Октябрьское вооруженное восстание в Петрограде

Воспоминания активных участников революции

Предисловие

В. И. Ленин. Картина В. Цыплакова

В 1957 году исполняется сорокалетие Великой Октябрьской социалистической революции. Эта знаменательная дата в истории освободительной борьбы трудящихся будет широко отмечена народами нашей Родины и всего прогрессивного человечества.

Великая Октябрьская социалистическая революция, свергнув власть капиталистов и помещиков в России и установив диктатуру пролетариата, открыла новую эру и истории человеческого общества — эру социализма.

Победа пролетарской революции в нашей стране означала величайшее торжество ленинской теории социалистической революции. Эта теория вооружила пролетариат революционной перспективой и укрепила его веру и победу социалистической революции.

Пролетариат России, под руководством большевистской партии во главе с ее гениальным вождем великим Лениным и октябре 1917 года совершил героический подвиг, освободив от эксплуатации и гнета капитала весь многонациональный народ нашей Родины. Взоры трудящихся устремляются к героической эпопее Октябрьской революции, к славным делам ее участников.

Наряду с документами, ценным историческим материалом являются воспоминания старых большевиков. Они раскрывают конкретные, очень важные детали прошлого, наполняют нашу историческую литературу горячим дыханием эпохи, духом живой жизни, способствуют более обстоятельному и глубокому изучению героической борьбы Коммунистической партии за интересы народа.

И настоящий сборник вошли воспоминания активных участников Октябрьского вооруженного восстания и Петрограде. Большинство этих воспоминаний было опубликовано в период с 1919 по 1930 годы в журналах «Пролетарская революция», «Каторга и ссылка», «Красная летопись» и др.; многие из них в наше время являются библиографической редкостью.

В приложении к сборнику публикуется воспоминание бывшего министра юстиции Временного правительства П. Малянтовича «В Зимнем дворце 25−26 октября 1917 года», которое характеризует состояние дел по ту сторону баррикад. Этот документ, несмотря на некоторую тенденциозность, раскрывает яркую картину развала государственной власти в стране, полную оторванность Временного правительства от народа и его неспособность руководить страной.

Некоторые воспоминания даются с незначительными сокращениями.

В. Бонч-Бруевич, председатель Комитета по борьбе с погромами и контрреволюцией

Владимир Ильич Ленин в первые дни Октябрьской революции

Вот он, первый день Октябрьской революции… Город в волнении… Все чего-то ждут… Смольный кипит народом… Здесь расположился главный штаб большевиков — Военно-революционный комитет. Тут же находился и Владимир Ильич; он приветливо здоровался с приходящими, расспрашивал их о всех событиях дня и более всего о том, что делается там, у Зимнего дворца и на подступах к нему.

Весть о том, что Владимир Ильич в Смольном, быстро разнеслась среди большевиков. Многие хотели его видеть и приходили сюда. В соседнюю комнату стали заглядывать и посторонние. Особенно настойчиво в нее стремились попасть корреспонденты различных газет, в том числе и иностранных, заметившие, очевидно, что именно сюда идет много народа, что здесь действует руководящий центр восстания. Стали заглядывать меньшевики, эсеры и другие нежелательные лица.

Нужно было ввести надежную охрану. В комнате Красной гвардии находилось более пятисот вооруженных самых преданных рабочих. Это были красногвардейцы, в большинстве своем выборжцы.

Для охраны решено было отобрать человек семьдесят пять особо надежных. Молодой, лет тридцати, красавец рабочий, с вьющимися из-под шапки кудрями спокойно отдает команду: «Стройся!». Мгновенно все на местах.

Тишина: ни шороха, ни звука. У дверей замерли часовые. Когда командир сообщил, что нужны семьдесят пять человек, готовых на все, даже на смерть, чтобы выполнить приказ, весь отряд сделал шаг вперед и замер. Командир отобрал людей, назначил начальника и двух человек на смену ему. «В случае чего…» — хмуро заметил он и умолк.

Сейчас же заготовили пропуска. Пропуск №1 выдали Владимиру Ильичу.

— Что это? Пропуска? Зачем? — спросил Владимир Ильич.

— Необходимо. На всякий случай… Уже создана охрана Смольного. Прошу взглянуть…

Владимир Ильич выглянул в дверь и увидал отряд, стоявший в безукоризненном военном строю.

— Какие молодцы! Приятно смотреть! — восхищенно сказал Владимир Ильич.

Часовые встали снаружи и внутри комнаты у входной двери. Начальник сейчас же установил связь с центральным отрядом.

Народ все прибывал и прибывал.

В 2 часа 35 минут дня открылось заседание Петроградского Совета Рабочих и Солдатских Депутатов. Нельзя сказать — гром, а нечто большее, воистину потрясающее, — вихрь человеческих чувств пронесся по залу, когда Владимир Ильич показался на трибуне. Он начал свою речь словами: «Товарищи! Рабочая и крестьянская революция, о необходимости которой все время говорили большевики, совершилась…» Бурно и пламенно проходило это историческое заседание Петроградского Совета.

Владимир Ильич был очень взволнован тем, что осада Зимнего дворца затягивается.

Гвардейскому Павловскому полку, присоединившемуся к революционным войскам, был отдан приказ занять улицы, прилегающие к Зимнему. Полк залег около самого дворца.

Когда подошли матросы, они сразу сориентировались в обстановке, не останавливаясь, быстрыми перебежками пересекли Дворцовую площадь и накопились на подступах к Зимнему дворцу, увлекая за собой солдат Павловского полка и красногвардейцев. Затем они сильным ударом раскрыли огромные двери дворца и ворвались во внутренние помещения. Их встретили юнкера, не имевшие ни боевой подготовки, ни надлежащего руководства, но тем не менее оказавшие упорное сопротивление, защищай сидевших в одном из залов дворца членов Временного правительства. Женский батальон после краткой агитационной речи матроса Железнякова сложил оружие и целиком перешел на сторону восставших.

Пришвартовался крейсер «Аврора». Ему за несколько дней до атаки Зимнего дано было распоряжение главнокомандующим большевистскими силами повернуть орудия в сторону дворца. Такое же приказание получила и Петропавловская крепость, с верков которой поздно вечером, почти одновременно с «Авророй», раздались выстрелы по Зимнему дворцу. Осажденные поняли, что в одно мгновение они могут быть сметены с лица земли. Матросы, а также другие большевистские части быстро растекались по Зимнему дворцу и заняли его главнейшие пункты, лестницы, выходы и подступы. В ночь с 25 на 26 октября в 2 часа 10 минут Временное правительство было арестовано и препровождено под караулом в Петропавловскую крепость. Керенский тайным ходом вышел из Зимнего дворца и позорно бежал в автомобиле американского посольства. Через три дня он появился в Царском Селе, где напрасно пытался поднять восстание среди казаков и пехоты и двинуть их на Петроград через Пулковские высоты.

Скорым военным шагом по коридору торопится солдат-самокатчик, одетый в черную кожаную куртку и такие же шаровары. Через плечо у него дорожная сумка, которую он придерживает левой рукой.

— Где штаб Военно-революционного комитета? — обращается он к стоящим на часах у дверей двум красногвардейцам.

— А тебе кого?

— Ленина! Донесение…

Часовой оборачивается к двери и говорит товарищу:

— Так что требуется разводящий… Прибыл курьер. Без пропуска… В штаб… Требует Ленина…

Вышел разводящий. Опросил, откуда и от кого курьер.

— Из Зимнего дворца… От главнокомандующего Подвойского.

— Идем…

— Донесение! — говорит самокатчик, входя в дверь соседней комнаты. — Требуется Ленин.

Владимир Ильич подходит.

— Что скажете, товарищ?

— Вы и есть Ленин? — смотря с любопытством на Владимира Ильича, говорит самокатчик. Глаза его радостно поблескивают. Он быстро отстегивает клапан у сумки, достает листок бумаги, бережно передает его Владимиру Ильичу, беря под козырек, и кратко рапортует:

— Донесение!

— Благодарю, товарищ, — говорит Владимир Ильич и протягивает руку самокатчику. Тот смущен, схватывает руку Владимира Ильича обеими руками, пожимает, встряхивает, улыбается. Берет под козырек, резко, по-военному, поворачивается кругом и бодрым шагом, на ходу кладя в сумку клочок бумаги, на котором расписался Владимир Ильич в получении, уходит из помещения.

— Зимний дворец взят. Временное правительство арестовано. Отвезено в Петропавловку. Керенский бежал! — вслух быстро читает Владимир Ильич… И только дочитал, как раздалось «ура», мощно подхваченное красногвардейцами в соседней комнате.

— Ура! — неслось повсюду.

Часа в четыре ночи мы, утомленные, но возбужденные, стали расходиться из Смольного. Я предложил Владимиру Ильичу поехать ко мне ночевать. Заранее позвонив в Рождественский район, я поручил боевой дружине проверить разведкой улицы, прилегающие к Херсонской. Мы вышли из Смольного. Город был не освещен. Найдя автомобиль на условленном месте, мы двинулись ко мне домой.

Владимир Ильич, видимо, очень устал и подремывал в автомобиле. Приехав, поужинали кое-чем. Я постарался предоставить все для отдыха Владимира Ильича. Еле уговорил его занять мою кровать в отдельной небольшой комнате, где к его услугам были письменный стол, бумага, чернила и библиотека. Владимир Ильич согласился, и мы разошлись.

Я лег в соседней комнате на диване и твердо решил заснуть только тогда, когда вполне удостоверюсь, что Владимир Ильич уже спит.

Я запер входные двери на все цепочки, крючки и замки, привел в боевую готовность револьверы и подумал: «Ведь могут вломиться, арестовать, убить Владимира Ильича; всего можно ожидать».

На всякий случай тотчас же записал на отдельную бумагу все известные мне телефоны нашего района и отдельных товарищей из Смольного, соседних районных рабочих комитетов и профсоюзов. «Чтобы впопыхах не перезабыть», — подумал я.

Наконец я потушил электрическую лампочку. Свет в комнате Владимира Ильича погас раньше. Начинаю дремать, и, когда вот-вот должен был заснуть, вдруг блеснул свет у Владимира Ильича.

Я насторожился. Слышу, почти бесшумно встал он с кровати, тихонько приоткрыл дверь ко мне и, удостоверившись, что я сплю, еле слышными шагами, на цыпочках, чтобы никого не разбудить, подошел к письменному столу. Сел за стол, открыл чернильницу и, опершись на локти, углубился в работу, разложив какие-то бумаги, тут же их прочитывая. Все это мне видно было в приоткрытую дверь.

Владимир Ильич писал, перечеркивал, читал, делал выписки, опять писал и, наконец, видимо, стал переписывать начисто. Уже светало, стало сереть позднее петроградское осеннее утро, когда, наконец, Владимир Ильич потушил огонь и лег в постель. Забылся и я.

Утром я просил всех домашних соблюдать тишину, сказав, что Владимир Ильич работал всю ночь и, несомненно, крайне утомлен. Но вдруг открылась дверь, и он вышел из комнаты одетый, энергичный, свежий, бодрый, радостный.

— С первым днем социалистической революции! — поздравил он всех, и на его лице не было заметно никакой усталости, как будто он великолепно выспался, а на самом деле спал самое большее два-три часа после напряженного двадцатичасового трудового дня. Подошли товарищи. Когда собрались все пить чай и вышла Надежда Константиновна, ночевавшая у нас, Владимир Ильич вынул из кармана переписанные листки и прочел нам свой знаменитый «Декрет о земле».

— Вот только бы объявить его, широко опубликовать и распространить. Пускай попробуют тогда взять его назад! Нет, никакая власть не в состоянии отнять этот декрет у крестьян и вернуть земли помещикам. Это — важнейшее завоевание нашей революции. Аграрная революция будет совершена и закреплена, — говорил Владимир Ильич.

Когда ему кто-то сказал, что на местах еще будет много всяких земельных непорядков и борьбы, он тотчас же ответил, что все это уже мелочь, все остальное приложится, лишь бы поняли программу этого аграрного революционного переворота, прониклись бы ею и выполнили целиком и полностью на местах. Он стал подробно рассказывать, что этот декрет потому будет принят крестьянами, что в основу его положены требования наказов всех крестьянских сходов своим депутатам, посланным на съезд Советов.

— Да, но ведь это были требования эсеров, вот и скажут, что мы от них заимствуем, — заметил кто-то.

Владимир Ильич улыбнулся.

— Пускай скажут. Не все ли нам равно! Крестьяне ясно поймут, что все их справедливые требования мы всегда поддержим. Мы должны вплотную подойти к крестьянам, к их жизни, к их желаниям. А если будут смеяться какие-либо дурачки, — пускай смеются. Монополию на крестьян мы эсерам никогда не собирались давать. Мы — правительственная партия, и вслед за диктатурой пролетариата крестьянский вопрос — важнейший вопрос.

Владимир Ильич хотел как можно скорей провозгласить на съезде этот декрет. Решили сейчас же перепечатать его на машинке в нескольких экземплярах и тотчас сдать в набор в наши газеты, чтобы завтра утром он был опубликован. После принятия декрета на съезде Советов — немедленно разослать по всем газетам страны с указанием напечатать в ближайшем номере.

Декрет о земле вскоре был разослан по всем петроградским редакциям с нарочными, а в другие города — по почте и телеграфу. Наши газеты заверстали его предварительно, и на утро декрет читали уже сотни тысяч и миллионы людей. Все трудящиеся принимали его с восторгом. Буржуазия шипела и огрызалась в своих газетах. Но никто на это не обращал внимания…

Владимир Ильич еще долгое время интересовался, сколько экземпляров декрета о земле распространено среди солдат, крестьян. Декрет о земле перепечатывали много раз книжечкой и бесплатно рассылали во множестве экземпляров не только в губернские и уездные города, но и во все волости России, и, пожалуй, ни один закон не был опубликован у нас так широко, как закон о земле, которому Владимир Ильич придавал такое огромное значение.

— Когда раздаете демобилизованным декрет о земле, — сказал Владимир Ильич, — надо каждому хорошо объяснить его смысл и значение и не забывать говорить, что если помещики, купцы, кулаки еще сидят на захваченных землях, — обязательно гнать их и землю передавать в распоряжение крестьянских комитетов. Поставьте смышленого матроса, который смотрел бы, куда положит солдат декрет: надо, чтобы он положил его поглубже в сумку, под вещи, чтобы не утерял, а с десяток экземпляров держал бы поближе для чтения и раздачи в вагоне.

К февралю 1918 года в настроении масс чувствовалась усталость. С фронта брели громадные толпы солдат. Измученные, издерганные, стремились они домой, видя полный развал фронта, желая отдохнуть от кошмарной и изнурительной окопной жизни. В Петроград непрерывной чередой прибывали с фронта воинские части. Недолго побыв в столице, они уходили все дальше и дальше в глубь России. Вполне дисциплинированных полков и отрядов было среди них очень мало.

Из-за предательства Троцкого в период брест-литовских переговоров условия мира для России стали еще более тягостными. И все же приходилось спешить с заключением мира. Специальная комиссия от РСФСР выехала в город Двинск, где должно было состояться окончательное подписание столь долгожданного мира. С часу на час ожидалась телеграмма, уведомляющая, что мир подписав (перемирие было подписано ранее).

И вдруг в Управление делами Совета Народных Комиссаров пришла срочная телеграмма, сообщавшая, что противник начал наступление на Петроград. Был взят город Псков. Немецкие части двигались дальше, на станцию Дно. Гарнизон города и станции Дно беспорядочно и без всякого сопротивления отступил; так же отступили и остатки полевых войск царской армии. Штабы откатились в глубокий тыл.

Величайшая опасность нависла над плохо защищенным Петроградом. Надо было действовать немедленно.

Узнав о полученной телеграмме, прервал свое заседание Совет Рабочих и Солдатских Депутатов, который заседал в одном из залов Смольного.

Не прошло и часа, как заводские гудки всколыхнули уже заснувший было Петроград.

Могуче и властно несся из края в край, расстилаясь в туманной дали, этот призывный гуд.

Рабочие быстро собрались к своим заводам. Депутаты Совета коротко сообщили о создавшемся положении, призывая рабочих к оружию. Красногвардейцы сейчас же организовались в рабочие батальоны. К ним присоединились все, кто имел хоть какое-нибудь оружие. Многие шли без оружия, рассчитывая получить его в Смольном. Во тьме, так как уличного освещения не было, шли и шли из всех районов бесконечной чередой десятки тысяч рабочих, направляясь к своему боевому центру — Смольному.

Ночью же о случившемся стало известно в Сестрорецке, на Пороховых, в Колпине, на Обуховском и в других окрестностях Петрограда, откуда к утру стали подходить отряды рабочей Красной гвардии.

Утром, часов в девять, 21 февраля Владимир Ильич вызвал меня звонком в свой кабинет в Совете Народных Комиссаров.

Владимир Ильич стоял у окна. Послышались звуки боевого марша.

Стройными колоннами, с развернутыми знаменами подходила десятитысячная дивизия сестрорецких рабочих. На них были короткие дубленые полушубки, отороченные белым мехом.

— Какая мощь! — воскликнул Владимир Ильич.

Дивизия выстроилась перед Смольным.

Пришли вольным, размашистым шагом батальоны матросов, прибывшие из Кронштадта. А дальше колыхались длинной чередой полки Красной гвардии рабочих, пехотные части гарнизона, расквартированные в Петрограде.

Владимир Ильич сел за стол и углубился в работу. Вскоре появилось знаменитое ленинское воззвание «Социалистическое отечество в опасности!».

Вот оно:

«Чтоб спасти изнуренную, истерзанную страну от новых военных испытаний, мы пошли на величайшую жертву и объявили немцам о нашем согласии подписать их условия мира. Наши парламентеры 20(7) февраля вечером выехали из Режицы в Двинск, и до сих пор нет ответа. Немецкое правительство, очевидно, медлит с ответом. Оно явно не хочет мира. Выполняя поручение капиталистов всех стран, германский милитаризм хочет задушить русских и украинских рабочих и крестьян, вернуть земли помещикам, фабрики и заводы — банкирам, власть — монархии. Германские генералы хотят установить свой «порядок» в Петрограде и в Киеве. Социалистическая республика Советов находится в величайшей опасности. До того момента, как поднимется и победит пролетариат Германии, священным долгом рабочих и крестьян России является беззаветная защита республики Советов против полчищ буржуазно-империалистической Германии. Совет Народных Комиссаров постановляет:

1) Все силы и средства страны целиком предоставляются на дело революционной обороны.

2) Всем Советам и революционным организациям вменяется в обязанность защищать каждую позицию до последней капли крови.

3) Железнодорожные организации и связанные с ними Советы обязаны всеми силами воспрепятствовать врагу воспользоваться аппаратом путей сообщения; при отступлении уничтожать пути, взрывать и сжигать железнодорожные здания; весь подвижной состав — вагоны и паровозы — немедленно направлять на восток в глубь страны.

4) Все хлебные и вообще продовольственные запасы, а равно всякое ценное имущество, которым грозит опасность попасть в руки врага, должны подвергаться безусловному уничтожению; наблюдение за этим возлагается на местные Советы под личной ответственностью их председателей.

5) Рабочие и крестьяне Петрограда, Киева и всех городов, местечек, сел и деревень по линии нового фронта должны мобилизовать батальоны для рытья окопов под руководством военных специалистов.

6) В эти батальоны должны быть включены все работоспособные члены буржуазного класса, мужчины и женщины, под надзором красногвардейцев; сопротивляющихся — расстреливать.

7) Все издания, противодействующие делу революционной обороны и становящиеся на сторону немецкой буржуазии, а также стремящееся использовать нашествие империалистических полчищ, в целях свержения Советской власти, закрываются; работоспособные редакторы и сотрудники этих изданий мобилизуются для рытья окопов и других оборонительных работ.

8) Неприятельские агенты, спекулянты, громилы, хулиганы, контрреволюционные агитаторы, германские шпионы расстреливаются на месте преступления.

Социалистическое отечество в опасности!

Да здравствует социалистическое отечество!

Да здравствует международная социалистическая революция!»

Ленинское воззвание, напечатанное в сотнях тысяч экземпляров, расклеивалось на стенах, раздавалось народу, распространялось на вокзалах, в поездах, в казармах, рассылалось во все города. Оно оказало огромное организующее и мобилизующее влияние на трудящиеся массы.

Вот типичная для тех дней сцена, свидетелем которой мне довелось быть. Стройными рядами, в полной боевой готовности, с развернутыми знаменами, с оркестром, со всеми приданными ей частями боевым маршем шла с Варшавского вокзала дивизия. Она направлялась к Смольному, чтобы в целости и сохранности сдать оружие, архив и кассу и в организованном порядке демобилизоваться и отправиться по домам.

Показался автомобиль. Выскочивший из него молодой рабочий подбежал с пачкой воззваний к головному отряду дивизии.

— Воззвание Ленина! — крикнул он. — Немцы наступают на Петроград! Социалистическое отечество в опасности! — и рабочий стал раздавать направо и налево печатные листки.

Комиссар дивизии быстро, на ходу, просмотрел листок, что-то сказал командиру, и вдруг раздалась четкая команда:

— Дивизия, стой!

Дивизия быстро перестроила ряды, образовав каре на площади Пяти углов. Кто-то выкатил из ближайшего двора бочку, военный комиссар дивизии легко вскочил на нее и громко провозгласил на всю площадь:

«Социалистическое отечество в опасности!».

Все дрогнуло, насторожилось. На площади наступила мертвая тишина. Прохожие тоже остановились как вкопанные. Слово за словом, четко, ясно, с подъемом читал военный комиссар ленинское воззвание.

И вот он кончил.

— Ну, что же, товарищи, — вдруг сказал он громко, — идем в Смольный демобилизоваться?

— На фронт! — грянули тысячи голосов.

Быстро последовали команда за командой. Дивизия вновь выстроилась в боевом порядке и сейчас же по команде «кругом марш» повернула обратно. Грянул оркестр. Четко отбивая шаг, с развернутыми знаменами двинулась эта образцовая боевая воинская часть не в Смольный, чтобы сдать оружие и разойтись по домам, а туда, на фронт, в окопы.

Я подошел к комиссарам, отрекомендовался и предложил им проехать в Смольный в Главный штаб, чтобы получить военное задание.

Два военных комиссара вместе с командиром дивизии и одним из офицеров прибыли в Смольный и отрапортовали Владимиру Ильичу, что приказание Совета Народных Комиссаров выполнено: дивизия, шедшая демобилизоваться, по единогласной воле всех бойцов повернула на фронт.

Владимир Ильич крепко пожал руки прибывшим военным.

Сейчас же по телефону было дано распоряжение на Варшавский вокзал предоставить эшелоны этой славной дивизии. Штаб дал задание. Дивизия спешно погрузилась и тотчас же выехала на фронт. Вместе с другими прибывшими туда частями она нанесла сокрушительный удар по немецким войскам, сорвав их наступление на станцию Дно. Энергично преследуемые по пятам, немцы оставили Псков и тотчас же согласились на мирные переговоры.

Это была серьезная победа красных войск над немецкими империалистическими полчищами, захотевшими молниеносным ударом завладеть Петроградом. Этот день вошел в историю как день рождения Красной Армии.

Круглые сутки без перерыва работал военный штаб, насыщая фронт все новыми и новыми подкреплениями.

В течение дня 21 февраля несколько раз собирался Совнарком для обсуждения сложившегося положения.

Тут же, в Смольном, почти беспрерывно заседал ЦК нашей партии, обсуждавший вопросы мира и войны.

Для еще более подробного разъяснения населению всех трудных обстоятельств переживаемого времени Совнарком 21 февраля принял обращение «К трудящемуся населению всей России».

Это воззвание, тотчас же опубликованное в газетах и расклеенное по всему городу, произвело огромное впечатление на народные массы.

Проникновенные слова этого воззвания, наполненные неприкрашенной правдой, раскрывали глаза всем, кто еще не представлял себе ту грозную опасность, которая нависла над молодой Советской республикой. Огромные толпы добровольцев продолжали осаждать Смольный, штаб Петроградского военно-революционного комитета. Все в едином мощном порыве хотели сейчас же, немедленно идти на фронт, грудью своей отстаивать наши рубежи. Создалось народное ополчение, которое встало на защиту Петрограда.

Широкие массы рабочих, все трудящееся население поняло и одобрило решительное требование вождя Октябрьской революции: при попытке сопротивления объявленной всенародной мобилизации — стереть с лица земли врагов нашего социалистического отечества.

А. Бубнов, член Военно-революционного комитета

Ленин в Октябрьские дни

В этой заметке я хочу записать некоторые воспоминания, рисующие Ленина в Октябрьские дни.

Непосредственно перед переворотом я встречался с Владимиром Ильичом на Выборгской стороне, когда он уже вернулся из Финляндии. Ленин торопил с восстанием, с исключительным взиманием занимался вопросом о соотношении сил в тогдашнем. Петрограде и технической подготовкой восстания. 10 октября Ленин впервые помнился на заседании Центрального Комитета нашей партии (и квартире Суханова). 16 октября он присутствовал на заседании Центрального Комитета с рядом приглашенных товарищей в Лесном. Эти два заседания были решающими в том смысле, что они окончательно решили вопрос о восстании. В Смольном Ильич появился в ночь на 24 октября. В ночь на 25 октября весь Центральный Комитет, Ильич в том числе, ночевал в комнате №14 в Смольном на полу и на стульях. Ильич очень торопил со взятием Зимнего и основательно, нажимал на всех и каждого, когда не было сообщений о ходе наступления. Утром 20-го он первый раз присутствовал на заседании Военно-революционного комитета.

После переворота мы, члены Центрального Комитета, ежедневно, иногда по нескольку раз, встречались с Лениным в Смольном в эти незабываемые дни, тогда через Смольный катилась масса солдат, рабочих и матросов, и под Петроградом гремели пушки и уже шли авангардные бои, растянувшиеся затем на целых три года ожесточеннейшей гражданской войны.

Ильич тогда был воплощением великой воли этих масс победить во что бы то ни стало. На заседаниях Центрального Комитета он громил колеблющихся, беспощадно отбрасывая их в сторону. В своем кабинете, как вождь восстания, он спокойно учитывал складывающиеся обстоятельства и твердо направлял дело к победе. В минуты кратковременного отдыха, прогуливаясь по коридору, он оживленно беседовал с товарищами, крепко закладывая руки за спину.

Ильич в эти дни великого переворота был оживлен, весел, светился весь изнутри каким-то особенным светом, был непоколебим, уверен и тверд.

Из партийных эпизодов того времени я считаю нужным остановиться на одном, а именно — на последнем моменте в определении октябрьской линий Центрального Комитета партии, бывшем одновременно и Последним этапом в борьбе с выступившими, против Октябрьской революции Зиновьевым и Каменевым. После 25–26 октября Викжель начал свою соглашательскую канитель, стремясь запутать в нее и нас, большевиков.

В №2 «Бюллетеня ЦК (большевиков)» об этом моменте мы читаем следующее: «Всероссийский союз железнодорожников предъявил требования создать коалиционное социалистическое министерство; в случае отказа враждующих сторон выполнить это требование жел. дор. угрожает всеобщей забастовкой. Образована согласительная комиссия, в которую вошли представители ЦИК, ЦК всех партий, Комитет спасения революции, союз железнодорожников, союз почтово-телеграфных служащих». В этой «согласительной комиссии» шли бесконечные разговоры об образовании «социалистического правительства из всех советских партий», продолжавшиеся в течение 30–31 октября и 1 ноября. В ЦК нашей партии наблюдались разногласия и колебания, они имели место и в нашей фракции ВЦИК.

Ильину надоела эта пустяковая канитель, и он твердо решил поставить точку над всеми колебаниями. 2 ноября (по старому стилю) ЦК принимает предложенную Лениным резолюцию, в которой он резко клеймит политику «уступок ультиматумам и угрозам меньшинства советов» и приглашает «всех скептиков и колеблющихся бросить свои колебания, и поддержать всей душой и беззаветной энергией деятельность этого правительства». Но колебания не прекратились, скептики не вняли голосу Центрального Комитета своей партии и продолжали попытки вести свою соглашательскую линию. Тогда Ленин 3 ноября (по старому стилю) составил текст заявления в Центральный Комитет, где резко критиковалась политика соглашательства и бесконечных колебаний. Напасав его, он приглашал в кабинет к себе отдельно каждого из членов Центрального Комитета, знакомил их с текстом заявления и предлагал подписать его. Под заявлением подписалось большинство членов ЦК. На ближайшем заседании ЦК, если не ошибаюсь, 4 ноября, оно было оглашено.

Это заявление обвиняло представителей меньшинства в том, что они «вели и ведут политику, явно направленную против основной линии нашей партии, и деморализуют наши собственные ряды, поселяя колебания в тот момент, когда необходимы величайшая твердость и неуклонность». Далее заявление обвиняет тогдашнюю оппозицию в том, что она «намерена брать партийные учреждения измором, саботируя работу партии в такой момент, когда от ближайшего исхода этой работы зависят судьба партии и судьба революции». И, будучи глубоко уверенным в том, что партия единодушно поддержит свой Центральный Комитет, большинство Центрального Комитета в своем заявлении писало: «Партия должна решительно предложить представителям оппозиции перенести свою дезорганизаторскую работу за пределы нашей партийной организации. Иного исхода нет и быть не может».

В ответ на это оппозиция не нашла ничего лучшего, как снять с себя звание членов ЦК. И здесь Зиновьев и Каменев, подписавшие заявление о выходе из Центрального Комитета, уже после Октябрьского переворота проделали то же самое, что они сделали до Октября, выступив открыто перед лицом классового врага против решения Центрального Комитета нашей партии о вооруженном восстании от 10 октября того же года.

В октябрьские дни Ленин твердой рукой вел массы к победе и одновременно он прибегал к самым, чрезвычайным мерам против скептиков и дезорганизаторов в интересах единства партии и победы революции.

М. Лондарской, рабочий Путиловского завода

Встречи с В. И. Лениным

Мне, путиловскому рабочему и красногвардейцу, выпало счастье трижды видеть Владимира Ильича и разговаривать с ним. Это было в боевые дни октября и ноября 1917 года. В то время я был сотником красногвардейской путиловской дружины (4-я сотня).

С 23 на 24 октября дружина была на казарменном положении. 24-го вечером мы получили Задание занять Балтийский вокзал, после чего оказать помощь, если будет нужно, при взятии телеграфа и почтамта. Выполнив это задание, мы направились утром 25-го по Миллионной улице и заняли позицию под аркой штаба — напротив главного подъезда Зимнего дворца. Наличие на Дворцовой площади дров позволило ударницам Бочкаревой и юнкерам забаррикадироваться, что задержало наступление Красной гвардии, матросов и солдат. Весь день продолжался бой. Около одиннадцати часов вечера, после выстрела «Авроры», пошли на штурм. Пробравшись через главный подъезд в здание, красногвардейцы, опрокидывая засевших юнкеров, пробились на второй этаж, где находилось Временное правительство. В третьем часу ночи министры Керенского были арестованы.

По указанию Подвойского и Войцеховского, я с 4-й сотней был направлен в Смольный, где в это время заседал II съезд Советов.

Мы расположились на площадке второго этажа вместе с матросами. Вестибюль и площадка первого этажа тоже были заняты вооруженными красногвардейцами, матросами и солдатами. Отдыхая, мы вместе с матросами пиля кипяток и делились продуктами. При этом шел оживленный разговор о событиях этих дней. Часа через два мы получили распоряжение сменить на постах красногвардейцев команды Еремеева, наших же путиловцев. У кабинетов В. И. Ленина, Свердлова были выставлены посты в три человека, в том числе по одному связному. Оставшаяся часть сотни продолжала отдыхать вместе с матросами.

Уже утром из зала заседаний ВЦИК мимо нас проходили Владимир Ильич, Свердлов, Дзержинский и другие члены Военно-революционного комитета. Везде было тесно от людей. Когда они проходили мимо нас, несколько человек встали, давая дорогу. Владимир Ильич торопливо сказал:

— Сидите-сидите, — и остановился около нас. Он ехал задавать вопросы — из каких мы частей, какова их численность, откуда прибыли, каково настроение, готовы ли продолжать борьбу за Советскую власть.

Красногвардейцы и матросы, не зная, кто перед ними, отвечали очень свободно, шутками. Уверенные ответы рабочих и матросов очень понравились Ленину. Обращаясь к своим спутникам, он сказал:

— Вы только поймите, товарищи, ведь эти ответы — голос народа. И разве могли мы с таким народом плестись в хвосте меньшевиков и эсеров?

После того как Владимир Ильич ушел к себе, бойцы спросили:

— Кто это разговаривал с нами?

Я говорю:

— Ленин.

— Как Ленин? Неужели самый настоящий Ленин?

Один солдат даже шапку о пол бросил с досады, а матрос в бушлате, с пулеметными лентами на груди, ударив себя в грудь кулаком, воскликнул:

— Братишки, какой позор мы допустили, не узнали самого Ленина!

Надо сказать, что в представлении очень многих рабочих, солдат и матросов внешний облик Ленина расходился с их пониманием вождя революции. Понимая величину Ленина как вождя, его чаще всего представляли большим и важным. А он оказывался внешне обыкновенным человеком, и к тому же очень простым. На этой почве вышел казус и с моими караульными. Когда я их поставил к комнате Ленина, его там не было. И вот не прошло много времени, как Подвойскому сообщили, что Ильич очень стесненно себя чувствует с охраной, потому что бойцы, не зная его в лицо, спрашивали, кто он и к кому идет. Подвойский тут же дал мне полный инструктаж. При этом он особо подчеркнул роль связного, который обязан был вызывать к Ленину кого ему нужно. До этого Владимир Ильич сам ходил к тем, кто ему требовался. После того как проинструктировал красногвардейцев, Подвойский вызвал меня и повел к Ленину. Когда мы вошли, Владимир Ильич быстро встал из-за стола и протянул мне руку. Н. И. Подвойский представил меня Ильичу:

— Сотник дружины, путиловец.

Владимир Ильич сразу же стал меня расспрашивать о настроении рабочих, о потерях во время боя и в каких местах, о готовности для окончательной победы. Зная настроение красногвардейцев и их энтузиазм, я ответил:

— Все задания командира дружины Войцеховского мы выполнили. После взятия Зимнего прибыли для охраны Смольного. Боевая дружина, как и все рабочие завода, готова выполнить любое ваше задание!

Видя мою смущенность, Владимир Ильич, слегка прищурившись, шутливо заметил Подвойскому:

— Как вам нравится традиционная скромность путиловцев? Выполнили задание — и ни слова о трудностях, о потерях. Правда, времени у нас в обрез, а все же замечательные кадры — путиловцы.

После прихода к Ленину двоих членов Военно-революционного комитета я вышел.

29 октября восстали юнкерские училища. Нашей сотне, считавшейся в резерве, было приказано с санитарным отрядом и рабочими взять Владимирское и Павловское юнкерские училища, расположенные на Петроградской стороне. К моменту нашего прихода Владимирское училище окружали со стороны Спасской улицы красногвардейцы Петроградской стороны. Подход с Малого проспекта по бульвару был невозможен, так как юнкера заняли чердаки прилегающих домов и установили там пулеметы. Мы, разбившись на группы, решили вести наступление короткими перебежками под прикрытием своего огня. Однако от этого пришлось отказаться ввиду больших потерь. Юнкера, кроме того, применяли провокации, что увеличивало количество жертв со стороны красногвардейцев, проявлявших отвагу и энтузиазм. Около часу дня я дал задание прикатить на себе орудия для обстрела юнкеров, располагавших большим количеством боеприпасов. Стали стрелять прямой наводкой из переулка в стену. После первого выстрела юнкера выбросили белый флаг, но бойцы, бросившиеся к зданию, были прижаты к земле пулеметным огнем. Мы повторили залпы, затем пошли на штурм, в результате которого юнкера были разбиты и взяты. Направили раненых в госпиталя и больницы, убрали убитых, юнкеров отправили в Петропавловскую крепость. Когда обедали продуктами юнкеров, прибыл комендант по охране зданий Зегес, который сделал мне выговор за порчу здания. Красногвардейцы были очень возмущены, так как наше решение стрелять из орудий по зданию было продиктовано единственным желанием избежать лишних человеческих жертв.

Во второй части дня мы помогли занять Инженерный замок и Михайловское артиллерийское училище. Придя на, завод ночью, мы получили задание Совета и командира дружины разоружить казаков, занимавших дачу Шереметева. Позже совместно с другими отрядами путиловцев участвовали под Пулковом в боях против конного корпуса генерала Краснова.

После возвращения из-под Пулкова наша сотня снова была направлена на охрану Смольного. Однажды, находясь в комнате Военно-революционного комитета, я рассказывал тов. Н. И. Подвойской о боевых операциях сотни. В это время вошли Владимир Ильич и Подвойский. Последний вновь назвал меня по должности. Ильич обратился ко мне с вопросами, которые касались операций последних дней против юнкеров и казаков. Я коротко ответил, что юнкера очень стойко держались, используя преимущество огневых средств и провокации, что вынудило меня, применить артиллерийский обстрел здания. Под Пулковом мы использовали вместо огневых средств агитацию, давшую положительный результат. Рассказал я и о выговоре, полученном мною за обстрел здания.

Ильич положил руку мне на плечо и сказал:

— Правильное решение было принято, и только так следует поступать с врагами революции. Никакое здание несравнимо с потерей революционного бойца. А что касается выговора, то Советская власть его отменит.

Последующая беседа касалась сохранения личного состава Красной гвардии, укрепления сознательной дисциплины бойцов, а также разгадывания интриг контрреволюционеров.

В первых числах ноября 1917 года, по указанию? Владимира Ильича, в актовом зале Смольного было собрано совещание всех начальников Красной гвардии по текущему моменту и о задачах командиров отрядов, отправляющихся на фронт. Вопрос коснулся бронепоезда-2, изготовленного путиловцами по указанию Ильича. Бронепоезд должен был пойти на помощь Красной гвардии Москвы и после этого последовать на Харьков. По пути следования бронепоезда нужно было оказывать помощь на местах в организации Советской власти. И вот я был вызван Лениным к трибуне для ответа, готов ли к выполнению заданий на бронепоезде-2. Поднявшись на трибуну, я, не уверенный в своих силах, опыте и знании, сказал:

— Сотня и я готовы к выполнению любых заданий, но вот быть помощником командира поезда, начальником десанта и полевым комендантом с организацией на местах райкомов, ЧК и ячеек партии я боюсь, что не справлюсь, и прошу эту обязанность поручить другому.

Владимир Ильич подумал и обратился к собранию:

— Как вы, товарищи, считаете, уважительная причина у товарища Лондарского?

Все молчат. Стою молчу и я. Не дожидаясь ответа, Ленин быстро говорит:

— У меня есть такое предложение. Поскольку тридцатитысячный коллектив, путиловцев выбрал товарища в военный отдел, оказал ему доверие, мы с этим не можем не считаться. Но если он боится, что не оправдает это доверие, то пошлем его начальником охраны, ну, скажем, завода «Треугольник» или еще куда. Люди и там нужны.

Безобидное предложение Ильича отрезвило меня. Я дал слово выполнить любое задание. После совещания я попросил Владимира Ильича разъяснить мне ряд вопросов. Вместо прямого ответа на них, он спросил меня:

— А как бы вы поступили без моего разъяснения?

— Я бы обсудил этот вопрос на собрании команды, а потом осуществил.

— Ну вот и правильное решение нашли. Самое главное — не отрываться от народа.

Эта короткая беседа с Владимиром Ильичом, нашим дорогим учителем, служила мне руководством не только во время поездки на бронепоезде, но и во всей жизни.

К. Мехоношин, член Военно-революционного комитета

Боевой штаб Октябрьской революции

Еще с июльских дней Временное правительство при поддержке эсеров и меньшевиков предпринимает шаги к тому, чтобы сменить революционный гарнизон Питера в ввести в Красный город «надежные» части казачьих войск. Значение и роль, которую в революции играет армия, хорошо понимаются не только буржуазией, это ясно сознают и солдатские массы. Солдаты питерского гарнизона в подавляющем большинстве уже отбыли свое время на фронте, и попытки «незаконно» вернуть их, еще недавно эвакуированных из действующей армий, обратно на фронт укрепляют опасение в том, что делается это неспроста. Настороженное настроение солдатской массы выявляется в усилении внутренней спайки, установлении своей солдатской связи между частями и прибывающими с фронта делегациями. Одновременно крепнет и связь с фабриками и заводами. Ячейки солдат-большевиков и сочувствующих становятся теми центрами внутри каждой воинской части, влияние которых растет с каждым днем. Ячейки следят за всей жизнью части, дают указания по поводу разных распоряжений, идущих из штабов. Через них гарнизон получает точную информацию об общем положении. Ячейки объединяются военной организацией нашей партии. В дни корниловской авантюры боевой порядок в организациях рабочих и солдат Петрограда, подвергшихся разгрому во время июльских событий, окончательно восстанавливается.

Накануне октября буржуазия, через эсеров и меньшевиков, начинает бешеную кампанию за вывод петроградского гарнизона на фронт. Чувствуя колеблющуюся под ногами почву, Временное правительство готовится сменить сознательные питерские части казаками и военной силой подавить рабочее движение.

На фронте распускаются провокационные слухи, что питерский гарнизон состоит из шкурников, не желающих идти на смену фронтовикам, что питерские солдаты подкуплены немецкими шпионами и т. д. Фронтовикам казалось, что их, стоящих лицом к лицу к наступающим армиям противника, тыл бросил на произвол судьбы. На этих настроениях играли меньшевики и эсеры. В целях воздействия на массы распускается слух о готовящемся будто бы наступлении немцев на Петроград, выбрасывается лозунг обороны столицы. В штабе Северного фронта устраивается совещание делегатов с фронтов в присутствии делегации от Петроградского Советами ВЦИКа. На нем генерал Черемисов излагает план обороны Петрограда, по которому питерский гарнизон выводится для защиты подступов и производства оборонительных работ. Наша делегация раскрывает перед представителями Северного фронта скрытый смысл этого плана и от имени солдат Питера дает согласие на вывод при условии, если смена войск будет происходить постепенно и под контролем Питерского Совета. В это время командование, Петроградским округом все более и более теряет возможность распоряжаться частями, но все же есть опасность, что оно под тем или иным предлогом будет производить смену частей. Оставлять далее дело в таком положений было нельзя. Штаб нужно было поставить под контроль и создать орган, который, мог бы в случае необходимости взять военное руководство в свои руки.

Между тем среди эсеров и меньшевиков возникла мысль, что ВЦИК и Питерский Совет должны принять активное участие в организации обороны Питера, так как без этой помощи командование не имеет полноты власти над войсками. В спорах по вопросу о создании такого органа в Исполкоме Петроградского Совета резко обозначились разные цели, которые преследовали мы и они. Нашему названию «Военно-революционный комитет» противопоставился «Комитет обороны». В солдатской секций Петроградского Совета большинство было на стороне меньшевиков и эсеров, поэтому, желая обеспечить себе руководящую роль в Военно-революционном комитете, они предлагали создать его при военном отделе, ограничив функции одной лишь помощью штабу. Однако Исполком Петроградского Совета создает этот орган непосредственно при себе. Положение о Военно-революционном комитете при участии большевистской фракции военной секции разработано бывшим левым эсером тов. Лазимиром (тов. Лазимир впоследствии стал членом РКП и принимал активное участие в строительстве Красной Армии, был на фронтах и погиб на Украине во время эпидемии сыпного тифа). Военно-революционный комитет был сконструирован из представителей президиума Совета, от президиумов рабочей и солдатской секций, представителей партии. Накануне октябрьских дней в его состав влились представители от железнодорожников.

Так возник Военно-революционный комитет — боевой штаб Октябрьской революции, в котором через короткий период времени сосредоточилось непосредственное боевое руководство массовым движением рабочих и солдат Петрограда, завершившимся полной победой в последние дни октября 1917 года.

В памяти особенно запечатлелся один момент, который в ряду других был одним из решающих.

Числа 22 или 23 октября Военно-революционный комитет постановил назначить новых комиссаров к командующему войсками Петроградского округа полковнику Полковникову. Избранными оказались тт. Садовский, Лазимир и я. В мандатах и особом обращении в штаб от имени Военно-революционного комитета указывалось, что все приказы командования должны скрепляться подписью одного из комиссаров и что без них приказы будут считаться недействительными.

Это было в конце дня. Уже вечером часов в 10–11 мы отправились исполнять свои обязанности и прибыли в штаб. Полковников тотчас же нас принял, выслушал наше заявление, спокойно и уверенно переданное тов. Садовским, и ответил, что никаких комиссаров он не признает и в опеке не нуждается, а постановление Питерского Совета для него необязательно. На наш намек, что, пожалуй, без санкции представителя Питерского Совета приказы будут плохо исполняться, самоуверенно заявил, что гарнизон в его руках и он с ним будет делать то, что нужно.

Твердость Полковникова была искренней, ничего напускного не чувствовалось, очевидно, он не понимал действительного положения в гарнизоне.

После краткой беседы нам ничего не оставалось делать, как вернуться в Смольный и принимать соответствующие меры.

Поздно ночью добрались мы до Смольного. Тотчас же вызвали Якова Михайловича Свердлова.

После краткого обсуждения разослали по всем частям гарнизона постановление Военно-революционного комитета по поводу происшедшего конфликта со штабом округа и приказание об исполнении только тех приказов, кои будут скреплены подписью комиссаров, в караулы предлагалось посылать только наиболее надежных солдат под командой своих командиров.

На завтра созывались представители от всех частей. На другой день Военно-революционный комитет приказал обратить особое внимание на охрану важнейших пунктов и иметь наготове дежурные части.

В то время, как фактическое управление гарнизоном переходило в руки Военно-революционного комитета, штаб округа, обнаружив полное бессилие, начал переговоры о присылке комиссаров.

Но события уже развертывались со все большей быстротой. Один за другим важнейшие пункты и учреждения занимались караулами, подчинявшимися только Военно-революционному комитету; штаб Красной гвардии организовал рабочие отряды. Смольный превратился в центр Питера, в него шли донесения со всех сторон, из него давались директивы на места.

Пролетариат Красного Петрограда был накануне победы.

Н. Подвойский, председатель Военно-революционного комитета

Красная гвардия в Октябрьские дни

Двенадцатого октября состоялось закрытое заседание Петроградского Совета, Оно было посвящено техническим вопросам в связи с организацией революционного штаба. Меньшевики протестовали, но Совет принял предложение большевиков об организации военно-революционного штаба и постановил назвать его «Военно-революционным комитетом». Меньшевики называли Военно-революционный комитет «штабом для захвата власти». Положение о нем и организация были утверждены пленумом Петроградского Совета 16 октября.

