая традиция: я тебе дам один экземпляр, ты его перепечатай через копирку, оригинал с одной копией верни мне, а остальные можешь раздать. Вот так это и работало.

– Вы и сейчас, спустя столько лет, гордитесь «Хроникой»?

– Конечно. Может, даже гораздо больше, чем августовской демонстрацией на Красной площади. Наш протест был разовым поступком, а вот создать налаженный механизм самиздата, который призван противостоять репрессиям и арестам и вопреки всему этому работал еще пятнадцать лет, детально описывая политические процессы и другие репрессии и имея при этом общенациональное значение, – это нечто иное. Этим я действительно горжусь и гордо заявляю о своих заслугах основателя.

– Работа в самиздате была рискованной. Вы боялись репрессий, тюрьмы?

– Я осознавала, что как минимум за «Хронику» меня рано или поздно, скорее всего, посадят. К этому надо было быть готовой. Но я не слишком об этом думала. Единственное, чего я боялась, – так это карательной психиатрии, «вечных нар», как это называлось на тюремном жаргоне. И как видите, чего я боялась, того я в конце концов и дождалась.

Пражская весна

– К этому мы еще вернемся. Как к вам доходили новости о происходящем в Праге и чем они были для вас интересны?

– В московских киосках, да и в киосках некоторых других городов, продавалась чехословацкая пресса. Кроме «Руде право», еще «Праце», «Свободне слово» или «Лидова демокрацие». В нашем распоряжении были словацкие газеты. Мы все это читали, многое переводили и использовали в самиздате.

Интерес к Чехословакии был невероятный. После Венгрии 1956 года снова зашла речь о попытке вырваться из стиля и риторики тоталитарного режима. Это было стремление предложить альтернативу. И Пражская весна продолжалась относительно долго, а ее никто не подавлял, так что о ней узнали и за границей. У нас, например, огромный успех имел манифест «Две тысячи слов» Людвика Вацулика, который почти сразу же попал в самиздат.

Верхний ряд (слева направо): Лариса Богораз, Марина Домшлаг, Мария Розанова, Андрей Синявский. Нижний ряд (слева направо): Юлий Даниэль, Юрий Герчук[216]. Начало 1960-х годов

(Из личного архива П.А. Марченко)

– Вы воспринимали происходящее в ЧССР все еще как реформу коммунизма – или же надеялись на что-то большее?

– Взгляды были разные, хотя большинство людей, конечно, продолжало стоять на коммунистических позициях. Были среди нас и такие, кто действительно верил в социализм с человеческим лицом. Но были и такие, как я, которые не верили в социализм ни с каким лицом, однако следили за ходом событий и надеялись, что произойдут принципиальные позитивные изменения.

Майя Русаковская[217], Павел Литвинов и Лариса Богораз идут на суд над Анатолием Марченко. Москва. 21 августа 1968 года

(Из личного архива П.А. Марченко)

– Но сами вы имели достаточный опыт общения с советским режимом. Вам должно было быть ясно, что грозит Чехословакии…

– Мы все хорошо помнили 1956 год в Венгрии. Понимали, что если события в Чехословакии начнут развиваться в таком же направлении, советские коммунисты, скорее всего, положат этому конец. Однако царила некая неопределенность. Мы знали, что советское Политбюро в растерянности от происходящего в Праге. Вначале все было спокойно, но потом началась бешеная пропаганда против Пражской весны. А после этого все каким-то странным образом затянулось, и было непонятно, чем все закончится. После переговоров в Черне-над-Тисой угроза вторжения вроде бы миновала. Пропаганда затихла, и первые двадцать августовских дней казалось, что все успокоилось. Поэтому-то нас так и потрясло военное вмешательство.

– Как и когда вы узнали о вторжении?

– 21 августа 1968 года я проснулась рано утром и, как обычно, включила радиоприемник «Спидола». Один мой приятель добавил мне на нем короткие волны, на которых было лучше слышно[218]. Я услышала «Маяк», официальную советскую радиостанцию, где как раз читали сообщение ТАСС о так называемом предоставлении братской помощи Чехословакии. Я была в шоке и сразу позвонила своей подруге Ларисе Богораз. Говорю: «Лара, они туда послали войска». А она мне: «Да, мы как раз про это слушаем».

В тот же день судили нашего друга, диссидента Анатолия Марченко. Я в суд не пошла, сидела дома с сыном, а остальные отправились демонстративно поддержать Марченко. Я в тот момент страшно перепугалась. Подумала: если они послали войска в Чехословакию, то возьмут и переловят сейчас всех диссидентов у суда, посадят на десятки лет, и никто в мире этого даже не заметит. К счастью, им не пришло это в голову.

– А что было дальше?

– Сообщение о вводе войск в Чехословакию сильно на меня подействовало. Я была дома с одним только младшим сыном Осиком. Мама и старший сын уехали в отпуск. Я усиленно размышляла, что же делать. Писать письма протеста? Да мы их уже кучу написали. И демонстраций несколько в защиту прав человека было. Но я ни в одной из них не участвовала, мне этот способ не нравился, казался неестественным: где-то стоять и что-то выкрикивать? Но теперь я почувствовала, что пришло время для публичной демонстрации.

Демонстрация

– Почему именно Чехословакия? Ситуация казалась вам такой серьезной, что требовалась публичная демонстрация?

– Знаете, мы все, может, за исключением самых младших, помнили венгерские события. И чувствовали, что за нами есть определенный долг. Как сказал однажды Иосиф Бродский: «Мы – не шестидесятники, мы – поколение 56-го года». И это не из-за доклада Хрущева, а из-за Венгрии[219]. Тогда мы молчали, но теперь почувствовали, что должны говорить и действовать: государство, гражданами которого мы являемся, попирает другую страну, которая хотела жить по-своему.

Со всех сторон неслось дружное: «Весь народ поддерживает предоставление братской помощи». Мы знали, что по крайней мере некоторые из нас против и что мы должны это показать. Даже если это будет один человек, то это уже не весь народ. Нам хотелось иметь чистую совесть. Мы не рассчитывали, что стоит нам выйти на площадь, как Брежнев откроет ворота Кремля и скажет: «Друзья мои, вы такие прекрасные, а я дурак, и теперь, благодаря вам, я это знаю». Мы делали это ради себя.

– Кому пришло в голову организовать акцию на Красной площади?

– Это была коллективная идея. Я и друзья, присутствовавшие на суде над Толей Марченко, постепенно пришли к одной и той же мысли, так что авторство, наверное, нельзя присудить никому конкретному. Оставалось только договориться о времени и месте, это я предоставила Ларисе и остальным. За два дня до акции Лариса Богораз передала мне инструкции: 25 августа, Красная площадь, у Лобного места, лицом к Историческому музею, ровно в полдень. Сядем на парапет, чтобы участников демонстрации нельзя было перепутать со случайными прохожими.

– Вы держали это в секрете?

– О том, что готовится демонстрация, знали десятки людей. Я никого не уговаривала выйти на площадь. Я никогда никого не уговаривала. Каждый знает, чем он может рисковать, а чем нет. Еще мы хотели дать шанс людям, которые хоть и придут на площадь, но не захотят сами участвовать. Поэтому они остались стоять среди кучки посторонних – как незаинтересованные свидетели. Их было человек десять, нескольких из них милиция потом задержала. Жену Павла Литвинова[220], его приятельницу Инну Корхову[221] и еще Таню Баеву, восьмую участницу нашей демонстрации. Она была очень молодая, мы не хотели ее в это впутывать. Ребятам в конце концов удалось уговорить ее сказать на допросе[222], что о демонстрации она знала, была там, но непосредственно не участвовала. Может, это было неправильно. Я сказала «уговорили» – но я этого не делала. Как я уже сказала, я никогда никого не уговариваю.

Вещественные доказательства из судебного дела: фотографии плакатов, изъятых у демонстрантов 25 августа 1968 года

(Фото из архива «Мемориала»)

– Вы отдавали тогда себе отчет, какому риску подвергаетесь? Что суете голову в петлю, что вас ждет тюрьма…

– Мы тогда не знали, что именно нас ждет, хотя наивными мы не были. Надежда, что нам дадут спокойно провести нашу акцию, была, конечно, минимальной, но никто не мог предполагать, что конкретно произойдет. В Советском Союзе нельзя было предугадать множество вещей. Но на площадь мы шли не затем, чтобы гадать, что нас ждет. Мы туда шли, потому что другой возможности у нас не было.

– У вас тогда было двое маленьких детей, и вы были одни. Вы же спокойно могли сказать, что не можете это сделать, потому что отвечаете за них, и никто бы вас ни в чем не упрекнул.

– Такой вопрос мне сразу задал следователь: неужели я не чувствовала себя в ответе за своих детей? Я ответила ему: «Я туда пошла для того, чтобы потом мне перед ними не было стыдно». Я жила с мамой, которая была моим спасательным кругом на крайний случай. В то время она уехала из Москвы со старшим, шестилетним сыном. Маленького Осика я еще кормила грудью, так что оставить дома я его не могла. А ощущение, что я обязана что-то сделать, гнало меня на улицу.

– Что чувствуешь, когда решаешься на подобное роковое столкновение?

– Мы вышли на Красную площадь. Нас переполняли покой и какая-то особенная радость. При этом из тех, кто был на Красной площади, лично я знала меньше половины. Но это были мои друзья, братья. Как я потом написала в стихах памяти Вадима Делоне: он был «ближе брата». Так я это ощущаю и до сих пор.

Мы встретились на условленном месте. Я вытащила из детской коляски два плаката. Один был на чешском: «Да здравствует свободная и независимая Чехословакия!» Его держали Константин Бабицкий и Виктор Файнберг. Второй был написан по-русски: «За вашу и нашу свободу». Его взяли Вадим Делоне и Павел Литвинов. У Ларисы Богораз был свой плакат, а последний, двусторонний («Руки прочь от ЧССР» и «Позор оккупантам»), держал Владимир Дремлюга[223]. У меня в руке был чехословацкий флажок, который я прикрепила к коляске еще 21 августа. Когда мы сели и развернули плакаты, это было такое чувство освобождения – пара минут чистой свободы и радости.

– Когда на вас обратила внимание милиция?

– На Красной площади находились сотрудники КГБ в штатском из специального управления, охранявшего Красную площадь. Позже в суде они выступали в качестве «свидетелей». Они очень быстро на нас накинулись. Мы только успели сесть, как они начали вырывать у нас плакаты, сломали мой чехословацкий флажок и били нас кулаками и сумками. Виктору Файнбергу выбили четыре зуба. Мы договорились, что оказывать сопротивления не будем, но и добровольно с ними не пойдем. Если нас захотят задержать, то им придется нас нести.

Люди в штатском к этому не были готовы, они в растерянности принялись останавливать машины и запихивать нас туда. Постепенно так увезли всех, кроме меня. Я была на демонстрации с коляской с маленьким Осиком. Они вообще не знали, что со мной делать. Спустя несколько минут после начала протеста из всех демонстрантов там осталась одна я. Кто-то из прохожих спросил меня: «Что тут случилось?» «Тут была демонстрация против вторжения в Чехословакию. Моих друзей избили, вырвали у нас наши плакаты, разорвали их, и нас задержали», – ответила я. Этот человек покачал головой и пошел дальше. На мгновение мне показалось, что люди в штатском про меня забыли. Но в конце концов они нашли две машины и затолкали меня внутрь. Какая-то женщина, стоявшая рядом со мной, подала мне сына, коляску погрузили во вторую машину. Когда мы отъехали, на Спасской башне Кремля пробило четверть первого. Вся демонстрация продлилась ровно пятнадцать минут.

На грани

– Как же вы потом с маленьким ребенком пережили допрос?

– Осик прекрасно себя вел и на Красной площади, и в милиции. При этом нас там продержали несколько часов. Через три часа меня увели на допрос, но до того я успела его покормить. Потом за ним присматривали задержанные друзья – и те, кто непосредственно участвовал в демонстрации, и те, кто стоял рядом и тоже был задержан. Был там один трагикомический момент: когда никого рядом не оказалось, Осика некоторое время нянчил милиционер.

Наталья Горбаневская со своими сыновьями Ярославом (слева) и Иосифом. 1973 год

(Из личного архива Н.Е. Горбаневской)

Это было невероятно, но мы справились. Мне тогда кто-то подарил для Оськи детские резиновые штанишки. Пеленок я взяла много, и допрос кончился именно в тот момент, когда они уже подходили к концу. Потом милиция отвезла меня с сыном домой – для обыска. Дома я сына перепеленала и покормила. Мы жили вчетвером в одной комнате. Я, мои два сына и мама. Повернуться там было почти невозможно. Кровать старшего сына Ясика, маленькая кроватка Осика, наши кровати и масса книг. Обыск продолжался недолго, хотя изъяли относительно много самиздатовских материалов. Обыскали полкомнаты, а потом отказались продолжать: «Скажите спасибо детям, что мы так быстро закончили».

– Вы упоминали о маме, которая жила с вами. Она вас поняла, поддержала? Поняло ли вас ближайшее окружение?

– Мне трудно говорить об этом. По отношению к маме я чувствую угрызения совести, потому что за мое решение расплачивалась и она. Но вела она себя замечательно. Прошла со мной через все – через следствие, обыски. Когда в декабре 1969-го меня окончательно посадили, она осталась одна с двумя маленькими детьми. Ей угрожали. То есть не непосредственно ей, но мне говорили: «Если к вашей маме будут ходить ваши друзья, детей у нее отберут».

Наталья Горбаневская с матерью Евгенией Семеновной и сыновьями. Париж, 1988 год

(Из личного архива Н.Е. Горбаневской)

Тут еще и невестка вмешалась, жена моего брата. Ее вызвали свидетелем на мое психиатрическое обследование. Она им массу всего наговорила, но главное, что опеку над детьми нельзя доверять бабушке. И через такое нам тоже пришлось пройти. Но в конце концов дело уладилось, и бабушка получила опеку. Решающую роль здесь сыграла школа моего старшего сына Ясика.

– Он ходил в первый класс?

– Он пошел туда в 1968 году. Когда меня арестовали, Ясик был уже во втором. Школе тогда было поручено обследовать положение в семье и написать Ясику характеристику. Позже я эту характеристику видела и должна сказать, что повели они себя прекрасно. Сына оценили на «отлично», вообще к нему хорошо относились. Все-таки сталинизм уже кончился. Я, конечно, этим не хочу сказать, что они нас как-то жалели или сочувствовали, но повели себя хорошо.

– В московских диссидентских кругах ощущалось напряжение, связанное с демонстрацией 25 августа 1968 года. Часть людей посчитала ее излишне рискованной непродуманной акцией, создавшей угрозу для остальных. Вы это замечали?

– Конечно. Многих в нашем окружении это рассердило. Прямо мне это никто не говорил, но друзья рассказывали. Мы пережили тяжелые моменты. Однако атмосфера начала постепенно меняться, особенно после открытого письма Анатолия Якобсона[224], которое я позже включила в свою книгу «Полдень». Якобсон показал моральное значение нашей демонстрации, внутреннюю свободу, которую она символизировала. В самиздате начало ходить последнее слово Ларисы Богораз в суде, где она говорила о том же самом. Все больше людей стало понимать, что мы имели в виду.

Вокруг демонстрации до сих пор кипят страсти. И сегодня мне пишут люди, которые нас осуждают или, наоборот, говорят о нашем героизме. Но я слова о героизме не очень люблю. Это был обычный поступок, наше личное решение. Просто мы взяли на себя ответственность сделать это. А со временем это стало легендой, значение и эхо которой с каждым годом парадоксальным образом возрастают. Все это живет собственной жизнью. Но мы обычные люди, никакие не легенды.

Суд над демонстрантами 25 августа: допущенные в зал суда выходят из здания в перерыве между заседаниями. В толпе – родственники подсудимых: М.Л. Русаковская, жена Павла Литвинова (на переднем плане, в платочке), Е.М. Великанова, свояченица Константина Бабицкого (сразу за Русаковской), И.А. Богораз, отец Ларисы Богораз (на заднем плане слева, в шляпе), М.М. Литвинов, отец Павла Литвинова (на заднем плане, в дверях). Москва, Серебряническая наб., 11 – 13 октября 1968 года

(Из личного архива П. Реддауэя)

К тому же мы были вовсе не единственными, в СССР были и другие акции протеста против вторжения. Многие люди рисковали больше нашего. Мы все-таки были на виду, могли в какой-то мере рассчитывать на своих коллег, на западную печать, на какую-то поддержку. А вот в регионах люди были беззащитны. Один человек в Эстонии после протеста против вторжения попросту исчез, другие жестоко поплатились.

Психиатрия

– Двоих из вас семерых советские органы приговорили к заключению в психиатрической больнице[225] . Зачем, на ваш взгляд, они прибегли к такому жестокому шагу?

– К карательной психиатрии в те времена стали в СССР обращаться гораздо чаще, чем раньше. Когда КГБ возглавил Юрий Андропов, он начал это очень поддерживать, хотя эти методы применялись и прежде. В конце концов нас обвинили в групповом нарушении общественного порядка. Свидетелями против нас выступали люди, которые нас били, разгоняли и одному из нас выбили зубы. В суде бы это выглядело странно. Вот почему, как я думаю, они в итоге выбрали вариант с психиатрией.

– Для этого нужен психиатрический диагноз. Как его установили? Как вас, собственно, обследовали?

– Самым приличным тут могло бы быть слово «пристрастно». Было ясно, что психиатры из Московского института имени Сербского получили от КГБ задание отправить меня на психиатрическое лечение – сообразно этому они и действовали. Поскольку они знали, что суд не станет придирчиво изучать их заключение, то писали там лишь общие фразы. Пришили мне шизофрению, но без обоснования. «У Горбаневской происходят нарушения мышления, типичные для шизофрении». Какие именно, никто не указал. Потом следовала фраза, что необходимо психиатрическое лечение.

– Как вы при этом себя чувствовали?

– Ужасно, хотя, конечно, и старалась это скрывать. В моем заключении написали: «Обследуемая охотно идет на контакт. Ведет себя спокойно. Улыбается». Если б они догадывались, скольких сил мне это стоило… Но я знала, что нельзя давать им ни малейшего повода. Однако этим тоже можно себя выдать, потому что и спокойствие вызывает подозрения. «Не проявляет тревоги за свое будущее и за судьбу своих детей», – говорилось в заключении. Конечно, я ужасно боялась за детей, но КГБ и их психиатрам признаваться в этом не хотела.

– Думаете, психиатры осознавали, в чем участвуют? Или они боялись?

– Целый месяц меня обследовали психиатры Печерникова и Мартыненко. Думаю, они полностью отдавали себе отчет в том, что делают и в каком направлении движется мое дело. Это были винтики в хорошо отлаженной тоталитарной машине.

– Что было потом?

– Меня послали на психиатрическое «лечение», где я провела в общей сложности два года и два месяца. Из этого срока – девять с половиной месяцев в Казанской психиатрической тюрьме (тогда это называлось «психиатрическая лечебница специального типа»). В промежутках я была в Бутырке и на других обследованиях в Институте Сербского.

– Что человек переживает в такой психиатрической тюрьме? Что чувствует? Можно это как-то описать?

– Тяжело, и это все гораздо хуже, чем тюрьма или лагерь. Во-первых, отсутствует срок, на который вас посадили. Это может быть навечно, в зависимости от того, как захочется органам и врачам, которые вас «лечат». Во-вторых, вас целенаправленно уничтожают. Я видела молодую женщину, политзаключенную, которая прошла через электрошоки. Мне давали галоперидол,[226] что страшно мучительно. В-третьих, в психбольнице вы, конечно, встречаетесь с действительно больными людьми. В Казани нас было в двух отделениях примерно сорок женщин, из них около десяти – политзаключенные, остальные – психически больные уголовницы. Хотя некоторые и притворялись, но большинство были действительно больны. И вот вы сидите, смотрите на этих людей и говорите себе: «В меня пихают лекарства, и однажды утром я, может, уже и не пойму, что тоже сошла с ума. Меня выпустят на свободу, а я уже даже не буду этого осознавать». От таких мыслей можно и вправду сойти с ума. Простите, не надо больше об этом, мне до сих пор страшно тяжело об этом говорить.

– Понимаю и благодарю вас за доверие. В 1972 году вас выпустили из психиатрической больницы, через три года вы эмигрировали. Как долго вы шли к этому решению?

– Меня никто не заставлял эмигрировать, я постепенно сама пришла к этому решению. После возвращения из тюрьмы я продолжила диссидентскую деятельность. Подписала петиции против выдворения из СССР Александра Солженицына и в защиту коллег, которых тоже держали в психиатрических больницах. Я должна была подписать это, я очень хорошо знала, как страшно они там страдают. Но в то же время я знала, что меня, скорее всего, вновь арестуют и что меня ждет новое «лечение». Поэтому я решила уехать. Это тянулось еще примерно год, а в декабре 1975-го я наконец уехала по израильской визе.

– Как вы справились с эмиграцией? У множества русских эмигрантов с этим были большие проблемы.

– Вначале я казалась себе дезертиром и упрекала себя за отъезд. Но каждый раз говорила себе: «Если б мне грозил нормальный, пусть и самый страшный, лагерь я бы осталась». Но психиатрия была хуже, и снова на это сил у меня не было.

Сегодня мне кажется, что с эмиграцией я справилась, возможно, благодаря в том числе и некоторому своему прирожденному легкомыслию. Я, например, готовилась к ностальгии, но ее не случилось. Конечно, я скучала по маме, по друзьям, но ностальгии, которая ужасно мучила моего безвременно умершего друга Вадима Делоне, я не ощущала. Еще я боялась за свой русский язык. Русские эмигранты, старшее и младшее поколения, говорят ужасно, чужбина мгновенно засоряет их язык. Но у меня ощущение, что мой русский от контакта с иностранными языками приобрел определенную гибкость и отточенность.

Подведение итогов

– За августовскую демонстрацию в поддержку Чехословакии вы заплатили высокую цену: потеряли родную страну, часть душевного здоровья, близких и друзей. Вы никогда не жалели?

– Ничего из этого из-за Чехословакии я не лишилась. Наша августовская демонстрация, как я об этом позже много раз писала, была, собственно говоря, несколько эгоистической. Нам хотелось иметь чистую совесть. И вместе с чистой совестью мы получили и чистую радость. Как сказал на суде Вадим Делоне: «Эти пять минут свободы на Красной площади стоили для меня трех лет тюрьмы».

Мы это сделали для себя. Да, мы написали на плакате «За вашу и нашу свободу»; чехословацкую и вообще чужую свободу на первое место, а свою – на второе. Но именно наша внутренняя свобода, потребность жить в согласии с совестью и избавиться от стыда за причастность к общей вине привела нас на площадь. Так что не говорите, что все это произошло из-за Чехословакии. И если уж зашла об этом речь: это случилось из-за тех, кто послал в Чехословакию войска.

– Ваш поступок в России до сих пор воспринимается противоречиво. Либеральная интеллигенция со временем оценила его как героический, но большая часть российского общества под влиянием постсоветской пропаганды продолжает относиться к нему прохладно.

– Мы не претендуем на почести и медали.

– Это я понимаю, но для общества важно, оглядываясь назад, различать добро и зло, преступления и героизм. Или нет?

– Проблема российского общества в том, чтобы суметь сориентироваться во всех этих годах коммунизма, так что наш случай – это лишь капля в море. Осознание народом того, какие страшные вещи происходили в России при коммунизме, минимально.

Участники демонстрации на Красной площади. Слева направо и сверху вниз: Константин Бабицкий, Татьяна Баева, Владимир Дремлюга, Виктор Файнберг

(Фотографии из архива «Мемориала»)

Участники демонстрации на Красной площади. Слева направо и сверху вниз: Наталья Горбаневская, Вадим Делоне, Павел Литвинов, Лариса Богораз

(Фотографии из архива «Мемориала»)

В день семидесятилетия, с обоими сыновьями. Париж, 2006 год

(Из личного архива Н.Е. Горбаневской)

– Большинство виновных в преступлениях коммунизма до сих пор не наказаны, наоборот, они пользуются почетом и уважением. Например, врач Печерникова и другие психиатры из Московского института имени Сербского, на основе чьих заключений вас отправляли в психиатрические больницы, продолжают работать на своих местах и стали уважаемыми российскими специалистами.

– А что еще им делать? Они сидят там и ждут пенсию, некоторые уже даже перерабатывают. Пусть они разбираются со своей совестью.

– Так что ваш взгляд на будущее пессимистический?

– Скорее реалистический. Более активная часть россиян стала интересоваться коммунистическим наследием еще в конце 1980-х годов. Потом, в 1990-х, эта деятельность продолжалась относительно активно, хотя скорее уже в кругу специалистов. Общество «Мемориал» и другие неправительственные организации, занимающиеся прошлым, проделали огромную работу. В конце концов удалось восстановить память. Но большую часть общества это не интересует. Может быть, потому, что нынешняя жизнь сложна. Или, наоборот, слишком легка. Просто у людей иные заботы.

К тому же с 2000 года, то есть с прихода к власти Владимира Путина, об этом стали опять целенаправленно забывать. Пускай не в открытую, но тихо и скоординировано. Сталина напрямую не хвалят, однако же и не осуждают. Уроки из прошлого извлекла лишь малая часть российского общества. Люди пытаются передавать информацию дальше, но в этой атмосфере трудно излагать факты так, чтобы это звучало убедительно, и в то же время не давить на людей, не навязывать им неприятные вещи. Не знаю, надежда умирает последней. У нас уже выросли дети, которые родились в России, а не в Советском Союзе. Может, они это изменят, может, до них информация все-таки дойдет. Хотя шансов мало, и это очень обидно. Как поет Александр Галич: «Никого еще опыт не спасал от беды»[227].

Эльвира Филипович

Фрагменты из дневника

Эльвира Григорьевна Филипович-Птакова (р. 1934) – биолог, кандидат биологических наук. Родилась в Москве. Детство провела на Украине, затем училась в Москве, в Сельскохозяйственной академии, где познакомилась с чешским студентом Иво Птаком и вышла за него замуж. Закончив академию, несколько лет прожила с мужем на его родине, в чешском городе Либерец, работала зоотехником. Затем семья вернулась в СССР. В первые годы Э. Филипович работала с мужем на животноводческой ферме в Алтайском крае, затем во ВНИИ животноводства в Дубровицах (Московская область), закончила аспирантуру, защитила кандидатскую диссертацию. В настоящее время живет с семьей в Чехии, занимается литературной работой.

С 10 лет Эльвира Филипович ведет дневник, который частично опубликовала в 2003 году[228]. Дневник Филипович представляет собой уникальное свидетельство жизни, быта и эволюции мироощущения советского интеллигента ее поколения. В настоящий сборник вошли записи 1967 – 1971 годов, касающиеся восприятия автором событий в Чехословакии, предшествовавших реформам 1968-го, самой Пражской весны, вторжения советских войск в ЧССР и последовавшей «нормализации».

12 февраля 1967 года

Читаю «Руде право». К нам оно попадает уже на третий день. В Чехии на днях были наши правители – Брежнев с Андроповым. «Обменялись информацией о строительстве коммунизма и социализма в обеих странах… С удовольствием отметили, что дружба между нашими странами все крепнет…» Я этому очень рада, потому что, судя по репликам лектора из ЦК (весьма туманным и ядовитым в адрес демократии чешской, которая только еще готовится быть), у нас есть типы или, как принято выражаться, силы, которым демократия не по нутру.

Эльвира Филипович. Прага, 2011 год

(Фото Зузаны Михалковой)

30 апреля 1967 года

Пришла красивая поздравительная открытка от Любы и Карела[229]. Поздравляют с защитой и с праздниками, «которые у наших народов общие…».

В Чехословакии перемены готовятся: новая система выборов – из нескольких кандидатов одного, другой принцип руководства и планирования: решать, что и как делать будут не наверху, а в самих предприятиях. И еще, журналистам стало гораздо свободнее. Дискуссию разрешили. Пишут что хотят. Некоторые до того дописались, что предлагают неслыханное: отменить руководящую роль компартии, забывая совершенно о том, что это мы, коммунисты, пошли на демократизацию.

В Чехословакии сейчас всем, кто пожелает, выдают загранпаспорта. Люди едут смотреть на Запад, восторгаются магазинами, качеством товара и не хотят видеть другой стороны капитализма – безработицы, социальной неуверенности.

Однако все это пройдет. Люди привыкнут, переболеют. К СССР, к русским всегда будут относиться с братской любовью. (Так пишет Карел.)

5 мая 1967 года

«Руде право» стало интересно читать. Сегодня статья о Маяковском. Сорок лет назад он посетил Прагу. В его присутствии всем было тесно. Выступал в зале народного дома в Краловских Виноградах на чешско-русском вечере «Десять лет десяти русских поэтов». В зале было набито, более полутора тысяч человек.

21 июня 1967 года

Пришло письмо из Либерца от Ивиной мамы. Спрашивает, получаем ли и читаем ли «Руде право».

Всем желающим у них дают загранпаспорта. Можно ехать куда хочешь. «Чехи любопытные, ездят по всему миру». И в Чехии сейчас полно туристов, как при спартакиаде. Советских туристов принимают как лучших друзей. В газетах, особенно в «Лидовых новинах», критикуют наши бюрократические порядки, но дружба между нашими странами для них свята.

Эльвира Филипович со своим будущим мужем Иво Птаком. Москва, 1953 – 1954

(Из личного архива Э. Филипович)

Сейчас в Чехословакии проходят учения войск из всех стран Варшавского договора.

30 сентября 1967 года

Получили от Карела письмо. Он пишет, что место для меня у Бауэра (в «Спофе») сохраняется, однако лучше повременить. Сейчас немножко ослабили цензуру и столько полилось. И в газетах, и по телевизору. Мне, мол, советской, будет в этой обстановке неуютно…

Я такому обороту дела обрадовалась: у нас-то лучше! Я думала, что по окончании сразу же и ехать придется туда, стипендию чешскую отрабатывать. А раз так, то и отлично.

В «Руде право» пишут, что 26 – 27 сентября прошел пленум ЦК КПЧ. Где «…после глубокого анализа предложена была новая система выборов: не один, а несколько кандидатов». И полная свобода критики. Однако с позиций компартии, а не как в «Литературных новинах». Там – с буржуазных позиций. Исключили из ЦК КПЧ Климу и Вацулика. Они ярые оппортунисты.

2 января 1968 года

Ездили с Леной[230] в Москву. Прошлись по Горьковской (там в эти дни машины не ездят, сплошняком идет народ). Однако веселья особого нет. Елисеевский гастроном открыт.

Дядя Боря с Лидией Федоровной[231] живо интересовались тем, что сейчас делается в Чехословакии. Оказалось, мы, получающие «Руде право», знаем гораздо меньше их. Они Би-би-си слушают на английском языке. Там в основном про Чехословакию и говорят. Там вовсю идет дискуссия, т. е. критика теперешней бюрократической машины, которая называется социалистическим государством. Там хотят, чтобы социализм был с «человеческим» лицом. Лидия Федоровна вспоминала сталинское время: «Приходили на работу и шепотом спрашивали друг у друга: “Кого сегодня нет?” Ночами “черные вороны” шныряли по Москве, людей выхватывали прямо из постелей, еще сонных, теплых, кидали на железные сиденья… Почти никто не возвращался оттуда…»

«Но теперь-то не забирают, теперь-то разве плохо?» – «А кто говорит, что плохо?» – «Теперь вон и пишут о тех временах». – «Но не публикуют. “Доктор Живаго” Пастернака, “Раковый корпус” Солженицына только в “самиздате”, на машинке…» – «Вот бы почитать! У вас есть?!» «Что ты! Что ты! – перепугано замахал руками дядя Боря. – Мы не читали, не видали даже…»

Эльвира Филипович с дочерью Леной. Москва, конец 1950-х

(Из личного архива Э. Филипович)

Я поняла, что это совсем не так, может быть, у них даже есть. Но в них страх такой сильный, как животный инстинкт. Я для них пока (надеюсь, что пока) не совсем своя.

Потом о науке заговорили. Дядя Боря в ней еще с тридцатых годов. Как ни странно, при этом Людоеде столько у нас появилось талантливых ученых! Даже в казематах не переставали творить. Наука для дяди-Бориного поколения – это священный алтарь, перед которым склонялись, к которому шли, чтобы дать… Сейчас, по их мнению, в науку идут, чтобы взять. Степень, теплое место, зарплату…

Раньше, когда они были молоды, ведущие ученые готовили преемников таких же, как были сами, или лучше себя, сейчас все наоборот: высокие должности получают далеко не самые талантливые. «У нас один завкафедрой так и говорит: “Приблизь я к себе способного, деловитого, молодого, он меня живо проглотит. Вот и держу дураков рядом с собою. Они безопаснее”».

Вечером пришли Юра с Таней[232]. Они своей семьей, все в маленькой комнате.

Юра попросил меня собирать «Руде право». Он будет приезжать забирать. У них (институт математики) говорят, что в Чехословакии идет эксперимент. Если удастся, то и у нас потеплеет, социализм «человечнее станет», а нет… Время покажет.

6 января 1968 года

Сегодня во всех газетах портрет нового чехословацкого генсека Александра Дубчека. «Это наш человек, в Киргизии жил, учился у нас. Порядок наведет. К тому же фамилия: Дуб-чек. Чека! Он им задаст!» Эти реплики я услышала в очереди за хлебом. Она у нас в Дубровицах огромная. Бабульки приходят задолго до привоза хлеба и выстаивают, и говорят. В магазин ходят как в клуб. Хотя клуб у нас в поселке тоже есть, но туда не ходят.

В «Руде право» на целую полосу биография Дубчека и тоже физиономия. С небольшим узким подбородком и крупным носом он похож на птицу. Добрые глаза, приятная улыбка. Никакого «железа» во взгляде. Даже муторно за него: сумеет ли одолеть наседавших на партию, почуявших волю буржуев-оппортунистов, о которых лектор ЦК толковал на прошлой неделе.

Наши, Брежнев, Подгорный, Косыгин, радостно его поздравили телеграммой. Раньше у них генсеком был Новотный. Сейчас он только президент. Старый уже!

А Дубчек молодой, недавно сорок шесть лет исполнилось. Родился в маленьком городке Топольчаны в семье рабочего-столяра. Когда Первый съезд компартии Чехословакии призвал помочь первому социалистическому государству, Дубчеки всей семьей поехали в СССР, где вместе с тремя сотнями чехословацких коммунистов заложили славный колхоз «Интергельпо» (Интерпомощь). Отец работал, сыновья, Александр и Юлий, учились в школе, во Фрунзе. В тридцать восьмом вся семья вернулась в Чехословакию. Александр вступил в подпольную КПЧ и вместе с отцом участвовал в борьбе. Был одним из командиров партизанского народного восстания в Словакии. Юлий Дубчек тогда погиб, 1 января 1945 года, Александр – два раза ранен. После войны работал слесарем и одновременно был членом районного совета компартии в городе Тренчин. Заочно учился на юридическом факультете университета в Братиславе. В 55 – 58-м годах в Москве в Высшей политшколе при ЦК КПСС. Закончил с отличием. После быстро пошел в гору. Словом, наш человек, и не зря у Брежнева, поздравляющего Дубчека, такое на лице ликование.

1 марта 1968 года

В буфете сегодня были чудная любительская колбаса и окорок. Полкило в руки давали, и все равно не хватило. Лаборанты, им делать нечего, занимают очередь сразу же, как на работу приходят, т. е. в девять, а буфет в двенадцать открывается. Ну да ладно, я могу и в Москве купить, а они, дело не дело, а на работе, как пришитые.

«Руде право» читаем сейчас как детективный роман. Хотя детективы я не люблю. В Чехословакии изменится сама система партийного руководства. В первую очередь появится гласность (по-моему, уже появилась: вовсю говорят, о чем у нас только по кухням шепчутся). Уже ограничена цензура: допускается откровенная дискуссия. Дается оценка былым деяниям компартии. На ближайшем заседании ЦК КПЧ обнародует программу партии, и пусть люди ее обсуждают и откровенно высказываются.

В беседе со студентами один из новых партийных деятелей Отто Шик сказал, что прежняя система партийного руководства – это пустая болтовня и недемократические методы удержания власти. Нужна совсем другая система. Многие считают, что наша критика – это полное отрицание их (старых коммунистов) заслуг, и не могут понять того, как могли они этих ошибок нагромоздить столько! А это потому, что критики не было.

18 марта 1968 года

Столько интересного (в «Руде право»), что хочется читать и читать. Писать некогда. Да и как опишешь все, когда газета по 5 – 6 и больше страниц. И столько всего… Прошли районные партийные конференции. Дискуссия охватила всю страну. Ужасно много творилось несправедливости, даже в те годы, когда «культ» был осужден. Ну а раньше и вовсе. Оказывается, тоже расстреливали невинных и отправляли в шахты урановые. Я, правда, немного знала об этом от пана Голого, с которым во Вратиславицах работала, однако далеко не все, не в таких масштабах. Главное, гибли-то не просто невинные, но умнейшие, необходимые стране люди. А процветали бездари, стукачи. Впрочем, у нас то же самое! Молодцы чехи. На днях сняли министра внутренних дел и генпрокурора. Сделал это президент Новотный. Между прочим, их тишайший Новотный тоже не без греха. На конференциях предлагают сместить и его.

23 марта 1968 года

Вчера в Чехословакии прошел пленум ЦК. Под лозунгом: «Наша демократизация имеет выраженный социалистический характер». Зачитали письмо Новотного. Просит об отставке. Коротко, безо всяких обид и зла. (Мне кажется, Новотный все же хороший человек.) Отставка принята.

27 марта 1968 года

Три дня назад было совещание в Дрездене. Собрались генсеки и правители со всех соцстран. Слушали делегацию КПЧ, Дубчека, о том, что творится в стране. Обменялись мнениями, высказались за бдительность, ругали американских империалистов, которые терзают Вьетнам.

Из фотоальбома Йозефа Коуделки «Вторжение 1968»

В сегодняшнем разговоре с трудящимися Дубчек подчеркивал дружественный дух совещания. По-видимому, трудящиеся опасались давления. Да и мы здесь тоже боялись. Ведь в наших газетах ни слова о том мощном движении народа в Чехословакии, о той активности людей, об их чистых стремлениях, о сути дискуссий. Зато лекторы ЦК (сейчас они зачастили к нам) уже говорят о происках империалистов, которые-де в Чехословакии готовят контрреволюцию.

Вот и спрашивают люди Дубчека: «А что, мол, сказали на совещании социалистических стран о ситуации у нас, т. е. в Чехословакии?» Дубчек ответил, что «все наши друзья нам желают успехов в демократизации, удачи в наших начинаниях».

И еще сказал, что ЧССР и СССР остаются друзьями, хотя посетовал, что «удивительно мало информации о развитии демократизации в Чехословакии дают своим гражданам в СССР».

Ничего, мы слушаем «вражьи» голоса. Не в общежитии, конечно, у нас хоть и есть радио, но так шумит, что ничего не слышно. Впрочем, из газеты «Руде право» узнаем больше и без помех.

Людвик Сво´бода и Александр Дубчек во время московских переговоров. Конец августа 1968 года

(Фото агентства ЧТК)

31 марта 1968 года

В Чехословакии избрали нового президента генерала Людвика Сво´боду. Его знают и любят все. Он родился еще в прошлом веке, 21 ноября 1895 года в селе. В Первую мировую войну воевал в Чехословацком легионе в России. С начала оккупации Чехословакии фашистской Германией был в подполье. В июне тридцать девятого нелегально перебрался в Польшу, а оттуда – в СССР. Стал генералом армии в Бузулуке, потом во главе 1-й чехословацкой армии вернулся на свою родину победителем. Стал военным министром словацкого правительства. Однако в пятидесятом году попал и он в жертвы «культа». От урановых рудников спасли былые заслуги да преклонные годы. Стал работать бухгалтером в дружстве (сельскохозяйственном кооперативе). Дружственики до сих пор с любовью вспоминают своего генерала.

Только в пятьдесят пятом был вытащен из «западакова», т. е. захолустной глубинки, наверх – награжден в связи с десятилетием Победы.

Кандидатура Сво´боды всеми чехами и словаками была встречена с радостью. И наши довольны. Во всех газетах портреты и подробная биография (исключая, конечно же, бухгалтерский период). Хотя что же в этом зазорного, поработать в колхозе?

Чехи обо всем этом пишут весьма откровенно. У них все еще продолжается пленум КПЧ (мартовский). Поставлен вопрос о реабилитации некоторых членов партии, осужденных «за нарушение социалистической законности и партийных норм». Эти люди пострадали только «за собственное мнение», тоже социалистическое, но чуточку «не совпадающее с…». Из речи Дубчека (в «Руде право») видно, что коммунисты хотят сделать Чехословакию демократическим государством, с основами социализма. Чтобы личность, т. е. каждый человек мог бы не просто работать, но творчески развивать себя, а не быть «винтиком», как это было до сих пор.

В Чехословакии должны произойти большие изменения во всей системе руководства. Предприятия, т. е. фабрики, заводы, дружства, должны получить как можно больше самостоятельности, чтобы развить предпринимательство. В то же время должны быть под контролем общественности.

Что мне больше всего понравилось, так это решительное: «Освободить путь для полного развития человека». Это же наша коммунистическая мечта. Получилось бы это у них! Наши весьма озабочены чехословацкой демократией.

Лектор ЦК заявил (это было вчера), что в Чехословакии под видом демократии происходят злобные антисоциалистические вылазки, что генсек Дубчек оказался неопытным. Молодой. И надо б ему помочь, потому что он-то сам честный коммунист, но его окружение – сплошь все ревизионисты, оппортунисты, одним словом, контры. Под видом демократии хотят возродить старый режим, т. е. капитализм.

7 мая 1968 года

Снова интереснейшая статья в «Руде право»: на этот раз о Пражском восстании. От тех событий минуло ровно двадцать три года. А рассказывает Йозеф Смрковский, который был непосредственным участником Пражского восстания[233]. Самому Смрковскому инкриминировали союз с власовцами. Простили только недавно, когда в республике начался «процесс возрождения», когда настало время сказать обо всем правду. И вот о власовцах, которые в мае сорок пятого буквально спасли Прагу от такой же участи, что у Варшавы. «Советское руководство весной 45-го послало спецгруппу парашютистов, чтобы агитировать власовцев уйти от немцев и помочь пражанам, которые восстали. Этим бы они, власовцы, искупили свою вину. Смрковский лично договаривался с командирами власовцев, действуя по согласованию с руководством советской армии. Власовцы тогда разгромили немцев, спасли Прагу. Чехи их обнимали, как своих освободителей, так же как потом с цветами и радостью встречали советские танки действующей армии. И было для чехов шоком: русские стали убивать русских (власовцев). Их не брали в плен, не судили, их стреляли на месте.

Лишь немногие из них спаслись, переодевшись в штатское… Теперь настало время реабилитировать целый ряд особ, пострадавших за активное участие в Пражском восстании» («Руде право», 05.05.68).

Иво тогда было четырнадцать лет, но уже коммунист и тоже участник Пражского восстания. Бегал по адресам. Листовки, тяжеленные сумки патронов, мольба (молча, но всем своим существом) о том, чтоб скорее пришли русские, коммунисты. Иво и сейчас не может без волнения рассказывать о тех днях. Слезы в глазах. А тогда все плакали от радости, когда пришли советские танки. Все. Все ликовало, и люди, и природа. Тогда в Праге цвели сирень и черешни. Прага ведь вся в садах. И было солнце. И казалось, оно растворилось и засияло в людях.

А Дубчек, оказывается, на майские праздники был в Москве, в Кремле. Корреспонденту «Р.П.» сказал, что беседовали о международном положении. И хотя встреча длилась всего день, дружба наша на века.

9 мая 1968 года

Приезжал Юра, мой брат двоюродный. С жадностью набросился на «Руде право». Юра математик и вообще очень умный, эрудит. Целый ворох газет забрал с собой.

15 мая 1968 года

Сегодня у чая[234] все расспрашивают меня про события в Чехословакии. Они знают, что я могу «Руде право» читать. «Привезите нам эту газету. Мы хоть заголовки почитаем. Поймем, все поймем! А то ведь по радио все западные станции так глушат. Лучше уж по-чешски читать!»

Все они за чехословаков «держат пальцы». Очень надеются и очень боятся за Дубчека, за Сво´боду и за свободу.

Рассказывала им, что знала. Про власовцев для них было новостью. Шумно удивлялись. Только Василь Николаевич молча, усмешливо хмыкнул. Видимо, еще раньше знал.