За несколько дней до этого Ленин вызвал к себе в подполье Невского, Антонова-Овсеенко, Раковского и Подвойского, чтобы окончательно убедиться в подготовке восстания. Антонов-Овсеенко заявил, что, не имея оснований судить о петроградском гарнизоне, он уверен, что флот выступит по первому призыву, но прибыть в Петроград едва ли сможет вовремя. Невский с Подвойским указали, что настроение войск гарнизона явно сочувственное восстанию, но что все-таки необходима некоторая отсрочка в 10–15 дней, дабы в каждой воинской части вопрос этот поставить прямо и решительно и технически подготовиться к восстанию, тем более, что части, выступившие в июле месяце (Павловский, Гренадерский, Московский, 1-й запасный и другие полки), частью раскассированы, частью деморализованы и выступят только поверив в выступление других, частей, а, готовность к восстанию других частей, бывших, ранее реакционными (Преображенский, Семеновский), нуждалась в проверке. Подвойским было указано также на то обстоятельство, что Керенский может опереться на особые сводные отряды и другие фронтовые реакционные части, могущие воспрепятствовать успеху восстания.

Тов. Невский указал, что относительно моряков Гельсингфорса и других сомнений быть не может, но что продвижение флота к Петрограду встретит колоссальные затруднения, ибо восстание безусловно вызовет противодействие офицеров, а следовательно, и арест их, а матросам, вставшим на их место, вряд ли удастся провести корабли по минным заграждениям и управлять боем под Петроградом.

В общем, все сходились на мысли отложить восстание на несколько недель, считая Необходимым это время употребить на самую энергичную подготовку к восстанию в Петрограде, в провинции и на фронте. Для подготовки армии и провинции предложено было поедать комиссаров на фронты, а также в Москву, Киев, Екатеринослав, Саратов, Нижний, Ярославль, Тверь, Тулу, Кострому, Минск и другие места для организации военно-революционных комитетов, освещения стоящих задач и практической подготовки восстания, а также и тех мер, которые должны быть приняты немедленно после захвата власти в центре. Комиссары, в частности, должны были озаботиться, чтобы после удачного восстания в центре декреты о земле, о мире, о национализации и передаче рабочим фабрик и заводов были широко распространены в массы.

Однако все эти доводы нисколько не убедили и не поколебали Владимира Ильича. Он говорил, что все декреты новой власти по существу явятся только закреплением того, что уже частично проводится, и, следовательно, первое известие о новой власти автоматически закрепит то, чего места и фронт давно ждут, и что, наконец, промедление восстания приведет к тому, что правительство и его партии, несомненно осведомленные о восстании и готовящиеся к нему, за время отсрочки подготовятся еще более. «Восстание перед съездом, — говорил Ленин, — является особенно важным, дабы этот съезд, каков бы он ни был, встал перед свершившимся фактом взятия рабочим классом власти и сразу же закрепил бы последний».

В состав Военно-революционного комитета должны были войти: два представителя от ЦК партии большевиков, два от левых эсеров, два от военных организаций, по два от солдатских секций Петроградского Совета, два от гарнизонного совещания.

Персонально же в состав Военно-революционного комитета вошли: Лазимир, В. И. Невский, Л. Д. Троцкий, как председатель Петроградского Совета, Ф. Э. Дзержинский, В. А. Антонов-Овсеенко, Г. И. Чудновский, Ю. М. Коцюбинский, М. М. Лашевич, К. А. Мехоношин и др. Председателем вначале был избран тов. Лазимир, впоследствии тов. Подвойский. Секретарем — тов. Антонов-Овсеенко.

Устав комитета из 19 пунктов был утвержден на первом же заседании Военно-революционного комитета. Основной задачей Военно-революционного комитета ставилось — взять фактическое управление гарнизоном в свои руки.

Гарнизон Петрограда реагировал на организацию Военно-революционного комитета резолюцией, принятой на общем экстренном собрании полковых комитетов, — краткой, но выразительной:

«Приветствуя образование Военно-революционного комитета при Петроградском Совете рабочих и солдатских депутатов, гарнизон Петрограда обещает Военно-революционному комитету полную поддержку во всех его шагах к тому, чтобы тесно связать фронт с тылом в интересах революции».

Военно-революционный комитет должен был провести в жизнь лозунг власти Петроградского Совета в петров градском гарнизоне. В силу принятого устава ни одна воинская часть не могла быть выведена из Петрограда, даже из казарм, без разрешения Военно-революционного комитета. Штаб Петроградского военного округа лишался в отношении гарнизона всех оперативных прав. Чтобы провести последнее решение Военно-революционного комитета, к командующему войсками Петроградского военного округа были направлены уполномоченные члены революционного комитета во главе с тов. Лазимиром. Их переговоры со штабом округа, однако, не привели ни к какому соглашению. Командующий войсками полковник, Полковников сразу же после того, как ему было предъявлено постановление Военно-революционного комитета, категорически отказался выполнять его и даже вступать с уполномоченными в переговоры. Тем ничего не оставалось сделать, как заявить, что ответственность за все дальнейшее ляжет на штаб округа, и уйти. На лестнице их, однако, задержали и вернули для переговоров, причем заявили, что штаб примет только уполномоченных Петроградского Совета (солдатской секции), причем с той оговоркою, что эти уполномоченные явятся органом, только скрепляющим распоряжения штаба округа, не имея самостоятельного права отменять их, а имея, и то только в крайнем случае, право их обжаловать.

Условия эти были, конечно, неприемлемы, и уполномоченные Военно-революционного комитета отправились обратно, что заставило Петроградский Совет выпустить следующее воззвание:

«На собрании 21 октября революционный гарнизон Петрограда сплотился вокруг Военно-революционного комитета Петроградского Совета как своего руководящего органа. Несмотря на это, штаб Петроградского военного округа в ночь на 22 октября не признал Военно-революционного комитета, отказавшись вести работу совместно с представителями солдатской секции Совета. Этим самым штаб порывает с революционным гарнизоном и с Петроградским Советом. Порвав с организованным гарнизоном столицы, штаб становится прямым орудием контрреволюционных сил. Военно-революционный комитет снимает с себя всякую ответственность за действия штаба Петроградского военного округа.

Солдаты Петрограда! Охрана революционного порядка от контрреволюционных покушений ложится на вас, под руководством Военно-революционного комитета. Никакие распоряжения по гарнизону, не подписанные Военно-революционным комитетом, не действительны. Все распоряжения Петроградского Совета на сегодняшний день остаются в полной своей силе. Всякому солдату гарнизона вменяется в обязанность бдительность, выдержка и неуклонная дисциплина. Революция в опасности! Да здравствует революционный гарнизон!»

Для фактического осуществления власти в гарнизоне Военно-революционный комитет назначил в каждую воинскую часть Петрограда и окрестностей своих комиссаров, которым было приказано, опираясь на силу военных организаций в частях, сместить комиссаров правительства и взять власть в свои руки.

В проведении этого важнейшего и решающего акта восстания исключительную роль сыграла военная организация ЦК. Военная организация дала восстанию свой готовый испытанный аппарат, своих лучших боевых товарищей. Наказ комиссару заключал пункты об исполнении только приказов Военно-революционного комитета и недействительности приказов командующего Петроградским округом и о подготовке частей гарнизона к вооруженному восстанию. Комиссары, опираясь на ячейки военной организации в полках, обязаны были обеспечить восстанию успех.

21 октября ночью комиссары Военно-революционного комитета были направлены в полки петроградского гарнизона: Рудников — в Финляндский, А. Ф. Ильин-Женевский — в Гренадерский, Медведев — в Измайловский, Коцюбинский — в Семеновский, Зайцев — в Егерский, Киселев — в автомобильную роту, Работенко — в Волынский полк.

В связи с этим Военно-революционный комитет 23 октября опубликовал следующее воззвание:

«К населению Петрограда

К сведению рабочих, солдат и всех граждан Петрограда объявляем:

В интересах защиты революции и ее завоеваний от покушений со стороны контрреволюции, нами назначены комиссары при воинских частях и особо важных пунктах столицы и ее окрестностей. Приказы и распоряжения, распространяющиеся на эти пункты, подлежат исполнению лишь по утверждении их уполномоченными нами комиссарами, которые, как представители Совета, неприкосновенны. Противодействие комиссарам есть противодействие Совету рабочих и крестьянских депутатов. Советом приняты все меры к охранению революционного порядка от контрреволюционных и погромных покушений. Все граждане приглашаются оказывать всемерную поддержку нашим комиссарам. В случае возникновения беспорядков, надлежит обращаться, к комиссарам Военно-революционного комитета в близлежащую воинскую часть.

Военно-революционный комитет при Петроградском Совете Рабочих и Солдатских Депутатов».

Этим приказом в Петрограде фактически началось вооруженное восстание, потому что конфликт между Временным правительством и Военно-революционным комитетом стал открытым.

Мероприятия правительства и его органов в этом отношении свелись к следующему: сначала начальником штаба Петроградского военного округа генералом Багратуни было предъявлено Военно-революционному комитету ультимативное требование отменить приказ частям гарнизона о недействительности приказов штаба Петроградского военного округа. — Затем штабом Петроградского военного округа были изданы следующие два приказа, аннулирующие распоряжения, отданные Военно-революционным комитетом.

Не ограничиваясь этим, правительство начало стягивать в Петроград войска, на которых имело основание рассчитывать, т. е. юнкеров и «ударные части», не только в самом городе, но из Петергофа, Гатчины, Ораниенбаума, Павловска и даже из Киева, и в ночь с 23 на 24 почувствовало себя настолько сильным, что решилось закрыть большевистские газеты «Солдат» и «Рабочий Путь» и объявило, что против редакторов этих газет и авторов помещенных в них статей, призывающих к восстанию, возбуждается уголовное преследование. Прокурору судебной палаты в то же время было приказано немедленно подвергнуть аресту всех большевиков — участников июльского движения, выпущенных под залоги.

Далее последовал приказ о разведении всех мостов через Неву, кроме Дворцового, отданного под охрану юнкеров. Юнкерским же патрулям было предписано останавливать на улице все автомобили и пустые препровождать в штаб округа; караулами были оцеплены все важнейшие учреждения; войска, предназначенные для охраны Зимнего дворца, стянуты были туда. Все телефоны Смольного института были выключены, и ВЦИК был переведен в штаб округа.

К вечеру 24-го начались уже вооруженные столкновения около мостов с частями Военно-революционного комитета, не допускавшими разведения мостов.

Военно-революционный комитет, взяв власть, должен был обеспечить Петроград от каких бы то ни было нападений с тыла; внутри сначала решено было не наступать, а ожидать нападения со стороны правительства. Вслед за этим был дан приказ комиссарам Военно-революционного комитета в полках, чтобы они немедленно представили доклады о состоянии принятых ими полков (в революционном отношении). В полученных 21 и 22 числа докладах большинство комиссаров указывали, что полки решительно и бесповоротно стоят на стороне Петроградского Совета и постановили своей собственной вооруженной силой вырвать власть у Керенского и передать ее Петроградскому Совету.

Таким образом, эти донесения дали возможность Военно-революционному комитету подсчитать свои силы, после чего Военно-революционный комитет дал войскам директиву пока оборонительного характера. Военно-революционный комитет полагал, что враг сам первый перейдет в наступление. Оборону при этом имелось в виду организовать так, чтобы сторонники правительства разбили свой лоб о мощь революционных сил. С этой целью были поставлены усиленные патрули по всему городу. Каждой воинской части был дан приказ охватить районы расположения, обеспечив при помощи броневиков невозможность выступления наиболее реакционных войсковых частей (казаков в первую очередь), т. е. разместить броневики по стратегическим пунктам. Далее была вызвана надежная кавалерия для патрулирования. Этими мерами Военно-революционный комитет обратил весь Петроград в военный лагерь.

— Красная гвардия была приведена в боевое положение раньше полков. Она заняла важнейшие ответственнейшие стратегические пункты. Она сменила прежнюю оборону Смольного. В районах ею были взяты под охрану заводы и все общественные учреждения. Подготовка началась еще 22 и 23 октября. Каждый винтик революционной силы был приведен в движение и поставлен на соответствующее место. Из Кронштадта и Гельсингфорса вызваны были моряки и боевые суда. Стоявшие около Петрограда суда: крейсера «Аврора», «Заря Свободы» — включены в цепь операции, а моряки «Авроры», которые охраняли Зимний дворец, были вполне подготовлены.

Потрясая воздух угрозами уничтожить большевиков, Временное правительство принялось за мобилизацию своих сил. Многообещающие речи и предпринятые мероприятия все же носили все признаки нерешительности.

Правительство еще за несколько дней до этого вызвало из Петергофа и Ораниенбаума юнкеров и поместило их в Зимнем дворце. Юнкера петроградских военных училищ также были приведены в боевую готовность и частью переведены в Зимний дворец. 22 октября юнкерская охрана в Зимнем дворце была усилена юнкерскими отрядами Михайловского, Владимирского и Павловского училищ. На площадь стянуты английские броневики с английской же прислугой. 22 октября караул матросов с «Авроры» отказался дальше охранять правительство Керенского и был заменен юнкерским караулом. Был введен взвод артиллерии Михайловского военного училища с пушками. Павловскому военному училищу помешала выступить солдатская команда училища. В этом ей помог огнеметно-химический батальон.

Навстречу прибывающим в Петроград для поддержки Временного правительства войскам были высланы агитаторы, остановившие в значительной степени это продвижение, а к Смольному начали двигаться отряды верных революции солдат и Красной гвардии. Одновременно Военно-революционным комитетом было выпущено следующее обращение к частям:

«Петроградскому Совету Рабочих и Солдатских Депутатов грозит опасность из окрестностей: ночью контрреволюционные заговорщики пытались вызвать юнкеров и ударные батальоны. Закрыты газеты «Солдат» и «Рабочий Путь».

Предписываем вам привести полк в положение боевой готовности и ждать дальнейших распоряжений. Всякое промедление или неиспользование приказа будет считаться изменой революции.

За председателя Подвойский

Секретарь Антонов»

Соглашательский ВЦИК настолько растерялся, что сразу выпустил из своих рук все нити руководства, управления и контроля происходящего. В Смольном в последний раз 22–23 октября видели бегавших без толку Н. С. Чхеидзе и Ф. И. Дана с искаженными от растерянности и испуга лицами. На них как-то не обращали внимания, как на выброшенную ненужную вещь.

Военная власть и правительство, оставшиеся без всякой поддержки со стороны ВЦИК, потеряли, таким образом, и последнюю моральную и общественную поддержку, на которую они опирались. Ослепление их было таково, что ставшее уже почти фактом восстание пролетариата было в глазах правительства только вспышкой отдельных групп, которая не будет поддержана войсковыми частями, вызванными на помощь правительству. Между тем таковых в то время почти уже не существовало, за исключением нескольких батальонов и школ, стянутых к Зимнему дворцу.

Военно-революционный комитет заседал в Смольном непрерывно. Нужно было разрешить множество вопросов, связанных с восстанием, необходимо было сразу же озаботиться о продовольствии в дни восстания, о транспорте и т. д. Беспрерывная цепь товарищей являлась за приказаниями, инструкциями и советами. Сюда вызван был штаб Красной гвардии. Ему был отдан приказ озаботиться вооружением всего рабочего класса Петрограда. В артиллерийские склады и управления были посланы комиссары. Все оружейные и артиллерийские склады вместе с Петропавловской крепостью по распоряжению Военно-революционного комитета были взяты в свои руки ячейками военной организации. Комиссаром Петропавловской крепости был назначен тов. Благонравов. Он отстранил коменданта крепости, назначенного Временным правительством. Комиссарами в первую голову была организована строгая охрана снарядных и пороховых заводов и складов.

Комитеты Путиловского, Патронного, Трубочного и других заводов были вызваны тоже в Смольный и получили инструкции на случай попытки взрыва этих заводов со стороны контрреволюции.

Все входы в Петропавловскую крепость и артиллерийские оружейные склады были в руках членов военной организации.

Контроль над выездом и въездом в Петроград находился в руках комиссаров Военно-революционного комитета. Приняты были также меры против мобилизаций правительственных сил под видом митингов, собраний и т. д.

Два дня власти Военно-революционного комитета показали, что в распоряжении правительства сил очень немного и что, следовательно, Военно-революционный комитет должен переменить решение: не ожидать нападения, а самому, имеющимися у него средствами, ликвидировать правительство. Поэтому немедленно был выработан план занятия Зимнего дворца и ареста правительства. Чтобы правительство не могло снова развести мосты, ключи от них были собраны в помещении полкового комитета Гренадерского полка.

Застава Павловского полка на Марсовом поле близ Миллионной в час ночи заметила карету, сопровождаемую эскадроном кавалерии. Ввиду того что заставе не дано было права останавливать и проверять проезжающих, карета была пропущена. Есть основания полагать, что в ней находился Керенский. Во всяком случае, установлено, что на заседании 23-го в Зимнем дворце он был и, выехав оттуда в 1 час ночи, более не возвращался.

По плану Зимний дворец предполагалось окружить во время заседания правительства. Если бы правительство не сдалось, решено было заставить его огнем с крейсеров «Аврора» и «Заря Свободы», а также стрельбой в упор с верков Петропавловской крепости сдать власть пролетариату.

Военно-революционный комитет решил поднять на восстание в первую очередь самые стойкие части. Центр наступления должен был составить Петроградский полк, а фланги — левый: Кексгольмский гвардейский полк и 2-й Балтийский флотский экипаж, имея за собою Егерский и Измайловский полки; правый: Павловский полк вместе с Красной гвардией. На Финляндский и 180-й полк возложены были задачи обеспечить Васильевский остров и держать в своих руках все переправы через Неву. На Гренадерский полк и огнеметно-химический батальон возложены были операции на Петроградской стороне, занятие там всех стратегических пунктов, Троицкого моста, всех переправ на Петроградскую сторону через Неву и ликвидация возможных контрреволюционных выступлений там. На Московский полк и на Красную гвардию Выборгской стороны возлагалась оборона Литейного моста и всех переправ на Выборгскую сторону, а также занятие Финляндского вокзала. Им же, как и Гренадерскому полку, было поручено выдвинуться авангардом к Белоострову, дабы не дать правительству возможности продвинуть со стороны Финляндии какие-нибудь части с неясной для Военно-революционного комитета физиономией.

В центральном участке были Литовский, Волынский, части Павловского и Преображенского полков. Остальная же масса Литовского, Волынского, 1-го западного, Гвардейского полков и 6-го саперного батальона получила задачу обороны всех подступов к Смольному институту на случай, если бы правительственные войска прорвали цепь, окружающую Зимний дворец, или на случай прибытия войск откуда-нибудь из окрестностей. Части Измайловского и Петроградского полков были выдвинуты на охрану подступов к Петрограду со стороны Варшавской и Балтийской железных дорог и Нарвского шоссе.

Военно-революционный комитет поручил руководство операциями трем своим членам: Антонову-Овсеенко, Чудновскому и Подвойскому, причем на тов. Подвойского возложено общее направление сил, действующих против дворца, тов. Чудновский был направлен непосредственно к цепям, тов. Антонов-Овсеенко — на «Аврору». Тройка решила начать наступление на Зимний дворец в ночь на 25 октября. Но неизбежная задержка, недостаточно организованное управление войсками, недостаток связи и многие другие обстоятельства позволили начать первое продвижение войск к Зимнему дворцу только в 6–7 часов утра 25 октября.

Ночью были занята вокзалы, мосты, электрическая станция, телеграфное агентство. Утром на Николаевском вокзале поймали и привели в Смольный партию юнкеров, которые окружным путем на грузовике сумели пробраться из Зимнего и направлялись за продовольствием и снаряжением. Некоторые товарищи из находившихся в то время в Смольном предлагали расправиться с ними как можно круче, чтобы дать острастку остальным. Большинство же считало, что юнкера являются только орудием в руках авантюристов и что по отношению к ним мягкость даст большие результаты, ибо покажет, что новая власть настолько сильна, что не считает для себя большим минусом прибавление в стане своих врагов нескольких человек. Мальчуганы, ожидавшие над собой кровавой расправы, были этим несказанно удивлены, шумно выражали свою радость и всю дорогу рассказывали своим конвоирам, что с них взято обещание защищать правительство до последней капли крови, но что у последнего сил в сущности очень мало и в конечном результате эти силы будут истреблены.

Цепь сжималась, но операции значительно замедлялись тем обстоятельством, что управление наступавшими войсками находилось в различных местах. Приказания приходилось передавать через самих ответственных работников. Наконец, решено было перебросить общее руководство в Петропавловскую крепость. Штабу правого сектора дано было распоряжение поместиться в казармах Павловского полка, левому сектору — в Балтийском экипаже, штабу центра — находиться в непосредственной близости наступающих цепей.

Войска с нетерпением ждали удара на Зимний, и каждая проволочка вызывала сильный ропот и возмущение. Передовые цепи горели нетерпением и беспрерывно требовали приезда руководителей и объяснения причин задержки.

В Петропавловской крепости подготовка к бою к 15 часам была закончена. Орудия стояли на своих местах, снаряды были поднесены. С минуты на минуту ожидали решительных распоряжений. Задерживала только «Аврора», ожидавшая подхода кронштадтских моряков. Цепи нервничали. Руководителям восстания приходилось десятки раз бывать на позициях и в каждой цепи доказывать, что задержка происходит потому, что в самом процессе наступления приходится организовываться, накапливать силы, в то же время группируя их распределяя и перераспределяя.

На последнем совещании решено было перед штурмом послать в Зимний дворец парламентеров с предложением правительству очистить дворец, сдать оружие и самим сдаться на милость Военно-революционного комитета. Ультиматум был передан во дворец. Через условные 20 минут ответ не был получен. Военно-революционный комитет сжал еще сильнее кольцо войск вокруг дворца. «Аврора» все еще не открывала огня. Революция стремилась по возможности избежать кровопролития. Было же условлено, что если в течение 20 минут не последует ответа, «Аврора» первая откроет огонь, моряки высадятся на набережную, а красногвардейские части, по орудийному сигналу, штурмом бросятся на Зимний дворец.

Совсем стемнело. Войска приходили в отчаяние, все сильнее и сильнее нервничали, не слыша орудий. Они требовали вести их немедленно к решительной схватке. Дворец был сжат вооруженным кольцом. Судьба его была решена. Во дворец была прислана еще делегация во главе с тов. Чудновским с последним предложением сдаться.

В штабах считали минуты. Парламентеры не возвращались. Солдаты в цепи недоумевали, почему их не ведут на штурм, но в это время с «Авроры» сообщили, что парламентеры задержаны в Зимнем дворце. Открывать огонь из орудий было рискованно, — заложники могли быть расстреляны.

Войска теряли всякое терпение и сами собой продвигались вплотную к площади дворца, затевая редкую перестрелку с защитниками Зимнего. Силы, бывшие в распоряжении правительства, часть которых находилась в Генеральном штабе и на Дворцовой площади, были втянуты за баррикады во двор Зимнего дворца. С раннего утра юнкера и георгиевцы перетащили от Генерального штаба сложенные там штабели дров и устроили глубокий сектор баррикад, закрывающих все входы и ворота в Зимний дворец. В баррикадах были искусно размещены пулеметы. Все подступы вливающихся на Зимнюю площадь улиц находились в сфере их огня. Дворцовый мост со стороны, прилегающей ко дворцу, находился еще в руках юнкеров, со стороны же Адмиралтейства и на Васильевском острове — в руках матросов, кексгольмцев, финляндцев и Красной гвардии. Кексгольмский полк, 2-й Балтийский и Гвардейский экипажи моряков, под нажимом солдат, продвинулись к ограде сада дворца, в голову Александровского сада. На улице Благородного Собрания за Полицейским мостом группы этих же частей прикрывали взвод зенитной артиллерии; с Морской улицы вход на площадь Зимнего дворца занимали броневики, под прикрытием павловцев и Красной гвардии Петроградского и Выборгского районов. Главный отряд Павловского и Преображенского полков продвинулся до Зимней канавки и замыкал выходы с площади Зимнего дворца. Все это опиралось с левого фланга и в центре на резервы Егерского, Семеновского и Волынского полков.

Буржуазия пыталась создать в тылу восставших цепей демонстрации. Она собирала у «Вечернего Времени», против Гостиного двора, кучки народа и распиналась за «непролитие братской крови». Но твердое боевое настроение солдат отбило охоту к каким-нибудь выступлениям. Матросы, солдаты, красногвардейцы, патрулируй, арестовывали генералов, высших чиновников, титулованную знать, причем, когда попадались всем известные защитники низвергаемого строя, массы приходили в ярость и требовали их немедленной казни. Но руководители останавливали готовые совершиться самосуды. Таким образом арестован был начальник штаба Петроградского военного округа князь Багратуни. Матросы сняли его с извозчика вместе с помощником военного министра, князем Тумановым, и хотели тут же расстрелять, однако, успокоившись, отправили их в Петропавловскую крепость.

В Зимнем дворце в это время росла растерянность. Временное правительство находилось в полном смятении — то совещалось, то безнадежно ждало помощи от исчезнувшего Керенского. Бывший министр торговли и промышленности Пальчинский, который был назначен Временным правительством помощником уполномоченного по обороне Петрограда, обманывал и правительство и юнкеров, все время утверждая, что подкрепления идут, о чем им якобы получаются сведения.

В 21 час с Петропавловской крепости и с крейсера «Аврора» было сделано по дворцу несколько холостых выстрелов. Это послужило сигналом к общей усиленной перестрелке, которая продолжалась до 22 часов. Женский ударный батальон первый не выдержал огня и сдался. В 23 часа затихшая было вследствие этого перестрелка возобновилась вновь. Матросы, красногвардейцы и солдаты ринулись вперед.

Это был героический момент революции, прекрасный, незабываемый. Во тьме ночной озаренные бледным, затуманенным дымом, светом и кровавыми мечущимися молниями выстрелов, со всех прилегающих улиц и из-за ближайших углов, как грозные, зловещие тени, неслись цепи красногвардейцев, матросов, солдат, спотыкаясь, падая и снова поднимаясь, но ни на секунду не прерывая своего стремительного ураганоподобного потока.

Когда смолкли дикие завывания и грохот трехдюймовок и шестидюймовок с Петропавловской крепости, в воздухе, заглушая сухую непрерывную дробь пулеметов и винтовок, стояло сплошное победное «ура», страшное, захватывающее, объединяющее всю разнородную массу. Одно мгновение — и самые баррикады, и их защитники, и на них наступающие слились в одну темную сплошную массу, кипевшую как вулкан, а в следующий миг победный крик уже был по ту сторону баррикад. Людской поток заливает уже крыльцо, входы, лестницы дворца. По сторонам валяются трупы, громоздятся разваленные баррикады и стоят толпы людей без шапок, с бледными лицами, трясущимися челюстями, с поднятыми кверху, как призыв к пощаде, руками.

Дворец взят. Единственный кусок территории, державшийся в течение дня в руках «Временного правительства всея Руси», вырван руками народа. Царский дворец — символ бесконечного произвола, беспросветного угнетения, сотни лет смеявшийся над горем и слезами миллионов рабов, — в руках этих угнетенных, бесправных, в руках пролетариата, единого властителя своей судьбы с этой минуты.

Не видно еще тех, из-за кого шла пальба, по чьей вине лилась кровь, из-за кого на улицах, на дворе, в роскошных покоях дворца лежали костенеющие трупы. Но вот и они… Бледные, с трясущимися нижними челюстями, кривящимися губами, старающиеся придать себе вид спокойного величия, но не могущие скрыть своего волнения.

Неистовый крик при виде их потрясает своды дворца: «Смерть палачам, смерть врагам народа, убийцам солдат и рабочих! На площадь их, на суд народный!».

Угрожающе стучат приклады о паркетный пол, зловещим огоньком вспыхивают острия штыков.

— Именем революции… Вы арестованы… Товарищи! Враги в наших руках. Революция больше не хочет крови!

Все министры — члены Временного правительства, за исключением Керенского, уехавшего накануне из Петрограда, и Прокоповича, — арестованного на улице еще до взятия дворца, были арестованы и доставлены в Петропавловскую крепость вполне благополучно и без эксцессов со стороны вооруженного пролетариата, если не считать трагикомического случая с Терещенко. Когда его вели под конвоем по Дворцовому мосту, показался броневик, непрерывно стрелявший из пулемета. При виде его конвойные повалили бывшего министра на мостовую и сами спрятались за него, полагая, что он, как человек очень толстый, защитит их от пули. Эпизод этот, крайне возмутивший бывшего министра, окончился, однако, без всякого вреда для его здоровья. В Зимнем дворце все было кончено.

Бывший главковерх открыл войну против Советской власти. Очутившись в Пскове, он издал приказ: «Всем, всем, всем…», заявляя о сохранении за собой поста главковерха и предлагая то же сделать всем прочим командирам. Затем, быстро сконцентрировав около себя несколько казачьих полков с тяжелой артиллерией, он двинулся с ними на Петроград, занял Гатчину, объявляя всюду о своих успехах, даже назначил генерала Краснова командующим войсками Петроградского округа.

Однако торжество его было непрочным и недолгим. Уже после первой перестрелки казаков с красногвардейцами и войсками Военно-революционного комитета началось братание, обнаружившее, что у казаков нет никакого желания драться за Временное правительство против Советской власти, которая по духу казалась им и родней и ближе. 31 октября Гатчина была занята революционными войсками, генерал Краснов арестован, а Керенский опять скрылся на автомобиле и на этот раз уже навсегда.

Попытки к наступлению на Петроград, несмотря на казавшуюся техническую подготовленность их, были ликвидированы при наличии на другой стороне, т. е. Военно-революционного комитета, собственно говоря, полной неорганизованности и в отношении объединения командования революционными войсками, и общего плана действия, снабжения войск, а главное в отношении подготовки самих войск, состоявших преимущественно из красногвардейцев. Ликвидированы потому, что для революционных войск воплощалось в лице Керенского все, мешавшее осуществлению их насущных требований.

Октябрьский переворот принес мир, не отвлеченный, теряющийся в неизвестном будущем, каким он рисовался при Временном правительстве, а, конкретный, который оставалось заключить в договор. И это спасло революцию, ибо мир, явившись основой новой рабочей власти, которая сама была заинтересована в скорейшем его заключении, временно возбудил, влил жизнь, интерес в солдатские массы. Он укрепил армию и отсрочил, таким образом, военный крах, дав возможность воспользоваться этой отсрочкой для организации новых пролетарских сил.

* * *

Роль Красной гвардии в восстании и в подготовке к нему была исключительно велика. Мы уже указывали, что военная организация все время вела работу с расчетом, что отряды Красной гвардии явятся той основой, вокруг которой будут группироваться вся вооруженная масса пролетариата и вся верная революции солдатская масса. Эта точка зрения себя целиком оправдала. Красная гвардия была вначале немногочисленна и плохо вооружена, но к моменту восстания она развертывается в боевую организацию, боевую силу, по всей линии фронта восстания, располагающуюся на передовых позициях и на всех опорных пунктах составляющую авангард вооруженных сил революции.

К июльскому выступлению число вооруженных красногвардейцев в Петрограде было приблизительно около десяти тысяч. После июльских дней начался разгром Красной гвардии. Рабочих стали разоружать; по фабрикам и заводам производились обыски с целью обнаружения складов оружия. Но замешательство в рабочих кварталах быстро прошло, и Красная гвардия стала возрождаться. Перейдя на нелегальное положение, районные штабы продолжали работу, Огромный толчок К подъему дела вооружения рабочих дала корниловщина. Тотчас же после «корниловских дней» началось кассовое формирование красных рабочих батальонов, и районы петербургских фабрик и заводов покрываются сетью красных вооруженных сил.

В сентябре уже были открыты правильные учебные занятия на 79 фабриках и заводах. Стали формироваться красногвардейские единицы… Количество красногвардейцев, попавших в первую очередь формирования и обучения, в зависимости от величины фабрик и заводов колебалось от 25 до 100 процентов.

На Выборгской стороне целый ряд заводов — Новый Парвиайнен, Барановского, Новый Лесснер, Дюфлон, Айваз и др. — почти полностью записались в Красную гвардию. Военная организация едва успевала всюду посылать инструкторов; требования на них поступали со всех сторон.

К концу сентября весь Выборгский, Василеостровский и Нарвский районы были покрыты обучающимися отрядами Красной гвардии. В пролетариате просыпалась здоровая мысль о необходимости поголовного вооружения рабочих. В это же время к организации красногвардейских единиц примыкает и обширнейший Путиловский завод, на котором числилось к тому времени до 36 тысяч рабочих.

Отряды Красной гвардий делились на батальоны, численностью в 400 человек (360 штыков); в состав батальона обычно входили три роты или дружины, пулеметная команда, команда связи, санитарный отряд и иногда команда броневиков, если при батальоне был броневик-автомобиль. Батальонами и ротами командовали унтер-офицеры из рабочих, редко прапорщики, взводами — частью солдаты, частью рабочие. Занятия производились посменно: одна треть рабочих занималась военной подготовкой, получая жалованье наравне с товарищами, остающимися в мастерской, а две трети работали на заводе.

Такова была организация Красной гвардии к началу октября.

К двадцатым числам октября вооруженные силы рабочих не только были полны энтузиазма и веры в свое правое дело, но и представляли если не регулярную армию, то во всяком случае обученную и вооруженную Красную гвардию в 12–14 тысяч штыков с пулеметами и броневиками (данные взяты из книги П. Г. Георгиевского «Очерки по истории Красной гвардии»). Силы эти находились в состоянии полной боевой готовности и по первому зову готовы были выступить на борьбу; но момент еще не наступил, было напряженное ожидание приближающихся событий.

Как уже отмечалось, в первых боевых стычках 25 октября вечером принимали участие части Красной гвардии, которые были расположены на Морской. Временным правительством была по телефону вызвана артиллерия к Зимнему дворцу для обстрела группы восставших войск, осаждавшей дворец, Красногвардейская засада на Морской напала на батарею, отбила два орудия и поставила их на позиции против Зимнего дворца. Это обстоятельство имело большое значение для дальнейшего хода событий.

Красногвардейцы с исключительной серьезностью и сосредоточенностью относились к развертывающимся событиям; они помогали серым массам поднявшегося пролетариата красной столицы идти правильным путем к намеченной цели и сглаживали неизбежные шероховатости народного восстания… Настойчиво, твердо и энергично влияли они и на солдат, приковывая их словами к позиции, а своим героическим примером увлекая их на решительные действия.

Когда Зимний дворец пал и Временное правительство под конвоем было выведено на площадь, солдаты собирались учинить тут же над ними самосуд. От этого шага удержали солдат красногвардейцы.

В декабре питерская Красная гвардия насчитывала до 60 тысяч бойцов. Часть из них была прекрасно закалена в боях с казаками Краснова.

На Красную гвардию после окончания борьбы с войсками Краснова была возложена гарнизонная служба в красной столице. Все важнейшие караулы в городе несли красногвардейцы, они же дежурили по Советам; караулы в Смольном, у членов Совнаркома, в артиллерийских складах также исключительно выполнялись красногвардейцами, так как солдатские посты были не вполне надежны, наблюдались даже случаи похищения караульными пулеметов для вывоза в Финляндию. Красной гвардии приходилось прекращать разгромы винных складов, производить обыски, аресты и т. д. Одновременно Красная гвардия посылала пополнения на Западный и Южный фронты и в Финляндию.

И. Флеровский, руководитель большевистской фракции Кронштадтского Совета

Кронштадт в Октябрьской революции

Как-то в конце сентября 1917 года в коридоре Смольного меня остановил член президиума ВЦИК морской офицер, лейтенант, эсер Филипповский: «Будете ли вы завтра в Кронштадте? У нас там очень серьезное дело к Исполнительному комитету». Я полюбопытствовал, кому это «нам» и что за «дело». Филипповский от объяснений таинственно уклонился, но настоятельно просил меня быть «завтра» в Кронштадтском Исполкоме. Таинственность Филипповского меня не особенно заинтриговала, но все равно надо было ехать в Кронштадт, и я охотно обещал лейтенанту непременно там быть на следующий день.

В тот же вечер я выехал на пароходе.

В Кронштадте не было такого вечера, когда бы наиболее активная публика — члены комитетов партий, депутаты Совета и т. д. — не собирались в бывшем Морском Собрании, а теперь доме Советов. Здесь шли частые заседания Исполкома, фракций, комиссий, ужинали и пили чай, в группах велись бесконечные споры, — словом, это был настоящий революционный муравейник. Здесь постоянно пребывали наш почти «Марат» — Блейхман, анархист-коммунист, скрывшийся в революционной цитадели от Керенского, его, казалось бы, ближайший единомышленник, а на деле отчаянный фракционный враг, анархо-синдикалист Ярчук. Оба были лидерами фракций в полтора человека, но шум производили большой. Из эсеров Брушвит, впоследствии член Самарской учредиловки и «Административного центра», а тогда игравший в левизну, ибо правым в Кронштадте быть не полагалось. Из максималистов — Ривкин, человек чрезвычайной мягкости и жалкого вида, неожиданно ставший лидером второй по числу (после большевиков) фракции Совета — максималистов. Говорю — неожиданно, ибо эта фракция все время жила в беспартийных и руководилась беспринципнейшим обывателем техником Ламановым, единственным талантом которого было особое умение приветствовать «высоких» гостей.[1] Однажды эта фракция вдруг объявила себя «максималистской», мы даже не ахнули от удивления, а просто улыбнулись. Такие ли штуки в Кронштадте бывали! Ламанов передал лидерство Ривкину.

Руководство фракцией большевиков в эту пору лежало на мне. А это означало и фактическое руководство Советом, ибо не было случая, когда бы решение нашей фракции, хотя и не составлявшей большинства, не проходило в Совете. В практической работе Исполкома я участия почти не принимал, бывал лишь на более важных заседаниях, но заседания Совета посещал регулярно и нередко руководил ими. Здесь зевать нельзя было, ибо не было случая, чтобы Совет не решал какого-либо вопроса, связанного с судьбами революции, и приходилось быть постоянно начеку.

В тот вечер внешне казалось все как обыкновенно. Заседали, пили чай, спорили. Но, чуть приглядевшись, можно было заметить особенную нервность и приподнятость настроения: слова «Моон-Зунд», «Слава», «Гром» то и дело слышались в спорах. Кронштадт нервничал, узнав о моонзундских событиях, где наш флот потерпел серьезный урон: погибли броненосец «Слава» и эскадренный миноносец «Гром». Эта гибель в обстановке керенщины страшно взволновала не только матросов, но и рабочих и гарнизон. Почувствовали и у нас почти вплотную дыхание войны.

Ко мне подошел один из членов Исполкома: «Получена телефонограмма от президиума ВЦИКа, подпись Чхеидзе. Просит собрать на завтра Исполком в двенадцать, не знаете ли, в чем дело?»

Я вспомнил таинственную просьбу Филипповского: связь между ней и телефонограммой Чхеидзе очевидна. Ну, доживем — увидим.

На другой день в двенадцать часов собрался президиум Исполнительного комитета. Точность в Кронштадте тогда считалась обязательной. Филипповский и с ним некто в военной форме полковника Генерального штаба были уже здесь. Заседание немедленно открылось. Начал Филипповский. «Мы явились, товарищи, по поручению ВЦИКа и правительства. Вопрос идет об обороне Петербурга, Кронштадта, России. От вас в этом деле зависит многое. Полковник разъяснит вам подробно. Надеюсь, что стратегические тайны не выйдут за стены этой комнаты».

Начало было не лишено интереса. Полковник медленно и аккуратно развернул трубочку бумаг. Среди них была карта. Он разложил ее перед собой и твердым, чеканно-аффектированным слогом стал разъяснять грядущую немецкую опасность Кронштадту и Питеру, с массой стратегических подробностей, под конец развил план обороны и закончил предложением — снять орудия с важнейших кронштадтских фортов, дабы перевезти их на группу островов при входе в Финский залив и таким образом закрыть путь немецкому флоту.

Все слушали весьма внимательно. Меня лично этот план заинтересовал очень, он казался умным и обоснованным. «Хороший план», — шепнул я Филипповскому, тот засиял, а я… тоже улыбнулся…

После выступления полковника пошли споры. Было крайне интересно, как члены президиума Исполкома, эсеры и максималисты, отнесутся к предложению; от большевиков слово принадлежало мне, и я решил приберечь его под конец. Эсеры и максималисты сразу ударились в стратегию и технику. Полковник, видимо, был доволен их возражениями: его доводы неотразимы, возражения противников неубедительны, — значит, дело в шляпе.

Очередь за мной: «В стратегические споры вступать не стану. План, видимо, весьма хорош, мне он очень нравится (и полковник и Филипповский засияли, а наша публика недоуменно уставилась на меня). Да, — продолжал я, — план очень хорош и, без сомнения, мы используем его, когда… когда… свергнем Временное правительство Керенского». Заключение поначалу вышло совершенно неожиданным, и впечатление получилось эффектное. Лица наших «гостей» вытянулись, а кое-кто из товарищей крякнул от удовольствия.

Нам тогда не были известны планы Временного правительства и Керенского в отношении Кронштадта. Эти планы Керенский раскрыл в своих показаниях по «делу Корнилова». Там он писал: «Не я давал согласие на разоружение крепости, а я, как морской министр, возбудил этот вопрос и получил согласие Временного правительства на упразднение Кронштадтской крепости».[2] И очевидно, решение Временного правительства, по-предложению Керенского, было вынесено в те дни, когда Церетели и Скобелев уговаривали Кронштадтский Совет отказаться от резолюции о признании Совета единственной властью в Кронштадте и принять решение о разоружении Кронштадта. Дальше Керенский писал: «Было решено, если не в июне, то, во всяком случае, в июле упразднить Кронштадтскую крепость и сделать из Кронштадта базу снабжения, место для разных складов и т. д.» Дальше Керенский сообщает, что «каждая попытка вывезти артиллерию (из Кронштадта — И.Ф.) вызывала там прямо ярость толпы». И наконец: «сдача Риги несколько отрезвила кронштадтцев, и в то время как Корнилов давал задачу Крымову (разоружить Кронштадт — И.Ф.), они уже отдавали орудия».[3] Два последних утверждения Керенского (о «попытках вывезти артиллерию» и о том, что кронштадтцы «уже отдавали орудия») являются вздорной выдумкой. Не было ни того, ни другого. Приезд члена президиума ВЦИКа Филипповского свидетельствовал об обратном, о попытке вынудить у Кронштадтского Совета согласие на разоружение. И эта попытка сорвалась.

Этот эпизод я привел затем, чтобы показать, как был настроен Кронштадт к правительству Керенского накануне Октябрьских дней. Кронштадт, первый в Росой, с изумительным единодушием стал на ленинские позиции новой социалистической революции «Власть Советам!» — на Якорной площади, этом вече Кронштадта, другого лозунга не допускали еще в мае. Июльский разгром лишь усилил озлобление, ожесточил революционную решимость кронштадтских матросов и рабочих. Эта решимость достигла апогея после моонзундского сражения. Приближались солдаты кайзера, наступала неизбежность боев с ними. А разве возможно принять эти бои под знаменем Временного правительства? Это было бы для нас мучительным стыдом и позором. Нет, уж если погибать под напором немцев, так под знаменем власти Советов, на защите освобожденного от гнета и рабства народа.

Так чувствовали не только в Кронштадте, но и в действующем флоте, в последнем еще с большей остротой, ибо первые удары врага грозили боевым судам.

В начале октября за Нарвской заставой состоялось собрание Петроградского комитета большевиков и представителей районов. Обсуждался вопрос об отпоре наступавшей контрреволюции. Я от Кронштадта и Антонов-Овсеенко от действующего флота (он тогда работал в Гельсингфорсе) выступили почти с одинаковыми речами. Мы требовали не медлить, мы, именем флота, требовали восстанием освятить неизбежную, казалось, схватку флота с немцами.

Керенский осмелился упрекнуть Кронштадт в том, что в немецком успехе повинен этот непослушный город, что благодаря «упорству Кронштадта оборона не была на должной высоте». Так этот буржуазный скоморох сообщил в газетах. Ответ ему дали в двух прокламациях; одна — написанная моряками действующего флота, другая — мною, от Кронштадта. Кроме темпераментного ответа моряков на вылазку Керенского, прокламации содержали призыв к оружию, к немедленному вооруженному выступлению против правительства изменников, за власть Советов. Прокламации являлись несомненным криминалом, но правительству Керенского было уже не до преследования криминалов.

Канун октябрьских дней

17 октября на заседании Кронштадтского Совета были выбраны делегаты на II Всероссийский съезд Советов, Избранными оказались трое: я, анархист Ярчук и максималист Ривкин. Эти выборы превосходно определяли настроение Совета и Кронштадта. Близость переворота ощущалась всеми. Для всех была ясна и несомненна в этом перевороте организующая роль партии большевиков, поэтому моя кандидатура, выдвинутая большевистской фракцией и Кронштадтским комитетом РСДРП(б), прошла почти единогласно. Ривкин получил крайне относительное большинство голосов. Третьим кандидатом был эсер. Этот кандидат еле-еле собрал голоса своей фракции. Анархо-синдикалист Ярчук получил значительно больше голосов, чем максималист. За него отдала свои голоса большевистская фракция, часть эсеров и максималистов. Выдвинутую четвертую кандидатуру эсера Сапера Совет с треском провалил с помощью фракции большевиков.

Голосование нашей фракции за Ярчука определялось необходимостью иметь на съезде политически решительного человека, способного без колебаний идти за нами до конца. Ярчук был таким. Ни одному из эсеров и максималистов, рожденных из вчерашних обывателей, мы не доверяли. Да они и сами себе не доверяли. Несуразностью являлось, на первый взгляд, то обстоятельство, что под лозунгом «Власть Советам», под лозунгом «пролетарской диктатуры» прошел абсолютный противник всякой власти — анархо-синдикалист Ярчук. Он охотно принял мандат на съезд Советов, так как избрание было подкреплено точной, императивной резолюцией: «Съезд обязан отстранить правительство Керенского и взять власть в свои руки». Ярчук рассматривал захват власти в руки Советов как переходный момент к новому безвластию, к организации в ближайший последующий момент федерации рабочих синдикатов и крестьянских коммун. Это был, так сказать, анархический оппортунизм, или, наоборот, оппортунистический анархизм, не раз «разоблачавшийся» непримиримым Блейхманом.

Для нас практического значения теоретические соображения Ярчука не имели, — важнее было в решающий момент иметь человека без колебаний, и потому Ярчук оказался для нас более приемлемым, нежели любой из эсеров и «максимальных обывателей», как мы в шутку прозвали наших максималистов.

22 октября, в день Петроградского Совета, мы с Ярчуком ранним утром отправились в Петербург на небольшом буксирике. Съезд назначался к открытию 25-го, но нам нужно было запастись мандатами, а главное понюхать питерскую атмосферу, получить в ЦК и ПК информацию. Буксирик в Питере удержали, приказав ему быть наготове. Атмосфера в Питере накалялась. Контрреволюция пыталась в этот день устроить крестный ход и шествие инвалидов, спровоцировать рабочих и солдат на преждевременное выступление. Однако достигнуть этого буржуазной клике Временного правительства не удалось.