1 июня 1968 года

В Праге снова прошел пленум ЦК КПЧ. Дубчек в своем докладе сказал, что развитие в стране идет согласно постановлению январского пленума о возрождении социализма, не такого, как был, а настоящего, с человеческим лицом. Сказал, что партия очистится от всех приспешников культа. Что демократия будет крепнуть. Дубчек признал, что проявились и оппортунисты с ревизионистами, но этого не стоит пугаться. Они ведь и раньше были, а теперь открылись и поэтому их можно в открытую критиковать. От этого партия только чище станет и лучше. А то ведь уже гнила. Очень тепло говорил о дружбе с народом СССР. «Дружбу не дадим никогда порушить». Из нашей страны Чехословакия покупает нефть, практически 100 % импорта, руду железную – 83,6, пшеницу – 53,8; цветные металлы – 53,3 % от всего импорта и т. д. А вообще в газетах «Р.П.» очень много всякой информации. Ужасно интересно. Пишут, что вот-вот цензуру отменят вовсе.

Внеочередной, четырнадцатый съезд КПЧ наметили провести в сентябре этого года. А пока люди пусть, мол, свободно высказываются.

29 июня 1968 года

В Чехословакии на днях приняли закон о полном запрещении цензуры. В наших газетах этого нет. Пишут совсем чуточку о Чехии, и то лишь так, что ужасно все жалеют бедняжку Дубчека (он хороший, но слабый!) и бедненьких тамошних коммунистов. «Ястребы империалистические, националисты и фашисты, ревизионисты и оппортунисты, все их ну прям удушить готовы». Это у нас так пишут. Зачем? Это же вовсе не так.

В то же время в «Руде право» написали о том, что в Москве очень тепло принимали чехословацкую делегацию «культурников».

25 июля 1968 года

В четыре дня всех погнали на лекцию о международном положении. Из ЦК лектор. Пару слов о том, как все прекрасно у нас в СССР, а потом о Китае да о Чехословакии. Группа Мао сейчас за революцию в образовании взялась. Заявляют, что «от книг люди глупеют» (сразу же Махаев припомнился[235]), что «чем больше прочитаю, тем сильнее оковы, меньше дерзаний». Предлагают посылать выпускников из вузов простыми рабочими…

А в Чехословакии «вправо» ударились. Сначала вроде бы все разумно. «Мы им сами разрешили с ошибками старыми разобраться. А они… Дошли до того, что власовцев, этих изменников, пособников гитлеровских… освободителями считают. Прагу, мол, спасли…» – «А разве не так?» – вскидываюсь (про себя). Все вокруг так верят лектору (язык хорошо подвешен), мою реплику бы все равно не поняли…

Пять государств Варшавского пакта послали письмо, т. е. «Заявление» чехословацкому ЦК. А оно, мол, слабое! Попустительствует силам контрреволюции. У коммунистов контрреволюция отнимает позиции, одну за другой; партия контроль теряет за событиями, отступает под нажимом антикоммунистических сил. Взять хотя бы эти пресловутые две тысячи слов… А мне «Две тысячи…» отнюдь не показались пресловутыми. Очень даже понравилась эта статья. Там все разумно. Ничего анти– и «контра» – не углядела. Впрочем, читала наспех, Юра выпросил себе эту газету.

Лекцию свою закончил щупленький оратор громкими возгласами: «Не дадим вражьим силам вырвать Чехословакию из нашего социалистического блока! Да здравствует р-р-рабочая солидарность!» – и смешно потряс костистым своим кулаком…

29 июля 1968 года

Утром уже в Симферополе. Приятная жара и солнце. Зелень скверов и белизна стен домов и одежды людей. У меня тоже белая блузка и светло-голубая юбка ситцевая. И уже купила белую панаму с полями.

Верочка[236] сразу же стала расспрашивать, что нового в отделе, а Валентин Александрович – какие новости в «Руде право». Рассказываю. Судя по их газете, все там прекрасно. Критикуют коммунистов за ошибки прошлые. Разве ж это плохо? Исправятся от критики – всем лучше будет! Критика людей не отпугивает. Наоборот. Молодые у них подаются в партию. Дубчека, генсека своего, любят. И Сво´боду любят. И нас, русских, тоже любят. Верят нам. Верят, что построят социализм «с человеческим лицом». При таком социализме человек не только работать сможет, но и творить. Это ж как здорово! Там смогут люди и выбирать, и свободно высказываться. Цензуру сняли. Ну а наш лектор это называет контрреволюцией, происками американского империализма и НАТО.

Верочка, она ведь партийная, член парткома институтского, слушать такие «новости» не стала, поднялась искупнуться, а Валентин Александрович (он старше Верочки, войну прошел) печально головой качал, повторял: «Жалко их, ой как жалко! Ведь не позволят им. Заду-ушат. Разве ж такое стерпят: цензуру отменили! Еще и наши того же захотят. Чего доброго, запрещенное напечатают: “Доктора Живаго”, “Раковый корпус”, Библию. Прочитает наш советский человек и гнить начнет, как Запад гниет…»

И все время, пока Верочка плавала, Валентин А. во весь голос душеньку свою облегчал. Здесь, у моря, никто не подслушивает.

Вечером ели курицу с лапшой и пили крымское вино. Засыпала в своей чудной «виноградной» постели под хор цикад.

Эльвира Филипович. Москва, конец 1960-х годов

(Из личного архива Э. Филипович)

5 августа 1968 года

Море удивительно спокойное, теплое. Но люди напряжены. Это видно по тому, как расхватывают «Известия». Отдыхающие здесь все почти москвичи – врачи, учителя, инженеры. Болеют за чехословаков. Это чувствуется.

На днях снова собрались на совещание все шесть стран Варшавского договора. В Братиславе подписали важную бумагу, текст которой печатается в газетах и передается по радио. Ничего конкретного про «события». Просто говорится об идеях марксизма-ленинизма, об укреплении социализма. Но какое-то угрюмое напряжение между строк… Неужели Валентин Александрович прав: «Могут и вдарить?» Но ведь сказано в тексте и о демократии, и о суверенитете. Это успокаивает.

10 августа 1968 года

Вода в море теплая – вылезать не хочется. И ветра нет, и солнышко. Но сквозь баюкающий плеск прибоя треск транзисторов: все о том же, о событиях в Чехословакии, о давлении Запада и темных силах контрреволюции…

21 августа 1968 года

У меня все еще отпуск. На огороде так здорово. Морковку уже вовсю дергаю, нежную, почти без шкурки, помидоры собираю, кабачки. А огурчики уж и посолила. Дни погожие стоят.

Успокоенная огородом, солнышком, пришла домой, и тут Иво мне: «Ваши в Праге! С танками!» – «Чего-о-о?» – «Освободители!! – Сам бледный, и руки трясутся. – Валентин Александрович мне сказал. Иди к ним. Послушай». Прибегаю к Верочке. Оба дома. Слушают радио. На «Голосе Америки» треск ужасный. Только и поняла: «…оккупировали всю страну», «танки…». А по нашему радио торжественно бодрый голос передает сообщение ТАСС о том, что СССР и другие союзные социалистические страны – ГДР, Венгрия, Польша и Болгария – «удовлетворили просьбу партийных и государственных деятелей ЧССР об оказании неотложной помощи чехословацкому народу… вооруженными силами. Союзные войска вошли во все города Чехословакии. Беспрепятственно. Многие чехословацкие граждане выражают войскам свою признательность за своевременный приход в ЧССР на помощь в борьбе с контрреволюцией…». Меня ошарашило: вот это брешут! Не было ведь там никакой контрреволюции. Просто можно было критиковать. Видимо, кому-то «на хвост наступили» критикой. И все ж не верилось, чтобы сами позвали.

«Говорят, члены их ЦК помощи попросили. А что сами они пишут? Вы же “Руде право” получаете…»

Да. И сегодня пришло, за 20 августа. Там и намека нет на то, что наши передают. Ни контрреволюции, ни тем более насилия над народом, ни вражды к СССР. Было перед этим беспокойство, что советские не понимают их, но потом, после этих совещаний в Братиславе и в Чиерне, все вроде бы улеглось.

«Самое главное, было достигнуто понимание, возник даже термин «дух Братиславы», преодолена была возможность разрыва, которая угрожала отношениям КПЧ с партиями других стран Варшавского договора».

«Наши дружественные отношения с СССР и социалистическими странами будут и в дальнейшем развиваться. Это альфа и омега нашего народного завтра…»

Все это я читаю им из газеты «Руде право». Совсем свежая, вчерашняя газета! Хорошо ходили. «Больше не придут. Всю прессу там арестовали», – невесело сообщил Валентин А. Потом нашел станцию, которую не глушили, но где голоса дикторов, напряженно тревожные, мешались со звуками сирен скорой помощи, с шумом большого собрания людей, какими-то хлопками, скрежетом, отдельными выкриками. «Говорит Прага, работает радиостанция Влтава. В Праге советские танки. Все в шоке. Оккупировали! Нет и не было никакой контрреволюции. Захват Чехословакии – удар по социализму. Предательство… Хотят растоптать нашу дружбу с русскими…» Видимо, радиостанция где-то на улице. От дикторов микрофон переходит к просто людям, жителям Праги. «Мы всегда рады русским. Но с танками не звали». «У нас нет капитализма. Мы за социализм. Верим Сво´боде, Дубчеку».

Все это, разумеется, я перевожу с чешского. На душе ужасно. «Кто же это все сделал?!» Там в Праге Карел и Люба и дети их. Они искренно любят Россию, русских. Оба коммунисты. Недавно прислали письмо. Рабочее место на исследовательской биологической станции в Горних Почерницах для меня держат… С какими же глазами я теперь туда поеду? Поди, дураками считают нас, русских! Карел об их реформах писал одобрительно. А уж он-то коммунист настоящий, быстро бы понял, если бы контрреволюция угрожала…

Домой, в общежитие, вернулась поздно. Иво сидел с Вениаминовым Сашей. Пришел по-дружески поздравить «с помощью». Как-никак жили в Тимирязевке в одной комнате. Так что почти родня. Потом Саша, конечно, понял, что не поздравлять, а соболезновать надо. Все равно причина есть: назюзюкались оба. За скорейшее «прояснение» пили, за мирный «отход». От «прояснения» такого у Саши (очень умный, толковый и по сути своей добрейший человек) голова зачугунела. Свалился на Ленуськину коечку, откуда жена его Люба, активно чередуя нежные уговоры с громкими понуканиями и подзатыльниками, еле вытащила.

Из коридора (кто-то приемник врубил) орали песню: «Партия наш р-р-рулевой». Иво, даже пьяный, печалился. Укрылся с головой, чтоб уснуть.

23 августа 1968 года

Целый день ощущала к своей персоне повышенное внимание. Только теперь поняла, что и меня, жену чеха, считают чешкой.

Интересно, что многие понимают. Стараются одобрить: «Чай, долго не задержатся там. Только б не стреляли!» А некоторые, тоже их много, с торжествующими улыбками хватают руку, трясут, поздравляют и… благодарности ждут. Особенно Иво этими поздравлениями донимают. Домой от этих поздравлений еле приволокся. А я вечером снова слушала Прагу. Там сейчас проходит нелегальный (чтоб не разогнали) съезд КПЧ. Экстренный. А Дубчека нет на съезде. Скандируют: «Дубчек! Дубчек! Свободу Дубчеку!» Забрали? «Мы за социализм с человеческим лицом». Наверное, в Праге снова улицы народом запружены. Отчего, интересно, так часто воют сирены, если не стреляют? А танки все еще там. Солдаты голодные. Совсем продовольствия не взяли. Неужели взаправду ожидали, что хлебом-солью их встретят. «Убирайтесь вон! Уходите домой!» – кричат по-русски, с чешским акцентом. Бедные наши солдатики.

25 августа 1968 года

Сегодня прилетел в Москву Людвик Сво´бода. Меня тоже записали в число встречавших (от нашего института). Хоть отпрашиваться не надо в Москву! Наш участок был возле метро «Динамо». Всем раздали флажки красные и трехцветные (бумажные). Народу было много. По-моему, пришли не только «делегаты», но и просто люди. Кричали: «Да здравствует Сво´бода» и просто: «Сво´бода!» Лица у всех радостные: «Хоть покричать это сладкое слово!» А сам президент чехословацкий только рукой махал. А лицо совершенно без улыбки, печальное, словно ехал на похороны.

29 августа 1968 года

Сегодня работаем все до четырех. А потом будет лекция о международном положении.

Меня все атакуют вопросами, как там в Чехословакии. Особенно лаборанты. «Мы их защищать пришли, а они скандалят. С улиц не уходят. Наших убивают». – «Ну уж это неправда», – говорю. Ссылаются на «Комсомольскую правду». Мол, даже корреспондента их убили. И еще… А сотрудники почти все относятся сочувственно. Спрашивают, что пишет «Руде право». А оно ничего не пишет. Или к нам не доходит? А сейчас уже и радиостанцию чехословацкую не словить, то ли глушат их, то ли вовсе удушили. А те, что были газеты, все Юра забрал.

Лектор (из ЦК) даже о Китае ничего не говорил, все только о Чехословакии. Восторгался, как прямо-таки блестяще наши организовали захват, т. е. братскую помощь. Всего за считаные часы – всю страну. Надо было разом парализовать всю контрреволюцию, сорвать их планы. Они ведь готовились. Столько складов с оружием оказалось. Наши обнаружили. Сотни винтовок нашли. И население обработать успели. Внушили им, что мы оккупанты. Это мы-то?! Нас, освободителей, так обзывают! Мы ведь не сами пришли, нас пригласили… Честные коммунисты нас позвали, руководители партии, правительства. А Дубчек? Это ж марионетка. Слабак. Его-то мы сразу обезвредили. В машину и на самолет! Это свое сборище (они его XIV съездом называют) они втихаря проводили, подпольно, без головы! Их генеральный секретарь у нас отдыхал, на Лубянке, хе-хе…

Говорил этот лектор долго и вдохновенно, более всего восторгаясь молниеносностью маневра наших и союзных войск. Зал ему аплодировал. А я сидела тихонечко и чувствовала себя говном: боялась даже слово молвить в защиту чехословаков, хотя знала (Иво мне сказал), что склады эти с винтовками принадлежали вовсе не контрреволюции, а Народной милиции.

Впрочем, сейчас уже между нашими странами есть договоренность, что войска все уйдут, как только будет «нормализация» достигнута. Переговоры в Москве проходили. «Если б, конечно, генерал Сво´бода не настоял (крепкий мужик!), Дубчека отдыхать бы оставили… А так, президент Сво´бода и Дубчек со своей кодлой еще нервы кой-кому помотали. Все ж подписали документ. Сейчас империалисты уже не смогут вмешаться. Это главное. В Совете Безопасности вопрос о Чехословакии снят». Это все на лекции говорили…

30 августа 1968 года

Была в Москве у Букина. Все ко мне сочувственно относятся: жена чеха. Сначала даже ни о чем не спрашивали. Оказывается, они знают о том, что «Руде право» больше не выходит. А то, что не стала с лектором спорить, – это, мол, очень правильно. Даже Пушкин сказал: «И не оспаривай глупца…» А в наше время это еще и опасно. Оказывается, на Красной площади несколько человек, семеро, кажется, протестовали против нашей интервенции 21 августа. Вернее, пытались протестовать. Им и рта не дали раскрыть. Забрали. «Пишите скорее докторскую», – хором советовали «букинисты» и сам Василий Николаевич.

31 августа 1968 года

В Праге сегодня сдирают лозунги, моют стены. Гусак, словацкий партийный лидер, заявил у себя в Братиславе, что отказывается вступить в «так называемый новый ЦК КПЧ», который создан был «незаконным путем». Это из наших газет. «Руде право» еще не выходит.

8 сентября 1968 года

Сегодня наконец пришло «Руде право». Жалкое, тощеватое, как побитая сучонка. «Спокойствием и дисциплиной разрешили сложную ситуацию…», «О скорейшей нормализации положения в стране», «Временное присутствие войск – политическая реальность…». Таковы заголовки. Но и о главном: «Послеянварская, т. е. демократическая, политика – основная линия в партии, сохраняется». Дубчек остался генсеком. На митингах его цветами забрасывают. По радио (все та же «Влтава») говорили, что от нас, из Москвы, он вернулся с шишками и синяками, мол, на Лубянке поставили. Выходит, он герой, мученик. Обидно за наших. Солдатики-то действительно ведь думали, что помогать идут народу братскому, который на помощь их позвал. Так и не признались те, что звали. Между прочим, воинские части, которые первыми с «интернациональной помощью» явились, уже отозваны из Чехословакии, потому что «разложились», т. е. поддались агитации «контрреволюционной». На их место пришли «морально устойчивые и политически грамотные». И еще, в «Рудэ право» пишут о том, какую чушь публикуют о них наши газеты: «запугивание и терроризирование трудящихся, которые дружественно относятся к нашим, т. е. советским, военным, нелегальные радиостанции, которые распространяют измышления, склады оружия, предназначенные для контрреволюционного переворота…» Каждый чехословак знает, что это чушь собачья, брехня. По глупости или действительно хотят нас поссорить? Зачем? «Лучше не спрашивай, научись наконец-то помалкивать», – советует Иво. Брат Юра того же мнения. Да и Валентин Александрович больше не зовет переводить ему с чешского.

18 октября 1968 года

Сегодня Косыгин был в Пражском Кремле, «нанес визит президенту Сво´боде. Имел с ним дружескую беседу». За столом также, увидели мы, сидели Дубчек, Гусак, Черник. Улыбались. Подписали советско-чехословацкий договор, по которому «…основная часть советских войск, а также войска Венгрии и других стран-участниц будут выведены из Чехословакии в ближайшие месяцы. Поэтапно…».

13 декабря 1968 года

Вчера в Праге (и у нас тоже) отмечали двадцатипятилетие чехословацко-советского договора о дружбе. Взаимные поздравительные телеграммы. В «Руде право» большая статья Йозефа Смрковского, одного из главных «с человеческим лицом» демократических мужей. Пишет о прошедшем ноябрьском пленуме ЦК КПЧ, на котором постъянварская, т. е. возрожденческая, линия их партии была сохранена, да и все политики остаются на своих местах. Только вот скорее бы возродить былую дружбу с СССР.

19 января 1969 года

В четыре часа всех погнали на лекцию о международном положении. Слушала вполуха. В Чехословакии все «нормализуется». «Конечно же, все идет не так быстро, как бы хотелось…» С конца декабря по 10 января гостила в ЧССР делегация КПСС во главе с Катушевым. Поездили по всей стране: Прага, Братислава, Брно, Острава, Кошице, Плзень, Градец Кралове и другие города. Всюду «обменивались» опытом, пили, ели, говорили тосты… В коммюнике записали «о необходимости тесного единения стран социалистического содружества, мирового коммунистического и рабочего движения в интересах социализма и мира… О сотрудничестве и дружбе между нашими странами на века…».

Когда пришли домой, Иво спросил, что говорили на лекции о Чехословакии. Я ответила, что, мол, там все хорошо, утихомириваются. Он молча положил передо мной «Руде право» за 18 января: «Читай!» Трагическое действие… «Студент философского факультета Карлова университета в Праге демонстративно поджегся…» Уже не вижу строчек, они прыгают, расплываются. Только лицо. Юное, красивое, чистый овал с мечтательно-вдумчивым взглядом широко распахнутых глаз под темными бровями, спокойный, «домашний…», «…в послеобеденное время облил себя горючим… Стал факелом на Вацлавской площади… Ян Палах». Но зачем сейчас? Ведь, кажется, все уже стихает…

«Поэтому и поджегся. Цензуру ввели. Утишители. В письме, которое написал он, выразил несогласие свое с цензурой».

Ян Палах! Он еще жив. Но обгорело 85 процентов тела. Врач Долежалова просит журналистов и студентов не посещать Палаха. Ему тяжело.

20 января 1969 года

Умер вчера, в пятнадцать тридцать (среднеевропейское время). «Исчерпаны были все возможные терапевтические средства… Умер спокойно».

В августе 1948 года родился. Отца не было. Мать, Либуше, продавщица. По отзывам учителей Ян – отличный ученик, студент. Всегда спокойный и рассудительный. Любил порядок. Перед смертью просил врача передать, чтобы никто из его друзей не повторял его. У матери остался еще один, младший сын.

19 апреля 1969 года

В Чехословакии, в Пражском граде, снова проходит пленум ЦК КПЧ. Первым выступил Дубчек. Попросил, чтобы освободили его от обязанности первого секретаря ЦК КПЧ и предложил вместо себя избрать товарища Гусака. Это еще позавчера произошло. На том же пленуме говорил президент Сво´бода, мол, просьба Дубчека об отставке «…была тщательно изучена. После детального обсуждения решили просьбу удовлетворить. Имя Дубчека навсегда останется в сознании всех нас связанным с послеянварской (возрожденческой) политикой КПЧ. Он завоевал большую популярность и симпатию и думаю, что будет на них опираться при работе на самых ответственных постах». Так написано о Дубчеке в «Руде право». Значит, не выпихнули его с генсека? Сам попросился! Может, и действительно Гусак лучше, тверже. «Никакого возврата к старым временам. Но требуется навести порядок. Свобода – не анархия… Законы соблюдать надо», – провозгласил он в тот же день. А биография даже лучше, чем у Дубчека. В партии с 1933 года. Тоже участвовал в Словацком народном восстании против оккупантов немецких. В апреле сорок пятого стал членом ЦК КПЧ, а в 1951 году репрессирован. Был в тех же местах, о которых мне еще во Вратиславицах пан Голый рассказывал. И тоже, как и он, был в 1960 году освобожден из заключения по общей амнистии. Да и по образованию подходящий: окончил юридический факультет университета в Братиславе, где в тридцать седьмом получил степень доктора права.

Дубчек остался в составе ЦК КПЧ.

24 апреля 1969 года

Вечером в «Руде право» прочитала «по диагонали» – речь Штройгала[237] на торжественном заседании в Праге в честь 99-летия Ленина. Сказал, что партия и руководство ее вновь «обретает полный контроль над партийной печатью…». То-то скучненькой стала их газета, почти как наши.