Обычный ход трамвая казался нам очень медленным. Нетерпение скорее услышать, узнать прямо физически жгло. От остановки в Смольный пустились бегом. Здесь при входе чувствуется уже боевая атмосфера: расставлены пулеметы в промежутках колонн, здание охраняется часовыми, красногвардейцами и солдатами.

Первым из членов Военно-революционного комитета повстречался тов. Дашкевич, не то поручик, не то прапорщик из Петрограда, всегда добродушный и улыбчивый. Добродушие — великое дело, но когда контрреволюция стала поднимать голову и готовить одну провокацию за другой, оно казалось нетерпимым. Тут подошел тов. Чудновский, вернувшийся из эмиграции, на редкость хороший, кристально-чистый товарищ. За короткое время мы успели с ним близко сойтись и подружиться. Сейчас он только что вернулся из армии и нашего революционного нетерпения отнюдь не разделял. Разгорелся жестокий спор — брать власть или выждать Учредительного собрания? Чудновский стоял за последнее, ссылаясь на солдатские настроения. Нам это казалось непростительным оппортунизмом, трусостью, политической близорукостью. Но Чудновский не был трусом и не страдал пороком близорукости, — это был исключительно смелый человек, что он показал в боях и у Зимнего дворца и в гражданской войне. В наших настроениях лишь отражалась разница опыта. Тогдашний фронт еще не был Кронштадтом и заставлял в прогнозе событий быть осторожным. Отсюда и точка зрения Чудновского. Но тогда нам эта точка зрения казалась недопустимой и вредной.

В разгар спора в комнату вошел тов. Свердлов. Отозвав меня в сторону, он предложил мне немедленно вернуться в Кронштадт: «События назревают так быстро, что каждому надо быть на своем месте». В коротком распоряжении я остро почувствовал дисциплину наступающего восстания, и потому мне не понадобилось спрашивать мотивов и объяснений. Пожав руки товарищам и пригласив с собою Ярчука, я быстро вышел из Смольного. На вопросы Ярчука: «В чем дело? Куда мы идем?» — я коротко ответил: «Восстание на носу. Едем в Кронштадт!».

Подготовка выступления кронштадтцев и поход в Петроград

Вернулись в Кронштадт поздно вечером. Днем 23 октября собрался пленум Кронштадтского Совета. По поручению Исполкома я выступил с докладом, о поездке к Петроград, в Смольный. В конце сообщения я заявил:

«Никакой резолюции, никакой декларации я вам не предлагаю и Исполком не предлагает. Исполком поручил мне только осведомить всех кронштадтских матросов, солдат и рабочих, что теперь приходится стоять не только на страже революции, не только зорко следить за всеми развивающимися событиями, — теперь надо быть готовыми к работе, в любую минуту поехать туда, куда потребуются наши силы. Из стадии резолюций, из стадии слов мы перешли в стадию дела. Теперь слово за нашим военно-техническим органом, перед которым стоит рад непосредственных задач. Он должен давать указания: и приказания».[4]

Вслед за мной в том же духе выступил Ярчук. Мне было задано много вопросов об отношении фронтовиков к Военно-революционному комитету при Петроградском Совете. Мною было охарактеризовано это отношение как отношение друзей, которые в минуту опасности явятся поддержкой Военно-революционного комитета, как и наш революционный Кронштадт.

Кронштадтский Совет на этом заседании избрал 18 комиссаров в распоряжение военно-технической комиссии при Исполкоме Совета. В своем заключительном слове мной было особо подчеркнуто то обстоятельство, что Временному правительству и эсеро-меньшевистским вождям не удалось и не удастся сорвать II Всероссийский съезд Советов Рабочих и Солдатских Депутатов, что на 22 октября до 12 часов на съезд прибыло около 300 делегатов и из них две трети — большевики, а из эсеров: преобладают «левые эсеры», что по данным анкет, розданным делегатам, большинство за лозунг «Вся власть Советам!».

После меня выступил представитель заградителя «Амур» тов. Красавин и заявил Кронштадтскому Совету: «Вы можете располагать «Амуром» по вашему усмотрению когда потребуется, до вооруженной силы включительно»[5].

На другой день 24 октября во второй половине дня была получена телефонограмма Военно-революционного комитета при Петроградском Совете, предписывающая выступить революционным силам Кронштадта на защиту Всероссийского съезда Советов утром 25 октября 1917 года.

К вечеру вызвали на заседание Исполнительного комитета Кронштадтского Совета. Когда я пришел в «Морское Собрание» Исполком уже заседал. На заседании в новом составе присутствовала военно-техническая комиссия. Без лишних: разговоров и споров, быстро и энергично выносились решения, распределялись функции между членами Исполкома, Совета и военно-технической комиссии. Для руководства сводным боевым отрядом кронштадтских моряков и всей операцией по переброске в Петроград многотысячного отряда матросов, солдат и красногвардейцев из Кронштадта по заливу, Морскому каналу и реке Неве был выделен штаб в составе: Смирнова Петра (техник, большевик), Каллиса[6] и Гримма[7].

В этот штаб вошел я, как представитель Кронштадта в Военно-революционном комитете при Петроградском Совете, и Ярчук — делегат II Всероссийского съезда Советов. Кроме того, были выделены семь комиссаров в сводно-боевой отряд кронштадтцев для руководства подразделениями отряда.

Вся подготовка к выступлению в Питер проходила исключительно ночью. Вряд ли в эту ночь в Кронштадте кто-нибудь сомкнул глаза. Морское Собрание переполнено матросами, солдатами и рабочими. У всех боевой вид, полная готовность к походу. Приходят за распоряжениями, выносят приказы. Революционный штаб точно намечает план операции, определяет части и команды к выступлению, подсчитывает запасы, шлет назначения. Ночь проходит в напряженной обстановке. К выступлению намечены суда: минный заградитель «Амур», только что прибывший в Кронштадт из действующего флота, участник моонзундского сражения 29 сентября — 7 октября 1917 года, старый линейный корабль «Заря Свободы» (бывший «Александр II»), посыльное судно «Ястреб», госпитальное судно «Зарница», учебное судно «Верный», заградитель «Хопер» и ряд других.

«Амур», «Хопер», «Зарница», «Ястреб», «Верный», кронштадтские пароходы и буксиры были предназначены для переброски сводного боевого кронштадтского отряда в Петроград, а «Заря Свободы» для артиллерийского обеспечения подходов к Петрограду со стороны Балтийской железной дороги (Лигово — Стрельна) и занятия корабельным, десантом станции Лигово. Стоянка корабля намечена была у входа в Морской канал (пикет №114).

Когда план выступления был готов и важнейшие приказы отданы, мы с Каллисом вышли на улицу. Здесь большое, но молчаливое движение. К военной гавани движутся отряды моряков и солдат, при свете факелов видишь только первые ряды серьезных, решительных лиц. Ни смеха, ни говора, — четкий шаг, редкие слова команды. Тишину ночи нарушает лишь громыхание грузовиков, перебрасывающих из интендантских складов крепости запасы на суда. В гавани идет тоже молчаливая, напряженная и спешная работа погрузки. Отряды притулились к набережной и терпеливо ждут посадки.

Невольно думалось: «Неужели это последние минуты перед величайшим в мире революционным переворотом? Все так просто и четко, как перед любым военно-боевым выступлением, так не похоже на все известные в истории картины революции».

«Эта революция пройдет по-настоящему», — говорит мой спутник. Оборачиваюсь к нему. При блеклом свете фонаря не лицо, а будто мертвенная, загадочная маска. Только в серых спокойных глазах поблескивают искорки. Я вижу его словно впервые, знаю о нем, что он из чужой, враждебной партии, но сейчас питаю к нему безграничное доверие и странное уважение. Сам дивлюсь своим чувствам. Должно быть, это особая революционная интуиция, раскрывающая в решительные моменты людей, прежде незнакомых. И революционная интуиция не ошиблась в тов. Каллисе. Пару слов скажу об этом позднее трагически погибшем революционере.

Безграничная смелость, решительность, спокойствие и деловая расчетливость являлись основными его качествами. «Наш Долохов» — Долохов в революции — был Каллис. С той лишь разницей, что толстовский Долохов — авантюрист по преимуществу, а основные качеству Каллиса спружинились вокруг поглощающей, безграничной преданности революции и рабочему классу. С той минуты, как левоэсеровские колебания, половинчатость все более обнаруживались, он отходил от партии эсеров и к октябрю, без формального разрыва с прошлым, вошел в наши ряды. В революционном штабе его резкие, короткие замечания решали дело, в самой рискованной операции он шел впереди, и на него безусловно можно было положиться там, где требовалась крайняя решительность. Холодная жестокость… не знаю, как в личной жизни, но во имя революции он не останавливайся ни перед чем. Так было в Октябрьские дни, так было в походе против Каледина, когда он руководил кронштадтскими бойцами.

«Революция пройдет по-настоящему» — в этих словах был весь Каллис-Долохов. В рассчитанном плане, в суровом напряжении, в четком исполнении, в отсутствии безалаберности, в беспрекословной дисциплине он чувствовал настоящую, новую, массовую революцию и предвидел ее успех.

Брезжило пасмурное осеннее утро, когда началась посадка. В черных бушлатах, с винтовкой за плечами и Патронными сумками у пояса с привычной быстротой и ловкостью взлетали моряки по трапу на корабль. Медленно поднимались солдаты гарнизона и красногвардейцы. Часам к девяти посадка закончена. Революционный штаб поместился на «Амуре» в каюте судового комитета. «Амур» шел головным. Комиссаром «Зари Свободы» на заседании Исполкома Совета избрали тов. Колбина, большевика-матроса. Он должен был руководить боевыми действиями корабля.

Рожок проиграл сбор, и матросы крепко сгрудились на верхней и средней палубах. Мне и Ярчуку надо было сказать слова революционного напутствия. Не знаю, что сказал Ярчук. Но когда передо мной стали сотни сосредоточенных лиц, когда я увидел эту массу глаз, на меня устремленных, я почувствовал небывалый, восторженный трепет. Он пронизал насквозь все тело, первые секунды сжал горло. Я, как никогда, реально осязал нити, связующие меня с этой массой лиц и глаз. Хотелось не говорить, а броситься и обнять эту многоликую силу пролетарской революции, великой мечты, готовой вот-вот стать действительностью. С большим трудом я мог вымолвить несколько слов: «Товарищи, наступают исключительные события в истории нашей страны и всего мира. Мы идем творить социальную революцию. Мы идем оружием сбросить власть капитала. Это нам на долю выпало величайшее, неизбывное счастье осуществить страстные мечты угнетенных…»

Прошло много лет, а картина этого митинга, последних минут перед выступлением, как живая, стоит перед глазами, и едва ли кто из участников его забудет. Ни рукоплесканий, ни криков и возгласов, — сжимают в крепких объятиях, целуют, тискают руки, на энергичных обветренных лицах слезы и сиянье глаз.

Другое собрание. В кают-компании господа офицеры. Здесь настроения иные — тревога, озабоченность, недоумение. При моем появлении и обычном приветствии все встали. Стоя выслушали короткое объяснение и… приказ: «Мы идем с оружием в руках свергнуть Временное правительство. Власть переходит Советам. На ваше сочувствие мы не рассчитываем, и оно нам не нужно; но мы требуем, чтобы вы были на своих местах, точно исполняли свои обязанности по кораблю и наши приказы. От лишних испытаний мы вас избавим». Вот все. В ответ прозвучало короткое морское «есть» командира судна, и сейчас же разошлись по местам и своим каютам. Командир вышел на мостик.

Медленно тронулся «Амур» с матросами, сплошь покрывшими палубу. Было их свыше двух тысяч, жались, громоздились, где могли, и не двигались, — ходить не было места. В каюте судового комитета, где разместился штаб, тоже теснота и давка. В уголке прикорнул Блейхман, растерянный, забытый и никому не нужный с его анархизмом. Он сам чувствовал свою ненужность, и вся фигура его говорила о какой-то робости, словно просила, чтобы его «пожалуйста» не трогали, через несколько дней он будет снова призывать, а теперь… теперь Блейхман немножко жалок, как и его призывы. Не символ ли это анархизма, с бурливой словесностью и никчемностью в революции?

Идем по узкому каналу, в кильватере «Ястреб» и другие суда. Невольно думаешь — а что если правительство предусмотрительно заложило пару мин и расставило десятки пулеметов за прикрытиями на берегу, — так это просто и так легко разгромить наше предприятие. Но правительству не до того. Вот и Нева. Фабричные трубы, суда — все спокойно, без признаков грядущей социальной и боевой грозы.

Мы решаем вопрос, где встать для высадки десанта. Вдруг слышим ликующее могучее «ура». Выскакиваем на палубу. Посреди Невы развернулся наш крейсер «Аврора». Гремят приветственные клики, радость, оживление ключом забило на палубе. «Какая жалость, что мы забыли оркестр!» — «Ничего, скоро будет другая музыка!»

«Амур» стал невдалеке от «Авроры», ближе к Николаевскому мосту. Через несколько минут на палубу поднялся Антонов-Овсеенко, член руководящей тройки Военно-революционного комитета.[8] Наскоро сообщает новости и передает распоряжение Военно-революционного комитета. Зимний дворец окружается. Часть наших отрядов займет место в цепи окружения, часть необходимо высадить на Васильевский остров. К «Амуру» подходят мелкие суда, чтобы переправить десант к берегу. Высадка идет споро и быстро, палуба пустеет, на корабле остается только боевая вахта. Устанавливаем связь с «Авророй» и Петропавловской крепостью.

Антонов-Овсеенко нам сообщил, что Военно-революционный комитет намерен использовать вначале мирный путь: министрам Временного правительства будет послан ультиматум — сдаться под угрозой обстрела дворца с боевых судов и Петропавловской крепости. В случае отказа правительства сдаться было предложено убрать больных и раненых из лазарета, расположенного в части Зимнего дворца, иначе ответственность за попадание снарядов в лазарет падет на головы министров.

С нами тов. Антонов-Овсеенко условился, что в случае отклонения ультиматума Петропавловка даст сигнальный пушечный выстрел — холостой, мы ответим также холостым пушечным выстрелом. Затем, после небольшой паузы, крепость даст новый выстрел, после которого мы откроем по дворцу боевую стрельбу.

Мы тут же отдали распоряжение старшему артиллерийскому офицеру «Амура» выяснить возможность обстрела дворца и скоро получили ответ: «Стрелять с «Амура» нельзя — мешает Николаевский мост, лежащий на линии выстрела. Для обстрела дворца корабль необходимо отвести на новое место». Тогда мы решили запросить «Аврору» о возможности обстрела, и с нее получили положительный ответ. На том и порешили: будет стрелять «Аврора».

Наступил вечер, уже было темно, когда нам сообщили, что ультиматум правительством отклонен. На «Аврору» был отдан приказ приготовить условленный выстрел. Стали ждать сигнала крепости. Набережные Невы усыпала глазеющая публика. Очевидно, в голове питерского обывателя смысл событий не вмещался, опасность не представлялась, а зрелищная сторона была привлекательна. Зато эффект вышел поразительный, когда после сигнального выстрела крепости громыхнула «Аврора». Грохот и сноп пламени при холостом выстреле куда значительнее, чем при боевом, — любопытные шарахнулись от гранитного парапета набережной, попадали, поползли. Наши матросы изрядно хохотали над комической картиной[9].

Меня выстрел застал в кают-компании, где между мною и офицерами шла мирная беседа. Разговор на текущие темы не клеился, и мы слушали рассказы командира, участника русско-японской войны, о Цусиме. На кают-компанию выстрел «Авроры» произвел ошеломляющее впечатление. Несмотря на долгую привычку к выстрелам, все вздрогнули и бросились к окнам. У командира странно запрыгали губы, как перед плачем или истерикой: «Не волнуйтесь, господа, это холостой…»

Но кают-компания долго не успокаивалась. Разговор затих. Только командир в большой тревоге и оторопелом смущении промолвил: «Выстрел по столице… с русского корабля», — и глаза его заблестели подозрительной влагой. Это было в начале гражданской войны, потом господа офицеры привыкли к русским выстрелам по русским городам, делали их с остервенелым наслаждением. Но тогда… тогда это было больно и непонятно.

После выстрела наступило молчание, молчала и крепость. Мы недоумевали, в чем дело, и ждали. Дворец, видимо, еще сопротивлялся, изредка доносились оттуда стрекотанье пулемета и залпы, но крепость новых вестей не давала. Очевидно, в чем-то нарушена ситуация, должно быть, Военно-революционный комитет внес изменение в наш план, — мы терялись в догадках…

Действующий флот

В каюту штаба бомбой влетает вахтенный: «Корабли идут!». Все высыпали на палубу. Линии корабельных огней сверкали у входа в Неву. «Забияка» и «Самсон» быстро приближались. Опытный, наметанный глаз старых моряков сразу определяет не только вид, но и индивидуальность судна. Как ни были мы уверены в победе наличными силами, но подарок действующего флота вызвал у всех чувство огромного подъема и ликования. Долго несмолкаемое, могучее «ура» на всех судах, шум судовых машин, — есть от чего прийти в восторг. «Эх, хорошо революцию делать!» — восхищается рядом со мною матрос. Действительно хорошо, исключительный, редкий, неповторимый праздник революции. «А ведь там, поди, слышат и не радуются», — показывает он на Зимний дворец. Да, там в это время «демократические» министры слали проклятия «демократии», их породившей, жалкому, трусливому, растерянному мещанству.

С приходом новых судов на Неве образовалась солидная революционная эскадра. С этого момента не только в ночь 25 октября, но и дальнейшие попытки контрреволюции к сопротивлению, вплоть до похода Керенского — Краснова, были никчемными. Несколько позднее в нашем штабе ставился вопрос, так, между прочим, — как быть, если Краснов войдет в Питер? Помню, тогда Каллис взял план города и карандашом отметил ряд пунктов в центре: «Все это мы разнесем в полчаса судовой артиллерией». Он не преувеличивал — силища у нас составилась большая.

Едва корабли швырнули в Неву якоря, как наш катер пришквалился к борту «Самсона». Миноносец как разгоряченный после бега благородный конь: еще содрогается, словно живой корпус, фырчат машины. В средней палубе, где собралась команда и куда спустились мы с Каллисом, — чертово пекло. Матросы почти все в одних полосатых тельняшках, машинная команда, как черти из ада, — в саже и масле, все потом обливаются. И нам пришлось первым делом сбросить шинели, расстегнуть воротнички рубах и засучить рукава.

По возвращении на «Амур», мы нашли здесь нежданных гостей: делегация — два эсера, два меньшевика-интернационалиста. В числе первых — Спиро, один из вождей левого эсерства, в числе вторых, помнится, — наш теперешний друг тов. Крамаров. По русской пословице — «быль молодцу не укор», старое вспоминать не следует. Но эта «делегация» была столь характерна для позиции тогдашних наших «друзей» справа, что ее нельзя в воспоминаниях обойти молчанием.

Они заявили себя «делегацией» съезда Советов, сослались даже на «санкцию» Военно-революционного комитета. Мы им не поверили и не могли поверить: и потому, что среди них не было представителей вождя Октябрьского восстания — партии большевиков, и по содержанию их предложений, и по тону, который едва не повлек за собой несчастья.

Первым их вопросом было — «как мы осмелились стрелять в Зимний», известно ли нам, что там есть министры — члены «советских» партий? (Имелось в виду — эсеров и меньшевиков). Кто-то из делегатов с дрожью в голосе сообщил, как Маслов проклинал «демократию». Они запросили, что «у нас за штаб», что мы «будем делать дальше».

Делегация и ее вопросы вызвали среди членов штаба чувство, трудно поддающееся определению. Только чрезвычайная выдержка членов штаба спасла «делегацию» от неприятных последствий. Были два рискованных момента. Спиро обратился непосредственно к Каллису — как тот «смел без разрешения партии стать членом штаба? Ведь ЦК партии запретил принимать участие в восстании». Я видел, как сверкнули холодные серые глаза, чуть сжались брови и рука легла на кобур. Еще момент и… Крепко стиснув руку товарища, я обратился к «делегатам»: «Вот что, господа хорошие, уходите подобру-поздорову, мы здесь не шутку шутим, и лучше предложите вашим министрам сдаться, тогда и «демократию» избавите от лишних волнений…»

Не успел я закончить, как в комнату влетел запыхавшийся матрос, один из ординарцев, обслуживавших связь с крепостью. Он принес записку, написанную на клочке карандашом, но не возбуждающую ни малейших сомнений. В записке было предложение открыть немедленно орудийную стрельбу по дворцу, чтобы не тянуть осаду до утра. Повторяю, записка сомнения не вызывала: ее содержание, нам казалось в тот момент, точно отвечало ходу борьбы. Поэтому, не колеблясь, мы отдали на «Аврору» приказ — приготовиться к боевой стрельбе. Все это произошло быстро, на глазах оторопелой делегации. «Ну, а теперь, граждане…» — и жестом указал «делегатам» на дверь. Но в дверях стояли матросы, они слышали все вопросы «делегатов», и их лица не предвещали ничего хорошего. Это был второй рискованный момент. Я вышел проводить «делегацию», и по тем замечаниям, которыми провожали «гостей» матросы, можно было заключить, что мое общество для «делегатов» оказалось не лишним… «Прислужники буржуазии», «за борт…» и другое, не менее лестное, сопровождало этих господ.

Предстояло отдать последний приказ, который мог иметь роковое значение не только для министров «демократии», но и для самого дворца. Мы порешили выждать еще четверть часа, инстинктом чуя возможность смены обстоятельств. И мы не ошиблись. На исходе последних минут — новый гонец. Этот прямо от Зимнего. «Дворец взят!..» Новая радость, и притом двойная — ведь мы были на грани рокового выстрела, и неизвестный гонец-матрос (время ли там узнавать, кто он!) явился спасителем Зимнего дворца.

Немедленно с Ярчуком на автомобиле отправляемся в Смольный. Об автомобиле позаботились наши матросы — просто забрали штук пять у мимо проезжавших буржуев и правительственных чиновников.

Улицы Петербурга спокойны и молчаливы. Ни малейших следов революционного восстания. Только на перекрестках Невского, Садовой и Литейного расположились малочисленные пикеты революционных солдат — греются у костров, — автомобиль пропускают без окриков и задержек. На повороте Знаменской площади видим даже пару освещенных трамваев с пассажирами. Словом, никаких следов революции. У Смольного навстречу нам выходят делегаты съезда, — первое заседание верховного органа Республики Советов, образованного со сказочной быстротой, кончено[10]. Можно вернуться на корабль и выспаться.

На следующий день (26 октября) наша эскадра разделилась: «Аврора», «Амур», «Забияка» и «Ястреб» пришвартовались к Васильевской набережной, «Самсон» и другие мелкие суда были разбросаны по Неве дальше, за Николаевским и другими мостами, вплоть до Смольного, причем, в случае надобности, они легко могли перейти к Обуховскому заводу (на случай необходимости в обстреле Николаевской железной дороги). Штаб перешел на «Ястреб», где на палубе помещалась удобная для работы кают-компания.

Из города стали приходить тревожные вести. Буржуазия и мещанская обывательщина озлоблены, «Комитет спасения» будоражит толпу Невского проспекта контрреволюционными воззваниями, передавали случаи избиений депутатов съезда, красногвардейцев, даже матросов.

Мы решили немного прочистить атмосферу и показать революционный штык буржуазной сволочи. Разослали ряд матросских патрулей на Невский и другие улицы с приказом разгонять обывательские сборища. Патрули действительно внесли успокоение. Возвращались они обычно с трофеями — с отобранным разным оружием: винтовками, револьверами, шашками и даже бомбочками, приводили подозрительных лиц: офицеров, ударниц, пьяных, господ сверхбуржуазного вида. Однако к этим «пленникам» и в штабе и у матросов отношение было крайне добродушное: после легкого опроса их отпускали на все четыре стороны; ударницам советовали поскорей сменить штаны на юбки, все это без издевки, с веселым простым смехом, а пьяных даже кормили консервами и отправляли в матросское помещение выспаться. Очевидно, молва о ласковом приеме пьяных на корабле прошла по всему пьяному Питеру, — скоро от пьяных отбою не стало на корабле. Тогда применили другой способ вытрезвления, несколько жестокий в осенние дни: матросы стали окунать пьяных головой в Неве, средство и в смысле отрезвления и избавления от пьяных посещений оказалось превосходным.

В воздухе, однако, чувствовалось наступление грозы. Эсеры, меньшевики, их комитеты продолжали взывать против «узурпации» большевиков. У врагов революции была, хоть и слабая, надежда на фронт, на Керенского, который сбежал за казаками. Пронеслись уже слухи, что казацкие полки движутся к Петербургу. Случаи нападения на советские автомобили, разоружения красногвардейцев стали учащаться. Выявились отчетливо и настоящие центры контрреволюционных выступлений: Владимирское, Константиновское, Павловское и другие юнкерские училища.

Ликвидировать толпу на Невском было невозможно без решительных средств, а к ним не прибегали, все еще надеясь, что обывательщина уляжется сама собой, или ждали для «успокоения» более основательных поводов, — они явились через день.

Вечером 26-го мы с Ярчуком отправились в Смольный на заседание съезда. Никогда еще Смольный не вмещал такого количества людей, как в этот вечер: солдаты, матросы, красногвардейцы.

Большой зал, где обычно собирался Петербургский Совет, залит волнами яркого света и битком набит депутатами и гостями. На трибуне В. И. Ленин — вождь пролетарской революции, отныне приковавший к себе небывалое в истории внимание всего мира: любовь одной половины, ненависть другой. Четыре месяца мы его не видели, но, незримый, он руководил великой партией, влил в наши ряды энергию и твердую веру в революционную победу. Бритое, необычное лицо, но знакомы глаза, улыбка, — во всей фигуре торжество победы рабочего класса и уверенность в силе и правде социальной революции. Декреты о мире, о земле, о рабочем контроле. Вот они — мир, хлеб, воля. Они завоеваны в первом бою. Много осталось свидетелей великих минут, о них писать не буду.

«…Образовать Совет Народных Комиссаров в составе…» Мой сосед Ярчук в большом волнении: «Какой Совет Комиссаров?! Что за выдумка? Власть Советам!..» Здесь же, в ряду, загорается жаркий спор. На нас шикают, кричат. Ярчук не унимается: еще бы, все планы «анархистского оппортунизма» полетели к чертям, — диктатура пролетариата доподлинная, организованная, а не мифическая словесность. То-то посмеется Блейхман…

Затем тов. Свердлов оглашает список кандидатов в члены ВЦИК. Слышу мою фамилию. Список принимается единогласно. Съезд закрывается под мощное пение международного пролетарского гимна.

На корабле спорили долго. Ярчук злился, негодовал и считал себя обманутым. Хорошо ли быть обманутым… революцией! Но под конец, мирно закусив консервами, повалился вместе с «узурпатором», не раздеваясь, спать.

Утро принесло тревожные вести. Буржуазия на улицах наглела, крепли слухи о близком приходе Керенского и казаков. В полдень донесли о захвате юнкерами и офицерами телефонной станции. Кто-то сообщил, что на верхушку Исаакия юнкера втащили пулеметы. Работа в штабе закипела. Отряд за отрядом рассыпались по разным направлениям. К станции направили крупные силы моряков.

Выхожу на палубу. Смотрю, на рядом стоящем «Забияке» странное оживление. С носового орудия снимают чехол, подносят снаряды. Бегу на миноносец узнать, что это значит. Там уже комендор наводит. Куда? Зачем? «Да вот на Исаакия — там, слышь, юнкера с пулеметами в наших стреляют». Еле-еле уговорил, что это не проверенные слухи, что стрельба глупа, бесцельна и преступна. Угомонились, но с явным недовольством — уж очень хотелось пострелять. «Больно прицел хорош», — с разочарованием молвил комендор. Жестоко обругав председателя судового комитета, заставил орудие прикрыть, снаряды убрать и вернулся в штаб.

Скоро история с телефонной станцией была благополучно закончена. Наши отряды привели несколько юнкеров, взятых у станции. С ними в штабе мирно побеседовали и отпустили. Казалось, добродушию революции не было предела.

Однако добродушие не могло долго продержаться, раз враги революции продолжали его упорно провоцировать.

Я не был при подавлении восстания Владимирского юнкерского училища. Матросы вернулись с операции в крайнем возбуждении. Еще бы! Выкинуть белый флаг — знак сдачи и покорности — и затем поливать из пулемета матросов и красногвардейцев, не подозревавших бесчестного, кровавого обмана, — это чрезвычайно мало располагало к дальнейшему добродушию. И пусть не сетуют господа из того лагеря на жестокость революционных матросов. Если и был в действительности взрыв жестокости, он явился результатом возмутительной, зверской провокации юнкеров Владимирского училища.

Дабы предотвратить новые попытки к восстанию в других юнкерских училищах, Военно-революционный комитет решил провести разоружение этих училищ. Решение это, однако, вынесено было не сразу. Нам пришлось иметь дело с Константиновским артиллерийским училищем на Балканском проспекте. Это было уже в то время, когда под Питером шло сражение с казаками Краснова. По Николаевской железной дороге, кажется, в Колпино, должен был выступить Лодейнопольский пехотный полк на тот случай, если казаки вздумают метнуться наперерез Николаевской дороги, чтобы разъединить Питер и Москву. К этому полку придавалась распоряжением Военно-революционного комитета артиллерия Константиновского училища. Наш штаб получил сообщение, что училище отказалось подчиниться приказу комитета, и на нас возлагалась задача или заставить его выполнить приказ, или немедленно училище разоружить. Выполнить распоряжение революционного комитета предложено было мне и Каллису. Свободных матросов в это время, у нас не оказалось, — все были, заняты на фронте против Краснова, для операции забрали кронштадтских красногвардейцев.

Отряду было приказано расположиться против училища, мы с Каллисом решили вдвоем пойти и предварительно выяснить с командой училища ее отношение к революции. Условились с начальником отряда: если через полчаса не вернемся, больше не ждать и начинать обстрел и атаку.

Вошли в помещение комитета команды. Комната переполнена, идет о чем-то жаркий спор, при нашем появлении все смолкает.

«Мы представители Военно-революционного комитета. Вами получен приказ комитета о выступлении?» — «Да, получен». — «Почему он не исполнен? Признаете вы власть рабочей революции?» — и ряд других вопросов.

Кто-то из командного комитета стал оправдываться: «Прежде всего, команда революционной власти подчиняется безусловно, но выступить артиллерия не могла, потому что ей не было дано пехотного прикрытия».

Отговорка явно несуразная — наготове к выступлению стоял и ждал Лодейнопольский полк. Саботаж и неповиновение очевидны. Ровным, спокойным тоном Каллис заявляет: «Никаких в дальнейшем уверток и колебаний, — или точно и беспрекословно выполнять приказы, или все немедленно будете арестованы. Сопротивление аресту будет наказано смертью».

Слова Каллиса производят сильное впечатление: «Мы готовы, в любую минуту, когда прикажете…»

Дело кончено, но за разговорами мы совсем забыли об условленном получасе. Лишь случайно у кого-то в руках я увидел часы, взглянул на свои и стремглав бросился к выходу: на исходе была последняя минута.

Красногвардейцы рассыпались частью цепью, приготовившись к стрельбе, частью подошли к железным воротам, бывшим на запоре, от которых сторож благоразумно сбежал. Его разыскали, отперли ворота, и отряд, не трогая команды, пошел обыскивать училище и офицерские квартиры. В сущности, это не был обыск, просто заходили и спрашивали оружие, — офицеры отдавали, и этим кончалось. Разоружение Константиновского училища прошло вполне благополучно, а на другой день команда выступила с артиллерией на Николаевский вокзал.

На нас же с Каллисом было возложено проследить за отправкой артиллерии и полка до конца, т. е. до момента отъезда их эшелонов. Здесь мы натолкнулись на «викжеляние» дорожного комитета. Он, по союзной политике Викжеля, объявил себя «нейтральным». Командира и полковой комитет лодейнопольцев мы нашли в большом затруднении: дорожный комитет отказывал в отправке эшелона. «Как же быть? — вопрошал нас председатель полкового комитета, — мы явились воевать с казаками, а не с железнодорожниками».

Видимо, Лодейнопольскому комитету выступать на позиции не улыбалось. Нечего греха таить, были у нас такие части «решительных» противников войны, которые не хотели никаких позиций, кроме домашних. Грызть семечки, кричать «ура» и «долой», принять большевистскую резолюцию — это куда ни шло, а вот сражаться: «это уж вы сами». В комитете лодейнопольцев такие настроения проглядывали. Ими занялся Каллис и скоро привел их в «православный» вид, — сговорились. Но дело было за железнодорожниками. Тут мы настояли прежде всего на отправке — к машинисту подсадили пару матросов. Казалось все налаженным и благополучным. Эшелон готов был тронуться. Вдруг один из «викжелеобразных» заявляет, что «комитет не ручается» за благополучный ход эшелона, — «мало ли что может случиться».

В помещении комитета членов было человек шесть, мы с Каллисом и один матрос. Заслышав новую угрозу, Каллис, не медля, вынул внушительный кольт и приказал членам комитета сесть вдоль стены. Те опешили и сели;

«Вот что, товарищи, шутки в сторону, нам это надоело. Сейчас один из вас с товарищем матросом отсюда выйдет и устроит так, чтобы эшелон ушел вполне благополучно. Если ж что-нибудь произойдет, я перестреляю вас всех».

Комитет онемел, один из членов в сопровождении матроса немедленно был выпущен, а мы с Каллисом и остальными членами просидели так около часа, пока не получили извещения о благополучном прибытии эшелона в Колпино.

В комнату никого не впускали. Сидение кончилось, Каллис спрятал кольт, члены комитета вновь зашумели, где-то хотели протестовать против насилия. Мы посоветовали им сделать это как можно скорее и вышли.

* * *

Днем 29 октября 1917 года, по вызову В. И. Ленина, в Петроград пришли крейсер «Олег» (вместо намеченного линейного корабля «Республика») и эскадренный миноносец «Победитель» и встали недалеко от Николаевского моста. К этому времени крейсер «Аврора» отошел к Франко-Русскому заводу. На мою долю выпало счастье приветствовать олеговцев. Восстановить сейчас то, что я сказал им тогда, очень трудно, но это первое общение с крейсером в октябрьские дни сковало нас исключительными братскими узами.

Позднее, спустя полгода — в апреле 1918 года, когда волею верховной революционной власти я был назначен главным комиссаром Балтийского флота, моими лучшими друзьями стали олеговцы, участники великого Октября, кстати, добавлю — и славные, на редкость преданные делу революции амурцы.[11]

Незабываемы моменты личного и массового энтузиазма. Такие минуты были пережиты мной на «Олеге» в этот день.

Один за другим выплывают эпизоды Великого Октября: их трудно изложить в короткой статье.

Кронштадтцы и матросы судов действующего флота вместе с рабочими и гарнизоном Петербурга прошли все этапы Октябрьской борьбы. И всюду они были в первых рядах, всюду вносили энергию, смелость и вдохновение. На улицах Невского они приводили в трепет озлобленное столичное мещанство, под Питером они с изумительной стойкостью выдерживали натиск казаков и явились к казацкому генералу предложить ему самому сдаться и выдать Керенского, но тот уже вновь успел сбежать. Отряд матросов под руководством пишущего эти строки выдворял из Городской думы контрреволюционеров во главе со старым трейдером. Матросы охраняли думу, когда вновь избранный «голова» М. И. Калинин входил в думу пролетарскую. Матросы заняли гнездо белогвардейщины — «Асторию», где наводили ужас на пьянствующее с горя офицерство. С разгромом контрреволюции в Питере кронштадтцы отправились добивать ее на Дону.

В дни учредилки снова ленточки флота пестрят золотом на улицах столицы, и снова матросы одним видом вносят успокоение в среду злобствующих мещан и саботажников.

Трудно сказать, где не были кронштадцы-матросы в первую эпоху Октябрьской революции. И всюду они отличались беззаветной преданностью; великому перевороту и власти Советов.

Балтийские моряки явились мощной и надежной вооруженной силой Великой Октябрьский социалистической революции.

А. Хохряков, председатель полкового комитета Волынского полка

Из жизни петроградского гарнизона в 1917 году

Для того чтобы понять, какая громадная и ответственная роль выпала на долю петроградского гарнизона в дни Октября, достаточно установить следующие три момента:

1) Петроградский гарнизон непосредственно «творил» революцию. Отдельные его войсковые части прочно связали свое имя с той или иной страницей этих исторических дней.

2) Петроградский гарнизон и по своему официальному положению (войска столицы), и по своей численности, и, самое главное, по своей организованности, по связи своей с военной организацией при ЦК РСДРП(б) был и оставался все время, начиная с февраля и до объявления демобилизации, примером для войсковых частей всей России и, наконец:

3) расположенный в Красном Петрограде гарнизон отсюда, с тыла, давил линией своего поведения на фронт.

Только имея в тылу революционный гарнизон, могли быть спокойны за участь революции войска на фронте.

Все эти отдельные стороны вопроса полны громадного интереса для истории Октябрьских дней 1917 года.

I. В гренадерском полку

1. Общая картина

Гренадерский полк, по справедливости, считался одним из самых большевистских полков бывшего петроградского гарнизона. Естественно поэтому, что части полка неизменно принимали участие во всех значительных событиях дня.

Демонстрации 18 июня, июльская, охрана дворца Кшесинской, где помещался Петербургский комитет большевиков и военная организация большевиков, охрана Петропавловской крепости — все это те страницы истории, где бессменно встречается Гренадерский полк.

Такая роль полка определяется тем, что здесь с первых же дней февральской революции была налажена самая тесная и живая связь с военной организацией при ЦК РСДРП(б).

Здесь членом полкового комитета работал один из членов Петербургского комитета РСДРП и военной организации солдат Мехоношин. В действующем Гренадерском полку на фронте работал большевик штабс-капитан Гинтовт-Дзевалтовский. Число сторонников у них обоих непрерывно росло, и когда автор этих строк в марте 1917 года вступил в Гренадерский полк, то из всех рот и команд полка уже заметно выделялась своим влиянием 4-я (большевистская) рота.

Именно здесь были самые ожесточенные споры на тему: к чему война, нужно ли продолжать ее, кто ее виновник и т. д. Здесь же необычайно остро для того времени ставились и общие вопросы. Точно спала какая-то пелена с солдатских глаз и правда предстала перед ними во всей своей ужасающей наготе.

Особенно поражали солдат и находили в их среде самый горячий отклик контрасты жизни тогдашнего Петрограда.

Помню, как однажды горячий спор закипел по поводу Гостиного двора.

Несколько солдат, вернувшись из города, возмущенно рассказывали, что Невский полон расфранченной публикой, Гостиный торгует вовсю; всюду мародеры тыла, их жены и содержанки, и всюду автомобили, духи, кружева, наряды и смех… Слишком много смеху…

Как будто нет фронта, нет шпионов, калек и убитых; как будто нет безработных и голодных. Как будто не было и революции… Солдаты раздраженно указывали, что в деревне нет керосина, мыла, нет гвоздей и соли, и шли прямым путем:

— Неужели мы делали революцию, чтобы герои тыла по-прежнему купались в довольстве, а крестьяне и рабочие по-прежнему гнили и гибли в окопах?!

Почва в Гренадерском полку была прекрасно подготовлена. Лозунги военной организации большевиков ждали только момента, чтобы быть претворенными в жизнь.

В деле развития среди солдат критического отношения к действительности и указания выхода из февральского тупика играла роль и близость казарм от дворца Кшесинской, где помещалась военная организация.

Имя Ленина с первых же дней его прибытия в Петроград стало для гренадер живым символом.

Имя это знаменовало подлинную пролетарскую революцию и безжалостно ставило крест над Керенским, над его «постольку-поскольку», над всей шумихой фраз и лозунгов, которыми пытались прикрыться коалиционные министры.

Солдаты нутром чувствовали, что из дворца Кшесинской дует «грозный», но «живительный ветер», и толпами шли туда; ловили каждое слово Ленина и несли его в казармы.

Здесь они были почти полностью предоставлены самим себе.

Офицерство не играло в их жизни никакой, сколько-нибудь заметной, роли.

Солдатам приходилось самим строить свои организации и в них искать ответа на наболевшие вопросы.

2. Совет Крестьянских Депутатов от петроградского гарнизона.

Одной из таких организаций для всех солдат петроградского гарнизона был возникший в конце весны Совет Крестьянских Депутатов от петроградского гарнизона.

Солдаты ни на минуту не забывали, что они, прежде всего, в большинстве крестьяне, что военная служба только эпизод в жизни каждого из них, и поэтому, когда образовался Совет Рабочих и Солдатских Депутатов, они живо почувствовали, что здесь нет необходимой полноты — нет Совета Крестьянских Депутатов. Эта законная потребность крестьян в серых шинелях и нашла себе разрешение в образовании особого Совета Крестьянских Депутатов от петроградского гарнизона. Депутатами здесь были избранники отдельных войсковых частей, кажется, по два человека от каждой роты и команды.

Совет собирался и работал в особом помещении (угол бывшего Каменноостровского и Большого проспектов на Петроградской стороне).

Одним из вопросов, сильно волновавших в то время петроградский гарнизон, был вопрос о земельных сделках. Газеты сообщали, что, боясь отобрания земель, многие помещики продавали свои имения иностранцам на случай, чтобы Учредительное собрание было впоследствии бессильно отобрать проданную землю. Сделки чаще всего были фиктивные; продавали имения подставным лицам, лишь были были иностранцами. «Продавали» боннам, учителям, управляющим и т. д.

Солдаты волновались, обсуждали вопрос по своим частям и в Совете Крестьянских Депутатов и, наконец, решили послать особую делегацию к председателю Совета министров Керенскому с требованием прекращения сделок на землю вообще.

Была избрана делегация из восьми-десяти членов Совета Крестьянских Депутатов от петроградского гарнизона и отправлена в Мариинский дворец к Керенскому.

Передать требование Совета и настаивать на получении немедленного согласия должен был пишущий эти строки, как один из членов Совета.

Керенский встретил делегацию крайне холодно, почти враждебно и, едва дослушав, резко оборвал: «Требований здесь быть не может, Совет Крестьянских Депутатов от петроградского гарнизона не может ничего предписывать правительству… Я передам этот вопрос министру земледелия, где вы и получите справку…»

Крутой поворот на каблуках, с ловкостью почти военного человека, и Керенский ушел бы, но вдруг из среды депутатов выступил один солдат и резко обратился к Керенскому:

— Насчет земли-то мы разберемся… Найдем концы. А вот странно, что вы, эсер, и принимаете как революционный министр в зале, где со всех сторон цари глядят… Снять бы их пора… А то противно…

Дело в том, что прием происходил в одной из зал Мариинского дворца, стены которой, действительно, были почти сплошь завешаны портретами бывших царей и их семейств. Керенский сконфузился, весь побагровел и как-то точно осел сразу.

С заискивающей улыбкой он обещал: «Да, да! Надо затянуть холстом или вынести. Да, да! Завтра же», — и торопливо стал за руку прощаться с делегацией.

3. Митинг солдат

Это было вскоре после прибытия в Россию Ленина, в период самой ожесточенной травли большевиков.

Полковой комитет решил созвать митинг с участием представителей всех партий и членов правительства, чтобы в живом обмене мнений возможно рельефнее обнаружились разногласия, так волновавшие солдат полка.

От большевиков обещал приехать Ленин.

После речи Л. Г. Дейча собрание стало настойчиво требовать:

— Ленина! Ленина!

Между тем из дворца Кшесинской сообщили, что Ленин нездоров, и приехать никак не может.

Этим воспользовались враги большевиков, и поднялся невообразимый шум:

— Конечно! Еще бы!

— Да он и не приедет. Шпионы немецкие!

— Приехали в запломбированных вагонах. Нарочно их прислал Вильгельм. Получили 20 миллионов марок.

И т. д.

Митингу грозил срыв. Слушать бывших налицо представителей партии большевиков нечего было и думать.

Ораторы других партий довольно потирали руки.

До глубины души был возмущен Л. Г. Дейч.

— Это безобразие. Клевета на Ленина. Это нечестная борьба.

— Идите и объясните им историю приезда Ленина и роль Временного правительства, — обратился Дейч ко мне, как председателю митинга.

— Я выступил бы сам, — прибавил он, — но мне плохо.

Действительно, с Л. Г. Дейчем сделался обморок.

Вооружившись наскоро газетами, где в то время большевики объясняли историю своего возвращения через Германию, я взял слово.

Шум стих.

Чувствовалось, что митинг ловит каждое слово и потому, что речь шла о бесконечно дорогом уже многим из этой солдатской массы — речь шла о Ленине.

По окончании митинга ко мне, как председателю, подходили отдельные группы, и смысл их заявлений был трогательно благородным.

— Мы можем не соглашаться с Лениным; может быть, мы не пойдем за ним, но клеветать подло. Нечестно это.

И тут же раздумчиво добавляли:

— А здорово он объясняет. Жаль, что не приехал. Разделал бы он всех этих ораторов. Как вчера говорил с балкона о диктатуре пролетариата! Куда этим… Жаль, что не приехал, из-за него-то больше и пришли мы…

4. Вопрос о выводе революционных войск из Петрограда

Позиция, занятая петроградским гарнизоном после 27 февраля, политическая непримиримость солдат и все возрастающее влияние на них партии большевиков — в лице, главным образом, военной организации большевиков — все это не могло не беспокоить Временное правительство и лидеров других политических партий.

Для всех было ясно: для того чтобы обессилить питерский пролетариат, надо убрать из Петрограда революционные войска. Надо заменить их войсками с фронта, иначе говоря, верными частями, и только тогда должно было наступить умиротворение.

Первоначально вопрос этот был поднят на общегарнизонном собрании 17 апреля 1917 года под видом вопроса «о реорганизации гарнизона». И на этом же первом заседании представитель Волынского полка жаловался: «У нас идет большая убыль тех людей, которые были с нами 28 февраля».

Позже вопрос ставился все с большей откровенностью. О выводе революционных войск говорилось, так настойчиво, что пришлось заключить, особый «договор» с Временным правительством о невыводе войск из Петрограда.

Вопрос этот, конечно, живо интересовал солдатские массы и имел то громадное значение, что при обсуждении его солдатам приходилось конкретно сталкиваться с общими вопросами политики.

На собраниях, посвященных именно этому вопросу, солдаты впервые сталкивались с понятием контрреволюции, с замыслами Корнилова; впервые здесь ставились вопросы о конечных целях революции; каждое собрание, посвященное этому вопросу, неизбежно сталкивалось с вопросом об общей политике Временного правительства, о призывах большевиков. Отсюда также естественно и неизбежно собрание переходила к вопросу о войне.

— Кому нужна война? Нужно ли ее продолжение? Из-за чего возникла война? — И т. д. И это в каждой части, во всех запасных батальонах Петрограда, в Кронштадте и у моряков.

И всюду неустанно работала военная организация большевиков.

В ряде полков были особые ячейки, в других местах отдельные лица, но живая связь военной организации с каждой значительной воинской частью почти неизбежно имелась налицо и должна была приводить в отчаяние Временное правительство.