31 мая 1969 года

С пяти вечера лекция о международном положении. Об американских империалистах, о китайских маоистах, которые все не перестают бесноваться, казнить невинных людей, о чехословацких оппортунистах и, в частности, о таком-сяком бывшем генсеке Дубчеке и иже с ним, которых наконец-то выбросили «на помойку истории».

Как же так, думаю, ведь Дубчека переизбрали в президиум ЦК КПЧ! «Значит, останется там недолго», – поясняет Иво.

21 июня 1969 года

В Китае на днях казнили двух студентов. Принародно. Там все продолжаются чистки. Иво говорит, что скоро, наверное, будут чистить и у них в Чехословакии.

Да нет же! Ведь Гусак и сам был гонимый, прошел рудники…

28 декабря 1969 года

В Чехословакии Дубчека таки «вычистили» из ЦК. А заодно и всех его бывших соратников – Смрковского, Гюбла, Гаека и других. Все это произошло, вернее, стало официальным в конце сентября, на пленуме ЦК КПЧ, который собирался по кадровым вопросам. А фактически решилось уж раньше, еще в августовские дни. В Праге, Брно, Либерце «хулиганы пытались организовать беспорядки…», «контрреволюционные группы возглавляли уголовные элементы…».

Ивочка мой тоже, между прочим, попал в «элементы». В начале года вместе с другими чешскими аспирантами и студентами подписывал бумагу в землячестве, в поддержку Дубчека. Теперь о них, как и обо всех, вспомнили… «Вычистили из КПЧ». Но, кажется, на том и успокоились. В институт вроде бы не стукнули. Решили мы не выписывать больше «Руде право», потому что с конца сентября – нуднейшая это стала газета. В день печати (в Чехословакии он 23 сентября отмечается) Гусак на встрече с главными редакторами центральных газет сказал, что журналист – это политический работник, должен быть верен идеям марксизма-ленинизма. А кто нет – пошел вон.

А когда-то самого преследовали…

Сейчас: «Дубчек во всем виноват… Его лично Брежнев предупреждал. Письмом! Никому это письмо не показал. Надо было ехать на переговоры в Варшаву, когда звали… Обо всем сказал, когда уже войска на всех границах стояли. Ночью 20 августа. А то, что войска пришли, мол, все правильно, социализм спасли…»

Мы тогда переживали! А за что погиб Ян Палах?

Наши этой осенью такой класс показали: сразу семь человек летали в космосе. На трех кораблях – «Союзах». Гордиться бы своей страной, радоваться. Но как теперь посмотреть в глаза? Как писать Йирковым? Начинала письмо и бросала много раз. А скоро Новый год.

15 июля 1971 года

Тяжело ползут темно-серые лохматые тучи. Мчат по окну вагонному косые тонкие струйки. Вода на лугах, в полях. Сено, видать, уже давно скошено, побурело измоченное. И свекла тоже в воде. Лаба до самых краев поднялась и вот-вот зальет поля. Люди ходят в плащах, в осенних пальто и, конечно же, в чулках. А мы-то выхватились, будто в Крым.

В полдень прибыли в Прагу. Поразила меня Прага каким-то напряженным спокойствием, тихостью. Вспомнились опасения одной молодой женщины, ехавшей в Чехословакию к мужу своему военнослужащему с бледнолицым крикливым младенчиком: не любят нас чехи, озлобленные…

Вступила и я с некоторой опаскою на землю пражскую. А навстречу нам вовсе не злые, а очень даже человечные лица. В глазах доброта, задумчивая печаль, нежность. Рослая длинноногая молодежь. Загорелые стройные ноги девушек в мини и узкие в носочках легкие туфельки, летящие из-под широких макси.

А парни сплошь длинноволосые, будто все музыканты. До либерецкого поезда еще часа три. Пошли по магазинам. Прежде всего по обувным. У меня аж двенадцать заказов на сапоги. Столько через границу не протащить, приветили бы как злостную спекулянтку. Но четыре пары своим родным решаюсь купить. Здесь они гораздо дешевле, чем у нас, а главное, есть. Сапоги примеряют женщины, их целая группа. Неслышно меж собой шепчутся. Лица знакомыми кажутся. – Свои? – Свои, смоленские. В Праге третий уж день. – Люди здесь замечательные, приветливые, вежливые. Ни разу не послали нас куда подальше.

Покупают сапоги. Каждая не меньше двух пар. А у одной из них, женщины с изветренным крестьянским лицом, растерянный вид: нету ее размера. Продавщица, девушка с бледно-голубыми глазами, пошла искать и куда-то там запропала, поди уж и забыла о ней. И уж думала с ничем уходить моя соотечественница… Глядь, идет эта девонька, вовсю улыбается, сияют глаза голубыми лучиками: аж две пары несет! Русская, стесняясь, примеряет. Благодарит.

– Спасибо вам, спасибо! – кланяются улыбчивым продавщицам. А я знаю: отзывчивость, мягкость и доброту их наши бабоньки твердо запишут к добру на счет чехам. Что-что, а доброе наши умеют помнить, особенно эти суровые с виду крестьянские женщины.

В Либерец едем уже ночью. За окном дождик. Наконец прибыли. Странное чувство: как будто просто уезжала ненадолго и вот сейчас возвернулась. И вся жизнь между «двумя Либерцами» – Либерец до отъезда и он же сейчас – вся вдруг ужалась и сплющилась и стала прошлой. И, наоборот, давно забытое, происходящее в «том» еще Либерце, стало вдруг разматываться и развертываться, из-за каждого дома высовываться. То ведь наша с Ивой молодость была.

18 июня/июля???? / 1971 года

Либерец почти не изменился. Те же аккуратно мощеные узкие улицы, по которым проносятся с грохотом редкие и короткие, в один вагончик, трамваи. Те же на либерецком «Бродвее» (улица Пражская) магазины с витринами, которые – настоящее творение искусства. Медленно, заглядываясь на витрины, идут по «Бродвею» люди. Молодые и старые. Дети в белых гольфиках. В Либерце настоящий культ одевания, высшая похвала – элегантно. Этому приучены с детства: ведь каждый год здесь проходит выставка-ярмарка модной одежды. Интересно, что в Либерце почти физически ощущаешь всю важность одевания и вообще вида внешнего. Зато книги тут особым вниманием не пользуются. Ну а русские и подавно. Раньше в самом конце Пражской улицы, вернее, уже на площади был магазин русской книги, наша с Ивой отрада. И теперь магазин. Только не русской литературы, а зарубежной.

Захожу на всякий случай и… глазам не верю, на всех полках русские книги. Классика наша, которой в Москве так просто не купишь. А здесь – пожалуйста.

Вдруг ко мне подскакивает старушечка, тщедушна телом, но с восторженной и какой-то жалостной улыбкой. Отчаянно трясет меня за плечи: «Это же я, Витикова! Не узнали? А вы совсем как раньше была… О, что мы здесь пережили, что пережили! Если б вы только знали! – В глазах у нее слезы. Подносит на миг к лицу своему бледные, интеллигентские ладони и качает головой. А волосы – сквозь рыжую краску сплошная седина у самых корней. – Эвичка! – зовет она свою помощницу. – Это ж наша давняя клиентка! Помнишь? Зоотехничка». А Эвичка, из тоненькой с мечтательными глазами девочки превратившаяся в дебелую женщину, уже и кофеек ставит. Однако пить с нами не стала, так как сейчас обеденный перерыв и ее домой ждут. А нас она закрыла снаружи, как о том попросила пани Витикова, чтобы поговорить спокойно.

– Вы себе и представить не можете, что мы, русские, здесь пережили. Пришли… пришли наши. И внуки мои встречать побежали, свои ведь. А люди с нами разговаривать перестали, не здороваются, предателями называют, коллаборантами… А дочка моя вышла замуж за итальянца, в Италию уехала. Это еще перед шестьдесят восьмым было. Мы с мужем тогда расстраивались. Мы ведь мечтали, что за русского выйдет. Мы все Россией живем. Ведь я здесь родилась, а у меня такое чувство, что и я лишь пока здесь, понимаете, по-ка… Отчего это, а? Я никогда не была в России. Моей маме, она русская, уже восемьдесят. Она говорит: здесь я давно уже мертвая. Здесь только тело мое, а душа там, в России. Отец умер. Он чех, но в России много лет жил. Хорошо русский знал и так любил эту страну, что все эмигранты его своим считали. И очень женщин русских любил. Все любовницы только русские были. И он говорил: кто хоть несколько лет в России жил, того вечно будет эта страна тянуть, а кто знал русских женщин, иных уже знать не захочет. И меня Россия тянет, хоть я там никогда не жила. И я рада теперь, что за итальянца дочка вышла. Ведь чехи нас, русских, не понимают сейчас. Мы ведь – оккупанты, азиаты. Как же нашим-то это не доходит, тем, которые войска послали. Дружбу нашу танками истоптали. Да, чехи все, даже те, кто хорошо к нам относится, считают, что это оккупация. Здесь, в Либерце, ратушу ремонтировали. А когда мимо по площади шли танки, с лесов доска упала, прямо на танк. Наши пальнули из автоматов по людям. Восемь человек уложили. Мальчишек лет по пятнадцать. Они залезли на ратушу, чтобы танки смотреть. Им же интересно. Попадали оттуда прямо на мостовую. Все замертво. Это страшно было. Такое разве можно простить. А стреляли солдатики наши. Тоже еще мальчишки. Бледные как смерть. Тоже плакали. Им самим о себе не верилось. Им сказали, что спасать идут своих братьев-славян. От империализма… Погибшим здесь у ратуши поставили памятник. Столько цветов принесли в годовщину, целую гору. Уж и трамвай не мог протиснуться, потому что аж к самой колее были цветы… А их все несли и несли. Ой, а что здесь творилось после матча хоккейного! Помните, как чехи тогда, кажется, в начале шестьдесят девятого, выиграли. Все тогда здесь на улицы вышли. Толпы людей, машины… Орали, верещали, бибикали. Нашу витрину «Магазин русской книги» разбили всю палками и книжки, что выставлены были, в клочья. Страшно было это. Мне чехи, знакомые, говорят: «Мы вашу оккупацию вовек не забудем». И это мне, наполовину чешке, «вашу оккупацию».

А как бы вам такое слышать! Правда, некоторые, кто постарше, и другое вспоминали. Одна знакомая пани, на вокзале она, в киоске работает, говорила мне: «Пани Витикова, а ведь они это! Посмотрю я на них, как холодной водой головы моют себе, как смеются, шутят… Мальчишки еще. Те же самые ребята, что в сорок пятом были… Тогда мы их целовали, подарки дарили на память. А теперь предлагают они папиросы нашим чехам или поговорить хотят, а к ним задом. У меня аж сердце заходится». И еще одна пани, пожилая, увидала меня на улице и стоит ждет, чтобы мне только руку подать. А учителя… Одна моя знакомая русский язык преподает, казалось бы, и душу русскую понять должна. Так она детям сказала, в сентябре шестьдесят восьмого: «Будем, детишечки, русский язык учить: язык врага своего нужно знать». Сейчас ее, конечно, приструнили. И других тоже. А знаете как? Перевели в школу сельскую работать. Так у тех учителек ореол мучеников теперь… А еще то плохо, что сейчас руководящие места здесь, в Либерце, получили те люди, которые все двадцать пять лет в стороне стояли. Мол, чистые. А они просто серенькие, не способные. А руководителей прежних, деловых, одаренных, послали копать. Еще знаете, что плохо: вышла книга «Белая», а там все по белому черным, все ложь. Ничем не прикрытая. Чехи ее пачками покупали, а потом показывали: вот, мол, факты, а вот что написано в книге, как русские врут. И про Либерец писали. Будто народ им обрадовался и бал в их честь дали. А либеречане тогда ходили и говорили: видите, как заливают русаки – называют похороны балом.

Наконец пришла Эвичка, и я с мыслями тяжкими побрела домой. Что же делать-то теперь! По дороге соседку встретила. Поздоровалась и даже спросила, как доченька моя. И… чтобы в гости приходила.

29 июля 1971 года

Сегодня я в гостях у бывшего своего председателя дружства во Вратиславицах, Владимира Вондроуша и его жены. Почти не изменился, такое же юное лицо, хоть уже сорок лет исполнилось, такой же яркости голубизна Владимировых глаз, по которым сохли когда-то вратиславские доярочки. Сейчас он уже в дружстве не работает, а в Храставе агрономом.

– Очень за тебя рад, что не жила здесь в шестьдесят восьмом. Было б тебе еще горше, чем нам. А было ужасно. Столько танков, техники. Все улицы аж гудели, будто война. Оккупация! На танках ребята ваши. Лица простодушные (мы тебя вспоминали!), усталые и удивленные. Жалко было ребят. Ночью им женщины пожилые носили в сумках поесть-попить. Они ж голодные были страшно: ведь совсем без провианта пришли. На всех домах надписи были с указателями «К Москве», «Иваны, уходите домой». Меня тогда в числе других четырех районных активистов услали в подполье со всеми архивами партийными. Хотя что там было прятать. Так, романтика. Мы тогда свято верили, что может быть у социализма человеческое лицо, без тюрем и преследований для тех, кто думал чуть иначе. Мы и в коммунизм верили, помнишь, как вы на целину рванули. Мы вспоминали вас, чуточку даже и завидовали. Мы очень любили Россию и русских.

– А теперь?

– А теперь узнали, что Россия и русские могут прийти с танками. Могут стрелять по людям. Здесь, в Либерце, девятерых убили. Безвинных, юных. И такие же дети, ваши, стреляли. Приказали им, они пальнули. После плакали, каялись. Их, говорят, быстренько другими заменили. Впрочем, я в это время (и еще трое мужичков) был в подполье. Жили в лесной сторожке в Бедржиховском лесу. Были мы там совершенно одни, вели себя тихо, даже огня не жгли, только радиоприемник слушали. Жены не знали, где мы.

– Да, да, – подтвердила тихая пани Вондроушова. – Я ничегошеньки не знала о Владимире и боялась ужасно. Лишь на шестой день явился ко мне человек и сказал, что муж в безопасности. Вернулись мы, когда из Москвы Сво´бода с Дубчеком возвратились. Дубчек потом выступал перед нами. Был весь в надломе, два раза держался за грудь, не мог продохнуть, руки дрожали. Его любили. Он был очень порядочный и добрый к людям, и очень доверчивый, аж до наивности, как дитя. Да, много зла принесли ваши танки и ваши, по сути, добрые люди. На том месте, где погибли наши ребята, сделали памятник. А в годовщину сюда столько цветов нанесли. Толпы людей с цветами. Все улицы будто демонстрация какая. А на людей полиция. С газовыми бомбами, с водой из пожарных шлангов. Тоже ведь не виноватые, послали их. А люди накинулись, бить стали полицайтов, их же палками. Повыбивали в Либерце витрины, растащили, что под руку далось. А потом, уже когда Гусак правил, взялись круто: из партии нас, наверное, треть выкинули. Таборский, Янковец, Гикш, ведь ты знала их, какие это были настоящие коммунисты, преданные делу социализма, – всех прогнали «к лопате». Таборский сейчас в Праге, на стройке вкалывает, Гикш – где-то здесь, тоже простым рабочим, кажется, на тракторе, в общем, кто где.

4 августа 1971 года

Сегодня в Либерце последний день. Прощаюсь. Еду трамвайчиком на гору в Ештед. Смотрю на город из окошечка. Вдруг на перекрестке вижу бульдозер, стоит с краю шоссе, по которому ездила в Сваров и Христаву. А рядом с бульдозером тракторист. В синем рабочем комбинезоне, широкий в плечах, ужасно знакомый. А ведь это Гикш! Чуть на ходу не спрыгнула. На счастье, остановочка. И уже бегу туда, на развилку, и ору: «Товарищ Ги-и-кш! Зден-ку-у!» Кажется, он увидел меня и даже мне улыбнулся, вспрыгнул на сиденье. Наверное, решил ко мне подъехать. И я стою, жду и машу рукой. А он круто развернулся и по тому шоссе, что на Сваров. Не узнал? Не захотел встречаться? И я снова, который уже раз тут в Либерце горлом почувствовала свою виноватость перед чехами.

Справка об авторах

Димитрий Белошевский (1945) закончил отделение социологии философского факультета пражского Карлова университета. В 1977 – 1981 годах жил и работал в СССР, в 1980-х годах выступил редактором нескольких сборников научно-фантастических рассказов. В настоящее время – журналист, публицист, переводчик.

Томаш Гланц (1969) закончил философский факультет Карлова университета в Праге. В настоящее время – приглашенный профессор в Институте славистики Цюрихского университета. Автор книг по русской культуре и литературоведению; также занимается историей славянской мысли, эстетикой авангарда и современной культурой.

Йозеф Паздерка (1974) историк по образованию (закончил философский факультет Карлова университета в Праге; продолжал обучение в Oxford Brookes University). Занимался гуманитарной деятельностью. В 2005 году стал журналистом Чешского телевидения. В 2006 – 2010 годах работал его корреспондентом в Москве.

Петр Питгарт (1941) закончил юридический факультет Карлова университета в Праге, затем преподавал там, одновременно работая журналистом. После августовской оккупации 1968 года вышел из КПЧ; позднее подписал Хартию-77. В 1989 году стал одним из основателей организации «Гражданский форум» и с тех пор посвятил себя политике.

Даниэл Поволны (1972) закончил историческое отделение философского университета Карлова университета в Праге и аспирантуру философского факультета университета в городе Градец-Кралове. В настоящее время работает в Военном историческом институте в Праге. Занимается историей чехословацкой армии и вторгшихся на территорию Чехословакии в 1968 году войск, организации Военной контрразведки и оперативной техники ГБ.

Эльвира Григорьевна Филипович-Птак (1934) по образованию биохимик. В 1957 – 1961 годах вместе со своим мужем работала зоотехником в Либерецком крае. В начале 1960-х годов уехала работать в Алтайский край СССР, затем поселилась в Дубровицах под Москвой. Семья живет сейчас в чешском городе Пршелоуч.

Леонид Иосифович Шинкарев (1930) закончил историко-филологический факультет Горьковского университета. Работал корреспондентом «Известий» в Восточной Сибири, Монголии, КНДР и в Африке. Теме оккупации Чехословакии 1968 года посвящена его книга «Я это все почти забыл…», изданная в 2009 году издательством «Акрополис».

Справка о фотографах

Пол Голдсмит (1949) – американский фотограф. Приехал в Прагу девятнадцатилетним студентом 20 августа 1968 года и неожиданно стал свидетелем вторжения нескольких армий. Подобно ряду других фотографов, начал фиксировать происходящее на пражских улицах. Вернувшись в США, Голдсмит сохранил фотографии в своем архиве. Спустя несколько десятилетий они увидели свет благодаря поддержке чешского почетного консула в Сан-Франциско Рихарда Пивнички и издателя Иржи Барты в издании: Prague 1968. Photography of Paul F. Goldsmith (Pacific Digital Image, San Francisco, 2009). Все работы можно найти по адресу: http://www.paulgoldsmithphotography.com

Ива Зимова (1956) – чешско-канадский фотограф. В 1982 году эмигрировала в Канаду, где обучалась искусству фотографии в Dawson College и в Concordia University. В 1990-х годах она снимала цыганские таборы в Словакии, эскимосов (инуитов) в северном канадском Квебеке и повседневную жизнь украинской деревни. С 1997 года И. Зимова тесно сотрудничает с чешской неправительственной организацией «Человек в беде». Работала на Украине, в Китае, Эфиопии, России, Грузии, США и Мексике. Ее снимки, помещенные в этой книге, относятся к российской серии 2009 года, остальные можно увидеть по адресу: www.ivazimova.com

Карел Цудлин (1960) – чешский фотограф, занимающийся документальной фотографией. С юности фотографировал цыган, беженцев, заключенных, а в 1990 – 1991 годах запечатлел вывод из Чехословакии Советской армии. К этой же серии относятся снимки, приведенные в этой книге. Позже стал одним из личных фотографов президента Вацлава Гавела. Большинство его работ сделано во время путешествий (Нью-Йорк, Словакия, Украина, Польша, Россия, Румыния, Молдавия, Кавказ, Израиль). Несколько раз получал премию конкурса Czech Press Photo. Его работы можно найти по адресу: http://www.cudlin.com/

Йозеф Коуделка (1938) – чешский фотограф, член агентства Magnum Photos. Входит в число самых знаменитых фотографов ХХ века. В 1961 году закончил Чешское высшее техническое училище, позже работал авиаинженером. Уже тогда начал снимать спектакли чешских театров при помощи старого фотоаппарата Rolleiflex. Перед эмиграцией в 1968 году запечатлел на фотопленку события, связанные с вторжением войск Варшавского договора в Прагу. Снимки, которые он поначалу публиковал анонимно, стали символом тогдашних событий, и позже автор получил за них Золотую медаль Роберта Капы. Некоторые из этих работ с любезного разрешения автора публикуются в этой книге. В 1970 году Коуделка получил политическое убежище в Великобритании, где и прожил следующие десять лет. Самые известные его проекты – «Цыгане» (1975) и «Изгнанники» (1988). В 1987 году Й. Коуделка получил французское гражданство. Его фотографии можно найти на сайте агентства Magnum Photos: http://www.magnum.photos.com

Сноски

1

«Исторические хроники с Николаем Сванидзе». Цикл документальных фильмов на телеканале «Россия». См.: http://video.mail.ru/mail/sokolovchik/31/1572.html.

2

Zubok V. Zhivago’s Children: The Last Russian Intelligentsia. Cambridge MA: Harvard University Press, 2009. См. также: Алексеева Л.М. История инакомыслия в СССР: Новейший период. М.: Московская Хельсинкская группа, 2012.

3

Алексеева Л.М., Голдберг П. Поколение оттепели. М.: Захаров, 2006.