Вывести войска из Петрограда нужно, но сделать это втихомолку, без обсуждения никак нельзя. А обсуждать вопрос — значит снова говорить о политике Временного правительства и снова отражать нападки и разоблачения военной организации.

Получался своего рада заколдованный круг.

Но для солдат гарнизона это было, несомненно, железно: их политический горизонт расширялся. На вопросе так близко касавшемся их лично, они учились разбираться и в общих вопросах политической жизни страны.

5. После Тарнополя

Другим вопросом, столь же горячо волновавшим солдатские, массы, но уже местного значения, вопросом в первую очередь только Гренадерского полка, было обсуждение положения, создавшегося на, фронте после Тарнополя.

Как известно, действовавший на фронте Гренадерский полк отошел с линии фронта, создав нашумевший в свое время «прорыв фронта у Тарнополя».

Отход этот был поставлен в теснейшую связь с успехом большевистской пропаганды, а так как вопрос шел о «спасении России», то «патриоты» решили использовать этот момент вовсю.

Действовавший на фронте полк был, по словам делегата полка Жерякова, 24 июня окружен казаками, конницей и артиллерией; ротные и полковой комитеты были уведены казаками неизвестно куда. Комиссар Временного правительства Кириенко по готовым спискам вызвал из полка свыше 100 большевиков; их увели тоже неизвестно куда (позже большинство арестованных очутилось в каменец-подольской тюрьме, а самое «дело» окончилось, как известно, тем, что инициатор отхода капитан Дзевалтовский в первых числах октября был судим и оправдан).

Над запасным Гренадерским батальоном в Петрограде нависла угроза расформирования. От него требовали отречения от тарнопольцев, которых, как водится, предлагали немедленно заклеймить презрением и т. п.

Но в это же время приехали делегаты с фронта, и картина сразу резко изменилась.

Делегат Кременков с особым ударением подчеркивал, что полк не отказывался переходить в наступление вообще, а не хотел только наступать по призыву Керенского, как члена Временного правительства. Делегация утверждала, что если бы власть страны перешла в руки Советов Рабочих и Солдатских Депутатов, они пошли бы в наступление как один, если бы их к тому призвали Советы.

А 26 июня собранию батальона были доложены тезисы, принятые действовавшим на фронте полком.

Они сводились к следующему:

1) Гренадерский полк в действующей армии отказывает в доверии Временному правительству и требует перехода всей власти к Советам Рабочих и Солдатских Депутатов;

2) отказ от наступления, начатого Керенским;

3) Исполнительный комитет, как видно, перешел на сторону капиталистов;

4) министры-социалисты не социалисты больше, а капиталисты, буржуи и т. д.

Все это обсуждалось не только на собраниях батальонов или в полковом комитете, но шло дальше и глубже.

Делегаты с фронта расходились по ротам и командам, шли в другие полки, ехали в Кронштадт и в казармы к матросам. Запасный батальон из Петрограда откликнулся своему полку на фронте двумя постановлениями.

10 июня он принял резолюцию, где, между прочим, говорилось:

«Мы считаем, что правительство, состоящее в большинстве из буржуазии, только задерживает дальнейшее успешное развитие революции и мешает правильному и скорому разрешению вопроса о мире.

Вся власть народу, вся власть Совету Рабочих, Солдатских и Крестьянских Депутатов!

Только тогда свобода наша.

Только тогда может наступить конец войны.

Предлагаем товарищам солдатам других частей, крестьянам и рабочим всей России присоединиться, в свою очередь, к нашей резолюции, встать стойко на защиту Советов Солдатских, Рабочих и Крестьянских Депутатов, требовать перехода всей власти к Советам».

Что же касается до отношения к действовавшему полку, в связи с обнажением им фронта под Тарнополем, то было решено послать туда особую, свою солдатскую, комиссию для расследования.

Причем, в связи с докладом делегатов о том, что на фронте в третью линию окопов нашего действующего полка были посажены чехи, наши же пленные, вооруженные теперь, чтобы расстреливать первые две линии в случае их колебания, — особо обращалось внимание комиссии на то, что если бы даже фактически этого и не было, то знаменательно самое появление такой версии и вера солдат в то, что так могло быть.

Запасный батальон кипел. Доверие к Временному Правительству было окончательно подорвано.

В обсуждение политических вопросов втягивались на почве этих чисто солдатских интересов все солдаты полка, даже наиболее отсталые и безразличные вообще.

И чувствовалось, что, если ударит грозный час испытания, Временное правительство не встретит среди гренадер не только поддержки, но не увидит от них и пощады.

Живительный ветер дворца Кшесинской, связь с военной организацией большевиков, выступления на полковых митингах Н. В. Крыленко, Дашкевича, В. И. Невского и бесхитростные, но полные огня речи делегатов с фронта (Бакулина, Жерякова, Кременкова и др.) — все это делало свою работу, и гвардии Гренадерский запасный батальон должен, по справедливости, войти в историю Октябрьских дней как одна из наиболее большевистских частей гарнизона.

II. В волынском полку

1. Накануне Октября

События, которые пришлось переживать автору с этим полком, относятся почти непосредственно к Октябрьским дням.

Участвовал полк во взятии Зимнего дворца, был в походе против Керенского, участвовал в изъятии 10 миллионов рублей из Государственного банка, и т. д.

Что же касается до темпа жизни в предыдущие месяцы (август — сентябрь 1917 года), то политический пульс полка был здесь значительно слабее, чем в Гренадерском полку.

Не было такой прочной и тесной связи с военной организацией большевиков, не было, почти до самого Октября, ячейки партии в нем.

Участие полка в июльской демонстрации ограничилось тем, что на улицу вышла только одна рота с прапорщиком Горбатенко.

Прапорщик Горбатенко и был в полку центром большевистской пропаганды, но влияние его окрепло, и среди солдат полка появились определенные большевики (8-я рота) опять-таки значительно позднее.

Летом жизнь полка особенно всколыхнулась благодаря отъезду к себе на родину солдат-украинцев.

В связи с открытием Центральной украинской рады в особую единицу выделились украинцы. Среди 4000 солдат Волынского полка украинцев нашлось около 500 человек. Необходимо было по-братски поделить имущество полка. Уходившим были выделены не только амуниция и оружие, но и соответствующая часть полкового инвентаря: лошади, сбруи, полковые повозки, походные кухни, провизия и деньги. Отмечая это чисто товарищеское отношение к себе со стороны полка, уезжавшие клялись, в свою очередь, там, на Украине быть верными идеалам революции и никогда не забывать, что они солдаты 1-го Революционного полка России.

На митинге перед отъездом ораторы рельефно подчеркнули, что отъезд однополчан-украинцев к себе домой, протекающий в подобных условиях, знаменует собой новую, совершенно немыслимую прежде страницу истории: сходит со сцены старое государство насилия и порабощения и уступает свое место новому государственному образованию — федерации свободных народов, добровольному союзу раскрепощенных ныне и независимых частей бывшей империи дома Романовых. К началу Октября политическое настроение полка сильно изменилось. Связь с военной организацией большевиков у полка окрепла, команда пулеметчиков и 8-я рота определенно считали себя большевистскими; полк жил исключительно по указаниям Смольного.

Полковой комитет, во главе которого стоял поручик Ставровский, а одним из членов был знаменитый Кирпичников, совершенно потерял свое влияние; решено было избрать новый комитет, более подходивший к новому настроению полка.

Председателем комитета был избран автор настоящих строк, товарищем председателя тов. Горбатенко. От обоих, как руководителей всей полковой жизни, полк определенно потребовал полного подчинения Совету Рабочих и Солдатских Депутатов и самого тесного контакта с военной организацией, а позже с Военно-революционным комитетом.

Из событий, непосредственно предшествовавших 25 октября, необходимо отметить особую делегацию от имени Военно-революционного комитета в штаб Петроградского военного округа.

Военно-революционный комитет настаивал на контроле распоряжений штаба и для передачи этого постановления полковнику Полковникову избрал особую делегацию.

В числе делегатов, как председатель полкового комитета Волынского полка, был и пишущий эти строки.

Делегации пришлось пройти бесчисленное количество адъютантов и докладчиков, потерять в ожидании добрый час времени, чтобы получить, как и предполагалось, категорический отказ.

Но делегация имела значение также и в том отношении, что она была своего рода разведкой в оперативный штаб противника, разведкой почти накануне боя, и ничего, кроме бодрости, делегатам и их пославшим эта разведка дать не могла.

Делегация только что покинула Смольный. Там не было никакого порядка. Стояла невообразимая сутолока. Но чувствовалось, что над всем этим сумбуром, суетой и непрерывным потоком приходящих и уходящих матросов и солдат реет живительный дух революции.

Все были полны энтузиазма, горели жаждой борьбы, все ждали только призыва, так как отовсюду поступали донесения, что воинские части и рабочие всецело на платформе Военно-революционного комитета и готовы к борьбе. Задор, молодость и вера в победу были атмосферой Смольного.

Другая картина была в штабе округа. Здесь тоже сутолока, несмотря на вечер. Длиннейший стол приемной. Тут ждут приехавшие в штаб начальники частей; полковники, два-три генерала. Торопливо записывают что-то адъютанты и суетливо исчезают в кабинете, где работает «сам» начальник штаба. А на лицах у всех одно: скорей бы кончилась вся эта процедура! Домой скорей бы… Поздно уж… Все устали, и спать хочется. В холодных и пустынных залах штаба на всем лежала печать обреченности. Ее чествовали и те, кто по инерции еще бегал с докладами, и те, кто приехал «представиться» начальнику штаба.

Живо почувствовали ее, конечно, и делегаты Смольного.

Это была последняя мирная встреча делегации с людьми в погонах.

Через день было объявлено, что штаб Петроградского военного округа признается прямым орудием контрреволюции и войска отныне должны подчиняться только Военно-революционному комитету и его комиссарам при отдельных воинских частях.

2. Взятие Зимнего дворца

День 25 октября прошел в полку в самом нервном настроении. Вести, со всех сторон долетавшие в полк, были отрывочны и противоречивы.

Люди, посланные для связи в Смольный, вернулись только около 4 часов. И только тогда подтвердилось, что Керенский бежал, Временное правительство объявлено низложенным и что вся власть перешла к Военно-революционному комитету.

Всюду образовались кучки и группы солдат. Среди обсуждавших положение чаще всего слышалось: «Наконец-то; давно пора!».

Это солдаты посылали свое надгробное слово Временному правительству.

Но вместе с тем и тень тревоги и забот легла на полк.

Не верилось, что обойдется без борьбы. Шли слухи о подходе фронтовых частей. Штаб округа был еще в руках офицерства. Правительство еще заседало в Зимнем дворце. Некоторые утверждали, что Керенский уехал к войскам фронта, чтобы вернуться с ними и тогда дать бой большевикам…

Как всюду, были сомневающиеся, те, кто не верил; а рядом с ними, тут же на нарах, находились фанатики революции, энтузиасты, горевшие каким-то пожирающим огнем. Им казалось, что даже эти события, летевшие с ужасающей быстротой, идут слишком медленно. От них слышалось только одно: «Скорей бы, скорей!».

Все чувствовали, что перевернулась еще одна страница истории, и все хотели заглянуть в следующую — одни робко, недоверчиво и с опаской, другие, полные огня и веры, как дети революции.

Около шести часов вечера пришло распоряжение укрепить территорию полка. Опасались нападения или провокации со стороны Временного правительства. Против Фонтанной улицы, и по Волынскому переулку были установлены пулеметы.

Солдатам 8-й и 4-й рот были розданы боевые патроны. В полном сборе была команда пулеметчиков.

В полку никто не ложился спать. Все чувствовали, что должно произойти что-то значительное, такое, что историческими сделает и эту ночь, и тех людей, которые там наверху, в Смольном, решили вступить в смертельную схватку с Временным правительством; и полк нетерпеливо, с трепетом ждал только одного: в этой схватке не кликнет ли клич Смольный, не позовет ли Военно-революционный комитет к себе на помощь. Ждал, чтобы тысячью голосов ответить: «Слышим, готовы! Идем к вам… Почему вы не звали нас раньше?!».

Около 8 часов пришло распоряжение: выступить к Зимнему дворцу в количестве 300 человек, сбор в казармах Павловского полка.

Через несколько минут отряд построился, а через полчаса мы подходили уже к Марсову полю.

В пути солдаты интересовались только одним: действительно ли их вызвал Смольный, действительно ли идем добивать Временное правительство.

Боялись провокации, ошибки, недоразумения.

Обстановка поддерживала тревогу. Ночь выпала темная. Порывами дул холодный, северный ветер. Где-то слышалась перестрелка.

Марсово поле было сплошь заставлено штабелями дров. Невольно вспоминались февральские дни, когда в войска стреляли из-за каждого угла.

Почему Марсово поле не могло сыграть роль Ловушки, где под прикрытием дров и ночи можно было учинить расправу над теми, кто шел по зову своего Ревкома?

В казармах Павловского полка нас встретил капитан Дзевалтовский. Часть волынцев была назначена для связи со все подходившими частями и рабочими отрядами, а часть для охраны юнкеров, а позже и женского батальона, когда тех обезоружили и захватили на Дворцовой площади.

Глубокой ночью был взят Зимний дворец. Кликами радости и долго несмолкавшим «ура» встретили волынцы свой отряд, когда около 6 часов утра он принес им в казармы весть о взятии дворца и о ликвидации Временного правительства.

Но иллюзий ни у кого не было даже в эту минуту. Все знали, что еще много борьбы и трудностей предстоит, чтобы окончательно считать погребенным Временное правительство и твердо установившейся власть Октября. Действительно, на другой же день после переворота, 26 октября, стало известно, что готовится забастовка на двух пунктах, одинаково важных для нормального хода жизни города: на водопроводе и на электрической станции.

Обычно в таких случаях на место забастовки Ревком посылал кого-нибудь из представителей гарнизона и партийного товарища из рабочих.

Уладить дело с рабочими водопровода Военно-революционным комитетом было поручено автору этих строк и еще одному рабочему.

Как и следовало ожидать, достаточно было точной информации обо всем происшедшем и указания, что войска гарнизона сознательно готовы на всяческие жертвы и на самую жестокую борьбу за власть, осуществляемую Военно-революционным комитетом, чтобы «забастовщики» сейчас же отказались от своего плана и просили нас и от их имени приветствовать власть Советов.

Ставка «Всероссийского комитета спасения родины и революции» на забастовку была бита, по крайней мере, среди рабочих.

Зато появились зловещие тучи на горизонте со стороны Царского Села — Пулково.

Туда теперь стремительно бросились все, кому не на словах был дорог переворот 25 Октября…

3. Пулково — Царское

Приказ о выступлении Волынского полка против Керенского был получен в полковом комитете от тов. Н. В. Крыленко, когда тот в час дня 30 октября лично приехал в полк.

Около пяти часов вечера полк выступил в количестве до 1000 человек, и к 10 часам вечера мы были в Пулкове.

В отдельных воспоминаниях, посвященных этому моменту, верно и кстати указывается, что если этот эпизод и является мелким, звеном в истории Октябрьских дней, зато он поражает другим: высотой порыва, пламенностью энтузиазма и той твердой решимостью и волей к победе, на которые способны только революционные массы народа.

Если отражение сил Керенского представлять себе как более или менее организованное выступление против него войск петроградского гарнизона, то получится картина, имеющая весьма мало общего с тем, что было на самом деле.

Не солдат только выслал Питер для защиты от врага, а в полном смысле слова армию Революции.

Солдатами этой армии были все, кто готов был умереть за дело Октября, все, для кого в этот момент не было ничего более святого, как Революция, и более ненавистного, чем враги ее!

Город слал новые и новые ряды бойцов.

Тяжело ступая по мокрой дороге, скользя в канавы и громыхая походными кухнями, один за другим шли полки солдат.

Их перегоняли грузовики; на каждом 40–50, может быть больше, человек рабочих. Их слали заводы. У них винтовки и ничего больше. Где они остановятся, что будут есть, кто будет подбирать у них раненых и возьмет убитых — они долго не думали над этим. Схватили винтовки и бросились — победить или умереть!

Новые грузовики. Опять рабочие. Красная гвардия. Кого тут нет? Фабричная молодежь, подростки восемнадцати-двадцати лет, какие-то три гимназиста с ними и, обеими руками держась за винтовку и покряхтывая на выбоинах тракта, старик рабочий лет шестидесяти пяти. Седой и суровый, он кажется каким-то пророком среди этого грузовика молодежи.

Кругом на поле тысячи людей. В грязи и сырости они роют окопы. Разматывают и укрепляют колючую проволоку. Проволока всюду в гигантских клубках. Завтра она затянет собой все подступы к столице.

Кто руководит этой работой? Где инженеры? Саперы? Специалисты? Кто дает им указания?

Никто! Это Армия Революции…

Ближе к Пулкову по обе стороны тракта какие-то одинокие фигуры. Прямо в поле. Насколько хватает глаз, можно видеть отдельные черные точки.

Количество их постепенно увеличивается. Это значит, что подошел новый грузовик и ушел обратно, оставив в поле 50–60 матросов.

Выкопав или отыскав какое-нибудь углубление в поларшина, на расстоянии 30–40 шагов один от другого, они стоят здесь в поле под октябрьским дождем, зорко всматриваются в сторону врага и карабинами сдерживают тех, кто грозит им пулеметами из блиндированного поезда.

Армия Революции имеет достойных часовых!

Это их назвали когда-то: «краса и гордость революции».

На равнинах Пулково — Царское они скромно подтвердили, что это так.

Путиловская молодежь. Красная гвардия.

Неизвестно, откуда появлялись они там, где было хоть какое-нибудь прикрытие. Теплушка, грузовик, вагон — им все равно.

Из-за него, между колес, из-за рельс и насыпи они посылали врагу свои залпы и неизвестно куда исчезали, когда «становилось жарко».

Это — партизаны Армии Октября.

Женщины, девушки, работницы. Они здесь же с сумками через плечо, с наспех сделанной повязкой Красного Креста; прямо с заводов и фабрик они явились сюда, чтобы не остались без помощи те, кто вышел защищать Октябрь…

Это воодушевление рабочих видел враг и решил принять свои меры.

По городу были пущены слухи, один чудовищнее другого.

Тем, кто стоял в Пулкове, нашептывали, что город уже занят казаками.

Малодушные дрогнули. Менее устойчивые пошли обратно.

Это было почти исключительно в полках и совсем не коснулось моряков и рабочих.

В 11 часов 30 минут вечера в Волынском полку было созвано собрание полкового и ротных комитетов «для выяснения создавшегося положения».

И командир, и офицеры полка усиленно внушали солдатам, что между отдельными частями войск нет связи, что неизвестно, где наш штаб, что мы не знаем даже, кто стоит впереди и кто позади нас, что рисковать при таких условиях людьми полка было бы безумием, и вывод делали, что надо вернуться в Петроград, чтобы оттуда сказать и Смольному и Керенскому: «Ни шагу вперед, ни капли крови. Договаривайтесь о власти открыто, при свете гласности и под контролем всего гарнизона. До тех пор ни шагу вперед, ни капли крови».

Ни призывы комиссара полка, ни речи несогласных с отступлением помочь не могли, и часть полка из Пулкова пошла обратно.

Ушли, конечно, командир и, кажется, все, без исключения, офицеры.

Ушли тотчас же, ночью, чтобы, по выражению представителя 11-й роты, «не освистывали их дорогой, как отступать будут».

Часть солдат, немного больше половины, не поддалась ни на какие уговоры и решила остаться, хотя бы им угрожала гибель. «Лучше умереть, — заявили они, — чем договариваться с Керенским».

Эта группа решила послать за ушедшими представителей полкового комитета и партийных товарищей и попытаться вернуть ушедших с дороги или даже из казарм, если они дойдут уже до Петрограда.

Петроград остался верен себе. Едва «отступившие» вошли в казармы, как пришедших закидали вопросами:

— В чем дело? Что случилось? Нет связи? А как же рабочие, а моряки, — ведь стоят же те под снарядами Керенского?!

— Нет организации!

— Вы просто трусы и изменники революции, — отвечали им. — А если нет — немедленно на фронт! На этот раз всем полком. Все, как один, — во искупление колебания и сомнений…

В 9 часов утра 31 октября в полку состоялся митинг, а вечером того же 31 октября Волынский полк стоял на позициях против Керенского уже в составе почти всех своих рот и команд, превышая численностью все другие воинские части, вышедшие против Царского Села.

Позднее удалось установить, что в отступлении сыграли роль не малодушие солдат и не минутное только колебание командного состава, а чья-то искусная мысль, подсказанная через офицеров полка, что надо идти в Петроград, созвать там общегарнизонное собрание и, захватив фактически всю власть в свои руки (вокзалы, телефонную станцию, почту, телеграф и т. д.), объявить не более не менее как диктатуру гарнизона.

Об этом сконфуженно рассказывали позже сами солдаты и каялись, что дали увлечь себя гипнозом слов, так как фактически диктатура гарнизона в тот момент уже осуществлялась через Военно-революционный комитет, в руках которого, как представителя гарнизона, и без того была вся полнота власти.

И другую оценку, полную и содержания и смысла, приобретал факт, сперва показавшийся таким ненужным, неуместным.

Когда 29 октября солдаты полка в темноте и в грязи, под дождем и ветром, шагали по тракту к Пулкову, их нагнал автомобиль с членами Военно-революционного комитета.

Слепя глаза фонарями и завывая своим гудком, автомобиль въехал в гущу полка, и послышались слова, показавшиеся такими неуместными: «Больше всего, товарищи солдаты, следите за своими офицерами! Не доверяйте вашему командному составу… В большинстве случаев он душой с, Керенским. Во все глаза смотрите за вашими офицерами. При малейшей попытке к переходу на сторону врага или к сдаче — на месте прикалывайте изменников Революции…»

На этот раз Волынский полк оставался на фронте (в деревне М. Кабази) до 3 или 4 ноября, когда получил приказ вернуться в Петроград.

4. «Осада» Государственного банка

Это был, пожалуй, последний яркий эпизод в жизни Волынского полка, а если не считать разгона Учредительного собрания, и в жизни всего петроградского гарнизона в Октябрьские дни.

Рано утром 7 ноября во все части была разослана телефонограмма явиться на гарнизонное собрание в Смольном.

На этом собрании в сжатых, но сильных словах было обрисовано положение: сопротивление Советской власти со стороны буржуазии приобретает совершенно организованный характер; начинают саботаж все новые и новые группы служащих, чиновников, «общественных» деятелей и т. д. А между тем фронт — под угрозой голода. Для охраны хлебных грузов, идущих в армию, нужно разослать тысячи солдат, моряков и красногвардейцев.

И для этого, и для других неотложных работ, Совету Народных Комиссаров нужны средства. Чиновничество Государственного банка не дает денег. Их нужно взять. Части гарнизона должны через 2–3 часа с музыкою войти в Государственный банк и продемонстрировать, что сила войск на стороне Советов.

Собрание закончилось в 11 часов 40 минут утра.

В час дня войсковые части стали подходить к банку…

Между тем «Комитет спасения родины и революции» решил использовать этот момент, чтобы дать генеральный бой большевикам.

В Государственный банк прибыли делегации: Всероссийского Совета Крестьянских Депутатов, Союза Союзов, Союза служащих и рабочих банка, члены Петроградской Городской думы, представители отдельных партий, и т. д. и т. д.

Опираясь на то, главным образом, что Государственный банк не казначейство и что он хранит всенародное достояние, распоряжаться коим может только власть, избранная всем народом, все они решительно протестовали против «дневного грабежа», «взлома народного сундука» и т. д.

Тов. В. Р. Менжинский вручил мандат на получение 10 миллионов рублей и от имени Совнаркома объявил, что государственными преступниками будут считаться те, кто будет препятствовать исполнить распоряжение власти.

На размышления было дано 10 минут.[12]

Цель была достигнута: сопротивление сломано.

Прибытие и наличность войск говорили яснее аргументов, что там, где есть приказ Советской власти, — там вся сила войск, и что у этих войск нет иного источника распоряжений, как только. Смольный, только Военно-революционный комитет.

Представителям банка оставалось только капитулировать, но…

Оно нашлось, это спасительное «но», и дало возможность еще на миг возликовать «Комитету спасения родины и революции».

Оказывается, мандат на имя Менжинского в суматохе забыли дать на подпись Ленину. Не было и других подписей.[13]

Этим воспользовались заправилы банка. Послышались фразы: «…и вот с такими-то бумажками Совнарком требует выдачи 10 миллионов народных денег». Подчеркивалось, конечно, «народных».

Было очевидно, что начинается розыгрыш промаха.

Между тем для войск все оставалось по-прежнему ясным.

Их прислал Смольный, и уходить без денег они даже не думали.

Нужен был выход из положения.

Нужно было решение тех, кто послал.

Мы поехали в Смольный.

5. У Ленина

Было уже около пяти часов вечера, когда главнокомандующий войсками, подполковник Муравьев, и пишущий эти строки вошли в Смольный за инструкциями.

Обычные занятия были уже кончены. В бесконечных коридорах Смольного — гулкая тишина.

После шума и дебатов банка она казалась таким резким контрастом.

В комнате рядом с той, где работал Ленин, было еще несколько человек. Сам Ленин, когда мы вошли к нему с докладом, работал, — писал за маленьким рабочим столом.

Не отрываясь от письма, он обратился ко мне:

— Ну что у вас там?

Во время доклада Ленин продолжал писать и иногда казалось, что он не слушает.

Но едва я дошел до того, что мандат не имел подписи, как Ленин быстро прервал меня:

— Значит, денег получить нельзя! А кто писал мандат? — обратился он к тем, кто был в соседней комнате.

Была названа, если не ошибаюсь, фамилия одного из видных работников партии.

— Ведь этакая досада, — продолжал Ленин, снова возвращаясь к тому, что он писал.

А затем, быстро встав, резюмировал:

— Вопрос о 10 миллионах придется временно считать открытым. Все основания, как правовые, так и иного характера, при последующих требованиях будут неизменно указываться.

Вот так! Поезжайте и ликвидируйте вопрос…

С самым тяжелым чувством мы покинули на этот раз Смольный.

Чувствовалось, что дело, которое должно было удасться, не удалось из-за мелочей, из-за несоблюдения формы.

Но через несколько дней всем стало ясно, что демонстрация войск и вся эта «осада банка» не прошли бесследно.

Борьба из области фронта и войск переходила в делопроизводство.

Враг искал убежища в формальных упущениях канцеляриста. Значит, враг был сломлен.

Значит, власть Октября прочно входила в жизнь…

6. Разгон «учредилки»

Последним событием, в котором известную роль пришлось сыграть петроградскому гарнизону в целом, был разгон Учредительного собрания.

Но было бы несправедливостью не отметить, что этот, казалось бы, чрезвычайно важный момент особого оживления и былых тревог среди солдат не вызвал.

И когда 15 января 1918 года назначенная для несения патрульной службы 1-я рота Волынского полка заколебалась выходить, зная, что в этот день она может быть обращена против Учредительного собрания, то достаточно было комиссару полка только разъяснить, что Советы — это есть такая форма государственного бытия, которая идет дальше и глубже Учредительного собрания, что раз осуществлены Советы, было бы шагом назад возвращение к Учредительному собранию, — и рота бодро и уверенно вышла к своим постам, заявляя: если Учредительное собрание может оказаться против Советов — оно не нужно! Да здравствуют Советы! Вся власть Советам!.

7. Как жил гарнизон в Октябрьские дни

Для полноты описываемых событий остается прибавить, как жил гарнизон в дни Октября в своей будничной жизни.

В первую очередь, конечно, идет вопрос о пресловутой «распущенности», о том, что все матросы и солдаты стали спекулянтами и торговцами и что нельзя было двигаться по улицам Петрограда, столько лежало на них шелухи от семечек, которые «геройски» лущил весь петроградский гарнизон.

Значительная часть этих упреков относится к сравнительно более позднему времени. Отдельные случаи распущенности солдат, конечно, были.

Дисциплина палки, окриков, гауптвахты и карцера пала. А самодисциплины привито еще не было. Но, наряду с этим, нельзя не подчеркнуть, что чем дело было ближе к Октябрю, тем чаще нужно было наблюдать в частях примеры новой, небывалой раньше, немыслимой при прежнем строе революционной дисциплины.

Говорить о том, с какой точностью выполнялись распоряжения Военно-революционного комитета, военной организация РСДРП(б) и комиссаров, не нужно потому, что это известно всем.

Но даже распоряжения полкового комитета, ссылавшиеся на то, что этого требует Революция, как общее правило, были святы для воинских частей.

Отчетливо помню тот случай, когда в ноябре 1917 года в Волынском полку солдат Архипов беспрекословно отбыл недельный внеочередной наряд за то только, что самовольно взял из хлебопекарни три или четыре фунта хлеба.

Или другой случай: во время разгрома винных складов солдаты отняли у кого-то вблизи казарм две четверти водки. Они доставили ее в полковой комитет, где она и стояла на окне несколько дней, прежде чем комитет постановил уничтожить ее.

Конечно, это не относится к моментам, когда под влиянием тех или иных событий закипали страсти. Тогда бурлил солдатский океан, и не было для него авторитетов…

Главным образом нельзя ни на минуту думать, что вся солдатская масса в дни Октября переродилась и стала сплошь революционной. В ней, как и всюду, оставались шкурники, контрреволюционеры, люди не чуждые легкой наживы, но не они давали тон в эти дни. Их голосов не было слышно. Распоясаться они не смели.

Лучшим подтверждением этого может быть эпизод из того времени, когда по городу пошла и угрожала революции волна пьяных погромов.

Разгонять погромщиков приходилось и днем и ночью, и в виду особенности обстановки действовать приходилось со всей возможной решительностью.

И вот одна из рот полка, посланная, чтобы разогнать погромщиков, не устояла от соблазна. Солдаты побросали винтовки и присоединились к тем, кто разбивал бочонки и тут же напивался до бесчувствия.

Пришлось послать 8-ю роту, как наиболее стойкую.

Опьяневшие солдаты не хотели и слышать о прекращении попойки. Результат был для них весьма неожиданный. Погреб был очищен через каких-нибудь полчаса, а из поклонников вина около восьмидесяти человек потащились прямо в околоток отлеживаться и… вынимать занозы.

Около дюжины прикладов было разбито в щепки о спины и о «поясницы» загулявших.

А через несколько дней обе роты мирно объяснялись:

— Нельзя же так. До сих пор присесть не можем! Занозы — во какие…

— Убить вас мало было. «Защитники Революции!» Знать, соскучились по «романовской» палке. Ну, мы вам и напомнили…

После января 1918 года жизнь в войсковых частях петроградского гарнизона стала идти все более ровным и все более медленным темпом.

Пишущему эти строки пришлось с ноября 1917 года быть председателем дивизионного комитета 3-й Петроградской гвардейской дивизии, т. е. наблюдать жизнь четырех полков: Волынского, Литовского, Петроградского и Кексгольмского. И всюду было одно и то же. В связи с приближением общей демобилизации замечалась усиленная тяга солдат на родину. Усилились отпуска. Канцелярии едва успевали заготовлять документы.

Заботой полковых комиссаров и организаций было сохранить имущество частей, особенно то, которое могло представлять интерес для музеев, и, по возможности, до конца поддержать то горение революционной мысли, которым так богат был петроградский гарнизон в дни октябрьских событий…

После демобилизации старый петроградский гарнизон сошел со сцены. Он должен был уступить свое место новым формам обороны новой, пролетарской России.

В. Антонов-Овсеенко, член Военно-революционного комитета

Октябрьская буря

Тов. Ленин из своего подполья сносился с нами в Финляндии главным образом через Смилгу, председателя Финляндского областного комитета, и советовал использовать наше положение и подготовить вооруженное выступление для поддержки петроградских рабочих. Ему представлялась также возможность отправить в случае необходимости часть войска с Северного фронта в Петроград. В этом же смысле он высказывался в нашей беседе в присутствии тт. Подвойского и Невского в своей квартире на Выборгской стороне, где он в то время скрывался. На этом собеседовании тов. Ленин свою мысль отстаивал особенно энергично в противовес тем скептическим соображениям, которые выдвигал тов. Подвойский. В тот же день в моей беседе с Зиновьевым я выслушал от него особенно запомнившуюся мне фразу: «Я буду с вами за вооруженное восстание, если вы мне смогли бы доказать, что мы продержимся у власти хотя бы две недели».

После собеседования с тов. Лениным я вошел в сношение с Дыбенко, как с человеком, имевшим большое влияние в ЦК Балтийского флота,[14] и тут выяснилось, что, вопреки ожиданиям Ленина, ЦК Балтийского флота мог бы направить на поддержку петроградского восстания лишь несколько миноносцев. Затем я съездил на Северный фронт, был в Валках, где виделся с представителями латышского ЦК и присутствовал на партийной латышской конференции; здесь выяснил, что рассчитывать на активное содействие Северного фронта не приходится, так как большевистски настроенные части почти уравновешивались частями нейтральными или враждебными. С другой стороны, эти части находились в передовой, линии, и их отозвать было крайне трудно. Уже Северный областной съезд, созванный по инициативе Финляндского областного комитета, показал, что петроградскому восстанию не может угрожать какая-либо опасность со стороны гарнизонов прилежащих к Петрограду районов. Несколько неблагоприятно для нас было положение только в Луге и отчасти в Новгороде. Но и там в Советах совершался перелом в нашу сторону.

Первая мысль о создании Военно-революционного комитета была преподнесена большевиками, но лишь в виде создания комиссии при штабе округа, которая должна была состоять из представителей ЦИК, Центрофлота и Петроградского Совета. Но в тот же день на пленарном заседании Петроградского Совета прошла резолюция большевиков о создании революционного штаба в противовес штабу округа и резолюции протеста о выводе войск из Петрограда. 16 октября положение о Военно-революционном комитете санкционируется Петроградским Советом, и здесь меньшевики выступают против Военно-революционного комитета, называя его большевистским штабом для захвата власти. Вообще необходимо отметить, что с самого возникновения Военно-революционного комитета меньшевистский президиум ЦИКа пытался бороться с его растущим влиянием. По инициативе президиума 19 октября было созвано главнокомандующим Полковниковым совещание гарнизона в штабе округа. Это совещание, по предложению представителя Военно-революционного комитета, было признано неправомочным.

21 октября в противовес этому совещанию Военно-революционный комитет созвал свое собственное совещание, на котором были выбраны 7 представителей в штаб округа.

22 октября был день Петроградского Совета. Во всех частях были устроены и прошли блестящие митинги. В этот день переломилось настроение в нашу пользу в кавалерийском полку, около Смольного, и в броневом дивизионе.

23 октября Военно-революционным комитетом было объявлено официально о назначении комиссаров в частях и предлагалось исполнять лишь те приказы, под которыми будет подпись комиссара. Благодаря наличию комиссаров при артиллерийских складах удалось приостановить вооружение контрреволюционных элементов. Так была остановлена отправка 10 000 винтовок в Новочеркасск.

23 октября Военно-революционным комитетом было получено ультимативное требование от штаба округа отменить распоряжение Военно-революционного комитета «не исполнять приказаний штаба». Представители меньшевиков, Гоц и Богданов, явились на заседание Военно-революционного комитета с требованием отказа от-его политики захвата власти. Под влиянием некоторых примиряющих элементов, особенно левых эсеров и Рязанова, принята была резолюция, опубликованная 24 октября, что Военно-революционный комитет не является органом захвата власти, а создан исключительно для защиты интересов петроградского гарнизона и демократии от контрреволюции и погромных посягательств. В эти дни назрел конфликт и по отношению к Петропавловской крепости. Обладание арсеналом крепости было для нас крайне важным, имея в виду вооружение петроградских рабочих. Сама же Петропавловская крепость являлась ключом Петрограда.

В ночь на 23-е состоялось экстренное заседание Военно-революционного комитета, где я предложил немедленно ввести в крепость несколько рот из преданного нам Павловского полка и таким образом попытаться овладеть крепостью. Но большинством Военно-революционного комитета было решено на следующий день провести митинги в крепости и стараться склонить гарнизон на нашу сторону. Митинги были проведены. И всеми частями петроградского гарнизона была принята резолюция о поддержке Военно-революционного комитета. Крепость была взята без боя. Сейчас же началась усиленная раздача оружия петроградским рабочим. Временное правительство всполошилось и попыталось перейти в наступление. В ночь на 24 октября отрядами юнкеров были захвачены типографии газет «Солдат» и «Рабочий Путь». Типографии были опечатаны. На следующий день властями было объявлено о закрытии вышеназванных газет с привлечением к суду авторов статей, призывающих к вооруженному восстанию. Там же говорилось о привлечении к суду членов Военно-революционного комитета и аресте большевиков, выпущенных под залог по делу 3–5 июля. Приказ главнокомандующего Петроградским округом Полковникова, вышедший одновременно, объявил всех комиссаров Военно-революционного комитета устраненными и о предании их суду. Секретным приказом, ставшим известным Военно-революционному комитету, штаб вызывал в Петроград ударный батальон из Царского Села, школу прапорщиков из Петергофа и артиллерий из Павловска. Всем юнкерским училищам было предписано находиться в боевой готовности. Мосты были разведены, кроме Дворцового, охранявшегося юнкерами. Для меньшевистского ЦИК приготовлены помещения в штабе округа. Выключаются телефоны из Смольного.

Утром 24 октября по распоряжению Военно-революционного комитета выход закрытых газет был возобновлен. Запретные печати, наложенные Временным правительством, были сорваны. У типографии поставлены караулы из солдат Литовского полка и 6-го запасного саперного батальона. Тогда же Военно-революционным комитетом был отдан ряд распоряжений: полковым комитетам предписано привести полки в боевую готовность и ожидать дальнейших указаний; приняты меры к недопущению юнкеров из окрестностей в Петроград и т. д.

Затем выпущено обращение к населению с призывом к спокойствию, с заверением, что Военно-революционный комитет даст отпор всем контрреволюционным заговорщикам.

Военно-революционный комитет для разработки плана борьбы с Временным правительством выделил особую комиссию из трех лиц: Подвойского, Лашевича[15] и меня, которой отдал ряд распоряжений по занятию вокзалов, наводке мостов, занятию электрической станции, телеграфа, телефона, Петроградского телеграфного агентства и Государственного банка.

Одновременно было принято решение о разгоне Совета Республики. Это было осуществлено к двум часам дня 25 октября. Принят был предложенный мною план захвата Временного правительства в Зимнем дворце. Распоряжение правительства о выходе из Невы судна «Аврора» было нами отменено. Выяснилось, что на стороне правительства имеются несколько рот юнкеров, женский ударный батальон, четыре орудия Михайловского артиллерийского училища и несколько броневиков. Все это сгруппировалось у Зимнего дворца. Казаки 1-го, 4-го и 14-го Донских полков, за исключением небольшой части 1-го полка, отказались исполнять приказ Керенского о выступлении в защиту Временного правительства под тем предлогом, что против пехоты не пойдут. Некоторые колебания были обнаружены только в Семеновском полку. Все остальные части выступили на намеченные для них участки, образуя полукольцо у Зимнего дворца. Их выступление предполагалось 25 октября, к 12 часам дня. К двум часам дня должны были подойти на судне «Амур» и на миноносцах кронштадтцы, в числе около 1000 человек, и произвести высадку недалеко от Николаевского моста, чтобы начать атаку Зимнего, соединившись с Финляндским полком и флотским экипажем. К 11 часам утра я прибыл в Петропавловскую крепость, где условился с комендантом Благонравовым о принятии подготовительных мер к обстрелу Зимнего из крепостных орудий. Тут же мною был набросан текст ультиматума от имени Военно-революционного комитета Временному правительству о сдаче. На размышление было дано 20 минут, после чего должен был открыться огонь с «Авроры» и из Петропавловской крепости.

Для установления взаимодействия между судами и крепостью я поехал на «Аврору», где сговорился относительно сигнализации, по которой открывать огонь. Предположено было, что «Аврора» будет стрелять холостыми из шестидюймовых орудий. Боевой огонь откроют миноносцы, вошедшие в Неву в числе двух.

Кронштадтцы запоздали, прибыв только в 7 часов вечера. Пришло известие, что штаб Петроградского округа сдается. Я поехал на автомобиле в штаб округа. Пробиваться в штаб пришлось под перекрестными выстрелами из Зимнего дворца и с площади. В штабе имелось несколько солдат, повсюду валялись разбитые ящики из-под патронов и пулеметных лент. Несколько штабных офицеров, в конец перепуганных, робко жались по углам. Я велел собрать их в одну комнату, поставил караул и вышел к Зимнему дворцу, у которого шла перестрелка. К 9 часам вечера открылась, наконец, артиллерийская стрельба с крепости, с «Авроры»; и из-под арки у Главного штаба юнкерский броневик временами поливал Миллионную улицу, по которой шла атака Зимнего дворца Преображенским полком и Красной гвардией. Вообще вся атака дворца носила к этому времени совершенно беспорядочный характер, но число защитников Временного правительства быстро редело. Ушла казачья сотня, за ней орудия Михайловского училища. Когда же открылся артиллерийский обстрел дворца, начали сдаваться и юнкера, бывшие во дворце. Сдался женский ударный батальон. Сдавшиеся складывали оружие на тротуар и отправлялись по Миллионной в казармы полков. Для переговоров с юнкерами о сдаче к ним ходил тов. Чудновский, бывший комиссар гвардейских полков. Он было договорился с юнкерами о пропуске их с оружием из Зимнего, но этот договор был мною отменен, и юнкера должны были сложить оружие. Два или три раза небольшими группами атакующие протирались в покои Зимнего дворца, но вынуждены были отступать, причем некоторые из них были захвачены юнкерами в плен. Наконец, когда удалось выяснить, что юнкеров остается уже немного, мы с Чудновским повели атакующих внутрь дворца. Юнкера при нашем входе сопротивления уже не оказали, и мы свободно проникли в глубь дворца в поисках Временного правительства. В одной из комнат нам встретился Пальчинский.

— Вы не знаете, — заявил он нам, — что состоялось соглашение партий и что представители Городской думы с Прокоповичем во главе с красными фонарями идут к Зимнему дворцу для прекращения его осады?

— Где Временное правительство? — спросили мы Пальчинского в ответ. Он указал куда-то в сторону. В это время раздались крики:

— Здесь, здесь…

Но это кто-то из толпы навел нас на ложный след. Мы повернули скоро назад и через комнату, где нас встречал Пальчинский, вступили в обширный покой, среди которого несколько юнкеров стояли с ружьями наготове. Оставив толпу у дверей, мы с Чудновским прошли, подняв руки, к юнкерам и предложили им сдаться. Они после некоторого колебания передали нам винтовки. У двери направо — опять юнкера в боевой форме и тут же вертлявый Пальчинский. Он выскакивает нам навстречу. О чем-то старается нас предупредить, но Чудновский хватает его за рукав, отталкивает к толпе атакующих, крича:

— Я арестовал генерал-губернатора Петрограда!

Юнкера колеблются, но, наконец, после наших убеждений в тщетности сопротивления кладут оружие.

В следующей комнате мы находим целую группу людей, изображавших Временное правительство. Они сидят за столом и сливаются в одно серо-бледное трепетное пятно.

— Именем Военно-революционного комитета объявляю вас арестованными! — заявляю я им.

Бывшие министры сдают имевшиеся при них бумаги и оружие. С трудом устанавливаю около них стражу. Мне помогают матросы. Они вышвыривают из комнаты некоторых подозрительных субъектов. Чудновский составляет список арестованных, который подписываем мы с ним. Всего министров — 16 человек. Все налицо, кроме Керенского. Он, по сообщению кого-то из членов бывшего Временного правительства, уехал еще в 11 часов утра из Петрограда. Это сообщение вызывает в толпе яростные крики по адресу Керенского. Раздаются крики:

— Немедленно расстрелять всех членов Временного правительства!..

Только присутствие наше и выдержанных партийных матросов спасает бывших министров от расправы.

Остается доставить «правительство» в Петропавловскую крепость. Автомобиля не оказывается. Приходится вести министров пешком. Оставляя Чудновского комиссаром дворца, я организую вывод пленных.

Уже два часа ночи. Министров окружает отобранная мною команда, человек в 50 матросов и красногвардейцев. Выходим из дворца в тьму площади.

Вдруг из противоположного ее конца раздаются выстрелы. Конвой сразу расстраивается. Проходит несколько минут, пока удается восстановить порядок, но уже пяти министров недосчитываю.

— Чего смотреть? Приколоть их всех, а то все сбегут! — слышны крики со всех сторон.

Толпа напирает, но конвой держится крепко и энергично проталкивает, прохожих на набережную, где народу сравнительно мало. Быстрым шагом проходим путь до Троицкого моста, вступаем на мост. В это время видим автомобиль, несущийся прямо на нас.

— Стой, стой…

Автомобиль останавливается, и кто-то из него открывает стрельбу. Министры и стража бросаются наземь. Поднимается ответная стрельба. С противоположного конца моста также раздаются выстрелы: очевидно, рабочая гвардия тоже вступает в бой. Я бросаюсь к автомобилю, крича:

— Свои, свои…

Матросы артистически ругаются, и, наконец, дело выясняется: действительно, все свои. Бедному шоферу чуть не наломали бока. Подходим к Петропавловской крепости. Тут у ворот автомобиль с пятью отбившимися министрами и приведшей их стражей.

Итак, все Временное правительство, кроме Керенского, снова налицо. Министры введены в крепостной гарнизонный клуб. Они отдышались, чувствуют себя в безопасности, лица приобретают индивидуальные оттенки. Все живехоньки, только у Терещенко где-то шишка от контузии. Составляю протокол. Никитин передает мне какие-то бумаги.

— Это получено от Украинской центральной рады. Теперь уже это вам придется распутывать.

— Распутаем, — отвечаю я уверенно.

Министров отправляю по камерам.

Я еду в Смольный с докладом.

Г. Благонравов, комиссар Петропавловской крепости

Октябрьские дни в Петропавловской крепости

Около одиннадцати часов утра поезд наконец подошел к платформе пассажирской станции Петроград-1 (Николаевский вокзал). Публика, суетливо толкаясь, высыпала из вагонов и устремлялась к выходу. В числе других был и я.

Вагонные разговоры и сетования обывателей на большевиков и их тактику, как жужжание назойливого комара, утомили мой слух, и я был искренно рад возможности оставить вагон. Выйдя из вокзала, я торопливо зашагал прямо в Смольный — резиденцию большевистского Петроградского Совета и Военно-революционного комитета. Всего три дня прошло с тех пор, как я выехал из Петрограда в Москву, но эти три дня — громадный срок, когда события развертываются с такой молниеносной быстротой. С понятным желанием сократить путь, я торопливо шагал по Суворовскому. Вот наконец и Смольный. Бросается в глаза особое оживление. Туда и обратно идут по одному и группами рабочие и солдаты. Мелькают знакомые лица. Вхожу в ограду. Здесь, грозно насупившись, стоят седые броневики; шоферы хлопочут возле них; кое-где кучки рабочих и солдат о чем-то оживленно беседуют, и некоторые из них имеют при себе оружие. Поднимаюсь по лестнице в третий этаж. На глаза попадается тов. Садовский. Обыкновенно крайне молчаливый и флегматичный, он сегодня изменил себе: оживлен, энергично жестикулирует, что-то доказывает своему собеседнику. Увидя меня, улыбается и бросает: «Где это вы запропали, идите скорее в Военно-революционный комитет, там вы нужны». Спешу в 79-ю комнату. Тут собрались тт. Мехоношин, Еремеев, Подвойский и др. Последний подходит ко мне и, взяв меня под руку, отводит в сторону. Говорит быстро и отрывисто: видно, что дела у него больше, чем времени (в такие моменты всегда так бывает). Несколько раз нас перебивают, и Подвойский уходит для дачи распоряжений. Кратко и сжато узнаю от него о положении. За время моего отсутствия накопилось еще больше революционной энергии в массах. Сдерживать солдат и рабочих от выступления стало почти невозможно. Нужно было возглавить движение и ввести его в организованные рамки: повести борьбу против правительства Керенского так, чтобы с наименьшими потерями для пролетарских масс одержать победу и передать власть в руки рабоче-крестьянского правительства. ЦК решил действовать в этом направлении.

Военно-революционный комитет уже связался с большинством частей через своих комиссаров. Представители Петроградского Совета и Военно-революционного комитета отсутствовали всего лишь в немногих местах, в том числе и в Петропавловской крепости, — важнейшем опорно-стратегическом пункте (при уличном бое).

Отметив все это, Подвойский предложил мне поехать в крепость в качестве комиссара. Времени терять было некогда, я дал свое согласие; на скорую руку заготовляется мандат.

Получаю на лету дополнительные директивы. В крепости имеется большевистская ячейка под председательством Павлова, солдата местной команды; к нему-то я прежде всего и должен направиться. Держать связь как живую (через посыльных), так и телефонную (что было гораздо труднее вследствие саботажа телефонных барышень) с Военно-революционным комитетом, с большевистским Советом Петроградской стороны и с комитетами соседних воинских частей. Жму руку товарищам и спешу в крепость. Путь лежит по набережной. Нева катит свинцовые волны. Небо в тучах. Резкий ветер пронизывает. Временами накрапывает дождь. Вдали высится мрачная серая громада крепости, утопая остроконечным шпилем в туманной мути петроградского неба. Крепость и Нева странно гармонируют своей суровостью.

Расположенная на небольшом островке, образуемом ответвлением Невы, Петропавловская крепость фронтом обращена к Зимнему дворцу, в котором находилось правительство Керенского. Если принять во внимание, кроме этого приятного соседства, еще следующее: 1) господство над Троицким и Николаевским мостами, связывающими Петроградскую сторону со Смольным, 2) громадный арсенал (со всеми видами оружия), 3) солидность крепостных стен, обеспечивающих в уличном бою от огня (даже трехдюймовых орудий), то станет вполне ясной важность обладать этим пунктом.

Керенский после событий 3–5 июля, в которых крепость играла немаловажную роль и была большевистской, принял меры к обеспечению ее за собой и ввел в нее надежные фронтовые части. Насколько он достиг этим результатов, читатель увидит впоследствии.

Между тем прохожу длинным Троицким мостом. Ветер здесь особенно рвет и, кажется, хочет сбросить вниз, в свинцовую воду Невы. С особым чувством прохожу под мрачными арками Петровских и Ивановских ворот. Вспоминаю политических узников, которые когда-то тоже проходили здесь и запирались в сырые казематы крепости с тем, чтобы больше никогда не выйти обратно. Серьезность и важность порученного дела волнуют. За вторыми воротами обращаюсь к одному из проходящих солдат с просьбой указать мне, где можно найти тов. Павлова. Это, оказывается, сделать гораздо проще, чем я думал. Павлов — недалеко, окруженный кучкой солдат, ведет агитацию, отчаянно жестикулируя. Отзываю его в сторону и сообщаю, кто я и зачем послан. Павлов радостно меня приветствует и несколько раз повторяет: «Вот это хорошо! Славно! А то товарищ Вишневский действует уж больно нерешительно». (Тов. Вишневский был послан Военно-революционным комитетом для временной работы в гарнизоне крепости.) Идем в помещение гарнизонного клуба крепости, который с этого момента становится штаб-квартирой как моей, так и ячейки. Здесь впервые встречаюсь с Вишневским. Узнаю от него о состоянии частей гарнизона крепости и прошу Павлова созвать экстренное расширенное заседание большевистской ячейки и пригласить на него наиболее надежных товарищей из частей. Весьма быстро публика собирается.

В маленькой комнатке очень тесно, душно и накурено. Прошу сделать краткие сообщения о политическом состоянии гарнизона, составе и численности отдельных частей его. Еще от тов. Подвойского давеча в Смольном я слышал, что настроение гарнизона крепости далеко не ровное. Теперь это подтверждается. В крепости расквартированы следующие части: артиллерийская крепостная рота (бывшая вполне лояльной, т. е. не выступавшая 3 и 5 июля на стороне большевиков), самокатный батальон (введенный в Питер после 3 и 5 июля для подавления большевиков, по мнению штаба Керенского, одна из самых надежных частей); местная команда (состоящая из сынков питерских лавочников и буржуа, враждебно настроенная к большевикам), команда складов (большевистская), батальон Кольта (большевистский), против всех ожиданий штаба Керенского, который вызвал его с фронта как одну из надежнейших антибольшевистских частей, и затем мелкие части: служащие Инженерного управления и канцелярии и, наконец, рабочие Монетного двора — всего в общей сложности около 8000 человек. Во всех докладах было подчеркнуто, что наиболее надежным и активным является батальон Кольта во главе с его командиром поручиком Жендзяном — левым эсером, что не помешало ему, однако, действовать в полном согласии с большевиками и выступить с оружием в руках против Временного правительства. Общая численность батальона Кольта достигала 1000 человек, при 80 вполне исправных пулеметах, что было больше чем достаточно. Кроме того, в резерве имелась местная команда; последняя была предназначена комендантом исключительно для производства хозяйственных работ в крепости и арсенале и потому не имела оружия. Нужно было позаботиться о ее вооружении в первую очередь. По словам товарищей, выступления враждебно настроенных к большевикам частей гарнизона ждать было трудно, за исключением, быть может, некоторых рот самокатного батальона.

Картина после заседания ячейки была вполне ясна. На вечер нами было решено созвать расширенное гарнизонное собрание. А пока нужно было установить тесную связь с товарищами кольтистами. Я предложил тов. Павлову созвать митинг в казармах местной команды и принять все меры к тому, чтобы команда Кольта об этом митинге была широко оповещена. Весть о прибытии представителя Военно-революционного комитета и Петросовета уже разнеслась по крепости, и в желающих присутствовать на митинге недостатка не было. Небольшое помещение местной команды было буквально битком набито. Солдаты заняли все проходы между нарами, взгромоздились на самые нары и облепили окна. Настроение сильно приподнятое, идет оживленный говор. Первый говорит Павлов. Твердые, стальные слова бьют в голову. Вижу, как напрягаются лица, горят глаза и руки нервно сжимаются в кулаки. Заключительные слова речи Павлова: «Мы по первому призыву Военно-революционного комитета с оружием в руках выйдем на улицу и низложим правительство Керенского» — буквально тонут в море общих рукоплесканий и криков.

Моя очередь. Никогда, кажется, не чувствовал себя я так хорошо. Слова льются свободно. Солдаты громко приветствуют Петроградский Совет и Военно-революционный комитет и до жуткости внимательно слушают. Ставлю вопрос резко. Указываю, что только с боем мы можем вырвать власть из рук Временного правительства; призываю беспощадно расправиться с теми, кто выступит против нас и останется по ту сторону баррикад. Вижу, что не сказал ничего нового, а лишь выразил общее настроение. Понимаю, что собравшиеся здесь не только умеют громко хлопать, но и будут хорошо стрелять. После меня выступают ораторы из среды солдат. Все как один заражены общим настроением, все готовы к выступлению по первому призыву Военно-революционного комитета. По окончании митинга идем в гарнизонный клуб, здесь знакомлюсь с тов. Жендзяном и его помощником Тарасовым-Родионовым. Особенно выгодное впечатление производит на меня Жендзян. Прошу его держать наготове для вызова взвод кольтистов.

Тем временем в клуб приходит тов. Тер-Арутюнянц, назначенный еще до меня Военно-революционным комитетом комиссаром арсенала. Он крепко жмет мне руку и сообщает о своих делах. У него не все гладко. Бывший начальник арсенала прапорщик Филиппов, по убеждению, кажется, правый эсер и любимец местной команды (о которой я говорил выше), никак не хочет считаться с Арутюнянцем и выполнять его приказания о выдаче оружия. Между тем завладеть арсеналом — вопрос первостепенной важности для нас. Уже поступают, требования от рабочих на оружие, нужно их снабдить им во что бы то ни стало. Спешим в арсенал; часовой еще у входа, несмотря на все мои и Арутюнянца доводы, не хочет пропустить. Наконец, после долгих препирательств, проникаем в караульное помещение. Здесь нас встречает изящно одетый, выхоленный, с почти женскими руками и миловидной физиономией, прапорщик. Арутюнянц сообщает мне, что это и есть Филиппов. Рекомендуюсь ему как представитель Военно-революционного комитета и предлагаю его именем немедленно передать командование караулом и заведование складом тов. Арутюнянцу. Филиппов сильно волнуется и растерянно начинает доказывать всю недопустимость предъявленных к нему требований, ссылаясь на воинские уставы и свою офицерскую честь. Мы продолжаем упорно настаивать и указываем, что в случае нежелания подчиниться нашим требованиям мы принуждены будем прибегнуть к его аресту. Видимо, эта угроза и была якорем спасения для Филиппова. Он беспрекословно подчиняется и заявляет, что не видит иного выхода из создавшегося положения, как тот, который мы ему предложили. Но по всему его виду я чувствую, что он доволен такой развязкой; ведь теперь у него есть отговорка, что он силою снят с поста и его «офицерская честь» не пострадает.

Мы решили подвергнуть Филиппова домашнему аресту и отобрали у него оружие. Караул известие об аресте встретил довольно спокойно, и лишь унтер-офицер, бывший разводящий, пытался запротестовать, заявив, что он не имеет права, без особого приказания коменданта, исполнять распоряжения Арутюнянца, который принял на себя обязанности начальника арсенала. Но и это слабое сопротивление было быстро сломлено. Арутюнянц вступил в новую должность и начал энергично действовать, выясняя имеющиеся на складе запасы и знакомясь с постановкой дела и администрацией.

Для предупреждения всяких неожиданностей мною было дано распоряжение выслать для смены караула арсенала надежный взвод от команды Кольта (до этого охрану склада несла местная команда). Филиппов между тем ушел, дав нам честное слово удалиться из крепости на квартиру и не выходить из нее до моего распоряжения. Тов. Павлов после его ухода сообщил мне, что есть основание опасаться осложнений со стороны местной команды, в которой Филиппов пользовался большой популярностью и которая, по мнению Павлова, будучи недовольна таким оборотом дела и под давлением Филиппова, может выступить. Не знаю почему, но я не разделил опасений Павлова и был твердо уверен, что весь инцидент обойдется благополучно. Уж больно жалким показался мне этот прапорщик. Моя уверенность, как видно будет из последующего, не обманула меня.

Между тем время незаметно летит. Скоро уж и восемь — час собрания. Зал гарнизонного клуба постепенно наполняется. Присутствуют не только члены гарнизонного комитета, но и солдаты частей гарнизона. Офицеры отдельной кучкой жмутся около стола вокруг председателя гарнизонного комитета штабс-капитана Янушевского и о чем-то перешептываются. При моем приближении всякий раз замолкают. Вижу, что за моим поведением они внимательно наблюдают. Ждут событий и трусят. Зал между тем почти полный. Приходит сам комендант, полковник Васильев, старый царский рубака, типичный военный, с зычным голосом, с самоуверенными движениями. Солдаты, за исключением некоторых изящно одетых самокатчиков, которые почтительно козыряют ему, не обращают на приход коменданта внимания. Офицеры вытягиваются и приветствуют. Наконец заседание открывается Янушевским. Первом берет слово Вишневский, потом Павлов, настроение сразу обрисовывается, и собрание делится на две части: за Временное правительство — меньшая, а большая — против. Выступает Васильев. Офицеры встряхиваются, видимо, ждут эффекта от его речи. Громко и отчетливо сыплет Васильев слова; здесь есть всего понемногу: и гибнущие в окопах братья, ждущие помощи, и его седины, и старые раны, и, наконец, ссылка на то, что представитель Военно-революционного комитета (т. е. я) — лицо безответственное. Речь свою он заканчивает призывом поддержать всемерно Временное правительство. Раздаются довольно жидкие хлопки главным образом из рядов офицерства и частично из рядов членов гарнизонного комитета (представителей самокатного батальона и местной команды).

После моего выступления и речей нескольких товарищей кольтистов-большевиков собрание оканчивается с таким же успехом, как давеча в команде складов. Наша победа совершенно очевидна; иду в дежурку; страшно хочется есть. Из беды выручает тов. Жендзян, пославший за солдатским обедом, Из Смольного звонит Лашевич и спрашивает о положении. Кратко передаю ему события дня. Несмотря на довольно позднее время, оживление в крепости громадное; начинают приходить делегации от заводов, моряков и воинских частей за оружием, приходят товарищи от Совета Петроградской стороны и соседних воинских частей и заводов для связи; телефон беспрерывно трещит и приносит вести о наших новых успехах на собраниях и митингах. Иногда чей-нибудь незнакомый голос сообщает провокационные слухи о прибытии на вокзалы карательных отрядов с фронта. Но мы знаем цену этим слухам, привыкли к ним, и это нас не тревожит. Сон бежит от глаз. Ночь быстро-быстро проходит.

Утром 24-го курьер из Смольного привозит секретный пакет. Чувствую недоброе. В пакете записочка — приказ, наскоро напечатанный, за подписью тов. Подвойского, предупреждающий о том, что Керенский стягивает надежные воинские части с фронта к Петрограду и при помощи их и юнкеров хочет задавить революцию. Военно-революционный комитет призывает комиссаров быть особо бдительными и принять все меры обороны. Немедленно созываем военное совещание из крепостных[16] работников, сообщаем о полученном приказе и предлагаем срочно принять меры по охране крепости. Наспех намечаем план тех пунктов, где должны быть выставлены пулеметы, заставы и полевые караулы, даем распоряжение вооружить местную команду (оружие взять из арсенала). Намеченное быстро проводится в жизнь. Крепостная стена принимает боевой вид. Устанавливаются пулеметы для обстрела Троицкого моста и набережной; вышка Народного дома занимается отрядом кольтистов; к воротам крепости выставляется усиленный караул, а за ее стены в разные направления высылаются патрули. Команда Кольта приводится в боевой вид, идет чистка пулеметов. Получаю известие, что комендант крепости Васильев очень часто сносится по телефону со штабом Керенского, помещающимся на Дворцовой площади, — якобы имеет намерение, опираясь на часть самокатчиков и местную команду, арестовать меня и ячейку и водворить в крепости «порядок». Почти одновременно по телефону из Смольного мне позвонили и сказали, что есть основание предполагать, что в крепость для ее занятия должны прибыть казаки. Атмосфера начала сильно сгущаться.

Даю приказание тов. Кондакову и Павлову немедленно арестовать коменданта крепости Васильева и его адъютанта, снять телефонные аппараты как у них, так и вообще на офицерских квартирах. Распоряжение, несмотря на отчаянные протесты полковника и его истерику о том, что с виновниками будет поступлено по всей строгости военных законов, проводится точно и быстро в жизнь. Коменданта заперли в своей квартире и к нему приставили часовых.

Между тем происшествия сыплются одно за другим, как из рога изобилия. Прибегает вестовой из комендантской канцелярии и просит прийти туда, так как Зимний дворец срочно вызывает к телефону коменданта. Бледный и растерянный начальник канцелярии штабс-капитан Лашков, прикладывая руку к голове, на которой нет фуражки, другой показывает на стол, где лежит телефонная трубка. Тут же замечает свое неловкое отдание чести, еще больше теряется и отходит в сторону. Беру трубку и узнаю, что со мной говорит адъютант Керенского. Адъютант хочет узнать, почему не действует телефон коменданта и что вообще происходит в крепости. Сведения, по его словам, ему нужны для срочного доклада Керенскому. Прежде всего сообщаю, что он говорит с представителем Военно-революционного комитета, передаю обо всем происходящем в крепости, не умалчиваю и об аресте коменданта и прошу передать Керенскому, что крепость теперь исполняет распоряжения Военно-революционного комитета, с которым он и может в дальнейшем сноситься. В ответ слышу сначала какое-то неясное бурчание, а затем крик: «Так вы вот как… Это восстание… хорошо же!» — и трубка с размаху бросается на крючок.

Тов. Подвойский сообщает по связи, что мне для поддержки посылается броневик. Это очень кстати. Тем временем члены ячейки уже разъяснили солдатам события; арест коменданта не вызывает никаких осложнений. Самокатчики и местная команда упорно молчат. Надо принять меры и растопить, наконец, этот лед молчания, который не на шутку меня смущает. Было совершенно очевидно, что раскаленная атмосфера крепости и революционная энергия кольтистов начали оказывать благотворное действие не только на колеблющихся (таких было много среди самокатчиков), но и на враждебно настроенных к нам лиц. Нужно было ускорить этот процесс разложения еще отуманенных фразеологией Керенского частей (самокатный батальон принадлежал к таким частям).

С местной командой дело, по-моему, обстояло безнадежно, и ее привлечь на нашу сторону было нельзя, да она и не могла быть опасной, так как за последний день почти вся разбрелась по домам (налицо была едва одна треть). Решаем устроить специальный митинг для самокатчиков и пригласить на него наши лучшие агитационные силы.

Нужно сказать, что первая попытка организовать такой митинг во дворе крепости с участием членов Военно-революционного комитета потерпела неудачу, так как самокатчики на митинг почти не явились. После мы выяснили, что главная причина их нежелания прийти заключалась в сильной офицерской эсеровской агитации, а в некоторых случаях — в запрещении начальства оставлять казармы (воинская дисциплина палочного характера еще существовала у самокатчиков даже и в это время). Случайно вошедших на крепостной двор убеждали не слушать ленинцев и вернуться в казармы. Через тов. Попеля и других самокатчиков-большевиков нами было сделано все, чтобы вызвать на предстоящий митинг в цирк «Модерн» солдат самокатного батальона. Там-то и предполагалось выступление большевиков. Офицеры и эсеровский элемент, которого было в батальоне изрядное количество, видя, что почва начинает уходить из-под ног и масса все равно пойдет на митинг, решили мобилизовать все свои силы и пригласили «тяжелую артиллерию» в лице полковника Параделова. Митинг состоялся в 5 часов; самокатчики были все налицо. В конце митинга громадное большинство самокатчиков высказалось против Временного правительства, за резолюцию большевиков. Вопрос с самокатчиками был наконец, решен.

По возвращении с митинга в крепость меня ожидала целая куча новостей. На Невском юнкера задерживали рабочих. Казаки пытались неудачно развести Литейный и Троицкий мосты. Оружие из арсенала выдавалось с прежней интенсивностью. Крепость по-старому кишела людьми. Производим осмотр подступов и решаем увеличить число караулов. Уже спускается ночь, когда мы возвращаемся обратно. Пишу донесение в Военно-революционный комитет, обмениваемся с товарищами мнениями о событиях. Ночь по-прежнему проходит без сна. Все так же весело трещит телефон и звучит оживленный говор в маленькой, наполненной табачным дымом комнатке. Всем нам, работникам крепости, страшно надоело выжидательное положение последних дней. Хотелось скорее кончить и действовать немедленно и решительно. Около 12 часов дня отправляюсь на бывшем комендантском автомобиле в Смольный с твердым намерением предложить Военно-революционному комитету наступательный план действий — атаку Зимнего, в котором засело Временное правительство под охраной юнкеров и ударников. Первый, кто попался мне на глаза при входе во второй этаж, был тов. Антонов-Овсеенко. Он втащил меня в помещение Военно-революционного комитета, где у карты Петрограда, покрытой флажками, оживленно беседовали тт. Подвойский и Чудновский. Мое предложение о наступлении на Зимний не дало ничего нового, так как товарищи сами ранее меня пришли к этому.

Наскоро мы начали разрабатывать план военных действий и произвели приблизительный подсчет наших сил. Главным опорным пунктом и базой должна была быть Петропавловская крепость, которая связывалась с соседними частями и с «Авророй» (Антонов должен был ехать на «Аврору»). Воинские части должны были со стороны Миллионной улицы, Невского и других прилегающих к Зимнему улиц изолировать плотным кольцом Зимний дворец и затем по первому сигналу постепенно суживать это кольцо вокруг дворца. Против предполагаемого выступления ненадежных казачьих частей и юнкерских училищ были выставлены заслоны от ближайших большевистских воинских частей и заводов. Эти заслоны должны были парализовать возможный удар в тыл наступающим на Зимний дворец нашим частям. Провести этот план в жизнь нужно было немедленно. Общее наступление и бомбардировка Зимнего дворца должны были начаться сегодня же не позднее 9 часов вечера, после того как все будет готово, по особому сигналу из крепости. Подробности плана должны были выработать я и Антонов на месте.

Распределив между собой участки и командование, мы поспешили на места, так как каждая минута была дорога, а тревожные вести о подходе к Питеру преданных Керенскому казачьих частей долетали все чаще и чаще. Антонов сразу поехал на «Аврору», стоящую у Николаевского моста, а я на одном автомобиле с Чудновским — в крепость. У въезда на Троицкий мост я простился с тов. Чудновским, отправившимся в Павловский полк, которым он должен был руководить при наступлении на Зимний. Чудновский обещал выслать от себя заставу на Марсово поле к концу Троицкого моста, а я, со своей стороны, высылать периодически патрули для связи с этой заставой и установить пулеметы для продольного обстрела моста (в предупреждение возможной попытки развода). Около бывшего дворца Кшесинской (против крепости) было заметно сильное оживление. Дворец после июльского разгрома Временным правительством большевистской военной организации, помещавшейся в нем, был занят «ударниками» и георгиевскими кавалерами — частями, преданными Временному правительству. Теперь эта публика, по-видимому, к чему-то готовилась. Старший нашего крепостного патруля, узнав меня, остановил автомобиль и подтвердил своим сообщением мое впечатление о том, что у дворца Кшесинской делается что-то подозрительное. По словам старшего, ночью к ударникам приезжали какие-то автомобили; и, при проверке предъявившие пропуска ВЦИК, группами выходили люди, некоторые были вооружены винтовками. Приказываю выслать разведчиков с заданием проникнуть во что бы то ни стало внутрь дворца и, потолкавшись среди ударников, выяснить их настроение и намерения. Охотник сейчас же нашелся из среды патрульные В крепости вместе с Жендзяном даем распоряжение выставить на всякий случай пулемет на стену, в сторону дворца Кшесинской. Операция, намеренно проделанная нами с большой гласностью и шумом, обращает на себя внимание ударников и, видимо, производит действие (до 27-го ударники оставались пассивными).

Начинаем готовиться к бою. Крепость может стрелять только из пулеметов и винтовок: орудия, грозно стоящие на парапетах, для стрельбы не приспособлены и поставлены были исключительно для большего эффекта (стреляла только одна пушка, заряжаемая с дула и возвещавшая время). Нужно было подумать о том, чтобы достать орудия и их установить. После недолгих поисков на дворе арсенала мы нашли несколько трехдюймовых орудий, по внешнему виду нам, не артиллеристам, показавшихся исправными и годными к употреблению. Совместными усилиями, под предводительством Кондакова, орудия были вытащены за стены крепости в «лагери» (лагери — это небольшое пространство между крепостной стеной и Обводным каналом Невы, раньше, действительно, место для лагерного расположения частей Гарнизона, а теперь просто свалочное место); выбрать иной позиции для орудий не представлялось возможности, так как без всяких приспособлений втащить орудия на крепостную стену было невозможно (поставить орудия за стенами было нельзя по причине близости цели — Зимнего, расстреливать который можно было только прямой наводкой).

С наступлением темноты Кондаков и Павлов должны были выдвинуть орудия из-за куч мусора, где мы их на время оставили, опасаясь, что они будут замечены наблюдателями с Зимнего, на заранее выбранные места у самого берега Невы. Небольшое количество снарядов к орудиям нашлось в арсенале, другая часть нами была затребована дополнительно с Выборгской стороны из склада огнеприпасов и своевременно выслана. Плохо было с артиллеристами. Крепостная рота, как я уже раньше указал, не могла считаться надежной. В последние дни командный состав роты и часть солдат — жителей Петрограда — на службу не являлись. Но выбора не было. С болью в сердце поручили мы тов. Павлову наметить несколько наиболее надежных артиллеристов и командира для обслуживания орудий и выслать их незамедлительно для осмотра орудий и выбранного нами места. Скоро ко мне явились делегаты крепостной роты и ее командир (фамилию не помню), молодой прапорщик. Они заявили мне, что уполномочены общим собранием роты довести до нашего сведения, что рота так же, как и в дни 3 и 5 июля, намерена остаться нейтральной и потому отказывается выделить артиллеристов к орудиям и вообще выступать с оружием в руках на чьей бы то ни было стороне.

Положение создалось критическое, — других артиллеристов не было. Немедленно направляемся в казармы крепостной роты. Там все в полном сборе: видимо, ждут ответа от своих делегатов. Объясняю собравшимся, что занятая ими позиция не выдерживает никакой критики, требую именем Петроградского Совета подчиниться моим распоряжениям и предупреждаю, что неисполнение их повлечет весьма нежелательные последствия. Заявление производит большое впечатление. Подтвержденные мною распоряжения о высылке потребного количества артиллеристов для осмотра орудий и производства стрельбы из них по Зимнему после некоторого колебания выполняются, и группа артиллеристов во главе с командиром роты отправляется в «лагери» к орудиям. В это время получаю сообщение о приезде тов. Антонова с матросами с «Авроры». Антонов сообщает о своем намерении подвести «Аврору» еще ближе к Николаевскому мосту, а может быть даже продвинуть ее за мост к самой крепости. Для связи крепости с «Авророй» будет выслан к Петропавловке паровой катер. Быстро намечаем детали дальнейшего плана действий. Решаем, что после того, как выясним готовность к бою всех частей, окруживших Зимний, и выдвинем орудия на приготовленные для них места, на мачте крепости будет вывешен красный сигнал (фонарь, дающий знать о готовности). После этого «Аврора» открывает огонь из орудий первоначально в воздух, в случае несдачи Временного правительства — начинает стрелять уже крепость боевыми снарядами. И только если и после этого Зимний проявит упорство, «Аврора» откроет действительный огонь из своих орудий. Составляем ультиматум Временному правительству о сдаче, даем ему срок на размышление — двадцать минут с момента вручения ультиматума.

Ультиматум подписывается Антоновым и мною. Передачу берет на себя охотник из самокатчиков. Время посылки определяем за полчаса До сигнала о полной боевой готовности крепости и частей, окружающих Зимний. Наконец Антонов уезжает. Катер для связи с «Авророй» пришел своевременно. Стемнело. Непредвиденное и мелкое обстоятельство нарушило наш план: не оказалось фонаря для сигнала. После долгих поисков таковой нашли, но водрузить его на мачту так, чтобы он был хорошо виден, представило большие трудности, — и Трегубович, который за это дело, взялся, страшно нервничав из-за неоднократных неудач.

Я отправился тем временем к орудиям. Октябрьская ночь вступала в свои права; фонари мерцали тусклым светом, и лучи их дрожали на темной зыби Невы; жизнь города шла обычным порядком; трамваи с резким звоном и шумом вереницей тянулись через Троицкий мост; мелькали автомобили и фигурки пешеходов; ничто не предвещало Октябрьского боя. Кучка артиллеристов жалась у стволов громадных ветел, огненных от листьев осенним холодом. Орудия в нескольких шагах чернели неподвижной массой.

Мне показалось, что при нашем приближении разговор, сразу стих и артиллеристам как будто стало не по себе. Подходим ближе. Навстречу выходит прапорщик и докладывает, что стрелять из орудий нельзя, так как они в неисправности, — в компрессорах нет ни капли масла и при первом выстреле их может разорвать. Подозреваю подвох. Волна страшной злобы ударяет в голову, рука против воли тянется к нагану, но вовремя сдерживаюсь. Расспрашиваю. Фейерверкер и артиллеристы в один голос подтверждают то же самое. Я ничего не понимаю в орудиях и потому беспомощен уличить артиллеристов во лжи; вспоминаю, что Павлов имел какое-то отношение к орудию, решаюсь поручить ему произвести еще раз обследование и в случае, если сообщение о негодности орудий не подтвердится, расправиться с виновниками по всей строгости. Эти свои соображения я и сообщил артиллеристам. Последние выслушали меня, по-видимому, спокойно и даже с радостью приняли мое сообщение о назначении Павлова для обследования орудий. Прапорщик сказал мне на прощанье: «Вы, конечно, не верите мне, но даю вам слово, что я говорю чистую правду, — стрелять из орудий крайне опасно». Между тем со стороны Зимнего начали слышаться ружейные выстрелы — сначала редкие, потом все чаще и чаще. По связи мне сообщили, что перестрелку ведут павловцы с засевшими во дворце юнкерами. Из Смольного мне несколько раз звонили и указывали на необходимость, немедленно начинать.

Несмотря на то, что, не все готово, отправляю с товарищем ультиматум во дворец. Вдруг дверь дежурной комнаты широко распахивается настежь и в нее влетает Антонов, страшно встревоженный. Он набрасывается на меня с упреками за то, что я долго не начинаю. Кратко объясняю создавшееся положение, предлагаю пройти к орудиям, возле которых уже орудует Павлов. Темень на дворе еще больше сгустилась. Недавно прошедший дождь налил громадные лужи, по которым мы шлепали самым беспощадным образом. Со стороны дворца слышалась сильная ружейная перестрелка, изредка строчил пулемет. Стреляли и наши с крепостных стен бесцельно в сторону набережной и Зимнего сада, откуда изредка вспыхивали ответные ружейные огоньки юнкеров. Антонов, имеющий довольно слабое зрение, то и дело попадал в лужу, грязь каскадами летела во все стороны. Антонов и я быстро облепились ею. За страшной темнотой мы сбились с дороги и некоторое время блуждали по закоулкам крепости. Особенно ясно помню один из моментов этого печального путешествия. У одного из слабо мерцающих фонарей у стены крепости Антонов вдруг остановился и пытливо поверх очков, почти в упор, взглянул на меня. В его глазах я прочел затаенную тревогу. Вот и орудия. Павлов и Кондаков подтверждают мне все, сказанное артиллеристами. Даже при свете керосиновых ламп они заметили большую ржавчину на частях орудия и отсутствие масла в компрессорах: стрельба, несомненно, была сопряжена с громадным риском. Что же делать? Найдется ли товарищ, умеющий стрелять и жертвовать жизнью для революции? (Такие товарищи, как видно будет из дальнейшего, нашлись.)

Где-то вдалеке шлепают по грязи ноги бегущего человека, ближе и ближе. Вот слышно, как он споткнулся и упал, раздается громкое ругательство и веселый возглас: «Товарищ Благонравов, где вы?». Радостью дышит этот голос. Дурманящая весть: «Зимний сдался, и наши там». Что-то большое ударяет мне в голову; кажется, почва уходит из-под ног; бессонные ночи тут тоже сказались. Антонов слегка поддерживает меня и крепко сжимает мне руку. Идем в гарнизонный клуб. Товарищ, посланный давеча с ультиматумом, уже возвратился и сообщил, что поручение им выполнено. Выстрелы, однако, не прекращаются, но я успокаиваю себя мыслью, что это отстреливаются отдельные юнкера. В дежурной комнате ко мне обратились двое матросов, предъявившие мне записку за подписью Лашевича о том, что они — артиллеристы и посылаются в мое распоряжение. «Теперь уж поздно, товарищи, — говорю им: — Вот если бы вы пришли часа на два пораньше, так очень бы пригодились».

Рассказываю историю с орудиями. Они говорят, что хотя и не специалисты по полевым орудиям (матросы на полигонах, — а товарищи были именно с полигона, — учатся, главным образом, обслуживать крепостные и морские орудия), но тем не менее считают, что стрелять из трехдюймовых с некоторым риском было бы можно.

Решаю поехать лично во взятый дворец. Снаружи почти тихо, лишь изредка звучит одинокий выстрел и огненная вспышка режет темноту ночи. Выхожу за крепостные ворота. На мостике отчаянно тарахтит чей-то автомобиль, ослепивший меня светом своих прожекторов. Подхожу ближе, узнаю товарищей Подвойского и Еремеева: они объезжали действующие части и заехали в крепость, чтобы узнать о положении. Сообщаю им весть о взятии Зимнего. Решаемся ехать вместе к Зимнему. Сажусь в машину; быстро летим через Троицкий мост, Марсово поле, по Миллионной улице к дворцу. По обеим сторонам на тротуарах разбросаны солдаты Павловского полка, а ближе к мостику через Зимнюю канавку мы наезжаем на правильно раскинутую цепь. Нас окликают и задерживают. Объясняем, кто мы. Передаем весть о взятий Зимнего. Известие встречается с большим недоверием, голос из цепи авторитетно заявляет: «Какой там сдались, недавно оттуда нас здорово шпарили, опасно туда ехать». Но мы остаемся при своем мнении: решаем, что Зимний взят частями, действующими со стороны Невского, что цепь просто не осведомлена, а стрельба, о которой говорил товарищ, относилась к периоду более раннему.

Катим дальше. Вслед нам несутся предостережения товарищей быть осторожнее… Шофер замедляет ход. Кругом тишина. Вот автомобиль почти подходит к арке Эрмитажа, и в этот же момент раздаются громкие «ура», рой пуль со свистом летит над автомобилем, а несколько пулеметов со стороны дворца начинают отчаянно стрелять. Наш шофер, будучи человеком смелым и увидя, что дело принимает опасный оборот, моментально останавливает машину и дает задний ход. Я и Подвойский опускаемся на дно машины, чтобы не быть слишком большой мишенью для пуль, а Еремеев, сидевший вместе с шофером, выпрыгивает на мостовую и растягивается там по всем правилам воинского устава. Через мгновение мы пролетаем мостик через Зимнюю канавку, и уже минует опасность, так как за мостиком почва значительно понижается и пули не могут нас поражать.

Благополучное окончание происшествия главным образом объясняется тем, что юнкера слабо приспособились к продольному обстрелу Миллионной улицы, сильно нервничали, а главное потому, что шофер оказался человеком с громадным самообладанием. Павловцы, встревоженные сильным огнем, тарахтением пулеметов, шумом машины и криками «ура», которые неслись со стороны дворца, подумали, что против них перешли в атаку, и открыли беглый и беспорядочный огонь в сторону дворца вдоль Миллионной, причем в некоторых группах их произошло замешательство и они начали отходить к Марсову полю. Наше положение было весьма незавидное: мы попали под обстрел своих. Пришлось остановить автомобиль и обратиться с речью к павловцам. Заминка была быстро ликвидирована. Как потом оказалось, сообщение о взятии Зимнего было ложно, был взят только штаб, помещающийся на Дворцовой площади против дворца. Нами было решено немедленно открыть интенсивный огонь из крепости (я мог обещать это сделать, так как помнил о присланных мне артиллеристах-моряках).

Тотчас по возвращении я сообщил морякам о положении и о том, что от них требовалось. Одновременно распорядился открыть сосредоточенный пулеметный огонь вдоль набережной и по дворцу. Скоро треск выстрелов показал мне, что приказание с точностью выполнено. С орудиями тоже все было готово. Невесело чувствовали себя обитатели Зимнего. Огни во дворце давно потушены, чтобы не привлекать наше внимание и не указывать цель. Изредка свистит шальная пуля над головой. Так проходит с полчаса.

Чудновский сообщает по телефону о взятии Зимнего. Наученный горьким опытом, отношусь к этому сообщению скептически, но все же даю распоряжение прекратить стрельбу из боязни подстрелить своих. Навожу справки по телефону, получаю подтверждение, сообщения с взятии Зимнего. Радостная весть быстро распространяется по крепости. Антонов-Овсеенко присылает записку с просьбой приготовить камеры в Трубецком бастионе для арестованных министров Временного правительства. Среди ночи, под усиленным конвоем революционных рабочих и солдат во главе с Антоновым, вступает исторический кортеж пленных министров в стены Петропавловской крепости. В маленьком зале гарнизонного клуба при свете дымной керосиновой лампочки (электричество было испорчено) устраивает Антонов перекличку бывшим людям. Чинно сидят они по скамейкам, и темные блики дрожат на их бледных лицах, и такими ничтожными и жалкими они кажутся среди этой радостной окружающей их толпы рабочих и солдат. Почернелые от грязи и пороха, с блестящими глазами и веселой речью, бодро стоят представители восставшего народа с винтовками в руках. Какой разительный контраст! Неповторяемое зрелище! Антонов заканчивает все формальности: пленников ведут по камерам. Глухо хлопает за ними тяжелая дверь Трубецкого бастиона. «Туда вам и дорога», слышу я возглас одного из товарищей. «История, подумал я, — скажет то же». Весело прощаюсь с Антоновым и спешу в помещение, чтобы впервые после бессонных ночей отдохнуть несколько часов.

Дни 26–28 октября были для Петропавловской крепости не менее оживленными и напряженными, чем предыдущие. Керенский, успевший своевременно улизнуть с сотней казаков из дворца, наступал теперь на Питер с красновскими казачьими частями. Нужно было новое напряжение сил, чтобы организовать оборону подступов к Петрограду и сделать сам Питер пригодным для уличного боя. Крепость и теперь должна была быть осью внутренней обороны. В ней сосредоточивались наиболее крепкие части, в ней ожидалось прибытие с часа на час артиллерии из Выборга.

То и дело подходили подводы и грузовики со снарядами и патронами, подвозимыми со склада огнеприпасов, что на Выборгской стороне. Отдаленность этого склада и плохая дорога к нему заставили нас создать запасный склад снарядов в крепостных стенах. С подвозом снарядов, однако, не все обстояло хорошо; потребовалось проявление максимума энергии и решительности в отношении администрации склада, чтобы заставить ее отказаться от саботажа, организовать приличным образом отпуск и погрузку снарядов. В связи с этим мне и другим товарищам пришлось неоднократно выезжать на склады и подолгу там дежурить. Одного из помощников начальника склада огнеприпасов пришлось арестовать и отправить для примера другим на высидку в крепость. Мера оказалась действительной: у администрации склада появилась большая энергия.

Между тем питерские контрреволюционеры отнюдь не считали свое дело конченным и не признавали себя окончательно разбитой стороной; а присутствие возле Питера красновских банд подливало новое масло в огонь разбитых первым натиском Октябрьской революции мечтаний. Чиновники отказались работать, на улицах, в особенности на Невском и Литейном, велась отчаянная белогвардейская агитация, столбцы желтой прессы пестрели истерическими выкриками по адресу большевиков, и чуть не во всех газетах предсказывалось неминуемое падение Советской власти через несколько дней и даже часов. Словом, вся свора громко затявкала и готовилась к нападению с тыла на нас. Мы ни на минуту не ослабляли охрану Петропавловской крепости, наоборот, даже усилили ее, вызвав из Смольного для постоянного дежурства два броневика, которые (обещанный нам перед взятием Зимнего броневик не был прислан) Военно-революционный комитет через несколько часов нам прислал. Обоим суждено было принять, и не без успеха, участие в бою (броневику «Ярославу» — против Владимирского училища, а «Гарфорду» — против юнкерского броневика «Ахтырка»). Временно мы разместили броневики у крепостных ворот и установили на них дежурства шоферов и пулеметчиков с тем, чтобы они по первому требованию могли двинуться в бой.

Обращаем внимание на охрану министров. Тюремщики, которые охраняли министров Временного правительства, служили в крепости еще при царе и довольно ревностно, из боязни репрессий с нашей стороны, а отчасти по привычке, исполняли свои обязанности. Не то было со стороны офицеров, назначенных в бастион уже при Керенском. Янушевский (бывший председатель гарнизонного комитета) был как раз заведующим Трубецким бастионом, он с явным сочувствием относился к судьбе «несчастных узников», и я боялся, как бы он не помог министрам удрать из бастиона. Для предупреждения всяких неожиданностей назначаем заведующим тюрьмой тов. Павлова, а его помощником Кондакова. Эти товарищи с успехом справились с возложенной на них задачей. К этому времени в крепость приехал тов. Склянтский, которому было поручено организовать доставку артиллерии и снарядов на фронт (против Краснова из Петрограда были направлены многие рабочие и солдатские части, которые и образовали подобные фронты), расположился у нас в дежурной комнате и начал орудовать вовсю. Стало еще тесней и шумней. В дни 26 и 27 мы чувствовали себя как в водовороте: приходили отряды за вооружением, отправлялись части из крепости на фронт, прибывали новые (приехали и выборжцы), всех нужно было накормить, разместить и дать соответствующее распоряжение. Кроме того, шли совещания в Военно-революционном комитете и митинги. С фронтом связь была довольно слабая, и информация о военных действиях была далеко не полная. По всем данным, казаки не продвинулись сколько-нибудь значительно вперед.

На ночь я решил удвоить бдительность: кругом крепости были расставлены сильные заставы и посланы довольно глубоко патрули. Особенное внимание было уделено охране Троицкого моста. Полевые караулы были выставлены на вышке Народного дома и на бывшем дворце великого князя Николая Николаевича. Со всеми соседними частями и Советом Петроградской стороны поддерживалась беспрерывная связь. Телефонная станция стала работать значительно лучше, так как на нее Военно-революционным комитетом был назначен наш комиссар. Нас крайне беспокоил бывший дворец Кшесинской; его обитатели не угомонились, и хотя вид пулемета, как помнит читатель, удержал их однажды от выступления, однако расчет на моральные эффекты был не всегда надежен. Мы имели сведения, что у ударников имеется большое количество винтовок и пулеметы и что они определенно ищут случая выступить.

В эту ночь у меня было какое-то недоброе предчувствие. Не ограничиваясь принятыми мерами, я лично проинструктировал караулы и обошел посты, дав распоряжение особенно зорко наблюдать за особняком Кшесинской и при малейшей подозрительной заворошке докладывать. Возвратясь в дежурную комнату, занялся чаепитием, просмотром сообщений (которыми обменивались между собой) от комиссаров соседних частей о состоянии их участка. Из Смольного получаются вести о последних событиях, — на фронте все обстоит благополучно. Приходит Павлов из Трубецкого бастиона и начинает рассказывать о поведении заключенных министров. На самом интересном месте его рассказ был прерван приходом писаря самокатного батальона с двумя самокатчиками. Весьма решительно и развязно явившиеся подходят к столу, где мы расположились, и заявляют: «Самокатный батальон требует обеспечить личную безопасность министров Временного правительства: у самокатчиков имеются сведения, что на министров сегодня или в ближайшие дни будет произведено покушение. Для защиты их самокатчики желают взять караул на себя». Павлов, будучи весьма горячим, вспылил и, вскочив, со сжатыми кулаками и ругательствами набросился на писаря. С большим трудом удалось несколько умерить его пыл. Разъясняю самокатчикам, что они введены в явное заблуждение, что никакой опасности министрам не грозит, но что все-таки мы примем меры усиления патруля и вызовем дополнительный взвод солдат от команды Кольта, которая уже и несет караул в бастионе. Делегация, видимо, была недовольна такой постановкой вопроса, но ничего, кроме этого, добиться не смогла и, недовольная, ушла.

Для всех нас было совершенно ясно, что тут дело нечисто и существует какая-то махинация. Я заподозрил, что самокатчики желали занять караул с целью освободить министров. Наряд кольтистов, за которыми было немедленно послано, пришел и занял скоро все входы и выходы Трубецкого бастиона. Кольтистам было дано категорическое распоряжение никого не впускать и не выпускать из тюремного помещения, кроме Павлова, Всех лиц, нарушивших это постановление, задерживать и доставлять к нам, а в пытающихся бежать — стрелять. Как раз после этого эпизода в крепость заехал Карахан, решившийся остаться у нас до утра, так как ехать по городу к Смольному было далеко небезопасно: юнкерские патрули шныряли по улицам и кое-кого даже арестовывали, бандиты тоже пошаливали. Из Военно-революционного комитета поступило сообщение, что на фронте в некоторых местах произошли стычки между нашими и казачьими частями с перевесом на нашей стороне.[17]

Часов около трех ночи в дежурную вошли наши патрульные, ведя за собою двух человек: одного военного в лохматой шапке, а другого, маленького, в штатском. Патрульный — красногвардеец — сообщил нам обстоятельства, при которых эти два типа были задержаны. Оказалось, что штатский приехал на автомобиле к дворцу Кшесинской, оставил автомобиль у ворот и отправился во дворец; пробыв там около часу, вышел обратно в сопровождении военного. Шофер уже двинулся, когда был остановлен нашим патрулем. Обоих граждан сняли с машины и доставили в крепость, причем по дороге штатский все время пытался что-то выбросить из бокового кармана, но этот маневр ему не удался, так как был вовремя замечен конвоирующими. Мы пристально разглядывали приведенных. Военный сильно волновался и озирался по сторонам, штатский был более спокоен, но бледность его лица говорила о напряженности и нервности его душевных переживаний. Вдруг Карахан, сидевший рядом со мной, засмеялся и протянул руку штатскому со словами:

«Ах, это вы, а вас я и не узнал; тут, вероятно, недоразумение. Это тов. Брудерер, которого я хорошо знаю», — добавил он, обращаясь ко мне. Несмотря на это, казалось бы, авторитетное заявление и протесты и ироническую улыбку недоверия Карахана, я приказал тщательно обыскать задержанных. Из их карманов извлекли большое количество разного рода бумаг, и на столе скоро образовалась небольшая кучка. Я стал просматривать все вынутое; на некоторых бумагах виднелись следы свежих надрывов, а другие были скомканы. Дело начинало разъясняться. Первая попавшаяся развернутая мною бумажка была приказ полковника Параделова с призывом к выступлению сегодня утром против большевиков; далее шла дислокация частей, которые должны были принять участие в восстании. Я не мог скрыть охватившего меня возмущения. Карахан, узнав, в чем дело, сидел сильно смущенный. Пленные чувствовали себя, по всем признакам, не особенно хорошо. Судя по документам, восстание должно было начаться с рассветом и в нашем распоряжении было всего три-четыре часа.

За это время надо предупредить Военно-революционный комитет и принять общие меры по городу по ликвидации мятежа. Заказав машину для поездки в Смольный, я тем временем учинил краткий допрос арестованных. Штатский назвался членом ВЦИК, правым эсером Брудерером и от дальнейших показаний отказался, молодой — ударником из дворца Кшесинской; ударник дал мне кое-какие сведения и обещал рассказать все, что он знает. Между тем машина была уже готова, ни минуты времени терять было нельзя, и я решил захватить ударника с собой в Смольный. Все отобранные документы я положил в боковой карман своей шинели. В тот момент, когда я уже выходил, поступила неприятная новость: юнкера напали на Михайловский манеж, — оттуда срочно просили помощи.