4

«Демонстрация восьми» – акция протеста против вторжения в Чехословакию, проведенная восемью советскими гражданами на Красной площади 25 августа 1968 года. В 12.00 демонстранты сели на парапет Лобного места и развернули плакаты, осуждающие вторжение и выражающие солидарность с чехами и словаками. В акции приняли участие: филолог Константин Бабицкий (1929 – 1993), студентка Московского историко-архивного института Татьяна Баева (р.1947), филолог Лариса Богораз (1929 – 2004), поэт Наталья Горбаневская (1936 – 2013), поэт Вадим Делоне (1947 – 1983), рабочий Владимир Дремлюга (1940 – 2015), преподаватель физики Павел Литвинов (р.1940), филолог Виктор Файнберг (р.1931). Демонстрантов задержали; позднее двое из них – Татьяна Баева и Наталья Горбаневская – были отпущены. Против остальных шести было возбуждено уголовное дело по обвинению в «групповых действиях, нарушающих общественный порядок» (ст. 1903 УК РСФСР) и в «распространении клеветнических измышлений, порочащих советский общественный и государственный строй». В октябре 1968 года Вадим Делоне был приговорен к 2 годам 10 месяцам лагерей, Владимир Дремлюга – к 3 годам лагерей, Константин Бабицкий, Лариса Богораз и Павел Литвинов – к 3, 4 и 5 годам ссылки соответственно. Виктор Файнберг был признан невменяемым и определен на принудительное лечение в психиатрическую больницу МВД «специального типа». Подробнее см.: Горбаневская Н.Е. Полдень: Дело о демонстрации 25 августа 1968 на Красной площади. М.: Новое издательство, 2007.

5

Петров Н.В. КГБ и Чехословацкий кризис 1968 года: общие предпосылки введения советских войск и оккупации Чехословакии в 1968 г. // «Пражская весна» и международный кризис 1968 года: Статьи, исследования, воспоминания. М.: Международный фонд «Демократия», 2010. С. 96 – 109; Павленко О.В. Советские информационно-аналитические и оперативные материалы по чехословацкому кризису 1968 года // Там же. С. 49 – 79.

6

В качестве подготовки к операции «Дунай» (вторжение войск Варшавского договора в Чехословакию в ночь с 20 на 21 августа 1968 года) историки рассматривают прежде всего военно-штабные учения «Шумава» (о них см. ниже) и тыловые учения войск СССР, а также тыловые учения «Неман», проходившие на территории ГДР, ПНР и западных округов СССР с 23 июля по 10 августа. Иногда в этот перечень включают и начавшиеся 11 августа учения войск ПВО «Небесный щит».

7

Povolný D. Vojenské řešení Pražského jara, díl I. Invaze armád Varšavské smlouvy a Vojenské řešení Pražského jara, díl II. Československá lidová armáda v srpnu 1968. [Военное разрешение «пражской весны»: В 2 т. Т. I. Ввод войск стран Варшавского договора и Военное разрешение «пражской весны». Прага: Институт военной истории; Министерство обороны ЧР; AVIS, 2008; Т. II. Чехословацкая народная армия в августе 1968 года. Прага: Институт военной истории; Министерство обороны ЧР; PIC MO, 2010]; Benčík A. Operace «Dunaj». Vojáci a pražské jaro 1968. Studie a dokumenty. [Операция «Дунай». Военные и «пражская весна» 1968 года. Прага: Институт современной истории Академии наук ЧР, 1994]; Bárta M., Cvrček I., Košický P., Sommer V. (Eds.). Obeti okupace: Ceskoslovensko 21.8 – 31.12.1968. [Жертвы оккупации: Чехословакия 21.8. – 31.12.1968. Прага: Институт изучения тоталитарных режимов, 2008].

8

В авторском примечании к данной статье в чешском издании настоящего сборника Д. Поволны приводит следующие данные: «Болгарскую народную армию представляли 2168 человек, Польскую народную армию – 28 612 человек (состояние на 14.09.1968), Венгерскую народную армию – примерно 17 тысяч человек. Народную армию ГДР представляли девять человек из группы связных при командовании введенных войск в Миловицах и еще несколько сотен, на различном основании передвигавшихся по территории Чехословакии». В сочетании с оценкой численности советских военнослужащих, названной автором выше (300 – 350 тысяч человек), получается, что силы вторжения насчитывали от 350 до 400 тысяч человек. В некоторых современных российских публикациях приводятся иные цифры; так, в сборнике «Россия (СССР) в войнах второй половины XX века» (Яременко В.А., Почтарев А.Н., Усиков А.В. Россия (СССР) в локальных войнах и военных конфликтах второй половины XX века / Под ред. В.А. Золотарева. М.: Институт военной истории МО РФ; Триада-фарм, 2002. С. 337) говорится, что численность советских войск, вошедших в ЧССР, составляла около 170 тысяч человек, Польши – до 40 тысяч, Венгрии – 12 500, Болгарии – 2168 человек (что совпадает с цифрой, приведенной Поволны) в составе двух мотострелковых полков плюс один танковый батальон, т. е. в сумме около 2500 человек, и ГДР – «несколько десятков» военнослужащих. Возможно, различия в оценках объясняются двумя факторами: а) перемещениями отдельных соединений в Чехословакию и обратно в первые недели после вторжения; б) тем, что в одних случаях учитывается только личный состав подразделений, введенных на территорию ЧССР, а в других – численность всех войск, задействованных в операции «Дунай», включая службы тылового обеспечения, части, оставленные в районах исходного базирования войск, и т. д.

9

Во время освобождения Чехословакии погибло примерно 144 тысячи советских солдат.

10

Советские консультанты все же остались при различных подразделениях Чехословацкой народной армии. В 1968 году при Разведывательном управлении Генерального штаба ЧСНА (военная разведка) действовал генерал Задвинский со своими подчиненными, в Праге находились постоянный представитель Варшавского договора в ЧССР генерал-лейтенант Ямщиков и советский военный атташе Трусов. Все они выполняли роль «информационного канала» между Прагой и Москвой и в ходе операции «Дунай» стали ключевыми фигурами коммуникации. Например, именно они обеспечивали секретное пребывание в ЧССР приблизительно двадцати высших офицеров Генерального штаба Вооруженных сил СССР во главе с первым заместителем начальника Генштаба Огарковым, которые незадолго до полуночи 21 августа прибыли в Генштаб ЧСНА в Праге-Дейвице и взяли его под свой контроль.

11

Майоров А.М. Вторжение. Чехословакия, 1968. Свидетельства командарма. М.: Права человека, 1998. С. 162 – 163.

12

«Шумава» – кодовое название командно-штабных учений войск Варшавского договора, с участием Чехословацкой народной армии, проводившихся на территории ЧССР с 23 июня по 1 июля 1968 года. Численность личного состава воинских соединений СССР, ПНР, Венгрии и ГДР, принимавших участие в учениях, достигала 16 тысяч человек. После завершения учений союзные войска «задержались» на территории Чехословакии и, после неоднократных протестов чехословацкой стороны, были выведены оттуда лишь к 10 августа – с тем чтобы вернуться в ЧССР в ночь с 20 на 21 августа. Историки полагают, что эти учения, на проведении которых настояло советское руководство, были использованы для оказания военно-политического давления на «пражских реформаторов».

13

Кузьмин Ю.М. Чехословакия 1968 года глазами советского солдата, ставшего историком // 1968 год. «Пражская весна» (Историческая ретроспектива). М.: Российская политическая энциклопедия (РОССПЭН), 2010. С. 573.

14

Для того чтобы подкрепить фантастическую версию об угрозе вторжения в Чехословакию войск НАТО, придумывались самые невероятные аргументы. Так, в городке Давле под Прагой в 1968 году американская киногруппа проводила съемки художественного фильма «The Bridge at Remagen» («Ремагенский мост»; вышел на экран в 1969 году), посвященного одному из эпизодов Второй мировой войны; в батальных сценах этого фильма были задействованы несколько старых американских танков и другая военная техника времен прошедшей войны. Советская пропаганда использовала появление этих танков в Давле как доказательство наличия на территории ЧССР войск США.

15

Кузьмин Ю.М. Чехословакия 1968 года глазами советского солдата, ставшего историком // 1968 год. «Пражская весна» (Историческая ретроспектива). М.: Российская политическая энциклопедия (РОССПЭН), 2010. С. 577.

16

Кузьмин Ю.М. Указ. соч. С. 581.

17

Один подобный сюжет (о нем упоминает в своем интервью П.Д. Косенко) имеет, возможно, документальное подтверждение: в сборнике «Россия (СССР) в локальных войнах и военных конфликтах второй половины XX века» цитируется (правда, без соответствующей архивной ссылки) следующее донесение: «Экипаж танка 64 мсп 55 мсд (старшина сверхсрочной службы Андреев Ю.И., младший сержант Махотин Е.Н. и рядовой Казарик П.Д.) на пути движения встретили организованную контрреволюционными элементами толпу молодежи и детей. Стремясь избежать жертв со стороны местного населения, они приняли решение на обход его, во время которого танк опрокинулся. Экипаж погиб». Об этом случае упоминается и в нескольких других публикациях.

18

Россия и СССР в войнах XX века. Потери вооруженных сил. М.: ОЛМА-ПРЕСС, 2001. С. 533.

19

Это не совсем так. Среди протестовавших против вторжения в Чехословакию был, например, военный инженер, капитан-лейтенант Балтийского флота Г.В. Гаврилов, выступивший на офицерском собрании с осуждением вторжения как акта агрессии. В 1969 году Гаврилов был арестован и осужден на 6 лет лагерей за организацию подпольного офицерского кружка на базе Балтфлота в года Палдиски. Если же говорить о тех, кто, как П.Г. Григоренко, к моменту своих протестов против вторжения, уже был уволен из армии за политическую нелояльность, то в их числе можно упомянуть еще одного военного инженера – майора Г.О. Алтуняна, уволенного из армии за связи с московскими диссидентами (в частности, с Григоренко) осенью 1968 года: в июне 1969-го он подписал коллективное обращение к международному совещанию коммунистических и рабочих партий, содержавшее протест против вторжения в ЧССР. В июле Алтунян был арестован и осужден на 3 года лагерей. Петр Григорьевич Григоренко (1907 – 1987) – один из самых известных советских диссидентов. Участник Великой Отечественной войны и, в частности, освобождения Чехословакии, начальник кафедры оперативно-тактической подготовки Военной академии им. Фрунзе в Москве, генерал-майор был в 1961 году отстранен от преподавания в академии за критическое выступление на партийной конференции и переведен в Дальневосточный военный округ. В 1963-м Григоренко создал подпольную группу «Союз борьбы за возрождение ленинизма»; в феврале 1964-го он был арестован, признан невменяемым, разжалован в рядовые, уволен из армии и помещен на принудительное лечение в психиатрическую больницу «специального типа» в Ленинграде. После освобождения (1965) сблизился с диссидентами, принимал активнейшее участие в протестном движении. В период Пражской весны поддержал демократические преобразования в ЧССР, был одним из авторов открытого письма «К членам коммунистической партии Чехословакии, ко всему чехословацкому народу», в котором приветствовались перемены, происходившие в стране. Кроме того, он передал через чехословацкое посольство в Москве личное письмо Александру Дубчеку, содержавшее профессиональные советы военного по поводу возможной обороны ЧССР в случае советской интервенции. Впоследствии был вновь арестован (1969) и до 1974-го содержался в спецпсихбольнице. В 1977-м, во время поездки в США, был лишен советского гражданства. Умер в Нью-Йорке. В 1991 году посмертная психиатрическая экспертиза, проведенная Главной военной прокуратурой, признала его психически здоровым, а диагнозы, поставленные в 1964-м и 1969-м, – неверными. В 1993 году указом президента Ельцина П.Г. Григоренко посмертно восстановлен в звании генерал-майора.

20

Известия. 1989. 19 августа.

21

Povolný D. Vojenské řešení Pražského jara, díl II. Československá lidová armáda v srpnu 1968 [Военное разрешение «пражской весны», т. II. Чехословацкая народная армия в августе 1968 года].

22

Obeti okupace: Ceskoslovensko, 21.8 – 31.12.1968 [Жертвы оккупации: Чехословакия, 21.8. – 31.12.1968].

23

Там же.

24

По данным автора статьи, до конца 1968 года в ЧССР погибло 104 советских солдата – прежде всего в результате ДТП и неосторожного обращения с оружием. Современные российские источники повторяют версию о как минимум 12 убитых солдатах, погибших в результате нападений со стороны чехословацких граждан. Однако ни один из этих случаев не был совместно расследован обеими сторонами. Единственный случай, который можно считать доказанным, – это убийство 9 сентября 1968 года младшего сержанта Болгарской народной армии Никола Цветкова (22-й мотострелковый полк), охранявшего Рузыньский аэродром. Потери восточногерманской армии неизвестны; поляки лишились – прежде всего в результате аварий и неосторожного обращения с оружием – десяти солдат, венгры, судя по всему, четырех (авария, инфаркт, самоубийство, неосторожное обращение с оружием). См.: Povolný D. Vojenské řešení Pražského jara, díl II. Československá lidová armáda v srpnu 1968. [Военное разрешение «пражской весны». Т. II. Чехословацкая народная армия в августе 1968 года].

25

Кузьмин Ю.М. Чехословакия 1968 года глазами советского солдата, ставшего историком. С. 587.

26

Впечатления рядовых солдат (Б.В. Шмелев в настоящем сборнике), офицеров (В.П. Сунцев, см.: www.dunay1968.ru) и командующих генералов (Яшкин Г.П., Майоров А.М. и др.: Vzpomínky generála Jaškina [Воспоминания генерала Яшкина]. Lidové noviny. 03.09.1992; Майоров А.М. Вторжение. Чехословакия 1968 года).

27

Нефедов В.В., Майоров А.М., Дроговоз И.Г. Необъявленные войны СССР. Минск, 2004; Майоров А.М. Вторжение. Чехословакия 1968 года.

28

Петр Кириллович Кошевой (1904 – 1976), в 16 лет вступил в Красную армию и участвовал в Гражданской войне; в 1939-м окончил Военную академию им. М.В. Фрунзе в Москве. Во время Великой Отечественной войны командовал стрелковой дивизией, затем – корпусом; в 1944-м награжден «Золотой Звездой» Героя Советского Союза. Окончил войну в звании генерал-лейтенанта. После войны – на различных командных должностях; с 1965-го – главнокомандующий Группой советских войск в Германии. В апреле 1968-го П.К. Кошевому было присвоено звание Маршала Советского Союза. В октябре 1969-го смещен с поста главнокомандующего ГСВГ и переведен на «пенсионную» должность генерального инспектора Группы генеральных инспекторов Министерства обороны СССР.

29

В 1968 году (и позднее тоже) утверждение о том, что войска НАТО готовятся вторгнуться в Чехословакию, было одним из главных аргументов, применявшихся в оправдание вторжения. См., например: «К событиям в Чехословакии. Факты, документы, свидетельства прессы и очевидцев». Пресс-группа советских журналистов. М., 1968. С. 114 – 116.

30

По имеющимся данным, директива, отданная за три недели до вторжения и исходившая от командующего Объединенными вооруженными силами Варшавского договора маршала И.И. Якубовского, запрещала войскам, вошедшим в ЧССР, открывать огонь, кроме как в ответ на нападение. А.М. Майоров, в августе 1968 года – генерал-лейтенант, командующий 38-й армией, сообщает в своих воспоминаниях, что министр обороны маршал А.А. Гречко 18 августа на совещании в Министерстве обороны СССР дал ему и другим командармам, участвовавшим во вторжении, иную директиву: открывать огонь только с его, министра, личного разрешения (Майоров А.М. Вторжение. Чехословакия, 1968. Свидетельство командарма. М.: Права человека, 1998. С. 226). Разумеется, такая директива не могла быть выполнена; возможно, Гречко имел в виду лишь открытие широкомасштабных боевых действий крупными воинскими подразделениями. В интервью, помещенном в настоящем сборнике, Б.С. Шмелев, в 1968-м – ефрейтор, служивший в 7-й гвардейской дивизии ВДВ, утверждает, что десантникам был дан приказ отвечать на стрельбу стрельбой, причем решение об открытии огня принимается каждым военнослужащим самостоятельно, не дожидаясь приказа командира. (Иными словами, свидетельство Шмелева – аргумент в пользу первой версии.)

31

Снятые или повернутые не в ту сторону указатели на дорогах, снятые или перепутанные таблички с наименованиями улиц в городах отмечаются многими мемуаристами, описывающими первые дни вторжения. О них упоминается и в обобщающем докладе КГБ СССР «О деятельности контрреволюционного подполья в Чехословакии» («…из молодежи организовывались отряды, которые устраивали завалы на дорогах, снимали дорожные указатели, а также указатели наименований улиц и номеров домов», см.: Чехословацкие события 1968 года глазами КГБ и МВД СССР. М.: Общество изучения истории отечественных спецслужб, 2010). Эти действия, никем специально не организуемые (соответствующие призывы звучали в подпольной печати и передачах подпольного радио, но трудно сказать, не появились ли они там уже после того, как операции с указателями начались стихийно, были одним из элементов пассивного сопротивления населения и имели отчасти практический характер (они затрудняли передвижения иностранных войск), а отчасти играли роль символического протеста против присутствия оккупантов в стране.

32

В основе этого рассказа – реальное событие: авария танка, чей экипаж пытался догнать своих. Впоследствии этот эпизод, дополненный некоторыми деталями (женщины и дети, использованные «контрреволюционерами», чтобы перегородить мост), неоднократно повторялся в пропагандистской литературе как пример героизма советских солдат (впервые он появляется в книге «К событиям в Чехословакии. Факты, документы, свидетельства прессы и очевидцев». С. 139).

33

Имеются в виду 6 лет нацистской оккупации 1939 – 1945 гг. Первые две буквы в слове «SSСР» – готические руны – отсылают к эсэсовским нашивкам.

34

Машины «скорой помощи», выполняющие «задания контрреволюционеров», неоднократно упоминаются в различных советских и мемуарных российских источниках. Иногда они «перевозят оружие» с места на место, а иногда просто разъезжают взад и вперед с провокационными целями («…по городу разъезжали грузовые и легковые автомашины скорой помощи, создававшие видимость вывоза убитых и раненых» – доклад КГБ СССР «О деятельности контрреволюционного подполья в Чехословакии»). В чехословацких источниках подобных свидетельств найти не удалось. Машины «скорой помощи» упоминаются в них лишь в связи с жалобами экипажей этих машин на запрет подъезжать к местам, где имели место столкновения, и на длительные досмотры, которым подвергали их советские патрули.

35

Согласно советским сведениям, в августе было конфисковано несколько тысяч автоматов и сотни пулеметов и гранатометов («К событиям в Чехословакии. Факты, документы, свидетельства прессы и очевидцев». С. 124). Чехословацкие источники отрицают это, хотя и признают пропажу некоторого количества оружия и взрывчатых веществ, принадлежавших чехословацкой армии; впрочем, большую часть пропавшего удалось вскоре найти. Оружие, якобы конфискованное у контрреволюционеров, по большей части было изъято со складов частей Народной милиции или конфисковано у сотрудников чехословацких органов безопасности либо военных.

36

В частности, после вторжения в советском посольстве некоторое время укрывались лидеры антиреформистов – члены Президиума ЦК В. Биляк, Д. Колдер и А. Индра, подписи которых стояли под так называемым «письмом-приглашением» (призыв к советскому правительству «оказать Чехословакии помощь, в том числе и военную, в борьбе с контрреволюцией»); реакция населения на вступление войск ОВД в Чехословакию оказалась не такой, на которую они надеялись, и они опасались за свою безопасность. В посольстве с ними, а также с еще одним членом президиума, бывшим премьер-министром Й. Ленартом, велись переговоры об учреждении «рабоче-крестьянского правительства», призванного взять власть в Чехословакии и легализовать ввод войск Варшавского договора. Этот план, повторяющий вариант разрешения кризиса, который был применен советским руководством в Венгрии в ноябре 1956 года, так и не был осуществлен в Чехословакии: с одной стороны, стало понятно, что такое правительство не будет пользоваться сколько-нибудь заметной поддержкой народа, а с другой стороны, советским руководителям удалось 26 августа заключить в Москве соглашение с легитимными руководителями ЧССР и КПЧ – А. Дубчеком, Л. Сво´бодой, О. Черником, Й. Смрковским и др.

37

По воспоминаниям самого Дубчека, его арестовывали советские десантники и офицеры КГБ.

38

П. Косенко, очевидно, имеет в виду здание Чехословацкого радио, где жители Праги пытались остановить советские бронемашины с помощью баррикад из автобусов, грузовиков и трамвайных вагонов. Они же, по всей вероятности, и подожгли баррикады.

39

По данным чешских исследователей, в ходе стрельбы на Вацлавской площади погибло четверо горожан; еще четыре человека были убиты и несколько человек ранено, когда в охваченном пламенем танке взорвался боезапас. См.: Bárta M., Cvrček L., Cošický P., Sommer V. Oběti okupace. Československo 21.8. – 31.12.1968. Praha: Ústav pro studium totalitních režimů, 2008. S. 31 – 32.

40

В ночь с 20 на 21 августа лидер Пражской весны первый секретарь ЦК КПЧ Александр Дубчек в своем радиообращении призвал граждан ЧССР сохранять спокойствие и не допустить кровопролития; еще раньше, накануне вторжения, президент Чехословакии Людвик Сво´бода приказал войскам Чехословацкой народной армии оставаться в своих казармах и не оказывать сопротивления войскам ОВД. Поэтому никаких масштабных боевых действий в ходе оккупации страны не велось. Однако в советских и российских источниках, начиная с доклада КГБ СССР «О деятельности контрреволюционного подполья в Чехословакии» и сборника «К событиям в Чехословакии. Факты, документы, свидетельства прессы и очевидцев», упоминается множество случаев стрельбы по советским солдатам. По данным советских военных историков, боевые потери советских войск с 21 августа по 20 сентября составили 12 человек убитыми и 25 ранеными. В публикациях чешских историков вооруженное сопротивление вторжению категорически отрицается. По мнению составителя настоящего сборника Й. Паздерки, некоторые из этих случаев могут быть объяснены тем, что советские военнослужащие, находившиеся в постоянном ожидании вооруженных вылазок «контрреволюционеров», иногда открывали огонь в ответ на любой подозрительный звук. Паздерка предполагает, что выстрел, от которого чуть не погиб генерал Косенко, был произведен в ходе именно такой спонтанной стрельбы.

41

По сведениям чешских историков, в ходе вторжения погибло 108 граждан Чехословакии (в некоторых публикациях приводится другая цифра – 122 погибших; именно эту цифру называет Д. Поволны в статье, помещенной в настоящем сборнике) и ранено около 500 человек.

42

Отец Э.А. Воробьева, капитан Красной армии, умер от ранений, полученных при взятии года Бреслау (ныне Вроцлав, Польша).

43

Михаэл Коцаб – композитор, певец, джазовый музыкант, в 1977 году стал основателем и руководителем популярной группы Pražský výběr. 19 ноября 1989-го, после начала «бархатной революции» в Чехословакии, вошел, вместе с Вацлавом Гавелом, Яном Урбаном, Вацлавом Клаусом и другими лидерами оппозиции, в руководство общественно-политического движения «Гражданский форум», ставшего главной движущей силой политических преобразований. Провел успешные переговоры с командованием чехословацкой армии и Центральной группы советских войск, дислоцированной в ЧССР, договорившись с ними о невмешательстве военных в политические события в стране. Один из авторов письма М.С. Горбачеву о необходимости вывода советских войск. Был выбран в Национальное собрание. В 1990-м стал членом чехословацкого парламента; инициировал создание парламентской комиссии по контролю за выводом советских войск из Чехословакии и возглавил ее. После завершения вывода советских войск надолго оставил публичную деятельность и вернулся к музыке. Также занимался предпринимательством. Недолгое время (2009 – 2011) занимал пост министра по вопросам прав человека и национальных меньшинств.

44

Шмелев Б.В. Пражская осень: Лирические записки десантника // Новый исторический вестник. Журнал Российского государственного гуманитарного университета. 2001. № 1 (3).

45

Речь идет о повести Михаила Анчарова «Теория невероятности», очень популярной в 1960-е (Юность. 1965. № 8 – 9). Один из персонажей «Теории невероятности» – бывший десантник, но об этом в повести упоминается мельком. Скорее всего, на решение Б. Шмелева пойти в ВДВ повлияло другое произведение Анчарова, сюжетно примыкающее к повести – песня «Баллада о парашютах». В опубликованных воспоминаниях Шмелев ссылается на строки именно из этой песни.

46

Василий Филиппович Маргелов (1908 – 1990) – генерал армии, легендарный командующий воздушно-десантными войсками, считается «отцом-основателем» современных ВДВ-войск, которыми он командовал более двух десятилетий. Его имя носит Рязанское училище ВДВ и медаль, которой награждают десантников. В 1968-м он руководил подразделениями ВДВ, участвовавшими во вторжении в ЧССР.

47

Карел Готт (р. 1939) – один из самых известных чешских певцов, «король чешской поп-музыки».

48

Ср. прим. к интервью с П.Д. Косенко на с. 42.

49

В первоначальных планах ввода войск в Чехословакию предполагалось участие относительно крупного контингента армии ГДР, но в последний момент советское командование от этого отказалось. В конце концов на чехословацкой территории оказались небольшие группы восточногерманских солдат и пограничников, в основном пробывшие там лишь короткое время. Присутствие немецкого подразделения в Праге в августе не подтверждено. Возможно, Б. Шмелев принял за немцев какое-то другое подразделение войск Варшавского договора.

50

28 августа в Праге не было зафиксировано ни одного случая стрельбы по гражданским лицам со смертельным исходом. Вероятно, те 4 или 5 человек, которые, по словам Б. Шмелева, «остались лежать на площади», были ранены или просто бросились на землю, когда началась стрельба; возможно также, что Шмелев неправильно запомнил дату инцидента.

51

В опубликованных воспоминаниях Б. Шмелев приводит реплику ветерана в более резкой и «ненормативной» версии.

52

Не совсем точный контекст: Ленин характеризовал таким образом не профессию журналиста, а газету как институцию («Газета – не только коллективный пропагандист и коллективный агитатор, но также и коллективный организатор» – Ленин В.И. С чего начать? // Ленин В.И. Полное собрание сочинений в 55 томах. Т. 5. М.: Издательство политической литературы, 1966).

53

«Путь Чехословакии к социализму. Программа действий КПЧ» – документ Компартии Чехословакии, содержавший план демократических преобразований в стране. Разработан по поручению январского Пленума ЦК КПЧ экономистами и партийными деятелями в окружении А. Дубчека (К. Рихта, З. Млынарж, О. Шик, П. Ауэрсперг) в феврале 1968-го; 5 апреля одобрен Пленумом ЦК КПЧ; 10 апреля опубликован в «Руде право».

54

Гвоздев С. Август 1968-го: далеко от Праги // Аргументы и факты. Ярославль. 1996. 23 августа.

55

Борис Сергеевич Орлов (1930) – журналист, политолог, историк, политический деятель. С 1961-го работал в «Известиях» в качестве журналиста-международника. В начале 1968-го был в командировке в Чехословакии, встречался и беседовал со многими деятелями Пражской весны. 20 августа 1968 года был послан освещать ввод войск; сопровождал танковую колонну Советской армии, вошедшую в Чехословакию из ГДР. Сразу после прибытия в Прагу принял решение «сообщать в Москву только то, что происходило на самом деле»; об этом решении уведомил редакцию газеты по телефону. Через день был отозван из Чехословакии и уволен из «Известий». Устроился (по рекомендации Л. Карпинского) на работу в только что созданный Институт конкретных социологических исследований (ИКСИ), откуда через год также был вынужден уйти. С 1970-го работает в Институте научной информации по общественным наукам. В годы перестройки принимал активное участие в попытках создания в СССР социал-демократического движения; вошел в руководство Социал-демократической партии России (СДПР) и был одно время (в 1992-м) ее председателем.

56

«Проблемы мира и социализма» – теоретический и информационный ежемесячный журнал, орган международного коммунистического движения, издававшийся с 1958 по 1990 год. Редакция журнала формировалась из представителей нескольких десятков коммунистических и рабочих партий и располагалась в Праге; само издание осуществлялось почти на тридцати языках. Журнал курировался Международным отделом ЦК КПСС. В первой половине 1960-х редакция журнала – по крайней мере, советская ее часть – считалась средоточием либеральной мысли в сфере общественных наук. Первым шеф-редактором «Проблем мира и социализма» вплоть до 1964 года был академик А.М. Румянцев, социолог и экономист, обладавший прочной репутацией одного из ведущих представителей «антидогматического марксизма». В редакции работали ученые и журналисты, представлявшие неортодоксальные направления в философии, социологии и других областях гуманитарного знания, такие как Мераб Мамардашвили, Борис Грушин, Юрий Карякин. Близок к редакции был Лен Карпинский – тогда еще не исключенный из партии диссидент, а крупный партийный функционер, секретарь ЦК ВЛКСМ и член редколлегии «Правды».

57

Автор, вероятно, имеет в виду «абсурдность» и «неправдоподобность» (с современной точки зрения) того факта, что прогрессивным и либеральным мог быть один из ведущих партийных журналов.

58

В частности, в «Проблемах мира и социализма» работал в 1958 – 1961 годах будущий помощник М.С. Горбачева по международным делам Анатолий Сергеевич Черняев.

59

Основателями неофициального Московского логического кружка (сами они называли себя «диалектическими станковистами» или «диастанкурами»), возникшего на философском факультете МГУ в начале 1950-х, помимо А.А. Зиновьева и М.К. Мамардашвили были Г.П. Щедровицкий и Б.А. Грушин. Позднее от кружка отпочковался Московский методологический семинар Г.П. Щедровицкого. В разные годы и в кружке, и в семинаре принимали участие многие ныне известные философы, социологи, искусствоведы, художники, скульпторы и т. п.

60

Из интервью Алены Мерабовны Мамардашвили интернет-изданию «Частный корреспондент». 17 сентября 2010 года. См.: http://www.chaskor.ru/article/alena_mamardashvili__eto_v_pervuyu_ochered__reaktsiya_udivlennogo_cheloveka_kotoryj_v_izumlenii_podnyal_brovi_20497.

61

Цит. по тому же источнику. Борис Андреевич Грушин (1929 – 2007) – философ и социолог, один из основателей российской социологии. Выпускник философского факультета Московского государственного университета им. М.В. Ломоносова, профессор, член-корреспондент Академии наук, один из основателей Московского логического кружка. В 1962 – 1965 и 1977 – 1981 годах был сотрудником журнала «Проблемы мира и социализма».

62

Подробный рсссказ об этих эпизодах, как и о всей жизни Мамардашвили в Праге, можно найти в воспоминаниях французского писателя и журналиста Пьера Бельфруа «Пражские годы», опубликованных на интернет-сайте «Мераб Мамардашвили». См.: http://mamardashvili.com/about/bellefroid/1.html.

63

Мамардашвили М. «Мой опыт нетипичен». Из интервью корреспонденту газеты «Эль Паис» Пилар Бонет. См. интернет-сайт «Полка букиниста»: http://society.polbu.ru/mamardashvili_understandphilo/ch32_i.html.

64

Кирилл Викторович Хенкин (1916 – 2008) – переводчик, журналист, писатель. Вырос за рубежом (в 1923 году семья уехала из Советской России), закончил Сорбонну. Участник гражданской войны в Испании. В феврале 1941 года вернулся в СССР. В годы Великой Отечественной войны – в отряде особого назначения НКВД СССР; участвовал в диверсионно-разведывательных операциях в тылу противника. После войны – сотрудник отдела иновещания Московского радио. В редакции «Проблем мира и социализма» работал в 1965 – 1968 годах. После отзыва из Праги занимался переводческой деятельностью, контактировал с московскими диссидентами. В 1973-м вновь эмигрировал. Жил в Мюнхене, работал политическим комментатором на радио «Свобода». Автор нескольких книг, посвященных истории советской разведки; наиболее известная из них – цитируемый здесь «Охотник вверх ногами» (о советских разведчиках Рудольфе Абеле и Вилли Фишере) – вышла в ФРГ в 1980-м и была впоследствии переиздана в России (М.: Терра, 1991).

65

Константин Иванович Зародов (1920 – 1982) пришел на должность шеф-редактора «Проблем мира и социализма» с поста заместителя главного редактора «Правды» в 1968-м и работал там до своей смерти в апреле 1982-го.

66

Хенкин К. Охотник вверх ногами. М.: ТЕРРА, 1991. С. 254 – 255, 256, 257, 258 – 259.

67

Радио «Свобода» (http://www.svoboda.org/content/transcript/2134869.html).

68

Ким Чер Сан, отец поэта и композитора Юлия Кима, сотрудник московского Издательства товарищества иностранных рабочих, выпускавшего, в частности, литературу на корейском языке, был арестован 26 ноября 1937-го, обвинен в «шпионаже в пользу Японии» и расстрелян 13 февраля 1938-го по приговору Военной коллегии Верховного суда. Мать Юлия Кима, Нина Валентиновна Всехсвятская, учительница, была арестована 10 марта 1938-го и приговорена 16 апреля Особым совещанием при НКВД СССР к пяти годам лагерей как «член семьи изменника Родины». После освобождения, задержавшегося до 1945 года, Н.В. Всехсвятская жила с детьми в Малоярославце, затем в Туркмении. В 1954-м Юлий Ким поступил в Московский государственный педагогический институт; его мать вернулась в Москву в 1956-м.

69

Анушаван Агафонович Арзуманян (1904 – 1965) – экономист, академик АН СССР (с 1962-го). Выпускник Института красной профессуры. В 1937-м был назначен ректором Ереванского университета, но вскоре был арестован. Освобожден в 1939-м. В 1941 – 1945 годах – на фронте. С 1946-го – проректор Азербайджанского государственного университета; с 1952-го – сотрудник Института экономики в Москве. В 1956 году стал первым директором только что созданного Института мировой экономики и международных отношений (ИМЭМО); способствовал освобождению советской экономической теории от строжайших догм марксизма-ленинизма. Выражение В.П. Лукина «соратник Брежнева» следует понимать буквально: с Л.И. Брежневым (в годы директорства Арзуманяна – членом Президиума ЦК КПСС, а с 1960-го и Председателем Верховного Совета СССР) он был знаком по фронту. Кроме того, позиции Арзуманяна усиливались его родственными связями с А.И. Микояном.

70

Алексей Матвеевич Румянцев (1905 – 1993) – экономист, социолог, академик (с 1966-го), вице-президент Академии наук СССР (1967 – 1971). В 1955 – 1958 годах был главным редактором журнала «Коммунист», в 1958 – 1964 годах – шеф-редактором журнала «Проблемы мира и социализма». Недолгое время (1964 – 1965) занимал пост главного редактора газеты «Правда»; был снят с этого поста по указанию Л.И. Брежнева после того, как 21 февраля 1965 года в газете появилась за его подписью статья «Партия и интеллигенция», воспринятая многими читателями как манифест либеральных намерений нового, послехрущевского руководства КПСС (по утверждению ряда мемуаристов, статью готовил Ю.Ф. Карякин). Первый директор Института конкретных социологических исследований (1968 – 1972) – одного из самых прогрессивных научных центров тех лет.

71

Юрий Федорович Карякин (1930 – 2011) – литературовед, философ, публицист и общественный деятель. Специалист по творчеству Ф.М. Достоевского, автор ряда философских работ. В 1960-х некоторые неопубликованные статьи Карякина расходились в самиздате. Окончил философский факультет МГУ. В 1960 – 1965 годах работал в журнале «Проблемы мира и социализма», в 1965 – 1966 годах – спецкором «Правды». С 1966-го – сотрудник Института международного рабочего движения, еще одного оазиса советской гуманитарной мысли либерального направления. За выступление на вечере памяти Андрея Платонова в Центральном доме литераторов 31 января 1968 года был исключен из Союза писателей и из КПСС; по апелляции в Комиссию партийного контроля ЦК КПСС, поддержанной А.М. Румянцевым и парткомом ИМРД, исключение было заменено строгим выговором. В годы перестройки приобрел всесоюзную известность как публицист, поддерживающий радикальные политические реформы.

72

Аберрация памяти: Солженицын закончил «Архипелаг ГУЛАГ» в 1967-м, уже после того как Карякин работал в «Правде», а опубликовал его в конце 1973-го, то есть еще шесть лет спустя. В самиздате эта работа Солженицына до 1974-го не циркулировала. Вероятно, в этот период В.П. Лукин видел у Карякина какую-то другую «криминальную» литературу.

73

Карякин Ю.Ф. Эпизод из современной борьбы идей // Проблемы мира и социализма. 1964. № 9.

74

Судебный процесс над двумя московскими литераторами, А.Д. Синявским и Ю.М. Даниэлем, сопровождавшийся широкой пропагандистской кампанией в советской центральной и периферийной прессе, проходил в феврале 1966 года; к сентябрю 1965-го относится их арест по обвинению в «антисоветской агитации и пропаганде» (ст. 70 УК РСФСР). Конкретно их обвиняли в том, что в течение ряда лет они публиковали за рубежом под псевдонимами свои беллетристические произведения (Синявскому, кроме того, инкриминировали еще анонимную публикацию литературно-философского эссе «Что такое социалистический реализм?»). 14 февраля 1966 года Верховный суд РСФСР приговорил Синявского и Даниэля соответственно к семи и пяти годам лагерей. Андрей Донатович Синявский (1925 – 1997) – литературовед, литературный критик и педагог, в начале 1960-х – один из ведущих критиков «Нового мира». Его прозаические произведения с 1956 года выходили на Западе под псевдонимом Абрам Терц. Вскоре после освобождения, в 1973-м, Синявский эмигрировал. Жил в Париже, преподавал русскую литературу в Сорбонне, публиковал свои труды под прежним псевдонимом – Абрам Терц. Юлий Маркович Даниэль (1925 – 1988) – поэт-переводчик, опубликовал на Западе четыре рассказа под псевдонимом Николай Аржак. После освобождения жил в Калуге, затем в Москве, продолжал свою литературную деятельность как поэт-переводчик; публиковал свои переводные работы под предписанным ему псевдонимом Ю. Петров.

75

Известное письмо Александра Солженицына о цензуре (май 1967-го) было адресовано IV съезду Союза советских писателей. На съезде чехословацких писателей в июне 1967 года это письмо прочитал вслух писатель и драматург Павел Когоут. Впоследствии многие наблюдатели оценивали этот поступок как одно из первых проявлений общественных настроений, приведших через несколько месяцев к Пражской весне.

76

Антонин Ярослав Лим (р.1924) – литератор, журналист, кинокритик. В 1968-м – заместитель главного редактора газеты «Литерарны новины» (впоследствии – «Литерарны листы»), одного из интеллектуальных центров Пражской весны, председатель Союза работников кино и телевидения.

77

О Петре Питгарте см. следующий материал этого сборника.

78

Лубош Добровски (р.1932) – журналист, литератор, чешский политический и государственный деятель. В 1967 – 1968 годы был корреспондентом Чехословацкого радио в Москве. В 1969-м был главным редактором газеты «Листы» – наследницы запрещенной после вторжения газеты «Литерарны листы». В 1970-м, во время «нормализации», ему было запрещено публиковаться. Работал кладовщиком, мойщиком окон, истопником. В 1977 году подписал Хартию-77; публиковался в самиздате, редактировал журнал «Критический сборник». В 1989 – 1992 годах после «бархатной революции» – пресс-секретарь Гражданского форума, затем пресс-атташе МИДа, заместитель министра иностранных дел, министр обороны Чешской и Словацкой Федеративной Республики. После распада Чехословакии на два государства – руководитель администрации президента Чехии Вацлава Гавела (1993 – 1996), посол Чехии в России (1996 – 2000).

79

Владимир Иранек (Vladimír Jiránek; в русской транскрипции его фамилия иногда воспроизводится как Жиранек или Йиранек) (1938 – 2012) – чешский художник-карикатурист и кинематографист-мультипликатор.

80

Родители Александра Дубчека, словацкие коммунисты, переехали из Чехословакии в СССР в 1925-м, когда их сыну было четыре года: в 1925 – 1933 годах Дубчеки жили в Киргизии, в городе Фрунзе, в 1933 – 1938 годах – в Горьком. В 1938-м А. Дубчек вернулся на родину.

81

Марк Сергеевич Харитонов (р.1937) – писатель, эссеист, поэт, переводчик. Лауреат премии Букера 1992 года. Близкий друг Ильи Габая, Юлия Кима и ряда других известных московских диссидентов.

82

«Литерарни новины» (Literární Noviny – «Литературные новости») – литературно-критический еженедельник, орган Союза писателей Чехословакии. С весны 1968 года выходил под названием «Литерарни листы». Был одним из основных рупоров Пражской весны, подвергался ожесточенным нападкам в советской печати, практически во всех публикациях, посвященных событиям в Чехословакии, характеризовался как «гнездо контрреволюции». После вторжения газета была закрыта, но тут же стала выходить под названием «Листы». Окончательно была закрыта в 1969-м, после начала «нормализации». Впоследствии выпуск еженедельника «Литерарни новины» был возобновлен.

83

Йозеф Смрковский (1911 – 1974) – чехословацкий партийный и государственный деятель, в 1968 – 1969 годы – председатель Национального собрания ЧССР. Один из идеологов Пражской весны; в годы «нормализации» исключен из КПЧ.

84

Георгий Аркадьевич Арбатов (1923 – 2010) – академик, специалист в области международных отношений. В 1949 году закончил Московский государственный институт международных отношений, с 1964-го – доктор исторических наук. Работал в редакциях различных журналов, в 1960 – 1963 годах был корреспондентом журнала «Проблемы мира и социализма». В 1967-м под его руководством был основан и начал работать Институт США и Канады АН СССР; Арбатов оставался бессменным руководителем этого института до 1995 года.

85

В 1965 году Александр Дубчек был секретарем ЦК Компартии Словакии и депутатом Национального собрания ЧССР.

86

Антонин Новотный (1904 – 1975) – чехословацкий партийный и государственный деятель; с 1953-го, после смерти Клемента Готвальда, – первый секретарь ЦК КПЧ; с 1957-го – президент Чехословацкой Республики (переименованной в 1960-м в Чехословацкую Социалистическую Республику, ЧССР). Во внутренней политике продолжал (с оглядкой на московскую «оттепель») умеренно сталинистскую линию. В 1967 году подвергся критике как в ходе оппозиционных выступлений интеллигенции и студентов, так и со стороны группы реформаторов внутри ЦК КПЧ. 4 января 1968 года на Пленуме ЦК был смещен с поста первого секретаря и заменен Александром Дубчеком; это событие считается началом Пражской весны. 28 марта, под давлением общественного мнения, подал в отставку с поста президента; на его место был избран Людвик Сво´бода.

87

Холм в центре Праги, на левом берегу Влтавы.

88

Вероятно, В.М. Кривошеев имеет в виду Пленум ЦК КПЧ, завершившийся в январе 1968-го.

89

Сергей Махонин (1918 – 1995) – чешский литературовед, театровед, переводчик и общественный деятель; в годы войны – узник концлагеря Заксенхаузен. Один из ведущих публицистов Пражской весны. Подписал «Хартию-77».

90

Главным редактором «Известий» был в то время Л.Н. Толкунов.

91

Благодарю всех, кто любезно помог мне составить эту статью, – Габриэля Суперфина, Олега Малевича (+), Леонида Седова, Бориса Дубина (+), Алексея Макарова, Майкла Рейманна, Вадима Буравцева, а также мою жену Евгению Юзефовну и мою мать Гелену Гланцову.

92

Аббревиатура СМОГ обычно расшифровывается как «Самое Молодое Общество Гениев», лозунгом литературного объединения был: «Смелость, Мысль, Образ, Глубина», а творческим девизом – «Сжатый Миг, Отраженный Гиперболой».

93

Алейников В. Имя времени // Новое литературное обозрение. 1998. № 29. С. 225.

94

Сахаров А. Воспоминания. Т. 1. М., 1996. С. 401.

95

Кондратович А. Новомирский дневник, 1967 – 1970. М., 1991. С. 344.

96

Тропп Е. You got me rocking // Петербургский театральный журнал. 2011. 25 сентября (http://ptj.spb.ru/blog/you-got-me-rocking/).

97

Типичным в этом отношении является воспоминание Лазаря Флейшмана: «Шофер такси заверил нас, что действия были предприняты с целью предотвращения нашествия Западной Германии…» (в письме автору от 07.09.2011).

98

Карел Крамарж (1860 – 1937) – чехословацкий политический деятель, один из лидеров движения младочехов, первый премьер-министр независимой Чехословацкой Республики (1918 – 1919).

99

Эдвард Бенеш (1884 – 1948) – чехословацкий политический деятель, ближайший сотрудник лидера движения за независимость Чехословакии Томаша Масарика, после провозглашения в 1918 году первой Чехословацкой Республики – министр иностранных дел (до 1936-го). В 1936-м сменил Масарика на посту президента Чехословакии. В 1938-м, после Мюнхенских соглашений, подал в отставку и эмигрировал. В 1939 – 1945 годах – глава правительства Чехословакии в изгнании; после освобождения страны от нацистской оккупации вновь занял пост президента республики. После коммунистического переворота в феврале 1948 года подал в отставку.