В Михайловском манеже стояли наши броневые машины, и если бы, напавшим удалось захватить их, наше положение в предстоящем уличном бою было бы крайне незавидно. Высылаем против юнкеров броневик (броневик пришел уже после того, как юнкерам удалось увести две бронемашины), сам спешу в Смольный. Моя жена, все время разделявшая со мной работу в крепости, выражает желание ехать вместе со мной. Впятером (двое патрульных, арестованный ударник, я и жена) садимся в машину и трогаемся. Ночь такая, что ничего невидно в нескольких шагах. К этому добавляется обычный питерский туман. Несколько раз нас останавливают патрули; с тревогой всматриваемся им в лица и сжимаем револьверы: свои ли? Но пока идет все благополучно.

Около Литейного моста машина капризничает и останавливается; несмотря на все старания шофера, пустить ее не удается. Видимо, засорилась карбюрация. Прождав около пятнадцати минут, мы решились двинуться дальше пешком; тем более, что, оставаясь посреди улицы у машины, мы могли привлечь внимание патрулей противника. Разделяемся на две группы: я с женой пошел по правому тротуару Шпалерной улицы, а арестованный с конвоирами двинулся посредине улицы, немного позади нас. Мгла по-прежнему непроницаема; проходим мимо какого-то дома, верх которого тонет во мраке, а подвальные окна, лишенные стекол, даже ночью зияют. На тротуаре валялись обломки кирпича и разбитого стекла. Ни в одном окне не горел свет. Временами я ощупываю рукоятку нагана под шинелью; осторожно продвигаемся вперед.

Неожиданно темноту прорезает яркий свет электрического фонаря и раздается громкий оклик: «Кто идет!». В первое мгновение я ничего не вижу и жмурюсь. Луч света соскальзывает с моего лица и падает на жену; я различаю каски, формы ударников и сверкнувшие офицерские погоны. Нас окружают со всех сторон. Одно хладнокровие может нас спасти. «Ваши документы, — между тем продолжает, по-видимому, начальник отряда, — откуда и куда идете?» Жена делает попытку что-то сказать, но я предупреждаю ее. Вынимаю билет, удостоверение ВЦИК первого созыва, членом которого я состоял (на билете не указывается партийная принадлежность). Офицер внимательно рассматривает удостоверение и еще раз наводит луч фонаря на меня. Обращает внимание на мою офицерскую шинель. Я стараюсь придать своему лицу самое беспечное и спокойное выражение и сообщаю, что иду с женой из гостей домой на Кавалергардскую улицу. Офицер верит и, слегка козырнув, пропускает нас. Беря жену под руку, я удаляюсь намеренно медленно, чтобы не возбудить подозрения. Как то пройдут товарищи с арестованным? Почти в это мгновение конвоиры окликнули меня и спросили: верно ли мы идем? Я ответил, что верно. Одного упоминания о Смольном было бы достаточно, чтобы мы в него не попали, быть может, никогда. Однако и тут нас спасла случайность. Наши переговоры были услышаны юнкерской заставой, и я разобрал брошенную кем-то фразу: «Как отойдут, в спину». Это относилось к нам. Меняю с женой место и толкаю ее ближе к домам.

Между тем товарищи, идущие по дороге, ничего не подозревая, уже прошли заставу, не будучи ею задержаны. Начальник заставы снова окликает нас и предлагает вернуться. Идти или нет? Решаюсь возвратиться, торопливо прячу наган. Несколько мгновений начальник заставы молча стоит против нас, а затем с досадой в голосе говорит, обращаясь к кому-то в темноту: «Ну, вот, господа, я говорил же, что это ерунда. — Разве стали бы они возвращаться добровольно обратно? Простите за беспокойство, — говорит он в нашу сторону, — пожалуйста, проходите». Думаю, запел бы ты, батенька, если бы ты знал, с кем говоришь и какие документы лежат вот тут в кармане. Стало очень весело. На этот раз мы беспрепятственно удалились. Отойдя на почтительное расстояние, я окликнул товарищей-конвоиров и, подойдя к ним, рассказал им, из какой ловушки мы выбрались.

У ворот Смольного горит костер, языки пламени режут ночной туман, бросая вокруг отсвет.

Здание Смольного приветливо горит огнями. Ударники и опасность остались позади во мраке. У входа дежурили красногвардейцы, предъявляю им свой документ и вхожу в Смольный. В Военно-революционном комитете нахожу товарища Подвойского. Никогда я не видал его в такой ярости, как после моего сообщения о предстоящем восстании. Совместно с ним мы начали допрашивать ударника; он сообщил нам кое-какие детали к тому, что давеча мне сказал, но не дал ничего особенно ценного. Приступили к просмотру документов. Через несколько минут во все районные Советы, воинские части и заводы летит предупреждение о восстании с точным указанием училищ и казачьих частей, которые должны выступить. Затем здесь же была написана листовка к населению Петрограда. Листовка была выпущена типографией и расклеена рано утром, еще до начала выступления. Со спокойной душой я уехал обратно на автомобиле и без всяких приключений добрался до крепости. Немедленно по приезде даю распоряжение кольтистам строиться и идти для разоружения Владимирского и Павловского училищ — по плану, главных очагов восстания. Сношусь по телефону с Советом Петроградской стороны и прошу его о высылке подкреплений для той же цели. Несмотря на быстроту наших действий, времени было уже много и владимирцы напали на нас раньше, чем мы их окружили. Прибежавший с Большого проспекта товарищ сообщил нам, что юнкера напали на музыкантскую команду Владимирского училища, которая перед этим разоружила юнкеров, отобрали у нее обратно винтовки и пулеметы и убили нескольких солдат, оказавших сопротивление. Медлить было нельзя. Бельмом на глазу были ударники дворца Кшесинской; мы решили их разоружить во что бы то ни стало. Между тем кольтисты и часть моряков уже начинали строиться с веселыми прибаутками, вытаскивая пулеметы.

На Соборной площади выборжцы привязывали трехдюймовое орудие к грузовому автомобилю и накладывали в автомобиль снаряды. Дело с привязыванием орудия у них спорилось плохо: веревка была слишком коротка. Чтобы не терять зря времени, отправляем против юнкеров броневик «Ярослав» с целью приковать их до прихода пехотных частей к училищу и не дать возможности распространиться по улицам. В броневик, кроме пулеметчиков и шоферов, сел еще тов. Павлуновский (старый испытанный партийный работник), в это время приехавший в крепость. Павлуновский намеревался предъявить ультиматум юнкерам о сдаче и в случае отказа открыть по ним огонь. Машина затарахтела и тронулась, сопровождаемая градом пожеланий успеха со стороны собравшихся. Между тем я послал донесение в Смольный о событиях. Из Совета Петроградской стороны пришло известие, что наши ведут ружейную перестрелку с юнкерами. Кольтисты и моряки готовы и уже выступают с орудием. Как только принесли откуда-то крепкую проволоку, дело пошло лучше, с минуты на минуту орудие могло быть тоже двинуто. Я передал свои комендантские обязанности тов. Павлову, сел в легковую машину и вместе с несколькими товарищами отправился к училищу.

Орудие тронулось за нами; грузовик, буксировавший его, наполнен артиллеристами. Мы далеко оставили за собой грузовик и быстро неслись по улицам к училищу; в одном из переулков попали под обстрел, но благополучно миновали опасное место. Сильная ружейная и пулеметная стрельба уже отчетливо слышалась со всех сторон; мы слабо знали расположение наше и противника.

Мимо быстрым ходом прошел броневик «Ярослав»; наша попытка его остановить не удалась. Судя по быстроте, с которой он шел в обратную от училища сторону, по странному положению одного из пулеметов и сильно исковыренной пулями защитной окраске, видно было, что с ним случилось что-то неладное. Между тем стрельба все усиливалась. Начинали летать пули. По улицам были разбросаны кучки вооруженных людей. Эти люди не соблюдая элементарных правил военной предосторожности, во весь рост, не пользуясь прикрытием стен, бежали вперед. На улицах уже валялось несколько раненых и убитых, их подбирали красные сестры. Автомобиль остановился в нише ворот, мы вышли из него.

Прежде всего задаемся целью выяснить, кто командует наступающими. Оказывается, начальника нет. Многие явились добровольно с винтовками на звук выстрелов, другие проходили, мимо и приняли участие в перестрелке, часть прибыла из района. Назначаю командиром какого-то старого матроса с «Авроры» и рассыпаю цепь вдоль улицы, даю указание занять окна соседних домов. Наступления пока не вести, но и не давать юнкерам возможности ни на шаг продвинуться вперед. Попытки распространиться и занять плацдарм перед училищем юнкера, оказывается, уже делали, но неудачно. Натиск их был неуверен и крайне слаб. Сейчас они тоже пытались вылезти из-за угла, но сосредоточенным огнем цепи были отбиты.

На время наступает затишье, и лишь одинокие пульки изредка свистят над головой. Обходим всю прилегающую к училищу местность и убеждаемся в энтузиазме осаждающих и прочности кольца, в которое попали юнкера. Орудия все еще нет; брать же юнкеров, засевших за толстыми стенами училища и хорошо вооруженных, голыми руками было больше чем невыгодно. Медлить тоже было нельзя. Больше всего мы опасались помощи со стороны павловцев (Павловское училище находилось почти рядом с Владимирским), которые пока были пассивны, и ударников дворца Кшесинской. Решаем без орудия все-таки попробовать наступать, но попытка кончается неудачей, так как юнкера развивают весьма сильный огонь. Приезжают ответственные товарищи из Совета Петроградской стороны; образуется нечто вроде штаба. Теперь, кажется, тут все крепко. Едем обратно в крепость.

По дороге, уже недалеко от Большого проспекта, встречаю медленно продвигающееся орудие. Оказывается, в пути приходилось несколько раз останавливаться из-за различных неисправностей. Я еще поторопил товарищей, сопровождавших орудие. Несколько дальше мне встретились отряды моряков и кольтистов, направлявшихся тоже к училищу. Во дворе крепости, окруженный большой толпой солдат, стоял броневик «Ярослав». Вблизи он казался еще более избитым пулями, чем давеча. В некоторых местах броня была погнута и в двух или трех даже пробита насквозь; на земле возле броневика виднелись следы крови. Ко мне, протискиваясь сквозь толпу, подошел тов. Павлуновский и сообщил, что пулеметчик, работавший на заднем пулемете, убит, причем пуля попала ему в глаз и вышла навылет. Подробности боя броневика с юнкерами, с его слов, примерно рисовались так.

Броневик быстро подошел к училищу и двинулся вдоль фасада. Много юнкеров толпилось на улице и смотрело в окна; подошедший броневик они приняли за свой и с большой радостью приветствовали криками и взмахами платков (белый броневик, по плану восстания, должен был прибыть действительно на подкрепление к владимирцам). Павлуновский уже собирался предъявить юнкерам ультиматум, как вдруг часть из юнкеров заподозрила неладное и бросилась бежать, другие открыли беспорядочный огонь. В свою очередь, броневик не остался в долгу и почти в упор начал стрелять вдоль по Неве и по окнам училища. Начался невообразимый кавардак, и прошло достаточно времени, прежде чем юнкера опомнились и начали оказывать сопротивление. Сопротивление было довольно стойкое. По словам Павлуновского и шоферов, огонь был настолько сосредоточен, что броня разогрелась под действием града пуль, сыпавшихся на нее. Если добавить к этому непрочность брони (броневик был довольно стар) и то, что у юнкеров оказались бронебойные пули, то положение наших товарищей было далеко не важное. Однако бой продолжался. Одной из бронебойных пуль была пробита броня, но, к счастью, пуля потеряла силу и лишь слегка ушибла шофера. Другие пули попали в пулеметное отверстие, ранили в глаз навылет пулеметчика, который грузно опустился вниз на сидевших там, залив их кровью. Пулемет замолчал, а среди наших товарищей произошло временное замешательство, так что броневик прекратил на несколько секунд огонь.

Юнкера закричали «ура» и бросились к броневику. Пришлось отойти. В этот момент мы как раз прибыли к училищу, повстречавшись с отходившим броневиком. Мы кратко передали Павлуновскому, как обстоит дело.

Даю несколько указаний Павлову по охране крепости и наблюдению за дворцом Кшесинской, информирую Смольный и отправляюсь назад к Владимирскому училищу, Павлуновский снова садится на броневик, где место убитого товарища занимает какой-то новый охотник-кольтист, и тоже едет вслед за нами. Положение за время нашего отсутствия не изменилось, по-прежнему идет перестрелка. Броневику дается задание поддерживать цепь и, курсируя вдоль фасада училища, вести огонь по окнам. Павлуновский занялся установкой уже прибывшего на место орудия, причем подвез его буквально в упор к углу училища со стороны переулка (сажен на десять). Юнкера заметили маневр, открыли сильный огонь по орудию и пытались даже сделать вылазку, но были легко отогнаны огнем броневика и нашей цепью. Часть пулеметных пуль с визгом ударялась о щит и дуло орудия, пролетая роем над головой Павлуновского и товарищей, работавших с ним. Без всякого прикрытия Павлуновский смело расхаживал вокруг орудия, не обращая никакого внимания на пули, и наводил орудие на ближайшее окно, откуда особенно назойливо стреляли юнкера.

Наша цепь, вопреки правилам, осталась далеко позади орудия и должна была прекратить огонь из боязни попасть в своих. Все напряженно следили за работой товарищей у орудия. На улице на время установилась тишина, прерываемая лишь трескотней выстрелов со стороны Владимирского училища. Вот, наконец, и все готово. Посылаем в качестве парламентера тов. Трегубовича с предложением сдаться в течение пятнадцати минут, в противном случае грозим орудийным огнем. Юнкера упорствуют. Начинаем обстрел. Артиллерист дергает за спуск, и первый выстрел рокочет. Снаряд попадает прямо в окно, выворачивает раму и рвется в комнате. За первым выстрелом следует второй, третий. На узкой улице пушечная пальба кажется оглушительной. Окна большого многоэтажного дома со страшным звоном валятся на камни мостовой, из некоторых окон показываются бледные лица насмерть перепуганных обывателей, валятся цветочные горшки. Через минуту все скрывается.

Между тем к артиллерийским выстрелам присоединяется ружейная и пулеметная трескотня. Угол училища уже сильно пострадал, юнкера из этой половины перебрались в противоположную сторону и во, внутренние комнаты; стрельба с их стороны заметно сокращается. Даю распоряжение привезти из крепости второе орудие и доставить его с другого конца училища. Приезжает тов. Скороходов, председатель Совета Петроградской стороны. Павловское училище, как я уже говорил раньше, все время державшееся пассивно, но и не соглашавшееся сдать оружие нашим цепям, окружавшим его, очевидно испугавшееся орудийного огня, капитулирует. Новость о сдаче Павловского училища быстро облетает ряды осаждающих и дает приток новой энергии. Местами звучит громкое «ура». Второе орудие быстро прибывает и устанавливается на указанном месте.

В это время приезжает самокатчик и привозит мне сообщение Павлова о том, что ударники дворца Кшесинской собираются идти на помощь юнкерам и ударить нам в тыл. Мчусь в крепость. Громадные толпы стоят у ворот особняка Кшесинской. Выхожу из машины и смешиваюсь с толпой. Среди собравшихся вижу несколько знакомых лиц, товарищей из — крепости; но основная масса — ударники и штатские в котелках и с тростями. Обсуждаются текущие события. Гром пушечной стрельбы встряхнул всех. Вслушиваюсь в разговоры. Ударники настроены против большевиков, некоторые открыто призывают взять оружие и «расправиться с большевиками и прекратить безобразие».

Им в тон радостно умиляются и шипят котелки. Спешу выбраться из толпы в крепость. Совместно с Жендзяном и Павловым решаем немедленно во что бы то ни стало разоружить ударников. Павлов вместе с Трегубовичем уже, однако, успешно выполнили роль парламентеров, идут во дворец с требованием о немедленной выдаче всего имеющегося у ударников оружия. Одновременно с этим по стене крепости в сторону дворца рассыпаем цепь, а к мосту высылаем усиленный наряд кольтистов для разгона толпы. Увидя предпринимаемые нами шаги, толпа почти без всякого сопротивления, если не считать отдельных выкриков, быстро расходится. Джентльмены в штатском удирают в первую голову. Между тем посланные возвращаются из дворца и сообщают нам, что ударники отказываются сдать оружие, так как, по их словам, у них такового нет. Видно, что хотят нас перехитрить и отделаться.

Посылаем вторично, на этот раз с требованием допустить к тщательному осмотру дворца, в случае отказа угрожаем обстрелом. Угроза действует. Выбираем человек 25 кольтистов и во главе с Павловым отправляемся для осмотра дворца. В подвалах обнаруживаем большое количество гранат, винтовок и патронов, а на чердаке пулемет. Командир ударников с наивным видом заявляет нам, что он совсем не знал о существовании найденного оружия. Все найденное отбираем и отправляем в арсенал крепости. Ударники сразу притихают. Объявляем им, чтобы, во избежание всяких недоразумений, они не показывались на улице до полной ликвидации мятежа. Надзор за выполнением этого распоряжения возлагаем на нашу заставу. Между тем Владимирское училище сдается. Орудийный огонь, сдача павловцев и потери, которые юнкера понесли, не могли не сказаться. За несколько минут до сдачи начальник Владимирского училища и его помощник, сняв офицерские погоны, пытаются пройти через нашу цепь, но их задерживают и доставляют в крепость, где им немедленно отводится соответствующее помещение в Трубецком — бастионе. Перелом в нашу сторону наступил везде. Со всех концов поступают сведения о ликвидации мятежа и разоружении ненадежных юнкерских и казачьих частей. Толпы пленных юнкеров двигаются по Каменноостровскому; на грузовиках везут трофеи: оружие и продовольствие, взятые в училищах; всюду слышится радостный смех и веселые прибаутки. Вся эта масса направляется к крепости, исчезает в ее воротах и через минуту заливает крепостной двор. Такой несокрушимой мощью и верой в успех веет от этих пестрых народных рядов, среди которых теряются понурые кучки пленных юнкеров! Революция без труда смела их со своего пути. Хорошо чувствовали себя в эти светлые Октябрьские дни все честные граждане Петрограда. Призрак дождливого, неприветливого и старого октября навсегда исчез для них. Начиналась новая жизнь, и стальные мощные ряды вступили в нее с такой же уверенностью, как в гранитные арки ворот Петропавловской крепости.

В. Невский, член Военно-революционного комитета

В Октябре

Когда в июльские дни семнадцатого года наша партия, выполняя свой долг, стояла во главе масс и когда обнаглевшая реакция, на мгновенье победившая, заставила наши партийные организации перейти на нелегальное и полулегальное положение, и мы, т. е. члены военной организации ЦК и ПК, вынуждены были разделить эту участь.

Нас вообще не жаловали органы охранки Керенского. И до июльских дней я замечал наблюдение за моей квартирой в доме моего родственника на Торговой улице. После же июльских дней мною стали интересоваться настолько усиленно, что я вынужден был покинуть гостеприимную студию художника, под стеклянной крышей которой я помещался.

Попросту я должен был (так же, как и мои друзья — Н. И. Подвойский и другие члены военной организации) либо сесть в тюрьму, либо скрыться.

Некоторые, действительно, попали в тюрьму, а некоторые, в том числе и я, на известное время исчезли.

Изменив свой внешний вид до неузнаваемости, я уехал в провинцию и, воспользовавшись этим, побывал в некоторых провинциальных военных организациях, чтобы укрепить те связи, которые у нас — Питерского центра — были и прежде с нашими отделениями.

Н. И. Подвойский остался в Петербурге и развил невиданную энергию по восстановлению разрушенных наших центров и подсобных органов.

Его энергии, уму и талантам мы обязаны были тем, что вместо закрытых наших органов. — «Правды» и «Солдатской Правды» стал выходить «Рабочий и Солдат». Его энергии и организаторским талантам обязана была военная организация тем, что после июльского разгрома она не только оправилась, но еще более окрепла и расширилась.

Когда я дней через десять вернулся в Петербург, я увидел все того же энергичного, радостно настроенного и вечно занятого Николая Ильича, не давшего мне сказать и двух слов и тотчас же засадившего меня за какую-то работу.

Несмотря на большие потери и средствами и людьми, наша организация, перейдя на полулегальное положение, быстро оправилась.

Нас временно приютил Нарвский район Петроградского комитета.

Хотя у нас и не было постоянного и определенного места, где мы могли бы заниматься своими военными делами, но то обстоятельство, что солдаты приходили туда, где всегда толпилось много рабочих, имело свою полезную сторону: рабочие видели солдат, слушали их разговоры, знакомились с ними и понимали, что наша военная организация — дело серьезное и важное. Такие рабочие нередко выражали желание работать у нас, и мы таким образом все теснее и теснее сливали нашу военную организацию с рабочими.

Вообще нельзя себе представлять, что наша «военка» была полукрестьянской, организацией только солдат. Бесспорно, подавляющее большинство полков состояло из солдат-крестьян, но в каждом полку и части были горожане и в том числе рабочие. С ними-то прежде всего мы и устанавливали связи. Рабочие-большевики и составляли ту руководящую головку, которая заправляла от имени нашего военного центра («Всероссийское центральное бюро военных организаций РСДРП (большевиков) в тылу и на фронте») всеми военными частями.

Бюро наше было довольно многочисленно: кроме меня, Н. И. Подвойского, К. А. Мехоношина (арестованного в июльские дни), в него некоторое время входили еще от ЦК тт. Ф. Э. Дзержинский, В. Р. Менжинский, А. С. Бубнов и товарищи солдаты и рабочие от военных частей и полков (Елин, Жилин, Беляков и др.).

Что касается трех вышеназванных лиц (Дзержинский, Менжинский и Бубнов), то они были введены в бюро от ЦК партии после июля для надзора, как выразился Я. М. Свердлов. Как говорил мне Я. М., знавший меня еще с давних нелегальных времен и очень дружески ко мне настроенный, некоторые члены ЦК полагали, что мы, главным образом наша тройка — я, Н. И. Подвойский и К. А. Мехоношин, — а также М. С. Кедров, и были вдохновителями преждевременного июльского выступления и виновниками поражения. Так это было или нет, расскажу когда-нибудь перед смертью (если только удастся написать мемуары, писать которые пока неинтересно и нет времени), но факт тот, что первое время после июля и тов. Дзержинский и тов. Бубнов несколько раз были в нашей военке. Вскоре они, впрочем, перестали бывать у нас, а Феликс Эдмундович как-то при встрече со мной на мой вопрос: «Почему же вы перестали бывать у нас?» — ответил: «Нечего мне делать у вас, так как я убедился, что и линия у вас правильная и ведете вы дело превосходно».

И действительно, ни он, ни тов. Бубнов больше ни разу не явились к нам.

Вскоре все разъяснилось. Свердлов известил нас, что он, по предложению ЦК, должен ознакомиться с положением дела в военке, для чего и нужно собраться.

Н. И. Подвойский, я и еще кто-то, кажется тов. Хитров, встретили его уже на Литейном, где мы основались, уйдя из Нарвского района. Поздно ночью пришел Яков Михайлович и, просидев у нас часа два и поговорив о делах военки, дружески сказал мне на прощанье:

— Ну, вот суд над тобою и кончился! Все хорошо. Жарь вовсю, только прошу об одном: держи со мною связь!.

— Какой суд? — спросил я с удивлением.

— Ну вот, вспыхнул как порох! — еще более дружески заметил Яков Михайлович. — Ты же ведь должен знать, что вами были очень недовольны некоторые товарищи. Говорилось по этому поводу много лишних слов. Мне поручено было ознакомиться с вашими делами. Ну, вот я и пришел. Скажу тебе только еще вот что — когда это было мне предложено, то Владимир Ильич, встретясь вскоре со мной, сказал мне: «Ознакомиться нужно, помочь им нужно, но никаких нажимов и никаких порицаний быть не должно. Наоборот, следует поддержать: кто не рискует, тот никогда не выигрывает; без поражений не бывает победы».

Не ручаюсь теперь, за давностью событий, за точность передачи слов Я. М. Свердлова, но смысл их передаю более или менее верно.

Некоторые товарищи в настоящее время задаются вопросом о том, кто был инициатором июльских событий — ЦК или военная организация, или движение вспыхнуло стихийно.

В некоторых отношениях этот вопрос никчемный и доктринерский. Конечно, движение созревало в глубине самых широких масс, недовольных политикой буржуазного правительства и жаждавших мира. Конечно, это движение, вызванное объективными условиями революционного процесса, было взято под руководство ЦК через нашу военную организацию и ПК, иначе оно окончилось бы полнейшим нашим, хотя и временным, разгромом. Именно благодаря решительному руководству ЦК мы понесли наименьшие мыслимые в тех условиях потери.

Однако теперь уж нечего скрывать, что все ответственные руководители военной организации, т. е. главным образом Н. И. Подвойский, пишущий эти строки, К. А. Мехоношин, Н. К. Беляков и другие активные работники, своей агитацией, пропагандой, огромным влиянием и авторитетом в военных частях способствовали тому настроению, которое вызвало выступление.

Если память мне изменила и я неверно (хотя и невольно) назвал упомянутых выше товарищей, то о себе могу сказать следующее: хотя я и рядовой коммунист и играл небольшую роль в революции, но товарищи не станут отрицать, что в солдатской среде массы знали меня и считались с моими словами, как с указаниями военной организации.

И вот, когда военная организация, узнав о выступлении пулеметного полка, послала меня, как наиболее популярного оратора военки, уговорить массы не выступать, я уговаривал их, но уговаривал так, что только дурак мог бы сделать вывод из моей речи о том, что выступать не следует.

Подробнее об этом я когда-нибудь расскажу, если удастся написать историю доенной организации; писать эту историю, даже одному из инициаторов ее, без документов и без товарищеской помощи — не под силу, а собрать теперь оставшихся в живых товарищей так трудно…

В августе наша организация снова работала вовсю и связи наши росли с каждым днем.

Не стану описывать тех событий, которые произошли в августе и сентябре (корниловщина, например), в которых и мы принимали самое деятельное участие, остановлюсь только, хотя бы вкратце, на той работе, какую мы вели в военных частях и в связи с этим на заводах и фабриках.

Наша организация была прежде всего массовой: мы насчитывали в наших ячейках более ста тысяч членов, считая и наши провинциальные отделения, причем только в Питере число членов доходило до сотни тысяч. И это число членов было не на бумаге; были части, как, например, саперные или броневые дивизионы, где в наши ячейки солдаты входили ротами и батальонами. Это и понятно: в таких частях подавляющую массу солдат составляли высококвалифицированные рабочие. А так как в нашу организацию во многих частях входили очень часто и представители командного состава, вновь выдвинутые низами (прапорщики, подпоручики, поручики и т. п.), то неудивительно, что сплошь и рядом на наших открытых собраниях солдаты, слыша, как их командир выступает солидарно с большевиками и зовет их в организацию, десятками приходили к нам с просьбой записать их в число членов.

Массовость нашей организации особенно ярко видна и в наших газетах «Солдатская Правда» и «Солдат», авторами многих статей которых были солдаты и рабочие; содержание этих статей, написанных простым языком, было близко и понятно рабочему и солдату-крестьянину, газета составлялась, распространялась и печаталась товарищами членами нашей организации и партии. Никогда не забуду, как Н. И. Подвойский, этот изумительный организатор масс, начал издание газеты «Солдатская Правда». Когда он поделился со мной мыслью о том, что хорошо бы было начать издание специальной солдатско-крестьянской газеты, я скептически ответил ему, что у нас нет на это средств и едва ли ЦК найдет эти средства.

Николай Ильич только улыбнулся, а через три дня по всему городу разъезжали сотни военных одноколок и автомобилей (и даже, кажется, несколько броневиков) с огромными красными плакатами, на которых было напитано: «Товарищи рабочие! Если вы хотите победы, вы поможете солдату. Жертвуйте на солдатскую газету «Солдатскую Правду»»!

К вечеру после такой операции мы имели в нашей кассе несколько десятков тысяч рублей, а еще через несколько дней после таких же сборов по заводам и фабрикам мы уже приступили к выпуску «Солдатской Правды».

И еще в одном важном, уже общепартийном, деле, в широком смысле этого слова, военная организация принимала участие: я имею в виду создание нашей Красной гвардии. Конечно, лозунг этот исходил от партии и от рабочих Масс, конечно, потребностью вооружиться был обуреваем каждый рабочий, конечно, каждый пролетарий тогда, как и теперь, прекрасно понимал, что в государстве он — сила, настоящая реальная сила только тогда, когда в руках у него винтовка, когда в любой момент, чувствуя, что его священные права свободного и независимого гражданина попираются, он вместе с товарищами может отстоять их с оружием в руках. Конечно, это верно, как верно и то, что ЦК усиленно пропагандировал мысль о самовооружении рабочих, в то время как меньшевистско-эсеровская власть стремилась разоружить не только рабочих, там где они успели захватить оружие, но и солдат, — конечно все это верно, но верно и то, что именно военная организация везде, где начиналось движение рабочих к самовооружению, старалась расширить и развить такое движение.

Все мы, члены нашего бюро, и я в том числе (хотя я и доселе не имею билета красногвардейца), прилагали все усилия, чтобы развить это движение по созданию Красной гвардии. В нашей организации первые красногвардейцы из районов частенько заседали, мы часто устраивали в районах первые ячейки Красной гвардии, наши же солдаты крали в частях ружья и передавали их рабочим. Я также несколько раз принимал участие на первых заседаниях Красной гвардии Выборгского района вместе с тов. Подвойским и Н. К. Беляковым.

В высшей степени большую работу проделала наша военная организация в крестьянстве.

Военная организация имела огромные связи с деревней через солдат — членов ее. Мы впервые начали издание крестьянской газеты, которой, по моему предложению, было присвоено название «Деревенской Бедноты». Мы посылали в деревню агитаторов, к нам приходили крестьяне-ходоки. Десятки тысяч крестьянских писем в газету и доселе, вероятно, хранятся у кого-либо из наших товарищей, членов редакции.

Наша военная организация поистине была массовой организацией и не только, конечно, солдатской: множество рабочих, понимавших всю важность сосредоточения в руках партии военной силы, работало у нас, в наших районных и полковых ячейках. Наплыв рабочих стал особенно силен перед Октябрем.

Обычной картиной в помещениях нашей военки была картина человеческой массы, теснившейся в комнатах: солдаты, рабочие, пропагандисты, агитаторы — вся эта толпа шумела, двигалась, торопилась, брала газеты, листовки, книжки, вливалась в помещение и выливалась из него. Вот какой-то солдатик связывает кипу газет, вскидывает ее на спину и, кряхтя, идет к выходу, чтобы направиться в свою часть; вот рабочий требует немедленно направить к ним на завод агитатора, так как военный наряд солдат только что отказался повиноваться офицеру-черносотенцу и необходимо использовать это настроение. Вот другой рабочий требует литературы для распространения в расположенной по соседству с заводом воинской части. Здесь какая-то девушка со слов солдата-гвардейца записывает рассказ о злоупотреблениях их капитана, там солдат, держа корявыми пальцами карандаш, пишет корреспонденцию в нашу газету. В одном углу группа рабочих уже практически договаривается с двумя солдатами, как наладить вынос винтовок из цейхгауза, в другом углу на скамье сидят крестьяне в армяках, в лаптях, в поярковых шляпах и медленно жуют хлеб, а перед ними суетится молодой солдатик и торопливо что-то старается втолковать старикам… Это ходоки-крестьяне из деревни, насчет земли; и сын-солдат ничего иного не мог придумать, как привести стариков за советом к нам.

Шум, толкотня, все новые и новые группы солдат и рабочих, вливающихся в наше помещение на Литейном, беспрерывные телефонные звонки из районов, сообщения о малейшем событии в части, тут же обсуждение важнейших событий текущей политической жизни — вот обычная картина нашего дня. Но и ночью не засыпала наша военка. Чем все больше и больше приближалась развязка, тем жизнь нашей организации становилась все более и более нервной, кипучей и шумной.

Все чаще и чаще приходилось оставаться на ночь в военке или у какого-нибудь товарища поблизости и чувствовалось, что теперь уже ни к чему та паспортная фальшивка, какую пришлось завести после июля. Мы лихорадочно работали по еще большему расширению наших связей.

Это необходимо было сделать; так как мы отлично понимали, что в грядущей борьбе мы, т. е. вооруженная солдатская масса вместе с небольшой частью вооруженных рабочих, под руководством нашей партии явимся тем физическим тараном, которому суждено разрушить твердыни враждебной нам буржуазной власти.

Все чаще и чаще мы в тесном кругу нашего бюро обсуждали этот вопрос, нисколько, конечно, не преувеличивая нашей роли, но вместе с тем отчетливо понимая, какую ответственную задачу возложила на нас история. Мы не только не задирали носа, но, наоборот, хорошо понимали, как много еще нужно сделать — укрепить и расширить наши связи среди солдат, завести новые, вооружить как можно больше рабочих, передав им винтовки и револьверы, связаться еще лучше с фронтом.

А положение между тем становилось все напряженнее и напряженнее. Чувствовалось, что развязка близка.

Еще летом такого чувства не было. А теперь, в конце сентября и начале октября, это чувство и ожидание грядущих событий были везде и у всех.

Когда закрывались собрания, когда пустели залы и замирали последние звуки речей агитаторов, когда рабочие расходились по домам и на улицах предместий наступала тишина, тогда в этой тишине чувствовалась какая-то настороженность, ожидание чего-то необычайного, незаурядного. Тишина эта, казалось, чутко к чему-то прислушивалась.

Все как-то инстинктивно понимали, что в этой тишине таится что-то великое, зародыш каких-то грядущих необычайных событий.

Мы все — члены наших центральных революционных органов: ЦК, ПК, военной организации и члены наших заводских и фабричных организаций, все, начиная от руководящих верхов и кончая пролетарием, стоявшим у станка, прекрасно понимали, что выступление пролетариата неизбежно.

Все прекрасно понимали, что наш классовый враг не спит и деятельно готовится к удушению революции. Фактов, подтверждающих это, было множество; правительство Керенского приступило к осуществлению плана вывода революционно настроенного гарнизона из столицы; наоборот, в столицу приходили реакционно настроенные казачьи части; на фронте также принимались меры — расформировывали неспокойные революционные части, подавлялись малейшие попытки протеста. Правительство лелеяло мечту сдачей Петрограда задушить революцию в корне.

Между тем из провинции приходили все чаще и чаще вести о нараставшем движении крестьян, захвате помещичьих земель, стихийном стремлении самочинно разрешить вековой земельный вопрос.

Все понимали, что всеобщий взрыв не за горами, что к нему нужно быть готовым, если мы не хотим остаться за бортом истории.

Нужен был чей-то авторитетный призыв, указание, определение того главного и существенного, что характеризует текущий момент.

И такое указание было дано в резолюции ЦК, где говорилось о том, что «вооруженное восстание неизбежно и вполне назрело» и что «ЦК предлагает всем организациям руководиться этим и с этой точки зрения обсуждать и разрешать все практические вопросы».

Под влиянием всей обстановки дня и принимая для руководства резолюцию ЦК, наша Петербургская организация и созвала то историческое заседание, которое произошло 15 октября 1917 года, т. е. за десять дней до переворота.

На этом заседании были заслушаны доклады; от ЦК — тов. Бубнова и от военной организации — мой. Тов. Бубнов так формулировал свое мнение: «Мы стоим накануне выступления… Что касается нашего положения, то мы должны сказать, что все висит на волоске. Шесть месяцев революции привели к развалу. Вследствие этого народные массы начинают набрасываться на всех и на все… Чтобы спасти революцию, нам надо взять власть в свои руки… Все элементы для восстания даны, и если, мы в этом убеждены, то все силы должны подготовить к выступлению».

Я в своем докладе также исходил из того положения, что «назрел момент вооруженного выступления».

Это было, конечно, ясно, как ясно было и то, что рабочие Питера встанут по нашему призыву, как один человек. Но мы, т. е. организаторы и руководители революционного гарнизона столицы, трезво отдавали себе отчет и в том, какое огромное значение имеет для успеха нашего дела всесторонняя и тщательная подготовка к восстанию.

«Нужно помнить, — говорил я, — о том, что наше наступление только тогда выиграет, когда в первые дни мы будем иметь огромный перевес».

Приглашал я товарищей учесть и ту роль, какую должно играть в революции революционно настроенное беднейшее крестьянство и вообще провинция.

Нам, стоявшим в самой гуще солдатских масс, руководившим гарнизоном через наши партийные ячейки, организованные нами в каждой части, хорошо были видны как наши сильные, так и слабые стороны.

Мы, конечно, прекрасно понимали, что рабочие встанут по призыву нашей партии, но мы понимали, что нужна еще и вооруженная сила, та физическая сила пулеметов и винтовок, броневиков и артиллерии, без которой победить нельзя.

Насколько я помню, наша Красная гвардия обладала небольшим количеством винтовок. Больше всего их было, конечно, на крупнейших заводах; например, на Обуховском заводе насчитывали штук 500 ружей; в Лесновском подрайоне было 84 винтовки, а в Городском районе были заводы, имевшие по сотне, по двадцати винтовок. Красная гвардия располагала даже пулеметом и блиндированным автомобилем (на том же Обуховском заводе). В лучшем случае в нашем распоряжении была тысяча или две винтовок, в то время как враг располагал всеми родами оружия. Правда, в ряды Красной гвардии записывались сотнями; на крупных заводах красногвардейцы числились тысячами.

Для победы революции вооруженные отряды рабочих, конечно, имели огромное, первенствующее значение.

Но за всем тем — гарнизон, войска решали дело. Я разумею, конечно, военную силу, которой руководила, в конечном счете, партия.

Вот почему военная организация, хорошо знавшая настроение всех военных частей, наших и враждебных, знавшая все рода войск, какими мы располагали, призывала, учтя мельчайшие детали, тщательно подготовиться, насколько это возможно, обеспечить себе перевес в первые моменты восстания. Это было важно в особенности потому, что из докладов представителей районов получалось, что настроение далеко не во всех районах боевое.

Из девятнадцати районов представители только восьми высказывали твердую уверенность в том, что районы по первому призыву выступят твердо и решительно; представители шести (и в том числе такого, как Выборгский) заявляли, что настроение масс нерешительное и выжидательное, а представители пяти прямо говорили, что готовности к выступлению нет. В числе этих последних были такие, как Васильевский, Нарвский и Охтенский.

Действительность показала, что представители районов ошибались, что лишь только партия и Петроградский Совет призвали рабочих к восстанию, они всей своей массой выступили на борьбу. Уже накануне восстания это стало ясно всем, но тогда, за десять дней до восстания, казалось не так. Вот почему мы призывали к особо серьезной подготовке, к тщательному учету сил, к накоплению их для перевеса над противником, к развитию усиленной организационной и агитационной деятельности на отсталых участках фронта.

Некоторым товарищам казалось тогда, что мы слишком осторожны. Заподозрить же нас в том, что мы против выступления, никто бы не посмел, потому что мы неоднократно доказывали, что по призыву партии мы готовы выступить когда угодно и при каких угодно обстоятельствах.

Но наш опыт (особенно в июльские дни) показал нам, что значит отсутствие тщательной подготовки и перевеса сил. И вот почему мы так настаивали на учете всех наших сил и сил противника. Это обстоятельство казалось некоторым нетерпеливым нашим товарищам непонятным упрямством и доктринерством. Некоторые же товарищи, не верившие в успех, надеялись на то, что призыв военной организации к тщательной подготовке вообще затянет вопрос о выступлении и оно, пожалуй, не состоится.

И вот эти-то товарищи добились того, что на нас начали «действовать». Как-то ночью мне сообщили, что меня хочет видеть Зиновьев. Это было за несколько дней до выступления.

Ко мне пришел товарищ от М. И. Калинина и просил меня повидаться с ним по важному делу. Я согласился, и мы отправились, приняв меры, чтобы нас не проследили шпионы. Попав к тов. Калинину и дружески поздоровавшись с ним, я, к своему удивлению, вдруг увидел входящего Г. Е. Зиновьева. Несмотря на то что он изменил свой наружный вид, я тотчас узнал его. Сердечно пожав мне руку, он стал расспрашивать меня о состоянии и настроении петроградского гарнизона. Несмотря на то что я обрисовал боевое настроение гарнизона, выслушав меня, Зиновьев пришел к заключению, что победа наша не обеспечена и что поэтому выступать едва ли следует.

Я высказал свое мнение, что хотим мы или не хотим, дело зашло настолько далеко, что выступление все равно произойдет и революция нас сметет, если мы не сумеем руководить движением. Тов. Калинин, все время молчавший, теперь горячо поддержал меня и советовал готовиться к борьбе еще усиленней, так как восстание не за горами.

Однако переубедить Зиновьева нам не удалось.

А между тем волны революции вздымались все выше и выше.

Мне приходилось каждый день бывать почти во всех наших главных полковых частях, хотя в каждом из полков работал кто-либо из наших выдающихся товарищей. Так, помню, что дня за три до переворота я был в Гренадерском полку, где очень большую роль играли тт. К. А. Мехоношин и Дзевалтовский. Гренадерский полк был известен тем, что часть его командного состава и солдат была судима Керенским за то, что будто бы отказалась наступать под Тарнополем.

В результате суда Дзевалтовский был оправдан, но свыше ста солдат-большевиков попали в каменец-подольскую тюрьму и просидев там до самой Октябрьской революции. Когда я приехал в казармы, полк шумел, как улей. Дело в том, что на собрании докладывали товарищи солдаты, делегаты Петроградского Совета.

Некоторые из них, крестьяне, рассказывали своим товарищам, таким же крестьянам, как и они сами, своим простым языком о том, что правительство преступно медлит с разрешением земельного вопроса и что все рабочие, солдаты и крестьяне убедились в одном: надо свергнуть Керенского и взять власть в свои руки.

Солдаты шумели, некоторые из них предлагали выступить немедленно, и стоило большого труда успокоить эту бушующую массу.

Не успел я приехать к себе на Литейный из Гренадерского полка, как меня вызвали в егерский полк. Там была такая же картина. Затем пришлось побывать в Волынском полку, в Павловском, у броневиков.

И это приходилось делать не только мне, но и другим товарищам — Подвойскому, Белякову, Мехоношину, Хитрову, Анохину и вообще всем членам военной организации.

Нам удавалось все же сдерживать массы. Удавалось это потому, что почти во всех полках мы имели очень прочное ядро солдат-большевиков.

Помню, как-то, уже, кажется, числа 23-го, меня вызвали в Волынский полк. Здесь было много украинцев-крестьян. Когда я приехал, выяснилось, что товарищи просто хотели демонстрировать свою готовность выступить по первому приказу военной организации.

В Волынском полку у нас была прочная организация, и мы воспользовались ею, чтобы произвести разведку в стане врага. Еще до 25 октября, но уже в момент образования Военно-революционного комитета, членами которого были я, Подвойский и другие наши товарищи, мы решили отправить от некоторых полков, и в том числе от Волынского, где команда пулеметчиков и 8-я рота целиком были наши, делегации солдат в штаб военного округа с требованием признать контроль Военно-революционного комитета над штабом.

Рассказ вернувшихся из штаба делегатов я и выслушал, приехав в Волынский полк. По словам товарищей, в штабе царила неразбериха и растерянность: до полковника Полковникова добраться было очень трудно, по-прежнему дежурные генералы и адъютанты свысока разговаривают со штабными отдельных частей, но чувствуется, что их величие — это плохо скрытый страх перед надвигающимися событиями; никто ничего не знает, даются распоряжения, уничтожающие одно другое, свои силы то преувеличиваются, то вдруг преуменьшаются, о приготовлениях большевиков говорят то с ужасом, то презрительно пожимая плечами, а в общем царит неуверенность, страх и одно безумное желание — поскорее покончить с таким неопределенным промежуточным положением.

Таких разведок было сделано несколько, и мы убедились, что настоящей военной власти у Керенского ужа нет. Аппараты ее разложились, это был уже только механически связанный организм, дух, оживляющий его, уже отлетел от него.

Помню, что дня за два до переворота я был в Павловском полку. Хотя я ходил в военной куртке защитного цвета, какой-то капитан задержал меня.

— Я знаю, что вы агитатор-большевик, — сказал он мне, — я вас отпущу, но скажите мне, чего вы хотите? Ведь то, что вы обещаете народу, — это безумие, это анархия…

Я вместо ответа, чего мы хотим, нарисовал ему в ярких красках разложение страны — хозяйства, транспорта и, главное, армии.

В конце я постарался показать, что и власти уже нет, есть только фирма и актер Керенский.

— Да, — живо согласился капитан. — Вот это верно. Лучше уж какую угодно власть, да только твердую. Создадут ли ее темные, невежественные рабочие?

— О, об этом не беспокойтесь, — ответил я: — не пожалеете.

В это время человек десять солдат-большевиков, членов нашей организации, узнав, что меня задержали, пришли требовать моего освобождения. Я успокоил товарищей и, иронически поклонившись капитану, сказал:

— За твердую власть большевиков!

В противовес разложению и расхлябанности аппарата правительства, неуверенности и безнадежности его агентов, у нас, начиная от Смольного с его Военно-революционным комитетом и кончая каждым заводом, каждой фабрикой, каждой полковой частью, каждой самой маленькой ячейкой, царило всеобщее воодушевление, уверенность в успехах, твердая решимость действовать до конца.

Теперь, пятнадцать лет спустя, люди, не принимавшие участия в борьбе, не понимают, как это из того всеобщего хаоса, брожения, бесчисленных толп народа, наполнявших Смольный, заводы, клубные залы, казармы, как будто бы внезапно создалась действительно могущественная власть, сумевшая внести в волнующееся человеческое море порядок и организованность.

Эти люди не понимают главного, именно того, что мы, партия революционного пролетариата, были выразителями всего многомиллионного народа трудящихся, его чаяний, его надежд, что каждый из нас, выдвинутый событиями наверх, выдвигался именно потому, что умел лучше, полнее и совершеннее других выражать эти чаяния масс, потому что каждый из нас не думал о себе, в любую минуту готов был умереть за эти интересы трудящихся, потому что масса это видела и понимала и, идя на жертву сама, верила нам, верила этой готовности каждого из нас раствориться, умереть в этом океане героического, невиданного самопожертвования.

Каждый рабочий, каждый солдат, все трудящиеся видели и понимали, что мы боремся за власть не для себя; не за свои узко-эгоистические интересы, не за то, чтобы самим сладко пить и есть, когда голодают десятки миллионов, а живя так же, как эти десятки миллионов, в случае нужды сложить свою голову за их интересы и нужды.

Повиновались нам и шли за нами не потому, что мы угрожали тюрьмами, пытками и ссылками, а потому, что мы были выдвинуты этими массами, чтобы покончить и с тюрьмами, и с пытками, и с ссылками, и создать невиданное еще царство трудящихся с безграничной свободой и счастьем.

Мы деятельно готовились к восстанию. Работы было так много, что теперь частенько приходилось оставаться и на ночь в военке на Литейном. Нас, т. е. Подвойского и меня, очень тревожило то обстоятельство, что мы не были особенно хорошо обеспечены со стороны Выборга и вообще Финляндии, а там, между прочим, находились моряки и артиллерия.

Как-то ночью, вскоре после свидания с Зиновьевым, я собирался прилечь отдохнуть в военке, как передо мной, точно из земли, вырос А. В. Шотман.

Он пришел сообщить мне, что В. И. Ленин желает срочно видеть меня.

Нечего и говорить, что я с огромной радостью последовал за тов. Шотманом.

Со всяческими предосторожностями мы добрались до того места, где ожидал нас Владимир Ильич.

Я не стану повторять здесь того, что мной уже было рассказано в другом месте.

Упомяну только, что, обсудив с Владимиром Ильичом состояние наших военных сил, мы пришли к заключению, что я должен немедленно отправиться в Гельсингфорс и Выборг с целью выработки с нашими товарищами Дыбенко и Смилгой единого плана действий и, главное, обеспечения поддержки со стороны расположенных в Выборге артиллерийских частей.

Поездка моя должна была состояться быстро и срочно, и притом с таким расчетом, чтобы я мог вернуться к 24-му дню, который был намечен как день начала восстания.

Эта беседа с учителем и вождем, его советы, мудрость, твердость, предусмотрительность и вместе с тем товарищеская простота и задушевность навсегда останутся в моей памяти Лучшим воспоминанием моей жизни.

Я — рядовой член партии, я — маленький винтик могучей организации пролетариата, почувствовал как-то физически гений вождя, его уменье разбираться не только в самых сложных построениях теории, но и в самых мельчайших деталях сложной конфигурации наших военных сил.

Гениальные мысли и рядом с этим самые узко-практические советы по Делам нашей военки, сокрушительные доводы за выступление и вместе с тем изумительная способность старшего товарища проникать в твои маленькие личные нужды и интересы.

Я как-то ясно до очевидности почувствовал, что вот здесь, рядом со мной, сидит тот вождь, тот могучий интеллектуальный центр, от которого идет тысяча нитей ко всем нам и к которому, в свою очередь, сходятся невидимо и таинственно те организационные связи, та воля, без которой невозможно никакое великое действие.

Я-вернулся в Петроград 24-го, и в ту же ночь, с 24-го на 25-е, началось восстание.

Трудно теперь восстановить в памяти точный ход событий, да это и не мое дело сейчас, не-историка, а одного из рядовых участников великих событий, какие потрясли мир.

Поэтому я не собираюсь дать ни связного очерка событий, ни подробного рассказа о том, что делал лично я сам, а расскажу о том впечатлении и тех нескольких эпизодах, которые сейчас всплыли в памяти.

Лично я на вооруженную борьбу смотрел и смотрю как на жестокую необходимость, без которой нет пути к разрешению проклятых вопросов в современном капиталистическом мире.

Однако в те памятные дни было не до этих пацифистских рассуждений. Как и все члены военки, вооружился и я. Одним из первых важнейших актов Военно-революционного комитета было выполнение приказания нашей военной организации занять штаб Петроградского военного округа.

Н. И. Подвойский быстро сорганизовал сводный боевой отряд из наших солдат и рабочих. В этом отряде большую роль играл член нашей организации, солдат и бывший рабочий завода Розенкранца тов. А. А. Анохин. Под его руководством, а также с участием покойного Склянского отряд, разделившись на две части, занял штаб.

Покойный Склянский вошел в штаб по главной лестнице, а тов. Анохин занял все остальное выходы и тоже быстро с товарищами проник в помещение. Бывшим в штабе ничего не оставалось, как подчиниться тяжелой необходимости и сдать свое оружие.

Я уж не помню, кто был комиссаром штаба в первое время, но что фактически на деле там распоряжался тов. Анохин, я это хорошо удержал в памяти.

Отряд, занимавший штаб, организовался из сил военной организации и, насколько не изменяет мне память, — в военке.[18]

Вечером я вместе с некоторыми товарищами находился на территории Марсова поля, где Павловский полк и его Павловские казармы были одной из наших баз. Отправившись в Смольный, я принял участие в обсуждении планов наступления, в выработке которых деятельнейшее участие принимал Н. И. Подвойский, и к восьми часам был снова на Марсовом поле.

К девяти часам на Марсово поле подошли волынцы, в количестве нескольких сот человек, и другие части. В Павловском полку находился Дзевалтовский и другие наши товарищи.

Поминутно подходили к казармам на Марсово поле другие военные части и рабочие отряды. Павловцы и волынцы отлично организовали связь.

Темная северная ночь с холодным ветром способствовала нашей подготовке.

Ночью началось наступление, и первый оплот Керенского — Зимний дворец — был взят.

Я был в Зимнем дворце в момент его взятия и должен засвидетельствовать, что торжествующий победивший народ не запятнал себя ни одним плохим антисоциальным поступком, ни мародерством, ни насилием — наоборот, мне врезался в память такой эпизод: какой-то солдатик, по-видимому из крестьян, пораженный роскошью обстановки, решил пощупать руками шелковую занавеску. Стоявшему тут же рядом рабочему показалось, что он хочет ее сорвать, и рабочий с гневом прицелился и выпалил в солдатика. Если бы не удар моей руки в руку рабочего, солдатик был бы убит. Винная вакханалия началась много позже; пользуясь люмпен-пролетарскими элементами, буржуазная контрреволюция в первые дни после Октябрьской революции пыталась внести замешательство в нормальный ход жизни путем разграбления винных погребов и т. д.

На рассвете, оставив свой карабин (который я и доселе берегу, как реликвию) в военке, с одним револьвером я направился в Смольный, и уже 25 или 26 октября мне было поручено вместе с тов. Беляковым из военки, а также с тов. Москвиным, захватить железнодорожный узел.

В то время как другие товарищи, и в том числе, кажется, тов. Бубнов, занимали Центральное управление железных дорог, я с тов. Беляковым орудовал на отдельных частях узла.

Я уже теперь не помню, сколько дней, как и с кем мне пришлось заниматься всем этим, помню только, как в тумане, заседание Военно-революционного комитета, его быстрые и решительные распоряжения во время борьбы на фронте Царского Села, во время ликвидации восстания юнкеров, помню, как мы все дня через два, через три, без сна, без еды, часто без табаку доходили до умопомрачения.

Как сейчас помню фигуры тт. Галкина и Скрыпника, потерявших силы от напряжения и бессонницы, но еще державшихся на ногах.

— Товарищи! — обращался я к ним. — Нужно распоряжение накормить наш отряд на Николаевской дороге.

— А что? — спрашивает с помутившимися глазами Скрыпник. — Расстрелять его!

— Что ты! Что ты, Микола! Очухайся! Это — Невский! — говорит ему смеясь Галкин.

— А, Невский! — отвечает Скрыпник и, круто поворачиваясь, идет куда-то давать распоряжение.

Помню Подвойского, радостного, как солнце, кипучего, энергичного и всякий раз успевавшего быть в тысяче местах, ничего не оставить без внимания, без указания.

Помню сотни других товарищей, фалангу молодежи, затем старых большевиков, ту старую гвардию, которая не только сумела воспитать молодое поколение борцов, начиная с 90-х годов, но которая и сама оказалась в авангарде этих борцов Октября 1917 года.

Члены ЦК и ПК, члены районных комитетов, рядовые члены организации, рабочие из районов, солдаты, наша революционная молодежь, наши старики, цвет нашей старой гвардии, рабочий класс столицы —.все были на своих местах.

Грузовые автомобили, наполненные рабочими заводов, солдаты, идущие эшелонами, броневики, походные кухни, артиллерия, работницы, даже подростки — хаос движения и людей, хаос мыслей и положений, и над всем этим огромная воля к победе у рабочего класса, сумевшего своим энтузиазмом, самоотвержением и героизмом и в столице, и под Царским, и во время восстания юнкеров, и на почте, и на электрической станции, которые пытались бастовать, и на железных дорогах, — кого зажечь жаждой борьбы, кого увлечь, убедить, кого подавить силой оружия.

Измученный и усталый, как и все, обезумевший, без сна, я через несколько дней, шатаясь, шел по коридорам Смольного с одним желанием — лечь и уснуть.

Вдруг навстречу идет огромного роста человек, а за ним человек пятнадцать молодых людей с винтовками.

— А, вот вы где! — вопит великан, и через минуту он душит меня в объятиях.

Я узнаю доктора Исполатова (ныне покойного), стихийного революционера-большевика.

— Вот узнал о восстании, — вопит доктор, — вынул спрятанные мною винтовки еще от 1905 года, собрал ребят и айда сюда! Сегодня приехал и уже был у Ленина.

«Ребята» улыбаются, у них блестят зубы и дула, и все их фигуры дышат готовностью умереть за дело Советов. Уславливаемся о встрече с доктором, примчавшимся из глубины Тамбовья, и я бегу спать.

Не знаю, долго я спал или нет, только вдруг меня разбудили шум и говор. Придя в себя, я увидал Рыкова, Зиновьева и еще нескольких их единомышленников. Шло обсуждение создавшегося положения вследствие известного всем их выступления.

Я вышел из комнаты возмущенный этим совещанием. Найдя где-то укромный уголок, я, наконец, заснул как убитый.

Проснувшись на другой день, я снова бросился в водоворот борьбы; 14 ноября Ленин подписал распоряжение о назначении комиссаром путей сообщения покойного М. Т. Елизарова и второе распоряжение о назначении меня членом коллегии. Я не хотел этого. Мне не хотелось занимать никаких высоких должностей, мне казалось, что я работник не канцелярии, а массы. Я всячески старался уклониться от этого назначения.

Но вызванный В. И. Лениным, выслушав его доводы, я беспрекословно подчинился приказанию.

Когда-нибудь, в другой раз, расскажу о том, как нам пришлось на другой день после переворота завоевывать железные дороги, а сейчас, чтобы закончить эти беглые беспорядочные заметки, хочу рассказать один маленький эпизод.

Мы, напрягая все свои усилия, вели борьбу с нашими врагами, мы взяли власть, опираясь на монолитную готовность всей нашей партии идти всем до конца. И вдруг группа ответственных старых товарищей выступает против общей линии партии. Все мы помним, как отнеслась к этим товарищам партия: она осудила их и сказала, оценив их поступок: «Партия сильна и крепка и без вас».

Как-то, идя по коридору Смольного, я встретил одного из лидеров группы, моего старого товарища, когда-то работавшего вместе со мной в Питере. Он остановил меня и, поговорив о создавшемся положении, сказал:

— А что вы скажете, Владимир, если я начну издавать газету для отстаивания нашей линии.

Я хотел было ответить моему старому приятелю, как вдруг… не удержался и расхохотался. За спиной моего приятеля стоял Владимир Ильич и, добродушно улыбаясь, говорил:

— Газету? Так-с! Так-с!

Мой приятель обернулся, и густая краска покрыла его лицо. Как пуля, он умчался в другую часть коридора.

Владимир Ильич поздоровался со мной и добродушно заметил:

— Ничего. Снова придут к нам. Больше некуда.

Мне почему-то вспомнился этот маленький эпизод, когда я задал себе вопрос, почему мы победили в Октябре.

Я знаю, что исторические причины закономерного общественного процесса привели рабочий класс всего мира к борьбе против буржуазии, что особые условия нашей истории раньше других передовых стран привели нас к социалистической революции и социализму, что Наличие такой партии, как партия Ленина, и, наконец, работа, руководство и гений такого вождя, как Ленин, обеспечили нашу победу, — все это я знаю хорошо. Но я хочу только подчеркнуть, как сильна, как могущественна была наша партия, как гениально было руководство Ленина, насколько была сильна уверенность в победе, что шатания и колебания некоторых большевиков даже в дни вооруженной борьбы за власть не могли смутить ни Ильича, ни партию, и они были глубоко уверены, что заблуждающиеся и дрогнувшие, убедившись в своих ошибках, снова придут к нам.

Великая, славная, могущественная, единственная партия революционного пролетариата, партия Ленина, партия Октября, авангард мировой коммунистической революции!

Счастлив тот, кто хоть маленькую роль играл в Октябрьском перевороте, счастлив, кто боролся под твоим руководством в эти дни.

Над могилами павших борцов обнажим свои головы.

С великой партией рабочего класса вперед к грядущим победам!

К. Еремеев, член Военно-революционного комитета

Осада Зимнего дворца

В шесть часов утра в Военно-революционном комитете все на ногах. Есть запись донесений: все вокзалы заняты, мосты в порядке, электростанция под надежной охраной, занят телеграф. В городе спокойно. В полках дежурные роты наготове, в районах и на некоторых заводах дежурят отряды Красной гвардии.

А телефонная станция?

Сведений нет. Выясняют, звонят в разные места. Собираются послать отряд. Однако является «связь» и сообщает, что сейчас занята телефонная станция: юнкерский караул не хотел уходить, но испугался.

Грузовики привозили в экспедицию газеты. Надо газету добыть, но там очередь. Сейчас пошлют наверх, разнесут по учреждениям. Ладно, подождем. Пошел еще раз осмотреть Смольный, но не удалось, началась какая-то тревога, бежали вниз люди и спрашивали:

— В чем дело?

— Говорят, казаки подступают к Смольному.

— Где казаки?

— Да нет их. Так, сдуру кто-то сбрехнул.

— Нет, не сдуру. На Пальменбахской казаки.

Однако за воротами все спокойно. Идем в сторону Невы, у монастыря спрашиваем караульных.

— Нет никого.

Для проверки идем до самой Невы — тишина и пустота. Ложная тревога, может быть, провокация.

Возвращаемся и успокаиваем коменданта, который уже привел в ружье свои боевые силы.

В Военно-революционном комитете очень оживленно.

— Что слышно? Как у нас дела?

— Ничего, там совещаются.

Быстро идет Н. И. Подвойский с какими-то бумагами в руках.

— От ЦК поручение, — говорит он. — Надо покончить со штабом и ликвидировать юнкеров. Выделяется полевой штаб, которому и поручено это сделать. Временное правительство надо будет арестовать. Бубнов, Антонов, Чудновский, Еремеев. Сейчас будем совещаться. Надо быстро обсудить. Имейте в виду, что уже напечатано объявление о переходе власти к Петроградскому Совету.

Собираемся в какой-то укромный уголок.

— С чего начнем?

— Нужен прежде всего план Петрограда.

Посылаются товарищи на поиски, и вскоре тов. Васильевский приносит нам план.

— Пусть Подвойский осветит обстановку. Николай Ильич, у тебя все нити в руках. Говори!

Николай Ильич суммирует сведения: на нашей стороне весь гарнизон, все рабочие. Вооруженной силы достаточно. Вокзалы, телефоны, телеграф — наши. На их стороне — юнкера и школы прапорщиков, но не все. Ударники. Женский батальон. Есть артиллерия. Нейтральны: 1-й, 4-й, 14-й казачьи полки, инженерный полк, Павловское училище, Михайловское — артиллерийское училище, кавалерийские полки, артиллерийская в кавалерийская бригада, Инженерное училище, самокатный батальон, автомобильная школа, один автобронеотряд, Семеновский полк, измайловцы. Кажется, существенные все. Есть еще мелкие команды, да они не в счет.

— Преображенский полк тоже нейтрален, — заявляет Чудновский. — Вчера обсуждали. Сколько ни бились, полковой комитет свое: «Не будем принимать участия в выступлении. И за Временное правительство не пойдем».

— Черт возьми. Это очень важно: казарма полка у самого Зимнего дворца. Может быть, они снюхались там с юнкерами?

— И офицерство там ненадежное, — дополняет Чудновский.

— Так оставить нельзя, надо еще попытаться.

Решено: Чудновскому взять кого-нибудь в помощь, поречистее, из военных и мчаться в полк. Попытаться склонить их к выступлению или гарантировать невмешательство. Времени дается один час.

— Помните: один час, точно. Через час вы должны быть здесь. Заметьте время, — говорит Подвойский.

— Одиннадцать без десяти, — отвечает Чудновский и исчезает.

Чудновский — сам делегат Преображенского полка, хороший оратор. Не большевик, а интернационалист, работающий дружно с большевиками.

— Давайте дальше. Известно ли точно, кто стянут к Зимнему?

— Там школа прапорщиков, ударники и женский батальон. Кажется, еще инженерная школа прапорщиков из Ораниенбаума. Ударники в штабе, остальные внутри дворца. Стоят заставы и ходят патрули юнкеров. Больше, кажется, пока ничего не предпринимают. Артиллерия из Константиновского артиллерийского училища стоит на площади. Могут, конечно, подойти и другие юнкерские школы.

— Так. Значит, они никуда не распространились. Их район — Дворцовая площадь. Надо им помешать расшириться.

— Они ждут прихода подкреплений, до тех пор не двинутся. А у нас мышь не проскочит, чтобы мы не знали… Теперь — Мариинский дворец, там в карауле рота юнкеров. Совет республики,[19] кажется, заседает. Значит, одновременно надо ликвидировать и Мариинский дворец.

— Значит, связи нет между штабом и Мариинским?

— По-видимому, нет. К Мариинскому пока никаких войск не стянуто.

А где Временное правительство?

Это устанавливается. Вчера Керенский там разводил истерику. Сейчас неизвестно, где он. Судя по приготовлениям, все министры или в штабе, или в Зимнем. Намерения правительства пока не определились.

— Ну, а нам теперь все ясно. Определим наши действия. Надо оцепить весь район.

— Я предлагаю так: оцепить от Невы — от Троицкого моста, Марсова поля, затем по Мойке до Мариинского дворца и окружить его. В этом районе будут две точки для удара: Мариинский и Дворцовая площадь.

— Тогда надо и всю операцию разделить на две части. Лучше всего сначала покончить с Мариинским и затем со всех сторон наступать на площадь, здесь их зажать в кулак.

— Да, тут удобно будет дать им бой.

— Ну какой бой! Юнкера боятся солдат. Верней всего, засядут в штабе и Зимнем и придется их оттуда выковыривать.?

— Надо предусмотреть и то и другое. Во всяком случае, будет правильнее сначала ликвидировать Мариинский.

— Дело. Надо записать для памяти, вроде протокола. Значит, первое: охватывается такой-то район от Невы и так далее. Затем по Мойке… докудова?

— Да все по Мойке, до Морских казарм. Тут как раз выйдет 2-й Балтийский экипаж.

— А как Гвардейский экипаж? Ведь он будет тут как раз в тылу.

— Они объявили нейтралитет, но верней всего поддержат, раз выступят балтийцы. Да еще идут кронштадтцы. Во всяком случае, тут никакой опасности, против моряков моряки не пойдут, а за Временное правительство их и калачом не вызовешь.

— Все-таки этот фланг надо держать под наблюдением. Нужна получше связь.

— Связь хорошая. Значит — вот район действий. Две ударные точки. Дальше. Оцепить. Остановить ли движение?

— Вопрос спорный. С одной стороны, могут собраться толпы людей, будут мешать, может быть и провокация. С другой стороны, прекратить движение трудно, надо вводить в дело большое количество войск — это может вызвать в городе всякую ложную тревогу. А для нас лучше, если сделать дело незаметнее, бесшумнее.

Решаем — прекратить движение только у Мариинского дворца на время действий, а в районе Зимнего — на участке от Дворцового моста по Мойке до Красного моста и от Адмиралтейства до Гороховой. Трамваи сквозного движения пропускать, пока не начнутся боевые действия, а тогда прекратить. Могут появиться какие-нибудь вооруженные отряды. Разоружать их или менять направление? Смотря что за отряды и куда идут. Идущих на Дворцовую площадь надо не пускать, рассеивать, а если по каким-либо другим делам, — менять им направление, возвращать обратно. Все — по возможности — мирным путем.

— Так. Теперь вопрос: какие нужны силы?

— Здесь необходима осторожность. Есть заявления полков, которые желают выступить в первую очередь. Красная гвардия тоже желает. Моряки — тоже. Но нет смысла вводить в дело много частей.

— Сводный отряд. От всех частей…

— Нет, не годится. Если сводный отряд пустить, так перемешаются. Может выйти разноголосица какая-нибудь. Да это и сложно, времени нет. Мы думали: Преображенский, Павловский полки, Петроградский и Выборгский районы, — с одной стороны, моряки, финляндцы, кексгольмцы, Васильевский и Нарвский районы, — с другой стороны. Еще можно 180-й полк, с той стороны вокзала, надо больше сил.

— Выставить можно много полков, но не стоит перегружать. Лишние только помешают.

— Все хотят участвовать. Надо это так и устроить. Вот придет Чудновский, тогда решим.

— А пока — вопрос тактики. Надо обсудить: идти ли прямо на бой или зажимать, чтобы сдались. Вопрос важный — может быть кровопролитие.

— Вопрос тактики сейчас не решать, — все будет зависеть от фактического положения дел. Порученное дело надо выполнить так или иначе, хотя бы с боем. Обойдется без боя — хорошо, нет — тем хуже для них.

— Ясно.

— А вот вопрос тыла темен. Черт их знает, этих нейтральных! Не ударили бы в спину. Правительственные агитаторы шныряют по частям, уговаривают.

— Сообщили, что стягивают офицеров в «Асторию».

— Пусть стянут: это лучше, будут в одной куче. Пока не видно, чтоб там организовались или вооружались. А с револьверами они силы не представляют…

— «Асторию»-то нужно тоже ликвидировать.

Явился Чудновский, несколько взволнованный и огорченный неудачей своей поездки.

— Не опоздал: пять минут раньше срока, — говорил он, показывая на часы. — Упарился я там. Никакого толку. Одно обещали — нейтралитет. Я просил, чтобы они совсем на улицу не выходили и закрыли бы ворота и подъезд. Обещали.

— А можно на их обещание положиться? Они нам не того… не преподнесут сюрприза?

— Мое впечатление такое, что можно. Они не за правительство, но и не за большевиков. Какой им расчет выступать против нас? Они знают, что за нами ряд полков, флотские и рабочие.

— Делать нечего. Придется просто их не упускать из виду. Кто тут будет командовать, тому смотреть и смотреть в оба.

— Я свою связь оставил, будут извещать немедленно, чуть что изменится у них или что заметят подозрительное. Это обеспечено.

— Будем держать их на мушке. Давайте кончать.

Чудновскому было рассказано о плане наступления.

— Есть возражения? Дополнения? — спрашивает Николай Ильич. — Ну, отвечайте быстро.

— В общем нет. А в частности… Во-первых, мал район охвата, надо увеличить до Фонтанки, до цирка, по Невскому — до Садовой или, по крайней мере, до Казанского. Вернее, надо сделать так: это — район охвата, а это — район тыла. Тыл должен быть надежно обеспечен. Третий район — район Смольного. Они должны иметь контакт.

— Громоздко.

— Смольный оставьте в стороне. У него свое дело — съезд сейчас должен открыться, и здесь будут приняты меры. А второй район было бы не худо, спокойнее. Но только времени нет. Давайте остановимся на том, что обсудили.

Я все же обращаю внимание на то, что надо обеспечить тыл операции. Мое мнение — лучше выделить район. Потратим еще полчаса.

Но на это не соглашались. Пусть, кто будет наступать, позаботится и о своем тыле. Какие меры можно принять для обеспечения тыла?

— Резервы всегда можно вызвать.

— Резервы само собой. Но необходимо во всех удобных местах устроить баррикады и к ним поставить охрану. Наступающие будут уверены, что сзади не нападут.

На это согласились. Наметили по плану примерно места баррикад. Теперь последнее: кто пойдет? Два участка фронта, — на каждый послать двоих. А один останется здесь для контакта.

— Нет, лишний расход людей. Довольно по одному. Вот Чудновский и Еремеев. Остальные останутся для контакта связи и руководства. Петропавловка обеспечена: туда послан поручик Благонравов.

— Тогда я прошу дать мне участок с Преображенским полком, а Еремеев — пусть с матросами.

— Да мы еще не решили, какие войска будут участвовать.

— Преображенский выпал. Остается Павловский и сюда Красную гвардию. А там — флот, Финляндский и Кексгольмский полки, которые хотели в резерв, василеостровцы и путиловцы, 180-й в резерве.

— Чудновского не годится на этот участок, неудобно, раз его полк не участвует. Наоборот, надо Еремеева сюда, Чудновского туда. Оба пусть держат контакт.

— А я думал, что так лучше. Пожалуй… если осложнение, то неловко выйдет: делегат полка против своего полка.

— Итак, кончено?

— Кончено.

Мы остались с Чудновским.

— Дайте напишу записку к товарищу, чтобы пришел к вам, пошлите с кем-нибудь. Где будет ваш штаб?

— Думаю, в Павловском полку.

— Я вас найду посовещаться. Нам дадут мандаты.

Но Н. И. Подвойский прибежал к нам:

— Возьмите мандаты. Да возьмите несколько бланочков с печатью комитета, может, понадобится. Возьмите по автомобилю в свое распоряжение. Понадобится — вызывайте мотоциклистов. Сообщайте немедленно, когда все будет готово к наступлению. Мы отсюда дадим вам знать. Я и сам к вам приеду. Держите связь.

С этим напутствием, мандатами, написанными от руки химическим карандашом, и несколькими пустыми бланочками мы уехали: Чудновский — во флотский экипаж, а я — в Павловский полк.

В городе ничто не напоминало войны. По улицам шли люди, как всегда, по своим делам, трусили извозчики, бегали автомобили и мотоциклетки.

Я проехал к Троицкому мосту. Там стоял караул Павловского полка, охранявший мост. В это время прошел батальон юнкеров с офицером впереди, направляясь по набережной к Зимнему дворцу. Офицер что-то спросил у караульных на мосту и догнал свой отряд.

Подъехав к подъезду полка с Миллионной улицы, я подписал путевку шоферу и отпустил его, полагая, что в Смольном он будет нужнее, чем мне.

Часовые пропустили меня по мандату. В канцелярии я спросил комиссара полка. Комиссаром там был товарищ Дзенис, которого Н. И. Подвойский рекомендовал мне как хорошего комиссара, сумевшего наладить отношения в полку. Он оказался молодым человеком с приятным бледноватым лицом.

Когда я показал ему мандат, он сразу понял в чем дело и оживился.

— Хорошо, что вы приехали. У нас в полку спрашивают, чего молчит Смольный? Дворцовая площадь занята юнкерами с артиллерией. Что-то готовится.

— Ничего. Теперь не июльские дни. Какие у вас отношения с преображенцами?

— Как будто ничего, но они, кажется, не хотят выступать.

Объяснив тов. Дзенису вкратце в чем дело, я попросил послать надежного человека с запиской в Преображенские казармы и, если найдет адресата, привести его сюда. Затем я попросил созвать полковой комитет, с которым необходимо было столковаться о выполнении задания. Комитет собрался очень быстро.

Познакомившись с председателем комитета, я сказал ему, что имею сделать заявление от Военно-революционного комитета. Заседание открылось без излишних формальностей.

Я очень кратко очертил положение, указал, что сейчас, вероятно, уже открылся съезд, который установит новую власть Советов, а Временное правительство нужно ликвидировать, для чего занять его опорные пункты: Мариинский дворец, штаб округа и Зимний дворец; Поскольку оно отдало приказ арестовать Военно-революционный комитет, то и с ним мы поступим так же, а там пусть их разберет наша новая власть. Конечно, оно может сделать попытку сопротивляться, у них собраны юнкера…

— И бабы… бочкаревский батальон, да пушки.

— Ну вот, видите, какая у них сила. Вот против этой силы и для выполнения задачи Военно-революционный комитет назначил меня во главе полка и Красной гвардии.

— Товарищи, тут я думаю толковать не об чем, — сказал председатель. — Нам даден приказ — мы его исполним без разговору. Кто хочет что сказать? А то голосовать буду.

— Дозволь мне слово, я хочу сказать, товарищ председатель, — сказал один унтер-офицер, немолодой, черноусый.

— Говори ближе к делу.

Он стал горячо говорить об обмане народа Временным правительством, о том, что народ ожидает облегчения, перво-наперво мира, крестьянству тяжело, а тут еще хотят пожилых гнать на фронт, а воевать нам не за что, пусть буржуи воюют…

— Ладно, — сказал председатель, прерывая его в паузе. — Еще кто?

Поднялись две-три руки.

— Не довольно ли? Надо дело делать.

— Нет, дай и мне слово, — сказал еще один.

— Еще одному дам, а больше — довольно. Вопрос ясен.

Другой сказал почти то же, только другими словами, и закончил:

— Надо избавиться от этого правительства.

Однако после него еще несколько ораторов пожелало говорить, и я подумал: как бы не затянулось?

Но председатель был умелый и сказал, что речи кончены.

— Вот только товарищу из комитета последнее слово.

Я сказал, что теперь будем исполнять приказ. Для этого нужно нарядить роты: четыре — в оцепление и заставы, две — в резерв с флангов, роту — для охранения тыла. Когда подойдут рабочие, то часть их вольем в середину оцепления.

— Я хочу сказать слово, — заявил еще один.

— О чем говорить? Бросим разговоры.

— Да я по делу. Об этом оцеплении.

— Говори короче.

— Товарищи, я так думаю, что Павловский полк — сила. И хватит его, чтоб расколотить всех юнкеров и с бабьим батальоном вместе. Так что лишне дают нам в подмогу рабочих. Может, что нам не доверяют, как простым солдатам.

Признаться, я не ожидал такого осложнения. Пришлось взять слово для объяснения и сказать, что из всего гарнизона намечены только Павловский и Кексгольмский полки, остальные — в резерве, значит, где недоверие? Конечно, все революционные полки хотели бы быть в первых рядах, но выбраны те, которые ближе к месту действия. Затем — участвуют моряки. Надо, чтобы были и рабочие. Присоединить их к морякам неудобно, так как они к нам ближе с Петроградской и Выборгской сторон. Красная гвардия других районов тоже в резерве. В революционном деле не может быть обид: дело общее — рабочих, солдат, моряков, крестьян.

Послышались голоса:

— Брось. Чего выдумал. Без рабочих нельзя.

Председатель сразу покончил с этим:

— Это не к делу. Кончен вопрос. Пусть товарищ приказывает, что нам делать.

— Дайте мне комнату, ближе к входу. Попрошу комитет выделить человек пять товарищей плюс председатель комитета и комиссар; это будет у нас полевой штаб. Через него мы и будем действовать.

Наметили несколько человек. Под полевой штаб отвели классную комнату. Сказали, что сейчас пришлют писаря, машинку и бумаги.

— Объявляю собрание комитета закрытым. Штаб остается, остальные товарищи — все по ротам. Какие роты в наряд — пришлем сейчас из штаба, — заявил председатель.

Диспозиция наша была такова: рота была выслана к Полицейскому мосту, ей указано было выставить охранение к мосту и Занять дворы по обе стороны Невского. Рота должна была укрыться по набережной вблизи моста и затем по приказу перейти мост и произвести оцепление от Невского в сторону штаба округа, наблюдая за своим левым флангом, которому войти в связь с теми, кто будет наступать от Исаакиевской площади. Когда они подойдут — идти через арку на Морской, согласно приказу об общем движении, и присоединиться к штурмующим. Две роты обходом идут и скрываются во дворе Певческой капеллы, роту — на Конюшенную площадь для удара по тому направлению, которое будет признано необходимым, — вероятней, по Миллионной и через переулки по набережной, и роту — для охранения со стороны Марсова поля с выдвижением застав к мостам Троицкому, Певческому, Инженерному и через Фонтанку на набережной, с высылкой патрулей в направлении тыла. Две команды были выделены для заготовки материала для баррикад на набережной у Мраморного дворца и у Полицейского моста; материал предполагался строительный, заготовленный на местах для ремонта, и разный со дворов. Две роты Красной гвардии я предполагал направить по их приходе по Певческому мосту для усиления нападающих на штаб округа и затем по Эрмитажному переулку для охвата Зимнего со стороны Невы. Кроме того, из оставшихся были наряжены безоружные разведчики — пешие и оказались еще велосипедисты — для глубокой разведки в тыл, а также и в районы неприятеля, пока будет возможность. Под секретное наблюдение был взят и Преображенский полк, куда были посланы разведчики.

Роты и баррикадные команды были уже готовы; нам доложили, что офицеров нет, и просили назначить командиров.

— Об офицерах-то мы и забыли, все без них делаем и без командира полка.

— А на кой они нам! Должны быть на местах, в своих ротах, а раз их нету, и черт с ними! — раздались голоса.

У нас вышло маленькое разногласие — привлекать офицеров или нет.

— Где же офицеры?

— Офицеры должны быть все в полку. Вот приказ по полку, и там сказано.

— Они все в Офицерском Собрании.

— Товарищи, их надо или поставить в строй, или изолировать, чтобы не могли мешать.

Комиссар полка и некоторые товарищи находили, что офицеры не пойдут против солдат и наверно станут в строй.

— Пойдемте в Офицерское Собрание.

Я с комиссаром и председателем полкового комитета вышли на улицу и прошли в подъезд с Марсова поля. Поднялись по лестнице мимо полковой церкви и большого зала, убранного для заседаний, и поднялись в офицерский клуб. Там, действительно, было много офицеров, которые, видимо, проводили время по-клубному. В столовой накрывали завтрак. Дежурный по клубу офицер подошел, и ему сказали, что член Военно-революционного комитета желает видеть командира полка.

Из внутренних комнат вышел средних лет офицер, сухощавый брюнет, среднего роста, изящный и корректный.

— Имею честь: командир полка.

Я объяснил ему, что желаю переговорить со всеми офицерами, и он приказал дежурному:

— Пригласите всех офицеров сюда.

Две-три минуты, пока офицеры наполняли столовую, мы с командиром вели нейтральный разговор о погоде, о смутных временах, о том, что полк все же поддерживает порядок и ученье, и долю в этом имеет и комиссар полка, который помогает. Он предложил мне папироску, но я раскурил трубку у и мы поговорили о табаке.

Видя, что офицеры собрались и притихли, он спросил меня:

— Как прикажете объявить о вас и о вашей цели.

— Скажите; член Военно-революционного комитета — о выступлении против Временного правительства.

Я вынул и показал ему мой мандат.

Командир полка, видимо, был смущен и не решился повторить точно, хотя близстоящие и слышали мои слова. Он сказал:

— Господа офицеры. Прибывший член Военно-революционного комитета имеет говорить а Временном правительстве. Он уполномочен по мандату от Военно-революционного комитета.

Офицеры, видимо, с живым любопытством, подвинулись поближе, рассматривая меня во все глаза, как невиданное чудо. У некоторых были, как мне показалось, иронические улыбки.

Я очень коротко, но, выбирая определенные, категорические выражения, объяснил положение вещей. Не зная еще, что делается на съезде, я все-таки сказал, что вот заседает Всероссийский съезд Советов, который решил сменить правительство, чтобы разрешить коренные вопросы жизни страны, прежде всего о войне. Поскольку Временное правительство во главе с Керенским не желает подчиниться Совету и, видимо, пытается бороться за власть силой, Военно-революционный комитет приказал предъявить ему ультиматум о сдаче и в случае отказа обезоружить и распустить его оборону, а само правительство арестовать. Павловскому полку поручено принять в этом участие, и полк готов к выступлению, однако офицеры не на местах. Офицеры должны ясно сказать, с кем они.

Тогда командир полка сказал:

— Разрешите мне сказать от имени всех офицеров полка. Мы уже обсудили вопрос о возможном выступлении и решили быть всем в строю. Мы не хотим отделяться от солдат. Очень жаль, что нам не сказали раньше, — мы узнали, что идут приготовления, и думали, что нас хотят отстранить. Если это отпадает, мы все очень рады. Разрешите офицерам разойтись по ротам.

Ему был передан наш наряд ротам. Он выразил неудовольствие:

— Жаль, что мне не сказали и нет моей подписи. Солдаты могут подумать, что я отстранен.

Я успокоил его: времени слишком мало, в дальнейшем он будет принимать участие. Он объявил наряд офицерам, и командиры ушли, вежливо откланявшись. Я попросил его оказывать содействие во всем, он, в свою очередь, предложил мне столоваться у них в Собрании, причем похвалил повара. Но мне так и не пришлось оценить офицерского повара Павловского полка. Командир обещал все время находиться или у себя в кабинете, или в Офицерском Собрании, и мы вежливо расстались. Больше я его уже не видал. Все наше свидание длилось не более двадцати минут. Не знаю, принимал ли он в дальнейшем какое-либо участие. Кажется, тов. Дзенис и полковой комитет обходились без него.

— Все готово, можно выводить роты. Но надо, чтоб вы пошли, сказали им несколько слов, тем более что офицеры на местах, — сказал тов. Дзенис.

— Я было думал только командирам объяснить задание. При них должны быть члены полкового комитета.

Есть, уже наряжены. А все-таки вам надо пойти сказать напутствие. Так будет лучше.

Мы пошли в роты, которые приготовились к выступлению. Собрать их все вместе нельзя было, приходилось говорить с каждой отдельно.

Мы прошли по шести ротам. При нашем входе командовали «смирно», командир роты подходил и рапортовал: такая-то рота в строю. Я кратко говорил, в чем состоит задача, и заканчивал поздравлением, что это — последнее усилие и затем уж будет власть Советов. Командиров просил идти за мной и в последней роте, в ротной канцелярии, объяснил каждому его тактическую задачу, как держать связь с нашим полевым штабом. Все объяснения кончены. Приказываю выступать. Рота за ротой выходит из казармы на двор и оттуда колоннами на улицу — идут по назначению. От казарм до Троицкого моста сейчас же выставляется оцепление. Команда, охранявшая мост, снимается. Это было, вероятно, около часу дня.

Решаю прекратить движение по Миллионной и набережной Невы от моста. Даем из штаба соответствующее распоряжение: автомобили задерживать, пассажиров направлять в полевой штаб для выяснения; в случае прохождения вооруженных отрядов вызывать немедленно со двора дежурную роту, останавливать отряд, а начальников направлять в полевой штаб. Даем также приказ выставить секреты и двинуть густые патрули с целью захвата юнкерских патрулей, которые обезоруживать и доставлять во двор полка, где их сажать под арест. Разведчики высланы.

Красной гвардии все еще нет, а мне хотелось бы, чтобы она поскорей пришла. Мне казалось, что я буду прочнее себя чувствовать с рабочим отрядом как в отношении сомнительного Преображенского полка, так и в отношении тыла. «Тыл», то есть так называемые «нейтральные» части, для меня не совсем ясен. Я попросил одного товарища — фельдфебеля полка — привести в известность, какие части расположены в районе по эту сторону Невского, и он наводил справки в полковой канцелярии вместе с адъютантом полка. Через некоторое время был принесен наскоро набросанный карандашом список: Инженерное училище, комендатура города, три конных дивизиона, конная артиллерийская бригада, экипажная рота, артиллерийская школа, 3-й или 4-й саперный батальон, электротехнический батальон, самокатная рота, автомобильный батальон, часть ударного батальона георгиевских кавалеров, часть женского батальона в Аракчеевских казармах, прибывшая сегодня из Левашева, кавалергардский полк и три казачьих полка — 1-й, 4-й и 14-й Донские. Много нестроевщины — не так страшно, но все же могут наделать тревоги. Придется усилить охрану тыла — наряжаем еще одну роту.

Оцепление наше быстро подействовало. Остановлено несколько автомобилей, приводят их пассажиров, некоторых пешеходов, курьеров учреждений, идущих с пакетами. Просматриваю пакеты: в штаб округа или Зимний — нет. Отпускаем. Пассажиры автомобилей не так покорно-безропотны, повышают голос:

— Почему мы задержаны? Что тут происходит? На каком основании?

Отвечаю:

— Дело военное, — вас не касается. Будьте любезны предъявить ваши документы.

Несколько купчиков, адвокат с дамой, какие-то иностранные коммерсанты.

— Можете идти: Автомобили пока будут задержаны.

— Как так! Это незаконно! Мы будем жаловаться…

Какой-то в штатском оказался полковником — инженерный или артиллерийский.

— Вам придется проехать в Смольный. Дадим провожатого.

Входит прилично одетый, с портфелем. Конвоир-солдат говорит:

— Товарищ начальник, вот министр.

— Что у вас тут делается? Это безобразие! Меня задержали, я министр Прокопович, еду на заседание правительства.

— Вам придется проехать в Смольный.

Министр Прокопович был взволнован и раздражен:

— Что это такое? Насилие над членом правительства! Это неслыханно, чудовищно! Объясните же, что делается. Кто вы?

Я назвал себя.

— Кто вам дал право задерживать члена правительства? Это самоуправство. Вы тяжело ответите. Я требую, чтоб меня отпустили… Мне спешно нужно на заседание правительства.

— Вы там не будете. Вам придется проехать в Смольный.

— Это невероятно! Вы понесете ответственность… Да понимаете ли вы, что вы делаете?

— Совершенно: это революция. Ваше правительство не существует. Все разговоры бесполезны, — вы поедете в Смольный.

Он вышел с протестами и возгласами.

Вскоре вошел и другой министр:

— Я министр исповеданий Карташов.

Благообразный господин, он был вежлив и не настойчив. Видно было, что он порядком струхнул и без особых разговоров покорился. Привели еще управляющего делами Временного правительства, кажется, Гальперина, еще с кем-то. Он просил, чтоб его отпустили хоть пешком, у него важные дела. Его тоже отправили с конвойным. Мне помнится, что мы были очень вежливы и корректны.

В автомобилях у нас не было недостатка.

Десятка два машин стояли рядами у подъезда под охраной часовых. Некоторые шоферы, правда, протестовали, но мы им предлагали уходить, оставив машину. Другие же, наоборот, поговорив с солдатами, оставались охотно и выполняли поручения с удовольствием. Одного нахального шофера из военного министерства пришлось дежурному офицеру посадить под арест, где он и пробыл часа три, пока не был отпущен.

В дальнейшем задержанных прибывало все больше и больше. Пришлось выделить несколько членов полкового комитета разбираться в документах под руководством тов. Дзениса.

В третьем часу дня доложили, что подошел отряд Красной гвардии. Я велел поскорее пропустить его во двор, чтобы избавить от любопытства публики (хотя ее часовые и отгоняли), собиравшейся время от времени на углу Марсова поля.

Это был отряд Петроградского района под командой немолодого рабочего (он был, — кажется, мастером какого-то завода, имени не помню). Отряд человек в четыреста был хорошо одет; с винтовками на новых ремнях и новыми подсумками он имел вполне военный вид. Я сказал отряду, что теперь речам нет места: он пришел в помощь другим силам — солдатам и морякам, чтоб покончить с Временным правительством, которое пытается оказать сопротивление. Возможно, что придется применить силу. Солдаты-павловцы уже на позиции. Начальник отряда сказал:

— Отвечаю за весь отряд: мы готовы. Дозвольте несколько отдохнуть и напиться воды и ведите нас на позиции.

Я попросил полевой штаб отвести какое-нибудь помещение рабочим, пока они оправятся и напьются. Их провели в помещение маршевых рот, которое пустовало. Сейчас же к ним пришли солдаты, стали угощать их чаем и беседовать.

С приходом рабочих опять возник вопрос об их участии. Некоторые члены полкового комитета приходили ко мне и предлагали:

— Прикажите наступать: мы возьмем штаб и дворец штурмом. Выведем еще роты, весь полк. Мы и без рабочих управимся. Они люди невоенные, могут помешать делу. Пусть будут в резерве.

Пришлось взять категорический тон и заявить, что они тоже военные, из бывших солдат, и будут исполнять то, что им будет поручено: Эти разговоры излишни, ибо вопрос этот мы уже решили в полковом комитете и, кроме того, так приказано Военно-революционным комитетом. О подобных разговорах мне потом сказал и начальник рабочего отряда, которого я успокоил, убедив, что и они и ожидаемые мной выборжцы будут участвовать в операциях. Дело скоро начнется, как только мы войдем в контакт с наступающими моряками, которые пока заняты захватом Мариинского дворца.

Затем прибыл отряд Красной гвардии Выборгского района, начальник которого беспокоился, что они пришли без пулеметов, так как не было указания. Я ответил, что в пулеметах нет нужды, пулеметов в полку достаточно, но применения для них не предвидится, разве только на Марсовом поле в случае нападения с тыла. Но для этого имеется полковая команда, она наготове. Этот отряд также занял помещение маршевых рот.

Улучив минутку, я написал коротенькое донесение Подвойскому в Военно-революционный комитет о том, что у меня все готово и обстоит так-то.

К этому времени обстановка изменилась. Во-первых, наши патрули и секреты поарестовали все юнкерские патрули, так что их охранение стояло только у самой Дворцовой площади. Затем от Зимнего ушла бывшая там юнкерская артиллерийская батарея, которая была пропущена в свое расположение. После ее ухода юнкерское охранение втянулось в штаб и в Зимний, патрули прекратились и площадь опустела, в чем я лично убедился. Таким образом, стало очевидным, что неприятель не полагает (вернее, не может) развивать активные операции и вынужден к пассивной обороне, к отсиживанию за стенами. В нашем полевом штабе, наоборот, было активное настроение и нет-нет кто-нибудь предлагал:

— Давайте ударим на них. Чего ждать!

Но у меня еще не было контакта с Чудновским, который должен был заехать ко мне. Он приехал, должно быть, после трех часов, прямо из Смольного, оживленный, веселый.

— С Мариинским кончено. Все как по-писаному: окружили, поставили броневики, вошли туда и предложили разойтись. Юнкеров разоружили. «Асторию» пока не заняли, но поставили надежный караул и броневик, чтоб никто не выходил до распоряжения… Что там было — в Мариинском!.. Растерянность, паника, представить себе не можете, ушли как в воду опущенные. Протесты? Жалкий лепет: «Покоряемся грубой силе»… Баррикадами мы окружились по всем переулкам. Автомобили все поарестовали, кроме своих, конечно. Совет республики просил дать им хотя бы в автомобилях разъехаться, напоследях так сказать. А матросы им кричали: «Не велики господа, пешком дойдете. Полезно к аппетиту!». Как нравится: «полезно к аппетиту!»? Ну, как у вас?

Я рассказал ему, как у нас обстоит дело.

— Э, вы мало баррикад делаете! Надо больше.

— Да мне негде и делать — река, канал, площадь.

— А вы их подальше в тыл вынесите. Могут пригодиться. Ходят, разные слухи, что могут ударить в тыл ударники или инженерные войска. Послушайтесь моего совета — делайте побольше баррикад.

Я послушался и послал устроить заграждения в Шведском переулке, у церкви Воскресенья и у Прачечного моста, на Фонтанке у Летнего сада; эти пункты мы выбрали вместе. Но проверить исполнение у меня не было времени. Я лично не видел в них особой нужды.

— Теперь вот что. Во-первых, я еду в Зимний парламентером и предъявлю ультиматум. Во-вторых, мне поручено по результатам переговоров, контактировать все наступление. Так что я потом к вам опять заеду через час и тогда уговоримся. В-третьих, к вам идет по Мойке Кексгольмский полк, пусть будет на Мойке в резерве, командир к вам явится. В-четвертых, когда вернусь, будем наступать. Ну, что еще?.. Пожмите мне руку. Еду… Потому Смольный. Потом к вам.