100

Зденек Неедлы (1878 – 1962) – чешский историк, литературный критик и музыковед. С 1945-го – член руководства Коммунистической партии Чехословакии. В 1945 – 1953 годах входил в правительство, возглавлял министерство просвещения, затем – министерство труда; после февральского коммунистического переворота 1948 года был назначен министром школ, наук и искусств. С 1952-го – президент Академии наук Чехословакии.

101

Анатолий Жигалев в письме автору от 20.06.2013: «Оно было написано в ночь с 21 на 22 августа сразу по получении известия о вторжении группы войск Варшавского блока в Чехословакию».

102

См. стихотворение «России черный день» в: Жигалов А. Стихи. М., 2006. С. 96 – 97.

103

Ситуация в других советских республиках требовала бы особого рассмотрения. Специфическим образом, основанным на солидарности и аналогии с судьбой собственных народов, воспринимала оккупацию часть интеллигенции в Прибалтике. Но и во многих других местах имели место критические реакции на оккупацию – см., например, историю исключения из КПСС Рамзи Илялова (некоторые документы опубликованы в 1995 году Риммой Абдуллиной под общим заголовком: «“Виноват я перед своим народом или нет?” Ответ последовал через 21 год» (http://www.archive.gov.tatarstan.ru/magazine/go/anonymous/main/?path=mg:/numbers/1995_may/07/6/) и др.

104

См., например: Майоров А. Вторжение. Чехословакия, 1968. Свидетельства командарма. Литературная запись Владимира Ведрашко. М., 1998; Шмелев Б. Пражская осень: Лирические записки десантника // Новый исторический вестник. 2001. № 1. С. 173 – 209; Шинкарев Л. Я это все почти забыл. Опыт психологических очерков событий в Чехословакии в 1968 году. М., 2008.

105

В качестве классического примера можно привести монографию Яна Пауэра (Pauer J. Prag 1968 – Der Einmarsch des Warschauer Paktes. Hintergründe, Planung, Durchführung. Bremen, 1995).

106

Актуальное состояние исследований на эту тему было представлено на 1300 страницах двухтомного сборника статей, посвященного сороковой годовщине оккупации, – «Пражская весна и международный кризис 1968 года» (Karner S. (Hrsg.). Prager Frühling – Das internationale Krisenjahr 1968. Köln, 2008). Стефан Карнер участвовал также в двухтомном российском сборнике: Карнер С., Чубарьян А., Томилина Н. (сост.). «Пражская весна» и международный кризис 1968 года. Документы, Исследования. М., 2010. На аналогичной концепции основан сборник исследований по материалам конференции, проходившей осенью 2008 года в Институте славяноведения Российской академии наук, в котором рассматривается широкий спектр вопросов, связанных с так называемой Пражской весной (1968 год. Пражская весна (Историческая перспектива) / Отв. ред. Г.П. Мурашко. М., 2010). Многие аспекты политического, биографического, культурного характера (эмиграция, заграничные акции, подход отдельных коммунистических партий и прочее) описываются также в тематических выпусках журналов 2008 года – например: Aus Politik und Zeitgeschichte, 13. Mai 2008. № 20; Historicum (Zeitschrift für Geschichte) Winter 2007/2008 – Frühling 2008; Osteuropa. Juli 2008 (Das Enzym der Freiheit. 1968 und das halbierte Bewusstsein).

107

Имеется в виду «демонстрация восьми» на Лобном месте 25 августа 1968. См. прим. к предисловию Й. Паздерки на с. 14.

108

Истории людей, выступивших публично в странах советского блока против оккупации, собраны в книге «За вашу и нашу свободу» (Hradílek A. Za vaši a naši svobodu. Torst, Ústav pro studium totalitních režimů. Praha, 2010).

109

http://www.polit.ru/institutes/2008/09/02/people68_print.html.

110

Рассадин С. Неизвестный Володин // Новая газета. 2003. 24 марта. № 21 (http://2003.novayagazeta.ru/nomer/2003/21n/n21n-s34.shtml). См. также: Kuschtewskaja T. Russinnen ohne Russland – Berühmte russische Frauen in 18 Porträts. Düsseldorf, 2012. S. 222 – 223.

111

http://www.yabloko.ru/Publ/Articles/lukin-1.html. См. также интервью с В.П. Лукиным в настоящем сборнике.

112

«Две тысячи слов, обращенных к рабочим, крестьянам, служащим, ученым, работникам искусства и всем прочим» («Dva tisíce slov, které patří dělníkům, zemědělcům, úředníkům, umělcům a všem») – манифест, содержавший призыв к радикальной демократизации. Был опубликован 27 июня 1968 года в пражской газете «Литерарни новины». Автор текста – писатель Людвиг Вацулик (1926 – 2015). В комментариях советской печати «Две тысячи слов» характеризовались как «открытый призыв к контрреволюции»; впоследствии публикация этого текста выставлялась советской пропагандой как одно из обоснований вооруженного вмешательства.

113

Карел Кинцл, чешский журналист, выступил 2 июня 1969 года на заседании Пражского горкома КПЧ с критикой процесса «нормализации» в ЧССР, начавшегося после отстранения от власти Александра Дубчека и замены его на посту первого секретаря ЦК Густавом Гусаком. Был отстранен от работы на Пражском телевидении. Впоследствии подписал Хартию-77. Русский перевод выступления Кинцла на заседании Пражского горкома был проаннотирован в 9-м выпуске «Хроники текущих событий», в разделе «Новости самиздата». Самиздатское бытование этого текста подтверждается также наличием машинописного экземпляра в архиве Института изучения Восточной Европы (Бремен, Германия), в коллекции самиздатских материалов, принадлежавших советскому диссиденту В.В. Сокирко (Archiv Forschungsstelle Osteuropa an der Universität Bremen, Fond 78 (Sokirko)).

114

Игорь Степанович Мальский (1957 – 2004) – поэт, переводчик, журналист, историк, литературовед; в конце 1970-х – один из активистов движения хиппи в Ленинграде; обыск у него был проведен, вероятно, в связи с его участием в попытке ленинградской диссидентской молодежи собрать в 1978 году «объединительный съезд» инакомыслящих всех толков и направлений (по другой версии – в связи с участием в неформальном объединении ленинградских хиппи «Коммуна имени Желтой Подводной Лодки»). Был отчислен с 4-го курса истфака ЛГУ и помещен в психбольницу.

115

Памяти моего отца: http://sithoid.livejournal.com/34745.html.

116

Лакшин В. Последний акт // Дружба народов. 2003. № 5 (http://magazines.russ.ru/druzhba/2003/5/la1.html).

117

Олег Михайлович Малевич (1928 – 2013) – литературовед, богемист, переводчик, поэт. Кандидат филологических наук (1964), почетный доктор Карлова университета в Праге (1998). Переводил чешских и словацких поэтов и прозаиков, в том числе Павла Когоута, Карела Чапека, Карела Полачека, труды Томаша Масарика; автор монографий, посвященных творчеству К. Чапека и В. Ванчуры. В 1995-м основал в Петербурге «Общество братьев Карела и Йозефа Чапек».

118

Малевич О. Пешеход. Л., 1991. С. 29.

119

Виктория Александровна Каменская (1925 – 2001) – жена Олега Малевича, богемистка, переводчица и поэтесса.

120

Каменская В. Бесконечно малая. СПб., 2006. С. 26.

121

Бродский И., Уфлянд В. Форма времени. Т. 1. Стихотворения. СПб., 1992. С. 218.

122

Kundera M. Introduction to a Variation // The New York Time Book Review, 6 January 1985; Бродский И. Почему Милан Кундера несправедлив к Достоевскому // Континент. 1986. № 4 (50). С. 229 – 244.

123

Как писал Евтушенко: «Танки идут по соблазнам / жить не во власти штампов. / Танки идут по солдатам, / сидящим внутри этих танков» – Евтушенко Е. Танки идут по Праге (1968) // Евтушенко Е. Первое собрание сочинений в восьми томах. Т. 3. СПб., 2000. С. 276.

124

Пальвелева Л. Вспоминают друзья и родственники тех, кто вышел 25 августа 1968 года на Красную площадь // http://www.svoboda.org/content/transcript/462280.html.

125

Пальвелева Л. Вспоминают друзья и родственники тех, кто вышел 25 августа 1968 года на Красную площадь // http://www.svoboda.org/content/transcript/462280.html..

126

Жигалов А. Стихи. М., 2006. С. 96 – 97.

127

Семенова О. Юлиан Семенов. М., 2011. С. 431.

128

«…гнев был клокочущим, глухим. ‹…› тяжело молчал, осознавая собственное бессилие», – говорит о писателе Юлиане Семенове его дочь много лет спустя, подытоживая коллективную память в кругах либерально настроенной интеллигенции даже в тех случаях, когда ее представители работали в советских институциях, были членами коммунистической партии, публиковались, занимали ведущие места, получали награды. См.: Семенова О. Указ. соч. С. 431.

129

Чижевский Д.И. Письмо от 14.10.1968, Гейдельберг // Переписка Д.И. Чижевского и Г.В. Флоровского (1948 – 1972) / Публикация В. Янцена. Исследования по истории русской мысли: Ежегодник за 2008 – 2009 год / Под ред. М.А. Колерова и Н.С. Плотникова. М., 2012. С. 725.

130

Семенова О. Юлиан Семенов. М., 2011. С. 431.

131

Семенова О. Указ. соч. С. 431 – 433.

132

Семенова О. Юлиан Семенов. М., 2011. С. 500. Во время перестройки, в 1987 году и особенно весной 1989-го, за несколько месяцев до падения коммунизма, когда в СССР оккупация Чехословакии уже ставилась под сомнение, оба сценариста убеждали друг друга в несогласии с интервенцией 1968-го и согласились вместе с другими участниками съезда писателей детективной литературы «просить президента ЧССР, чтобы он воспользовался своим правом и в духе Хельсинкских и Венских договоренностей предоставил свободу писателю Вацлаву Гавелу» – Семенова О. Указ. соч. С. 546 – 548.

133

Некрасов В. Я не Палах // http://rvb.ru/np/publication/01text/05/05nekrasov.htm#verse6.

134

Памяти чешского студента Яна Палаха // Зарубежные записки. 2007. № 11 (http://magazines.russ.ru/zz/2007/11/beshen-pr.html).

135

Летов Е. Новая правда // http://www.gr-oborona.ru/texts/1056910369.html#ixzz2WkdZ2RU4.

136

«В фокусе выставки “Прочь из города/Лэнд-арт” (названной в честь одноименной акции известного словацкого художника Рудольфа Сикоры) – феномен “обращения художников к природе” в традициях словацкого, чешского и российского акционизма и концептуализма с конца 1960-х до 1980-х годов» – см.: http://www.ncca.ru/events.text?id=381.

137

Текст опубликован с незначительными изменениями дважды: в главе «Опасные наклонности. Кровосмешение дискурсов» как часть текста «За отсутствием основания для сравнения» в журнале «Двоеточие» (2002. № 3 – 4. С. 31) и в романе: Абалакова Н. Глиняный холм. СПб., 2010. С. 23.

138

Ян Сатуновский (Яков Абрамович Сатуновский, 1913 – 1982) – поэт, принадлежавший в конце 1950-х к Лианозовскому содружеству. В СССР публиковались только его стихотворения для детей; другие произведения Сатуновского распространялись в самиздате и переиздавались в русскоязычных журналах и книгах за рубежом.

139

См.: http://www.vavilon.ru/texts/satunovsky1-2.html.

140

Рассадин С. Виноватый // Новый мир. 1993. № 10.

141

Коржавин Н. Времена // Коржавин Н. Избранное. Köln: Possev Verlag, 1976. С. 220.

142

Шилов Л. 1968. Песни Булата Окуджава. Мелодии и тексты. М., 1989. С. 59.

143

О восприятии песни (или его отсутствии) пишет Дмитрий Быков в своей монографии об Окуджаве. См.: Быков Д. Булат Окуджава. М., 2009. С. 555.

144

Письмо Олега Малевича автору, от 30.04.2011.

145

Галич часто отдыхал в Доме творчества работников кино в подмосковном поселке Болшево.

146

В Союзе советских писателей, судя по сентябрьской дневниковой записи Корнея Чуковского, призыв поддержать ввод войск не подписали Эдуардас Межелайтис, Константин Симонов, Леонид Леонов и Александр Твардовский. См.: Чуковский К.И. Дневник. 1901 – 1969. Т. 2. М., 1996. С. 541.

147

Солженицын А. Бодался теленок с дубом. М., 1996. С. 214.

148

Солженицын А. Бодался теленок с дубом. М., 1996. С. 215 – 216.

149

Архив исследовательского института Восточной Европы Бременского университета, фонд 212 (Элизабет Маркштайн).

150

Олдржих Черник (1921 – 1994) – чехословацкий партийный и государственный деятель, член КПЧ с 1945 года. Один из лидеров Пражской весны, в 1968 – 1970 годы – премьер-министр ЧССР. В 1970-м смещен со своего поста и исключен из КПЧ.

151

Там же.

152

Павел Семенович Рейфман (1923 – 2012), профессор Тартуского университета. Специалист по истории русской журналистики, критики и русской литературе второй половины XIX века, исследователь истории цензуры в России. Муж Ларисы Ильиничны Вольперт.

153

Рейфман П. Из истории русской, советской и постсоветской цензуры (http://www.gumer.info/bibliotek_Buks/History/reifm/19.php).

154

Эта тенденция была тем более интенсивной за счет того, что тартуское литературоведческое и семиотическое сообщество поддерживало дружеские отношения с некоторыми пражскими коллегами, например с Мирославом Дроздой, Зденеком Матхаусером и его женой Светой Матхаусеровой, учившейся в Ленинграде у Д.С. Лихачева.

155

Госархив Эстонии, ф.148, оп. 77, ед. хр. 11 (переписка по вопросам идеологии Тарту ГК КПЕ), л. 70 – 71, 72 – 75.

156

Габриэль Гаврилович Суперфин (р. 1943), филолог, правозащитник. В 1970 – 1972 годы был редактором «Хроники текущих событий». В 1973 году арестован, в 1974-м был осужден за антисоветскую пропаганду на пять лет лишения свободы, с последующими двумя годами ссылки. После возвращения из ссылки в 1980-м жил в Тарту. В 1983 году эмигрировал в Германию, где работал в архиве радио «Свобода» и позже в архиве исследовательского института по изучению Восточной Европы Бременского университета (Forschungsstelle Osteuropa an der Universität Bremen).

157

Письмо Габриэля Суперфина автору, 18.01.2011.

158

Ксения Андреевна Кумпан (р. 1947), литературовед, в 1968 году студентка Тартуского университета.

159

Письмо Г. Суперфина автору, 11.02.2011.

160

Зара Григорьевна Минцева (1927 – 1990), историк литературы, специалист по творчеству Александра Блока и по русскому символизму, преподаватель Тартуского университета.

161

См. письмо Г. Суперфина от 28.04.2011.

162

Евтушенко Е. Волчий паспорт. М., 1998. С. 102.

163

Аксенов В. Всякий раз… // Наше наследие. Историко-культурный журнал. 2007. № 81 – 84. С. 102.

164

Коммерсант Власть. 2005. 7 февраля. № 5 (608) (http://www.kommersant.ru/Doc/544964).

165

Докладная записка секретаря Московского горкома Гришина от 22 августа 1968 года (сообщил Алексей Макаров, НИПЦ «Mемориал», 12.04.2011).

166

Об этом см.: Общественные науки и современность. 2011. № 1. С. 78 – 85. Дополнительная информация цитируется по телефонному разговору автора с Л.А. Седовым, 12.04.2011.

167

Bethell N. Moscow writers «ashamed» // The Times. 11.09.1968.

168

Юрский С. Игра в жизнь. М., 2002. С. 43.

169

См.: http://magazines.russ.ru/znamia/2009/10/ul12.html.

170

Чуковский К.И. Дневник. 1901 – 1969. Т. 2. М., 1996. С. 541.

171

Документ № 1507-А от 20.07.1969 (http://uralani.narod.ru/pro/kf1/ost/2002-2/fomin.htm).

172

Чижевский Д.И. Письмо от 14.10.1968, Гейдельберг // Переписка Д.И. Чижевского и Г.В. Флоровского (1948 – 1972). С. 724.

173

Иван Клима (р. 1931) – чешский прозаик, драматург, публицист, один из самых известных чешских литераторов 1960-х. Принимал участие в издании журнала «Литерарни новины» («Литературные новости»), приобретшего большую популярность как одно из наиболее смелых изданий, пропагандировавших идеи Пражской весны (после запрещения журнал выходил под названием «Литерарни листы», а еще позднее – просто «Листы»). В период «нормализации» имя И. Климы оказалось под запретом; его книги были изъяты из библиотек, его произведения не печатались в ЧССР, и писатель был вынужден публиковать их за рубежом. В 1970-х он выпускал самиздатский литературный журнал «Обсаг» («Содержание»).

174

Людвик Вацулик (1926 – 2015) – чешский писатель и журналист. Один из ведущих публицистов Пражской весны; автор манифеста «Две тысячи слов». В годы «нормализации» статьи и книги Вацулика были запрещены к публикации и распространялись самиздатом. Организатор неподцензурного издательства «Седлице». Подписал Хартию-77.

175

Ян Паточка (1907 – 1977) – чешский философ и общественный деятель. Идеи Паточки, в частности – его концепция «неполитической (гражданской) политики», оказали огромное влияние на развитие независимого общественного движения в Чехословакии в 1970-х. Паточка – один из инициаторов и авторов Хартии-77; провозглашен, вместе с Вацлавом Гавелом и Иржи Гаеком (бывшим министром иностранных дел ЧССР в период Пражской весны), «спикером», то есть официальным представителем Хартии. Умер от инсульта после многочасового допроса в органах чехословацкой госбезопасности.

176

Письмо автору 07.09.2011.

177

Статья Л.И. Шинкарева впервые была опубликована в: 1968 год. «Пражская весна» (Историческая ретроспектива). М., 2010. С. 421 – 436.

178

Иржи Ганзелка (1920 – 2003) и Мирослав Зикмунд (1919) – чехословацкие журналисты, прославившиеся своими путешествиями на автомобиле «татра» по Африке, Южной и Центральной Америке, Ближнему Востоку, Азии и СССР в 1947 – 1964 годах, а также рядом книг об этих путешествиях, составленных из путевых очерков. Некоторые из этих книг («Африка грез и действительности», «Там, за рекою – Аргентина», «Перевернутый месяц» и др.) были изданы в СССР. В 1964-м, во время путешествия по Советскому Союзу, были доброжелательно приняты новым советским лидером Л.И. Брежневым, который одобрил их намерение составить для него доклад о замеченных ими в СССР «недостатках»; однако после того, как, вернувшись в Чехословакию, Ганзелка и Зикмунд отправили в Москву обещанную памятную записку, им дали понять, что отныне они в Советском Союзе – персоны нон грата. Во время Пражской весны оба журналиста оказались в рядах самых активных сторонников реформ; стали постоянными объектами нападок советской прессы. После 21 августа резко протестовали против вторжения, обратились по пражскому радио к своим советским друзьям и коллегам с призывом к солидарности с оккупированной Чехословакией. Во время «нормализации» были изгнаны из Союза писателей; их полностью перестали публиковать. Подпись И. Ганзелки стоит под Хартией-77. После «бархатной революции» книги Ганзелки и Зикмунда были переизданы; М. Зикмунд совершил в 1990-х несколько новых путешествий.

179

Тордох – у некоторых народов Северной Сибири так называется переносная палатка на деревянном, как правило, каркасе, обтянутая звериными шкурами. То же, что чум.

180

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 104. Д. 313. Л. 144.

181

Примечания здесь и далее принадлежат автору статьи.

182

Там же. Л. 145.

183

Честмир Цисарж (1920 – 2013) – чехословацкий политический деятель. Член КПЧ с 1945-го. С 1946-го – на партийных и государственных должностях, в разные годы занимал должности заместителя главного редактора «Руде право», посла ЧССР в Румынии, министра образования ЧССР. В период Пражской весны – секретарь ЦК КПЧ, председатель Чешского национального совета. После вторжения был задержан вместе с другими руководителями ЧССР, доставлен в Москву и включен в состав «чехословацкой делегации». В 1970-м исключен из КПЧ. В 1980-е участвовал в оппозиционном движении коммунистов-реформаторов из Клуба за демократический социализм «Obroda» («Возрождение»); его статьи под псевдонимом Laureatus появлялись в чешском самиздате.

184

Франтишек Кригель (1908 – 1979) – чехословацкий политический деятель. По профессии врач, во время гражданской войны в Испании воевал на стороне республиканцев. В оккупированную нацистами Прагу не вернулся; во время Второй мировой войны сражался с японцами в Китае. После войны вернулся в Чехословакию, вступил в КПЧ, после коммунистического переворота в феврале 1948-го занял пост заместителя министра здравоохранения. В период антисемитской кампании начала 1950-х был изгнан из министерства. После смерти Сталина вернулся в политику, был избран в Национальное собрание, стал членом его президиума. В начале «пражской весны» – член Президиума ЦК КПЧ, председатель ЦК Национального фронта ЧССР. Был одним из самых радикальных реформаторов внутри КПЧ, в частности – выступал за переход к реальной, а не декоративной многопартийности. После вторжения был задержан вместе с другими руководителями ЧССР и доставлен в Москву. Единственный из членов «чехословацкой делегации» отказался подписать Московский договор. В мае 1969-го, после смещения Дубчека и прихода к власти Гусака, исключен из КПЧ; имя Кригеля постоянно повторялось в советской печати (как и в чехословацкой печати времен «нормализации») в качестве примера «сионистского заговора против ЧССР». Подписал Хартию – 77.

185

Иржи Пеликан (1923 – 1999) – чехословацкий партийный и общественный деятель. Окончил Высшую комсомольскую школу (ВКШ) в Москве. Во время «пражской весны» занимал должность директора Чехословацкого гостелерадио. Стал одной из излюбленных мишеней советской печати, разоблачавшей «проникновение ревизионистов и контрреволюционеров» на руководящие посты в чехословацких средствах массовой информации. После вторжения эмигрировал, жил в Италии, вступил в Итальянскую социалистическую партию, был избран в Европарламент.

186

Подробнее об этом эпизоде см.: Шинкарев Л.И. Я это все почти забыл… Опыт психологических очерков событий в Чехословакии в 1968 году. М., 2008. С. 54 – 56.

187

РГАНИ. Ф. 5. Оп. 60. Д. 1. Л. 264.

188

Беседа по телефону Л.И. Шинкарева с Р.Б. Веденеевым, находившимся в Твери, 20.10.2008.

189

Рудольф Борисович Веденеев (р. 1939) был арестован в августе 1970 года; 12 февраля 1971 года приговорен Пермским областным судом к 3 годам лагерей по ст. 190^1 («клеветнические измышления, порочащие советский государственный и общественный строй») УК РСФСР. Отбыв срок заключения, вернулся в Пермь, где и живет в настоящее время. На этом же судебном процессе был приговорен по ст. 70 УК РСФСР («антисоветская пропаганда и агитация») к 3 годам тюремного заключения и 3 годам лагерей приятель Веденеева, студент филологического факультета МГУ Олег Иванович Воробьев (1939 – 2011). Суть обвинений, предъявленных Воробьеву и Веденееву, – распространение самиздата.

190

Письмо Т.Д. Латаевой от 25.03.1991 (архив автора).

191

Письмо В.А. Коваленина от 07.06.2008 (архив автора).

192

Пользуюсь случаем поблагодарить А.И. Иванова за разрешение использовать в настоящей публикации фрагмент его рукописи «Три недели августа 1968 года. Из хроники семьи А.И. Иванова» (архив автора).

193

Публикуемый текст представляет собой фрагмент интервью, взятого у А.Б. Рогинского весной 2010 года для документального фильма «Вторжение 1968. Русский взгляд» (реж. Й. Паздерка; фильм демонстрировался по Чешскому телевидению в 2011 году).

194

Рой Александрович Медведев (р.1925), историк, политический деятель, диссидент; представитель «марксистско-ленинского крыла» диссидентского сообщества. Его отец, партийный функционер, был расстрелян в период Большого террора. Окончил философский факультет Ленинградского государственного университета, в 1959-м вступил в КПСС. Автор монументального труда «К суду истории» (окончательный вариант был подготовлен к 1968 году), первого исследования, посвященного описанию и анализу феномена сталинизма; работа написана с марксистско-ленинских позиций. В 1969-м исключен из партии. Соавтор (вместе с А.Д. Сахаровым и В.Ф. Турчиным) обращения к руководителям партии и правительства, в котором излагалась широкая программа либерально-демократических реформ под эгидой КПСС (1970). Основатель и редактор двух неподцензурных политических журналов: «Политический дневник» (1964 – 1971) и «ХХ век» (1975 – 1976). В 1989 – 1991 годы был народным депутатом СССР. Живет в Москве.

195

Антон Владимирович Антонов-Овсеенко (1920 – 2013), публицист; сын крупного партийного и военного руководителя, одного из организаторов октябрьского переворота В.А. Антонова-Овсеенко, расстрелянного в 1938. Сам А.В. Антонов-Овсеенко в 1940-х – начале 1950-х был узником сталинских лагерей. Автор ряда книг, посвященных истории сталинизма; в 1984-м, вскоре после издания за рубежом его книги «Портрет тирана», был выслан из Москвы. Основатель и первый директор Государственного музея ГУЛАГа в Москве.

196

Александр Ильич Гинзбург (1936 – 2002) – редактор, журналист, диссидент, правозащитник. В 1959 – 1960 годах издавал машинописный поэтический альманах «Синтаксис» – первый самиздатский журнал, получивший известность вне узкого круга авторов и близких к ним людей. В 1967 году составил «Белую книгу» – сборник документов по делу писателей Синявского и Даниэля, первый образец жанра, ставшего одним из основных в самиздатской правозащитной литературе. Весной 1974-го принял на себя функции распорядителя Русского общественного фонда помощи политическим заключенным и их семьям, созданного А.И. Солженицыным после высылки за границу. В мае 1976-го вошел в состав Московской Хельсинкской группы. Трижды был арестован и осужден: в 1960-м – за издание «Синтаксиса» (приговорен к двум годам лагерей по другому обвинению), в 1967-м – за «Белую книгу» (приговорен в январе 1968-го на так называемом «процессе четырех» к пяти годам лагерей) и в 1978-м – за работу в МХГ и в Фонде помощи политзаключенным (приговорен к восьми годам лагерей и трем годам ссылки). В апреле 1979 года, вместе с четырьмя другими известными диссидентами был обменян на двух советских шпионов, задержанных в США, и выслан из страны. Жил в Соединенных Штатах, потом во Франции. Работал в газете «Русская мысль». Умер в Париже.

197

Юрий Тимофеевич Галансков (1939 – 1972) – советский диссидент 1960-х, поэт. Один из лидеров «Маяковки» – неофициальных сходок московской творческой молодежи у памятника В. Маяковскому в 1958 – 1961 годах, составитель машинописных литературно-публицистических сборников «Феникс» (1961-й и 1966-й). Арестован в январе 1967-го за составление «Феникса-66» и помощь А.И. Гинзбургу в работе над «Белой книгой», приговорен на «процессе четырех» к семи годам лагерей. Погиб в Дубровлаге (Мордовия) на шестом году отбывания срока, после неудачной операции по поводу язвы желудка, сделанной в лагерной больнице.

198

Московская Хельсинкская группа (МХГ; полное название – Общественная группа содействия выполнению Хельсинкских соглашений в СССР) – крупнейшая и, вероятно, наиболее профессиональная диссидентская правозащитная организация. Занималась мониторингом, анализом и преданием гласности нарушений прав человека в Советском Союзе. Создана в мае 1976 года физиком Юрием Орловым. Распущена осенью 1982-го, когда все члены МХГ, кроме троих, оказались в заключении или вынужденной эмиграции. Воссоздана в новом составе в 1989-м. В настоящее время МХГ – одна из самых известных и успешных правозащитных организаций в России.

199

Последнее отечественное издание: Алексеева Л.М. История инакомыслия в СССР: новейший период. М.: Московская Хельсинкская группа, 2012.

200

Роман Самойлович Рутман – знакомый Алексеевой. Математик, физик, автор песен, исполнявшихся под гитару. Его стихотворение «Баллада о часовых поясах» стало эпиграфом к одной из глав книги А.Т. Марченко «Мои показания». Участник протестных петиционных кампаний второй половины 1960-х. В начале 1970-х эмигрировал в США. Елена Рутман – его жена.

201

Александр Сергеевич Есенин-Вольпин (1924 – 2016) – математик, философ, поэт, правозащитник. Его стихотворения и прозаические эссе, а также тексты, содержащие правовые рекомендации тем, кого власти преследуют по политическим мотивам, ходили в самиздате и публиковались за рубежом. Создатель и активный пропагандист новой (для СССР) общественной философии, в которой буквальное соблюдение действующего законодательства рассматривается как необходимое и достаточное условие обеспечения общественной свободы. В 1965 году Есенин-Вольпин стал инициатором и основным организатором «митинга гласности» 5 декабря на Пушкинской площади в Москве; главным требованием митинга была гласность суда над Синявским и Даниэлем, а основным лозунгом – «Соблюдайте советскую конституцию!». Неоднократно подвергался арестам и принудительному лечению в психиатрических больницах. В 1972 году эмигрировал в США, где возобновил и продолжил свои исследования в качестве специалиста по математической логике сначала в университете года Буффало, а затем, до выхода на пенсию, в Бостонском университете.

202

Зденек Млынарж (1930 – 1997) – чехословацкий партийный деятель. Учился в МГУ вместе с М.С. Горбачевым. В 1968-м, во время Пражской весны – секретарь ЦК КПЧ, идеолог партийных реформаторов, один из ближайших соратников Александра Дубчека, участвовал в составлении «Программы действий КПЧ». В 1977-м одним из первых – вместе с философом Яном Паточкой, драматургом Вацлавом Гавелом, бывшим министром иностранных дел ЧССР Иржи Хайеком и писателем Павлом Когоутом – подписал Хартию-77. Автор книги воспоминаний «Холодом веет от Кремля».

203

Анатолий Тихонович Марченко (1938 – 1986) – мемуарист, публицист. В 1960-м впервые попал в лагерь по политическому обвинению (за попытку бежать из СССР). После освобождения в 1966-м написал мемуарную книгу «Мои показания» (1967) о современных политических лагерях, широко разошедшуюся в самиздате и опубликованную за рубежом на многих языках. В 1967 – 1968 годах стал также автором нескольких публицистических текстов, один из которых – письмо в газеты об угрозе вторжения советских войск в Чехословакию, датированное 22 июля 1968 года. Через неделю Марченко был арестован по обвинению в нарушении паспортного режима и 21 августа 1968 года осужден на один год лагерей. В 1969-м – новый срок: два года лагеря по ст. 190^1 УК РСФСР («клеветнические измышления, порочащие советский общественный и государственный строй»). В 1975 – 1978 годах – в ссылке в Восточной Сибири за «нарушение правил административного надзора для бывших заключенных». Продолжал свои политико-публицистические выступления, написал мемуарный очерк «От Тарусы до Чуны», начал третью мемуарную книгу – «Живи, как все». Вновь арестован в 1981-м, приговорен за «антисоветскую пропаганду и агитацию» к 10 годам лагеря и 5 годам ссылки. В августе 1986-го, находясь в заключении в Чистопольской тюрьме, объявил голодовку, требуя освобождения всех политических заключенных в СССР. Умер в тюрьме 8 декабря того же года, через несколько дней после выхода из голодовки; освобождение политзаключенных (так называемая «горбачевская амнистия») началось уже после его гибели. С начала 1970-х был мужем Ларисы Богораз.

204

Николай Николаевич Вильямс (1926 – 2006) – муж Л.М. Алексеевой, математик. В 1946 – 1950 годах – в заключении по политическому обвинению. В 1968 году был уволен с преподавательской работы в институте за подпись под петицией в защиту Александра Гинзбурга и Юрия Галанскова, а также других политзаключенных. В 1977 году эмигрировал вместе с женой в США; в 1993 году вернулся в Россию.

205

Лариса Иосифовна Богораз (1929 – 2004) – лингвист. С ее публичных выступлений в защиту своего первого мужа Юлия Даниэля и его коллеги Андрея Синявского началось открытое протестное движение в СССР, в котором она стала одной из центральных фигур. Автор (совместно с Павлом Литвиновым) обращения «К мировой общественности», посвященного «процессу четырех» и вызвавшего огромный резонанс в стране и мире. Участница демонстрации 25 августа; была осуждена на 4 года ссылки в Восточную Сибирь. В 1970 – 1980-х – автор ряда публицистических текстов; принимала участие в работе нескольких неподцензурных изданий («Хроника текущих событий», исторический сборник «Память»); выступала за освобождение политических заключенных. В первой половине 1990-х была руководителем просветительского семинара по правам человека для общественных организаций России и СНГ; автор нескольких статей и заметок по истории и теории правозащитного движения. Вплоть до своей смерти оставалась одним из самых авторитетных и уважаемых деятелей в российском правозащитном сообществе.

206

Павел Михайлович Литвинов (р.1940) – преподаватель физики, в 1968-м – один из наиболее известных активистов протестного правозащитного движения. За участие в демонстрации 25 августа приговорен к 5 годам ссылки, которую отбывал в Забайкалье. В 1974-м, вскоре после возвращения из ссылки, эмигрировал. Живет в США.

207

Борис Иосифович Шрагин (1926 – 1990) – философ и публицист, автор ряда эссе и публицистических статей, распространявшихся в самиздате. За участие в протестном движении был исключен из КПСС и уволен с работы. В 1974 году эмигрировал в США; преподавал в американских университетах, публиковался в эмигрантских изданиях. Составитель сборника «Самосознание» (1976) – манифеста либерально-демократического течения в российском инакомыслии; автор книги «Противостояние духа» – развернутого философского эссе, посвященного осмыслению духовного опыта советских диссидентов. Подруга Алексеевой, жена Б.И. Шрагина – Наталья Николаевна Садомская (1927 – 2013), этнограф-испанист; уехала в США вместе с мужем, в начале 1990-х вернулась в Россию.

208

Психиатрические больницы специального типа – система психиатрических больниц, находившихся в подчинении МВД (в отличие от психиатрических больниц общего типа, остававшихся в ведении Минздрава). Психиатрические больницы специального типа предназначались для содержания лиц, совершивших преступные деяния, но признанных в судебном порядке невменяемыми. Отличались заметно более суровым режимом и полным бесправием содержавшихся в них «пациентов».

209

Полдень: Дело о демонстрации 25 августа 1968 года на Красной площади / Сост. Н. Горбаневская. М.: Новое издательство, 2007.

210

Ирина Петровна Якир (1948 – 1999) – историк-архивист, участница правозащитного движения, дочь известного диссидента П.И. Якира. В 1970 – 1972 годах принимала участие в подготовке выпусков «Хроники текущих событий».

211

Илья Янкелевич Габай (1935 – 1973) – педагог, поэт и писатель, участник движения за права человека в СССР. В 1967 году за участие в демонстрации на Пушкинской площади был арестован, но через полгода освобожден. Оказывал активное содействие движению крымских татар за возвращение на родину; в мае 1969 года был за это арестован и осужден на три года лагерей. Вскоре после освобождения покончил с собой.

212

Софья Васильевна Каллистратова (1907 – 1989) – московский адвокат, с 1967-го выступала в качестве защитника на многих политических процессах (в частности, в октябре 1968-го принимала участие в суде над демонстрантами 25 августа, защищая Вадима Делоне, а в июле 1970-го была защитником на суде над Натальей Горбаневской). Была в числе немногих советских адвокатов, игнорировавших партийные указания и придерживавшихся в политических процессах твердой и принципиальной линии, одной из первых решилась требовать оправдания своих подзащитных. В 1977-м, после выхода на пенсию, вошла в состав Московской Хельсинкской группы. В 1997-м награждена посмертно золотой медалью Гильдии российских адвокатов. Подробнее об С.В. Каллистратовой см. сборник: Заступница: Адвокат С.В. Каллистратова (1907 – 1989) / Сост. Печуро Е.Э., О-во «Мемориал» и др. M.: Звенья, 1997.

213

Сама Наталья Горбаневская на суде отсутствовала, так как судебно-медицинская экспертиза признала ее невменяемой. В этом случае советское законодательство не считало присутствие подсудимого на процессе обязательным (практически же в политических делах подсудимых, признанных невменяемыми, на суд не привозили никогда).

214

Валерий Николаевич Чалидзе (р.1938) – математик, физик, редактор, издатель, правозащитник. В ноябре 1970 года вместе с А.Д. Сахаровым и А.Н. Твердохлебовым основал Комитет прав человека в СССР – первый в стране независимый экспертный центр, исследовавший актуальные правовые проблемы в Советском Союзе; издавал машинописный журнал «Общественные проблемы». В 1972 году ему был разрешен выезд в США для чтения лекций; почти сразу же после прибытия был лишен советского гражданства. Основал в Нью-Йорке русскоязычное издательство «Хроника Пресс», а после его закрытия в 1984-м – «Chalidze Publication». Живет в США.

215

Здесь Горбаневская не совсем точна: в диспозиции ст. 70 Уголовного кодекса РСФСР упоминается «хранение в тех же целях (то есть в целях подрыва или ослабления советской власти. – Ред.) литературы такого же (то есть антисоветского. – Ред.) содержания».

216

Юрий Яковлевич Герчук (1926 – 2014) – искусствовед, друг Ю.М. Даниэля и А.Д. Синявского, участник протестных петиционных кампаний второй половины 1960-х; Марина Иосифовна Домшлак (1928 – 2009) – его жена, историк архитектуры. Майя (Мария) Васильевна Розанова-Кругликова – жена А.Д. Синявского, искусствовед, ювелир, в эмиграции – издатель журнала «Синтаксис» (Париж).

217

Майя Львовна Русаковская – инженер, дочь писателя Л.З. Копелева (о нем – см. статью Т. Гланца, публикуемую в этом сборнике), жена П.М. Литвинова.

218

Имеется в виду: «лучше слышно зарубежные радиостанции». В те годы зарубежное радиовещание на русском языке подвергалось глушению.

219

Горбаневская говорит об общем отношении советской свободомыслящей интеллигенции к венгерским событиям. Однако у нее были и собственные основания помнить о Венгрии: в 1957 году были арестованы и осуждены по обвинению в сочинении и распространении «антисоветских стихов» о Венгерской революции трое студентов филологического факультета МГУ, с которыми Горбаневская была знакома: Леонид Чертков (впоследствии известный историк литературы), Владимир Кузнецов и Андрей Терехин. Для Горбаневской это было первое столкновение с КГБ – по этому делу ее несколько раз допрашивали.

220

Майя Львовна Русаковская (р.1938) – инженер, жена Павла Литвинова, последовала за мужем в ссылку, а затем в эмиграцию.

221

Инна Владимировна Корхова (р.1937) – экономист, социолог; в 1960-х – участница протестного движения, 25 августа 1968 года по просьбе Павла Литвинова присутствовала на Красной площади; выступила на суде над демонстрантами в качестве свидетеля.

222

В отделении милиции, куда первоначально доставили задержанных.

223

По словам Владимира Дремлюги, он написал на простыне лозунги «Свободу Дубчеку» и «Долой оккупантов» или же «Позор оккупантам». См.: Hradilek A. (Ed.). Za vaši a naši svobodu. Torst – Ústav pro studium totalitních režimů. Praha, 2010. S. 150.

224

Анатолий Александрович Якобсон (1935 – 1978) – педагог, переводчик, литературовед, публицист. Преподавал литературу и историю в средней школе; занимался поэтическим переводом, главным образом с испанского и французского языков. Автор нескольких литературоведческих работ, посвященных русской поэзии ХХ века, в частности – книги «Конец трагедии», посвященной творчеству Александра Блока; после выхода этой книги за рубежом был заочно принят в Европейский ПЕН-клуб. Активный участник протестной кампании 1960-х, в результате чего ему пришлось оставить преподавание в школе. Автор открытого письма, посвященного нравственному смыслу демонстрации 25 августа (этим текстом завершается сборник «Полдень»). В мае 1969-го стал членом Инициативной группы защиты прав человека в СССР; его перу принадлежат многие тексты Инициативной группы. В начале 1970 года, после ареста Горбаневской, стал «выпускающим редактором» «Хроники текущих событий»; продолжал заниматься выпуском «Хроники» до 1972-го. В 1973-м эмигрировал в Израиль. Работал на кафедре славистики в Иерусалимском университете. В 1978 году покончил с собой.

225

Строго говоря, по «делу о демонстрации 25 августа» признали невменяемым лишь одного – Виктора Файнберга; Горбаневскую в 1968-м к этому делу не привлекли. Участие в демонстрации ей вменили в вину лишь после ареста в декабре 1969 года, в ряду других обвинений, квалифицированных следствием по ст. 190^1 УК РСФСР как «клеветнические измышления, порочащие советский государственный и общественный строй» (в частности – издание «Хроники текущих событий», подписи под обращениями Инициативной группы защиты прав человека, составление сборника «Полдень»). Кроме того, ей инкриминировали «сопротивление представителю власти» (в момент изъятия на обыске 25 декабря 1969 года машинописного экземпляра «Реквиема» А.А. Ахматовой, с дарственной надписью автора).

226

Галоперидол – антипсихотик, применяется при шизофрении, острых психозах или делирии. Его применение в отсутствие лекарства-корректора может привести к нарушениям мышечного тонуса и движения, галлюцинациям, депрессиям, головной боли, обморокам; также возможны нарушения в работе желез внутренней секреции и системы кровообращения.

227

Строчка из песни А. Галича «Петербургский романс».

228

Филипович Э.Г. От советской пионерки до челнока-пенсионерки. Издательское содружество А. Богатых и Э. Ракитской, 2003.

229

Карел Йирка – чехословацкий партийный функционер, знакомый семьи Филипович-Птаковых; Люба – его жена.

230

Лена – дочь Э. Филипович.

231

Брат матери Э. Филипович и его жена.

232

Юра – двоюродный брат Э. Филипович. Таня – его жена.

233

В мае 1945-го, во время Пражского восстания, Й. Смрковский был сопредседателем Чешского национального совета, руководившего повстанцами.

234

На службе, во ВНИИЖ.

235

Э. Филипович имеет в виду своего начальника по работе во ВНИИ животноводства.

236

Верочка – сослуживица Э. Филипович; Валентин Александрович – ее муж.

237

Штройгал (правильно – Штроугал) Любомир (р. 1924) – чехословацкий партийный и государственный деятель, в 1968 – 1969 годах – заместитель председателя правительства ЧССР. В 1969-м поддержал политику «нормализации» Гусака. С 1970-го по 1988-й – председатель правительства ЧССР.

Content

Вторжение Взгляд из России. Чехословакия, август 1968

Константин Эггерт Предисловие

Йозеф Паздерка Русская Пражская весна

Александр Даниэль От редакции русского издания

Военные

Даниэл Поволны «Мы приехали выполнить задачу…» Советские военнослужащие и их взгляд на вторжение

«Мы спасли мир от третьей мировой войны» Беседа с Павлом Косенко

«Конечно, это вызывает сожаление» Беседа с Эдуардом Воробьевым

«Мы были незваными гостями» Беседа с Борисом Шмелевым

Журналисты

Димитрий Белошевский Медийное закулисье вторжения Судьбы (некоторых) российских журналистов в августе 1968 года

«1968 год нас изменил» Беседа с Владимиром Лукиным

Петр Питгарт Люди Горбачева из пражского района Дайвице Личные воспоминания о пражской редакции журнала «Проблемы мира и социализма»

«Я пытался с ними говорить» Беседа с журналистом Владленом Кривошеевым

Общество

Томаш Гланц Позор О восприятии ввода войск в Чехословакию в литературных и гуманитарных кругах

Леонид Шинкарев Брожение глубинки О некоторых психологических моментах восприятия событий 1968 года на периферии России

«Для нас это был рубежный день» Беседа с Арсением Рогинским

«Тогда мы окончательно утратили иллюзии» Беседа с Людмилой Алексеевой

«Пара минут свободы» Беседа с Натальей Горбаневской

Эльвира Филипович Фрагменты из дневника

Справка об авторах

Справка о фотографах

Сноски