Я дал ему мое донесение и просил передать, когда будет в Смольном.

Вскоре по его отъезде приехал Н. И. Подвойский. Узнав, что был Чудновский и из Зимнего отправится в Смольный, он предложил проехать по нашему фронту до Невского, откуда он направится в Смольный. В это время мне доложили, что привезли пушки, явился офицер и отрапортовал, что в мое распоряжение прибыла полевая полубатарея. Я его направил на Невский к Полицейскому мосту и сказал, что там встречу. После него явилась «связь» от роты, находящейся у Полицейского моста, с запиской от командира — просит явиться на левый фланг, куда прибыла еще одна часть. Посланец сказал об этом и на словах, с тревогой — может быть, это чужая часть? не вышло бы чего?

Мы поехали с Н. И. Подвойским к Невскому. В полевом штабе я просил тов. Дзениса сделать распоряжения, какие понадобятся, а в случае чего прислать за мной автомобиль. У моста я вышел, а Н. И. уехал. Ко мне подошел командир нашей роты с другим — высоким, стройным офицером — и доложил, что прибыл батальон Кексгольмского полка. Офицер заявил, что он прислан для охранения линии Мойки до стыка с нашими частями, причем указания должен получать от меня. Я распорядился нашей полуроте отойти через Невский, соединясь с другой полуротой, а Кексгольмскому полку стать вплоть до моста, выставить заставу, а роты убрать во дворы. Кстати, поручил им заготовить на набережной материал для баррикады, на что офицер сказал, что и тов. Чудновский приказывал ему это. Старшим на участке я назначил командира Павловской роты, через которого кексгольмцы будут получать приказания. Тут подъехали наши орудия. Я приказал поставить их на самом мосту: одно — дулом к Садовой, другое — дулом к Александровскому саду. На вопрос командира полубатареи, какое ему будет задание, — причем он указал на то, что артиллерии тут действовать затруднительно, близко дома, — я объяснил, что действовать ему придется в самом крайнем случае, если будет нападение больших масс с той или другой стороны. Тогда ему надлежит бить в упор по приказу моему или начальника участка. Если есть холостые, то сначала дать холостые, предупредительные выстрелы. Холостых снарядов оказалось две очереди. Начальнику участка, присутствовавшему тут же, я приказал прекратить движение по Невскому в сторону Зимнего, пропуская лишь трамваи в обе стороны, поскольку еще не закрыт Дворцовый мост, выслать патрули до Казанского собора и безоружных разведчиков высылать до Садовой. На случай быстрого сообщения, дал ему автомобиль, написав в полевой штаб записку, с которой направился фельдфебель, член полкового комитета, большевик, ему было поручено состоять при командире.

Только что я сделал эти распоряжения, как за мной пришел автомобиль, — нужно как можно скорее явиться в штаб: задержаны какие-то казаки.

Оказалось — один офицер и один нижний чин верхами ехали на Дворцовую площадь. Спешившись, офицер подошел ко мне и заявил, что они делегаты от полка донских казаков (не помню 4-го или 14-го). Едут по полномочию собрания полка и с удостоверением от совета казачьих войск в Зимний дворец, чтобы снять оттуда их казачью сотню — таково решение полка. Он просил пропустить их туда, а затем пропустить сотню оттуда, не обезоруживая казаков, ибо они не за Временное правительство и сотня, вызванная туда, осталась там по недоразумению. Я разрешил, и они уехали. Дав инструкцию о пропуске казаков обратно, я на всякий случай сказал командиру роты, бывшей на дворе, не прозевать их проезда и быть настороже.

Действительно, через некоторое время казаки показались по Миллионной, мне сообщили об этом. Офицер наш понял «быть настороже» таким образом, что, скомандовав роте в ружье, вывел всю ее за ворота перед казармой. Это, в соединении с находившейся тут заставой и значительным количеством свободных пока солдат, представляло, несомненно, внушительную картину, о которой казаки могли рассказать у себя в полку. Вероятно, они заметили и пару пулеметов, дежуривших на углу площади. Они проехали шагом, уныло и угрюмо смотря перед собой.

В связи с указаниями тов. Подвойского и полагая, что наступление моряков уже началось, я вывел и Красную гвардию, направив один отряд поменьше к Капелле, другой — к Конюшенной площади. Затем послал приказ прекратить всякое движение посторонних и медленно продвигаться вперед к центру — на охват штаба округа, с правого фланга — на охват Зимнего. Был, вероятно, пятый час дня, может быть, около пяти.

Разведчиц сообщили, что от Морской, Исаакиевской площади и по берегу Невы от Сенатской площади надвигаются большие отряды матросов с броневиками. Движение трамвая с той стороны Невы прекратилось. С левого фланга меня запросили, что делать с трамваями, которые в числе нескольких вагонов скопились перед Полицейским мостом и вызывают скопление толпы. Приехав туда, я увидел довольно большую толпу вышедших из вагонов пассажиров (и собравшихся любопытных зевак), которая выражала неудовольствие на задержку и невозможность попасть на ту сторону Невы. Сначала я было подумал оттеснить толпу к Казанской площади, а вагоны оставить на случай заграждения Невского, но увидел, что это будет нецелесообразно, так как толпа будет еще больше привлечена видом вагонов. Тогда я пошел сам и поручил фельдфебелю обойти вагоновожатых и кондукторов, и мы объяснили им, что сегодня движение трамваев по Невскому в этой части не будет допущено. Вагоновожатые перевели включение на задние моторы, кондуктора прокричали: «Садитесь, сейчас поедем окружным путем», — сигналы прозвонили, и наполняемые вагоны двинулись обратно. Больше сюда трамваи уже не ходили.

С уходом трамваев толпа уменьшилась, однако зевак было еще довольно много. Пришлось выставить роту поперек всего Невского и оттеснить толпу до Казанской площади. В предупреждение новых больших скоплений мы, выставили взвод на углу Конюшенной, который протянул поперек Невского редкую цепь. Солдаты цепи должны были предупреждать публику, что вниз по Невскому нет прохода, и пропускали только живущих в домах этого района. То же делали и патрули павловцев и кексгольмцев, которые по очереди ходили до Казанской площади.

Разведчики без оружия, которые ходили вплоть до Садовой, сообщали, что на Казанской площади и около Михайловской улицы народу немного, но что громадные толпы собираются на углу Садовой и Невского и дальше по Невскому. Особенно толпятся у редакции газеты «Вечернее Время», которая вывешивает плакаты с новостями. Никаких вооруженных нигде не замечено. В разговорах публики толкуют о съезде, о роспуске Государственного совета, но не слышно ничего о вооруженных выступлениях. По-видимому, публика совсем не представляла себе, что делается за завесой оцепления. И газеты не знали.

Смеркалось. На Невском горели огни.

Проехав отсюда через мост и по набережной Мойки, я увидел павловцев, красногвардейцев и моряков, оцепивших штаб и сгрудившихся вблизи подъезда на Гвардейской площади, прикрываясь за стеной штаба от Зимнего дворца, откуда могли стрелять. Но стрельбы не было.

Выйдя из автомобиля, я подошел и спросил, в чем дело и почему нет строя. Кто-то из толпы грубо меня облаял:

— А тебе что за дело? Ты чего суешься!

Но наши меня узнали и сказали:

— Это наш начальник, из военного комитета.

Тогда мне рассказали, что в штаб приезжали уполномоченные для переговоров, которые вошли туда. Потом оттуда вышло все правительство и начальство и много офицеров и штатских и пошли в Зимний для переговоров с министрами. Но оттуда не возвращаются.

— Мы хотим занять штаб.

Я попытался ввести строй. Построилась часть павловцев и рабочие. Никто не знал, какие там силы остались, и эта неизвестность-останавливала, да еще и то, что из Зимнего дворца удобно было бить сюда. Я послал часть павловцев и рабочих к воротам, попытаться туда войти. Они были заперты. Начали стучать. Откуда-то появилась балка, — стали ею таранить. Какие-то нестроевые открыли со двора ворота, и наши бросились туда. Никакой силы там не было. В это время закричали на площади, и матросы, солдаты гуртом бросились в угловой подъезд штаба. Оказалось, что дюжий павловец и несколько матросов с гранатами в руках подошли к двери, полагая, что она закрыта. Но дверь распахнулась, и в вестибюле никого не было. Тогда вошли внутрь — из караулки вышло несколько юнкеров и сказали, что сдаются, что все начальство и охрана перешли во дворец. Вслед за первыми хлынула туда и вся наша братия. Я вошел туда, поднялся по лестнице до первого этажа. Сверху кричали: «Никого нет, ушли!». Я спросил павловского унтер-офицера, почему нет их офицера. Он ответил, что сюда подошли и скопились патрули и заставы, потом подбежали матросы, тоже передовые. Я послал его в Капеллу, чтобы оттуда шел командир со всеми силами и занял штаб, укрыв резервы на дворе, послал ему записку.

На площади было пустынно. У Адмиралтейства, около сада Зимнего дворца, видны были цепи. Я сел в автомобиль и поехал через площадь и Миллионную улицу в наш штаб. По пути меня несколько раз задерживали павловцы и рабочие, но узнавали. Подошедшему командиру я сказал:

— Подходите вплотную. Идут матросы. Штаб занят.

— Штаб занят? Значит, оттуда нет опасности?

— Никакой, Теперь только Зимний.

— А в Зимнем можно двери ломать?

— Ломайте, если закрыты. Попробуйте входить с набережной. Да войдите в контакт с матросами, а то как бы не постреляли друг друга. С набережной есть какой-то дворик, нельзя ли оттуда проникнуть.

В это время послышались выстрелы. От дворца прибежали патрульные сообщить командиру, что стреляют из ворот Зимнего. В ответ послышалась трескотня от Александровского сада.

— Пошлите узнать по набережной. Если матросы штурмуют, то вламывайтесь и вы. Наша центральная колонна во дворе штаба.

Перестрелка скоро утихла. Это только была проба винтовок и… нервов…

Несколько солдат подошли ко мне и сказали, что когда наши проходят по Эрмитажной канавке на набережную, преображенцы, казарма которых как раз находится рядом с Эрмитажем, делают им замечания, чтобы не ходили мимо их казармы, и говорят: «Обходите кругом». Кроме того, они позволяют себе насмешки над красногвардейцами, которые тут проходят. И вообще выражаются: «С кем воюете? С бабами? Порт-Артур берете?» — и т. п.

Я тоже заметил у ворот Преображенского полка группу вооруженных солдат, и в приоткрытые ворота виднелось еще их много. Толпились и в парадном подъезде. Отослав автомобиль в полк с запиской, что я зайду к преображенцам и скоро приду, я вошел в подъезд и поднялся по лестнице. Ни часовые у дверей и никто другой меня не опросил. Увидя комнату полкового комитета, я вошел туда. Она была переполнена, стоял густой табачный дым, все разговаривали друг с другом, с трудом я разыскал председателя комитета, сказал ему, кто я. Он кликнул еще двух-трех товарищей, и им я заявил именем Военно-революционного комитета требование убрать с улицы всех вооруженных солдат, закрыть ворота и никого не выпускать, также закрыть и парадный подъезд и лишь впускать своих.

— Нейтралитет — дело ваше, — сказал я. — Но мешать Военно-революционному комитету вы не имеете права. Там есть и ваши представители, вы их не отозвали. Вы должны исполнить то, что заявляли. Иначе могут выйти осложнения. Тут в переулке у Архива мои пулеметы и вблизи два орудия. Если выйдут осложнения, будет очень нехорошо. Я должен донести о препятствиях в Смольный.

Меня стали уверять, что у преображенцев и в мыслях нет мешать нам, а тем более помогать Временному правительству. Это просто недосмотр дежурного по полку. Был вызван дежурный по полку офицер, ему было сказано убрать всех с улицы и закрыть ворота. На дворе будет дежурный взвод: без этого они не могут ввиду событий. Парадную дверь офицер просил не закрывать, потому что из города приходит много солдат и офицеров, затруднительно поминутно отмыкать и замыкать. Я согласился. Когда я вышел, офицер загнал солдат во двор и приказал замкнуть ворота. В дальнейшем, действительно, преображенцы с винтовками не высовывались больше[20].

В. Молотов, член Военно-революционного комитета

Смольный и Зимний

(Отрывок из воспоминаний)

Поздно вечером, когда революционные войска, вставшие на сторону большевиков, перешли к прямой осаде Зимнего дворца, в Смольный явилась делегация Городской думы во главе с ее председателем, эсером Шрейдером. Делегация обратилась к Военно-революционному комитету, руководившему восстанием, с просьбой предоставить ей возможность направиться в Зимний дворец, чтобы предложить засевшим там министрам Временного правительства прекратить сопротивление.

Это был момент, когда Октябрьское восстание находилось в высшей точке своего развития.

В Смольном только что открылось историческое заседание II съезда Советов, на котором большевики вместе с левыми эсерами имели, правда небольшое, большинство. Весь революционный Петроград, заводы и почти все казармы уже были связаны Военно-революционным комитетом, в Петрограде уже установилась фактическая власть Военно-революционного комитета, руководившего восстанием из Смольного.) Революционные рабочие и солдаты под руководством нашей партии и Военно-революционного комитета овладели правительственными учреждениями, почтой, телеграфом, электрической станцией. Оставался Зимний дворец, где была база Керенского.

Остатки Временного правительства пытались закрепиться в Зимнем дворце и, опираясь на белогвардейские организации, контрреволюционные «батальоны смерти» и юнкеров, остановить или, по крайней мере, оттянуть сдачу Временного правительства. Как теперь выяснилось, к концу дня 24 октября Керенский уже бежал из Зимнего для того, чтобы вместе с белыми генералами начать немедленное наступление на Петроград. В Зимнем, однако, еще оставалось несколько министров — это все, что осталось от власти правительства Керенского в Петрограде.

Взятие Зимнего революционными войсками означало окончательную ликвидацию Временного правительства, уничтожение его остатков.

В этот момент друзья Временного правительства безнадежно ухватились за эсеровско-кадетскую Городскую думу. Там собрались почтенные думцы, среди которых преобладали эсеры, меньшевики и кадеты — все ярые враги Октябрьского переворота и все в этот момент глупо безнадежные, отброшенные событиями от большой исторической дороги. Находясь в центре Невского, в районе главных боевых действий, они не могли не видеть приближающегося конца Керенского; они, вместе с тем, не могли не почувствовать, что у них нет никакой связи и опоры в массах. До смерти перепуганные, запутавшиеся в событиях, взбешенные успехами большевиков и вместе с тем жалкие в своей никудышности, они смогли думать только о каких-нибудь искусственных попытках выхода из тупика. Никому не нужные, не знающие что делать с собою, они, однако, и в этот момент не хотели отказаться от политической театральности. Они не смогли придумать себе никакой роли, кроме как роли посредников между Смольным и Зимним. В момент, когда между Смольным и Зимним уже были сожжены не только мосты, но когда были уже порваны последние провода, соединявшие Зимний с какой бы то ни было частью Петрограда. Желая якобы прекратить пролитие крови в «братоубийственной борьбе», думцы делали последнюю попытку сыграть какую-нибудь роль в спасении Зимнего от позорного разгрома и прямой сдачи. Они хотели не только спасти жизнь своим друзьям в Зимнем дворце, но хотели предупредить позор полного разгрома и сдачи последней позиции временного, а лучше сказать, кратковременного правительства.

Именно в этот момент в Смольном появились жалкие фигуры нескольких думцев с предложением посредничества между Смольным и Зимним.

Беспомощность вчерашних представителей власти и бесцельность их попытки для Смольного сразу были ясны. Однако, имея на своей стороне полный боевой и не менее полновесный моральный перевес, Смольный не считал нужным препятствовать попытке осуществить это предложение. Наоборот, попытка осуществления этого предложения должна была лишь подчеркнуть боевой и моральный авторитет Смольного даже в глазах прямых его врагов.

ЦК нашей партии, скромно расположившийся в одной из комнат нижнего этажа Смольного, быстро обсудил предложение думцев. Центральным Комитетом решено было предоставить Шрейдеру и его группе сделать попытку направиться в Зимний с предложением сложить оружие и подчиниться пролетарской власти. Этот ответ через Военно-революционный комитет был тотчас передан Шрейдеру и его спутникам. Военно-революционный комитет, членом которого я состоял, поручил мне сопровождать думцев.

Помню, как мы уселись во дворе Смольного в автомобиль Шрейдера. Всего отправилось пять-шесть человек. Это было уже в одиннадцать-двенадцать часов ночи. Освещая фонарями автомобиля мокрую, темную дорогу, мы пробирались по Суворовскому проспекту на Невский. Там и тут раздавались выстрелы, временами — треск пулемета. Выбрались на Невский. Чуть не на каждом шагу патрули Военно-революционного комитета останавливают автомобиль. Мы показываем свои удостоверения и едем дальше.

Около Городской думы Шрейдер просит сделать остановку. Останавливаемся. Шрейдер уходит в думу, чтобы сообщить о том, что с согласия Военно-революционного комитета он, вместе с другими делегатами думы, направляется в Зимний на переговоры.

После этого едем дальше. Чем дальше по Невскому, тем больше волнуется седой Шрейдер и трое-четверо его почтенных спутников. Треск ружейной и пулеметной стрельбы повторяется чаще и резче. Стреляют как будто со всех сторон. На улице там и тут мелькают небольшие кучки народа. Долетают отдельные возгласы, какие-то крики. Встречаются то и дело новые патрули. Настроение моих спутников делается все больше настороженным и прямо тревожным.

Приближаемся к Мойке, которая в этот момент была чем-то вроде границы, отделяющей нас от сопротивляющегося с оружием в руках противника. Здесь, у моста Мойки, нас останавливает большой патруль. На углу улицы горит костер — греются солдаты. Остановивший автомобиль, патруль предлагает нам выйти на панель — ехать дальше уже невозможно. Ружейная стрельба здесь как будто не прекращается. Царский дворец, а затем квартира и база Керенского, столь ненавидимые революционными матросами, уже доживали свои последние минуты.

Однако попытка уйти от позорного конца была слишком сильна у друзей последышей буржуазного правительства, остававшихся в Зимнем.

Выйдя из автомобиля, мы спрашиваем начальника патруля. Появляется знакомый мне по революционным дням в Петрограде тов. Дашкевич, бодрый, уверенный в близкой победе. Узнав чего хочет делегация, он предлагает ей идти дальше пешком. Остался только квартал до площади перед Зимним дворцом. Он предупреждает делегацию, что их попытка вряд ли удастся. На площади перед Зимним дворцом вокруг памятника-колонны сгруппировался женский «батальон смерти» и какие-то остатки воинской части, ведущей обстрел всякой фигуры, появляющейся на площади. Делегация колеблется идти ли ей дальше, однако решается идти.

Пока удаляется группа Шрейдера, тов. Дашкевич объясняет мне, что штаб и военное министерство уже заняты нами, что тов. Подвойский уже там; Зимний дворец уже окружен и ожидается с минуты на минуту его сдача. Жмем друг другу руки, смеемся над делегатами. Проходит несколько минут, и Шрейдер со своей делегацией возвращается обратно. Смущенный и еще более жалкий, он снова лепечет о благой цели своего посредничества и о том, что теперь они видят свое бессилие что-нибудь сделать.

«Да, — говорит он, — мы признаем, что попытка наша безуспешна. Нам не удалось пройти к Зимнему дворцу. Всякая попытка выйти на площадь встречается обстрелом с площади от памятника-колонны, несмотря на то, что мы давали всяческие знаки белыми платками о желании переговоров и посредничества во имя мира».

Шрейдер, однако, лицемерно бормочет о своих благих намерениях:

«Делегация сделала все, что могла. Делегация снимает с себя ответственность. Делегация вынуждена возвратиться обратно, сообщить думе о своем бессилии в деле посредничества…»

Садимся снова в автомобиль и приезжаем к Городской думе.

Мне пришлось в этот момент ненадолго заглянуть в думу для того, чтобы передать в Военно-революционный комитет сообщение о результатах, вернее о безрезультатности поездки. Я вошел в помещение думы вместе с неудачливыми делегатами, на которых набросилась с жадным любопытством толпа думцев, без конца, но и без всякого толку в этот вечер и ночь заседавших и обсуждавших положение в Петрограде.

Кое-кто из них встречался мне раньше. И теперь, в общем гуле, я еще разбирал знакомые голоса с какими-то не то восклицаниями, не то проклятиями. Глазами, полными ненависти, они провожали меня, проходившего мимо них к телефону. Мне нужны были только одна-две минуты, чтобы сообщить дежурному Военно-революционного комитета о моей поездке с неудачливыми «посредниками». Затем я снова отправился в Смольный, где в Октябрьские дни многие из нас дневали и ночевали и где все более разворачивалась кипучая боевая работа.

Когда я вернулся в Смольный, Октябрьское восстание уже прошло через высшую точку своего подъема. Судьба Зимнего дворца уже была решена. «Аврора» крепко ухнула из пушки, и Зимний сдался. Смольный торжествовал победу.

П. Дашкевич, Военно-революционного комитета

Октябрьские дни

День Петроградского Совета, 22 октября 1917 года — день мирной демонстрации, собирания пролетарских сил вокруг Совета. Развязка ожесточенной классовой борьбы приближается.

В недрах большевистской партии предрешено восстание — за власть Советов.

Десятки митингов в рабочих кварталах. Пролетарская почва подготовлена предшествующей длительной, неутомимой подготовкой.

Пролетарии и пролетарки, солдаты и матросы, рабочая молодежь с энтузиазмом широкой лавиной устремляются на эти митинги.

Дни 24–25 октября. Неутомимая массовая подготовка, непосредственное собирание вооруженных пролетарских сил; распределение их по опорным пунктам в рабочих районах. Лихорадочное формирование пролетарских красногвардейских отрядов, снабжение их оружием, — артсклады в большевистских руках.

В Смольном, в Военно-революционном комитете — в штабе надвигающегося восстания — беспрерывные людские потоки.

Целый ряд партийных товарищей из большевистской «военки» получают в свое боевое руководство войсковые части петроградского гарнизона, комиссары и уполномоченные Военно-революционного, комитета во главе боевых частей занимают крупнейшие правительственные учреждения города.

Но Временное правительство, при всей его дряблости, в последний момент тоже не дремлет и подтягивает к столице из окрестных гарнизонов свои надежные юнкерские силы.

К вечеру 24 октября отправляюсь с боевой задачей в Павловский гвардейский полк. Это наш большевистский полк.

Не раз из его рядов вырывались нетерпение и недоумение на медлительность развивающихся революционных событий, на большую, осторожность большевиков. Приходилось сдерживать, взывать к их революционному сознанию.

Я — в Павловских казармах, вблизи Зимнего дворца, где группируется Временное правительство.

В казармах — настороже, бодрствуют… Полк охраняется своими патрулями, часовыми… Командного состава — офицерства — в комитете не видать; говорят — в предчувствии «неладного» оно панически скучилось в Офицерском Собрании.

Здесь же, среди солдатских вожаков, свои ребята. Понимают друг друга с жеста, с полуслова, с намека…

Патрули зорко следят за уличным движением, за поздними пешеходами.

Пытливый солдатский взор остро пронизывает ночную тьму вдоль по Миллионной улице, в сторону Зимнего дворца, чуткий слух старается уловить мельчайшие уличные звуки.

Чу! Шипение автомобиля…

— Стой! Кто там?

Солдатский патруль быстро берет на изготовку.

Автомобиль с одиноким пассажиром задержан.

— Я — министр… Прокопович…

Вызывают меня на улицу, выясняем: действительно Прокопович!

Что делать с ним? Сносимся со Смольным.

Передают: везти в Смольный.

Торжественно везем первый трофей.

Пленник-министр негодует.

Арест это или временное задержание на предмет выяснения? Никто еще не смог бы на это дать окончательного ответа.

В Смольном, в нижнем коридоре, в одной из комнат беспрерывно заседая ЦК нашей партии.

«Прокоповича отпустить! Еще не настал решительный момент!»

Мы еще благодушествовали.

Прокоповича выпустили, прекратили аресты уходивших из дворца…

Также патрули пропустили, вернее выпустили, и эскортируемого казачьим отрядом Керенского, лишь в стороне наблюдая его «проезд».

В такой пассивной бдительности прошла вся ночь.

Солдаты спали, не раздеваясь, с винтовками и патронами, на, убогих нарах. Мы же в комитете, заспанные, просидели или провалялись на рваных и поломанных стульях весь остаток тревожной ночи…

Собираем по полку свежую утреннюю информацию. Пока все спокойно. Город в тревоге приступает к повседневным занятиям. В районе Зимнего пока ничего особо подозрительного, разве лишь подтянулись из Ораниенбаума, Петергофа, Гатчины преданные Временному правительству юнкера.

Беспрерывно в полк поступают распоряжения из Смольного: подготовительные распоряжения.

Днем предлагается привести полк в боевую готовность. Дана задача обложить Зимний дворец в районе Зимней канавки, от Невы до Мойки.

Здесь павловцы, за ними в резерве не совсем надежные преображенцы.

Соседи наши справа — гарнизон Петропавловской крепости — готовятся к удару в лоб Зимнему дворцу; там наши большевики — офицеры Сахаров, Куделько, Тарасов-Родионов устанавливают на верках крепости пулеметы Кольта 2-го пулеметного полка; примитивно устанавливаются орудия на еще зеленеющем мыске крепости. С ними — живая связь, беспрерывная. Ждем в сумерках боевого красного фонаря на сигнальной вышке крепости.

Слева — кексгольмцы — по Мойке, выдвинувшись по Морской к Главному штабу, по Невскому, к Александровскому саду. С ними товарищи: Еремеев и Подвойский. А дальше, район Александровского сада и Адмиралтейства обложили балтийские моряки.

Временное правительство в Зимнем дворце, как в мышеловке.

Знаем, что на Невском, угол Мойки, стоит противозенитная автобатарея.

У Александровского сада, на Невском, на стыке, имеется автоброневой отряд.

На Неве, к Николаевскому мосту, выдвинулась «Аврора».

Такова, как говорится, диспозиция.

Уже застава Павловского полка выдвинулась к Зимней канавке.

Быстро обхожу по казармам роту за ротой павловцев. Солдаты в полной боевой готовности томительно ждут. Во главе рот не офицерство, а низший командный состав — унтер-офицеры.

— Товарищи! За власть Советов! Идем свергать буржуазное Временное правительство!

Уже впереди тревожно выделяются из напряженности молчания отдельные выстрелы…

Что ждет нас впереди?!

Враждебные силы, думается, большого сопротивления не окажут: они ничтожны да и потрясены, запертые в своей ловушке. Уверенность в нашей победе окрыляет нас!..

Быстро обегаю свой участок, приказываю удалить уличных зевак, тщательнее наблюдать за домами, но все устремление вперед, к Зимнему дворцу. Неторопливо, методически подтягиваются к огромной площади.

Уже павловцы залегли цепью поперек Миллионной под прикрытием горбатого моста через канавку. Разведка доходит и доползает, укрываясь за выступы и колонны Эрмитажа, до самой площади.

Оказывается, безумцы юнкера устроили перед главным входом во дворец на площади огромную стену — баррикаду из штабелей дров.

Но ряды защитников Временного правительства дрогнули, среди юнкеров оказались большевики, они вносят разложение.

Идет митингование, верх берут то одни, то другие… Уже посланы представители в Смольный, чтобы к ним отправили парламентера для увода юнкеров из дворца…

Меня срочно вызывают в полковой комитет: прибыли юнкерские парламентеры с провожатым из Военно-революционного комитета; мне приказано вывести юнкеров из Зимнего дворца.

Проходим в темноте сквозь наши ряды, пересекаем пустое пространство между противниками. Подходим к баррикаде из дров. Оказывается, это, так сказать, внутреннее кольцо обороны. В ожидании нашего удара из-под арки Главного штаба, под прикрытием опять-таки штабелей дров у колонны, посреди площади выдвинуты цепи ударниц.

А прямо против них, как мне известно, пользуясь темнотой, наши красногвардейцы ставят на картечь отобранную еще днем от артиллерийского училища пушку.

К тому моменту, как я подошел к баррикаде, овладели положением сторонники сопротивления.

Нас арестовали.

Провели под ворота дворца. Мимолетно взглянул внутрь дворцового сада, в коридоры. Везде масса юнкеров в беспорядочных кучах, никакого боевого построения; артиллерия без прислуги, в упряжке с одними ездовыми.

Меня доставили в караульное помещение. Пока пошли докладывать диктатору Кишкину, в помещение набилась масса юнкеров и офицеров. Среди них много хорошо знающих меня по Петергофу, Ораниенбауму. Сбежались поглазеть на пленного большевика-офицера. Сижу на табуретке в углу, во враждебном полукольце. Слышатся злорадные, иронические замечания, насмешки. Мои парламентеры настойчиво требуют от своих сотоварищей, командования честного исполнения гарантированной ими моей неприкосновенности. Начальство сопротивляется… Ожидает указания сверху. Меня потребовали доставить наверх, к Временному правительству, к диктатору Кишкину.

Торопливо проводят меня по бесконечным переходам дворца, среди столпившихся юнкеров, провожаемого сочувствием немногих, враждебными взглядами и криками большинства.

В одной из зал на стуле со связанными руками сидит тов. Чудновский. Юнкерам уже не до него…

Чудновский шепчет мне: «Скоро ли?». Сочувственно киваю ему. Отойдя, снова оглядываюсь на него. Опоздай большевики с приступом, с освобождением, Чудновский может пасть жертвой разъяренных юнкеров!..

Предстали пред «ясные очи» самого Кишкина.

Тут же мечутся по огромной зале все остальные члены правительства, их чиновники, офицерство…

Вон Кузьма Гвоздев, «рабочий министр», бледный, нервничает!.. Вон тоже «рабочий министр» Матвей Скобелев, растрепанный, суетится…

Узнают меня, подходят… Спрашивают: что будет?

Пожимаю плечами.

Подводят к Кишкину. Имею ли я полномочия на переговоры с Временным правительством? Юнкера — мои спутники — перебивают его, указывая, что они вызвали меня для переговоров, и увода нежелающих бороться юнкеров, что они гарантировали мне неприкосновенность.

Подтверждаю их слова, требую немедленного освобождения.

А в зале смятение усиливается.

Встревоженный, но бодрящийся Кишкин приказывает меня освободить и вывести через проход на набережную.

Впереди прапорщики, по бокам два юнкера с примкнутыми к японским винтовкам ножами сопровождают меня по слабо освещенным коридорам Зимнего к подъезду на Неву. Мы двигаемся в напряженном молчании.

Юнкера казались особо подозрительными. Перед уходом из освещенного зала что-то пошептали, в пустынных коридорах все время старались отстать и пропустить меня вперед. Особенно один из них. Справа от меня чего-то отставал и как-то нервно дергал винтовку… Ведь так легко всадить в спину или в затылок японский нож! Предлог найдется. Да и нужен ли предлог в таком безлюдье, а другие из конвоя ведь свои.

Дворцовый лакей открыл двери. Прапорщик пропустил меня вперед, юнкера отстали; я поспешно выскользнул за двери, пригнувшись, перебежал освещенную полосу подъезда и скрылся за колоннаду в темноту.

Грозная тишина царила на Неве, одинокие ружейные выстрелы еще больше сгущали напряженность вечера… Боевой красный фонарик мерцал на крепости…

Условный час штурма дворца еще не наступил.

Несусь по набережной к Адмиралтейству, по рядам матросов к Невскому. Там найду Еремеева, Подвойского. Могу многое порассказать из виденного во дворце… Кратко передаю им настроение зимнедворцев, их смятение, их ничтожные силы… Надо разогнать перед дворцом кучку их защитников…

Отдельные выстрелы уже вспыхивают по площади. Наши уже прощупывают противника, тот тоже отвечает…

Немедленно с нашей стороны выдвигаются два броневика, проносятся вдоль по фронту дворца и подвергают его и защитников-юнкеров быстрому пулеметному обстрелу… Юнкера встретили обстрелом. Броневики возвращаются.

Грозно прогудел выстрел с «Авроры», за нею несколько орудийных выстрелов с крепости… Эти тягучие выстрелы подхватила стрелявшая в упор пушка под Главным штабом.

На площади со всех сторон полилась ружейная трескотня; огоньки ярко вспыхивали по устремляющимся ко дворцу цепям. Матросы слева, ближе всех… Деморализованные юнкера и ударницы беспорядочно и слабо отвечали…

Ура! И осаждающие ворвались во дворец.

О. Дзенис, комиссар Павловского полка

Как мы брали Зимний Дворец

За несколько дней до октябрьского переворота почти во все крупные части петроградского гарнизона — гвардейские резервные полки, военные училища и т. д. были назначены постановлением Военно-революционного комитета комиссары Петроградского Совета. Роль их сводилась к подготовке предназначенных к активному участию в перевороте частей, к руководству их действиями во время намеченного переворота и к обезвреживанию действий и распоряжений штаба Петроградского военного округа. Большая часть этих комиссаров рекрутировалась из молодых офицеров — большевиков, активных работников военной организации при ЦК, только недавно выпущенных под залог партийной организации из тюрем, где они сидели по обвинению в активном участии в событиях 3–5 июля. Я был назначен в гвардейский Павловский полк.

Дни пролетали быстро. Делегаты на II съезд Советов съезжались. После состоявшегося недавно перед тем — 18 и 19 октября — собрания активных работников петроградской организации всем было ясно, что переворот неизбежен, что он будет и к нему нужно во что бы то ни стало подготовиться. Это убеждение вкоренялось в голову каждого солдата, и мысли и взоры всех были обращены на предстоящее открытие съезда. В полках происходили собрания и митинги, на которых, кроме местных ораторов, выступали также приехавшие на съезд делегаты-большевики с фронтов и из провинции. Так подошло 24 октября — канун знаменитых событий, день, когда внимание и ожидание достигли наивысшего напряжения.

«Разводят мосты», — вот тот сигнал, который развязал эту напряженность и после которого уже можно было сказать: столкновение началось. Временное правительство, прекрасно сознавая, что работа II съезда Советов неизбежно будет связана с открытой вооруженной борьбой за власть, и зная и видя, что в частях гарнизона ведется непрерывная организационная подготовка к выступлению, собрало к Зимнему дворцу и в прилегающие к нему здания на Дворцовой площади несколько школ прапорщиков, в том числе Ораниенбаумскую, Гатчинскую и другие, женский батальон из Парголова, три сотни 3-го Уральского пехотного казачьего полка и батарею Михайловского артиллерийского училища. Часов в шесть вечера 24-го, чтобы затруднить сообщение между частями города и, в частности, чтобы разъединить Петроградскую сторону с Петропавловской крепостью от центральной части Петрограда, оно отдало приказ развести мосты.

С этим сигналом прибежали в штаб полка взволнованные товарищи. Не прошло и получаса, как патруль, посланный к Троицкому мосту со стороны Марсова поля, донес, что «пришли разводить». Пришлось дать приказ одной из рот о занятии моста. Полуроты расположились на обоих концах моста. Вскоре одну из них, на Петроградской стороне, заметили самокатчики, стоявшие тогда во дворце Кшесинской.

Настроение было тревожное, и тревога росла с каждым часом. Весь полк был на ногах и дежурил, несмотря на то, что одной части было разрешено отдыхать. Часам к девяти вечера я выслал патруль по ближайшим, прилегающим к Дворцовой площади улицам со стороны Марсова поля с задачей войсковой разведки — доносить о всех замечающихся приготовлениях противника. К часам одиннадцати патрули, стоявшие на Миллионной улице, обратили особенное внимание на большое количество выезжающих с Дворцовой площади от Зимнего дворца автомобилей. Выставили заставы, и было отдано распоряжение впредь задерживать и опрашивать все проезжающие автомобили и — проходящих людей в целях проверки документов и задержания подозрительных.

Не прошло и пяти минут после отдачи этого распоряжения, как вводят в клуб полка, где мы с полковым комитетом расположили оперативный штаб полка, среднего роста, с небольшой сединой, человека в штатском. Оказывается, он задержан вместе с своим автомобилем при выезде с площади на Миллионную. Спрашиваю документы. Оказывается, подполковник Сурнин, начальник контрразведки штаба Петроградского военного округа. Немедленно на его же автомобиле отправляю его в Смольный в распоряжение Ревкома.

Только что успели его отправить, вводят одного за другим двух новых — министра вероисповеданий Карташева и товарища министра финансов. Арестовывать или нет? Военно-революционный комитет до сих пор на наши настойчивые запросы упорно отмалчивается: видимо, ему некогда. Решаю — раз уже начали, нужно продолжать. И эти также отправляются в Смольный под надзором председателя полкового комитета тов. Летунова. Но дальше уже редко кого из задержанных пришлось отправлять в Смольный, больно уж много стали задерживать. Менее важных отпускали, высшее офицерство штаба округа и главного штаба заключали в «общую камеру» — буфет клуба полка.

Ждем ответа от Ревкома. Наконец привозят два, один за другим, две записки, написанные тов. Подвойским. Первая: арестом начальника контрразведки Сурнина Ревком весьма доволен; его, оказывается, уже посадили куда следует. А вторая записка — сюрприз: Ревком оказался, по его мнению, слишком рано поставленным перед фактом начала столкновения; он пока еще не знает, когда именно начнутся действия, но как бы то ни было — не ранее другого дня, т. е. 25 октября. Аресты, и притом таких крупных фигур, как министров Временного правительства, он считает слишком преждевременными действиями, вызывающими в противнике тревогу и внимание. Предлагают аресты прекратить и заставы снять. Однако то обстоятельство, что нашими разведчиками (хоть слабую, но все же некоторую разведывательную службу нам удалось организовать) было замечено оживление среди войск Временного правительства, также весьма серьезно подготовлявшихся к столкновению, заставляет нас на этот раз ослушаться Ревкома и провести его указания лишь частично. Задерживание лиц, выходящих из дворца и прилегающих к нему правительственных зданий, продолжается: Арестованные помещаются в клуб полка: там их к двенадцати часам дня 25 октября набралось человек до двухсот. Но товарищи не хотят ограничиться одним задержанием проходящих и просят разрешения снимать посты юнкеров. Оказывается, Временное правительство уже выставило посты и со своей стороны. Пришлось разрешить, только без права начинать стрельбу. Результаты тут же сказались.

Вот картина на Миллионной. Недалеко от нашей заставы, шагах в 25–30, стоит часовой с подчаском. Трое павловцев ухитрились обойти их с тыла и внезапно подходят сзади. Раздается крик: «Руки вверх, бросай винтовки!», — и юнкера захватываются оба живьем, без шума. Так в нескольких местах (между прочим, у певческой капеллы на Мойке) в течение ночи удалось снять целый ряд постов. Часов около трех утра был снят таким же образом часовой с подчаском и вдобавок, вместе с ними, караульный начальник.

Часам к двум я получил от Военно-революционного комитета записку, что нужно заставу усилить и организовать фактический контроль проходящих и проезжающих. Но было уже поздно: во дворце спохватились, и никто из более влиятельных лиц уже не решался оттуда выходить.

Так прошла вся ночь с 24 на 25 октября. Лишь утром, когда я направился в Ревком для участия в выработке плана предстоящих действий и для получения дальнейших директив, мы узнали, что начало столкновения было положено не только нами, но и у телефонной станции, которую пришлось отбить у юнкеров с боем, ибо, заняв ее, они немедленно выключили все телефоны, за исключением нужных правительству, и лишили Ревком всякой связи. Это событие и заставило Ревком отдать ночью же распоряжение со своей стороны о выставлении застав, контроле проходящих и т. д.

Утром 25 октября, часов в одиннадцать, в комнате Ревкома в Смольном намечался в грубых чертах «оперативный план». Было решено оцепить Зимний дворец и Дворцовую площадь плотным кольцом и повести наступление, понемногу сжимая его. Мы, приехавшие из частей, немедленно же отбыли на свои места для практического проведения задачи.

Задача оцепления Зимнего дворца выпала на долю двух полков — Павловского и Кексгольмского. К Павловскому полку были приданы еще две роты Преображенского полка, стоявшие на Миллионной рядом с Эрмитажем, а вскоре Ревком прислал павловцам еще до 800 красногвардейцев Петроградской стороны с санитарным отрядом, два броневика и два 37-миллиметровых орудия на грузовиках. Павловскому полку был отведен участок от набережной Невы выше дворца по Мойке до Невского проспекта включительно. Дальше до набережной Невы, ниже дворца, тянулся такой же участок Кексгольмского полка.

Вскоре прибыли в полки члены Военно-революционного комитета тт. Подвойский и Еремеев и наблюдали за развертыванием частей, а в необходимых случаях сами оказывали помощь. Тов. Подвойский изложил окончательный план наступления: Временному правительству должен был быть предъявлен ультиматум о сдаче; во время вручения ультиматума над Петропавловской крепостью должно было быть поднято знамя; по истечении пятнадцати минут, даваемых Временному правительству на размышление, знамя должно было снова спуститься в знак начала боевых действий с открытием, в первую очередь, орудийной стрельбы по дворцу с крепости и с «Авроры». Однако сигнала мы так и не дождались до вечера.

На площади перед дворцом было оживление. Уже с утра юнкера строили перед главным подъездом и воротами дворца баррикады из дров. Работа заканчивалась.

Батарея Михайловского артиллерийского училища представляла единственную артиллерию, которая находилась в распоряжении Временного правительства и могла быть направлена против окружавших дворец солдат и рабочих. Но и она не могла принять участие в последующем бою. Комиссаром Временного правительства при училище состоял некий анархист, убеждений которого правительство не знало. После обеда 25 октября, часа в четыре, когда уже начало смеркаться и когда Дворцовая площадь и Зимний дворец были уже оцеплены Павловским и Кексгольмским полками, комиссар батареи, видя, что недалек момент, когда батарея может начать стрельбу по рабочим и солдатам, скомандовал, действуя именем Временного правительства: «На позицию!» — и нарочно в колонне поорудийно повел батарею через арку Главного штаба налево, в сторону Мойки, как будто для принятия боя. А здесь уже стояла цепь наших солдат. Батарея была без какого-либо прикрытия и, естественно, сопротивляться не была в состоянии, особенно стоя конями вперед. Она сдалась. Весь личный состав был тут же на Невском разоружен и отправлен на Выборгскую сторону в училище, где комиссаром уже состоял назначенный от Ревкома тов. Занько. Этот совершенно неожиданный случай воодушевил осаждающих: все знали, что у осажденного правительства нет ни одного орудия.

Приблизительно в это время и началось фактическое наступление с перестрелкой. Осаждали мы и наступали чрезвычайно беспорядочно.

Приблизительно в седьмом часу, когда во дворце уже были представители Ревкома, тт. Дашкевич и Чудновский, мы получили через вышедшего казака — парламентера сообщение, что казачья роты не хотят более продолжать оставаться во дворце, что они сознают, что введены туда обманом, и хотят уйти, но просят не позорить их и выпустить с оружием. Мы колебались, не доверяя вполне уверениям парламентера; мы сомневались, не хотят ли нам устроить обход с тыла. Решили все-таки выпустить. Казаки выходили по набережной. В ближайшем переулке был спрятан броневик, который лишь только ряды казаков прошли мимо, был направлен вслед за ними до самых казарм казачьего полка, находившихся недалеко от казарм павловцев. Когда казаки уходили из дворца, осаждающие кричали женскому батальону, предлагая сдаваться, но оттуда в ответ раздались крики: «Умрем, но не сдадимся».

В восемь часов вечера под напором и обстрелом окружающих защитники Временного правительства вынуждены были уйти из здания штаба округа в Зимний дворец, и я во главе 12–15 товарищей вбежал в здание. Наверху мы застали нескольких юнкеров, торопившихся снять телефоны. Минут через пять начался усиленный обстрел здания. Юнкера сбили наших солдат, находившихся внизу у входа в здание со стороны певческой капеллы, но у них уже не хватило сил снова занять здание; притом это было сопряжено с большим риском быть разгромленными наступавшими солдатами и красногвардейцами, которые уже совсем близко придвинулись к площади. Юнкера все стянулись в Зимний дворец.

Как выяснилось впоследствии, сдача здания штаба и все теснее и теснее смыкавшееся кольцо осаждавших оказали большое деморализующее влияние на юнкеров; из боязни быть расстрелянными, если действительно придется сдаться, — а это всем, казалось неминуемым, — многие начали колебаться. Началось понемногу занятие самого дворца. Первыми ворвались во дворец через окна со стороны Эрмитажа матросы и павловцы. В комнатах дворца происходили стычки с юнкерами, но понемногу одна за другой они освобождались атакующими. Юнкеров оттеснили к главному входу. Иногда это достигалось простым напором, а иногда и брошенной из комнаты в комнату ручной гранатой или выстрелами. Тут храбрость женского батальона и юнкеров упала до надежд на милость победителей. Женский батальон сдался в полном составе, числом, кажется, 141 человек. По разоружении он был направлен в казармы Гренадерского полка на Васильевский остров, ибо бои во дворце продолжались. Одна за другой начали сдаваться и школы, складывая оружие. Они размещались все в казармах Павловского полка на положении арестованных, ожидая утра.

Вместе с первыми, вошедшими во дворец по сдаче юнкеров у главного подъезда, был и представитель Ревкома тов. Антонов-Овсеенко, приехавший со специальной миссией арестовать само Временное правительство. Тут же на Дворцовой площади были и другие члены Ревкома. Срочно нужно было озаботиться приведением в порядок разбросанных частей.

Тем временем правительство уже было арестовано. Стали выводить. Почти все члены были налицо, за исключением Керенского. Кишкин, перелезая под конвоем матросов через юнкерские баррикады, с разбегающимися, видимо от страха, глазами, споткнулся и упал руками на мостовую, ногами повис на дровяной стапели. Маленькую кучку окружила тысячная толпа. Со всех сторон — угрозы, крики, требования расстрелять на месте. Некоторые особенно настойчиво требуют немедленной расправы. Охраняющие матросы успокаивают взволнованных министров. Помню хорошо — Терещенко очень слабым, дрожащим голосом говорит, обращаясь неуверенно к успокаивающим: «Я верю… я верю, что вы нам ничего плохого не сделаете…» А в голосе звучит нота страха.

Повели в Петропавловскую крепость. Ведет процессию тов. Антонов-Овсеенко по Миллионной. Тысячная масса повалила вслед. Угрозы продолжаются. Где-то в стороне Невского, на темной площади, раздается несколько выстрелов — случайные ли, провокационные ли, никто не знает. Толпа остановила против Эрмитажа конвой и всю процессию, и уже более настоятельно раздались требования расправы. С трудом конвой справляется, охраняя арестованных. Влияет лишь присутствие члена Ревкома. Чтобы избавиться от части сопровождающих, выводят арестованных на набережную, по ней до Троицкого моста и дальше в крепость. Толпа следует с непрерывным, глухим гулом.

На Дворцовой площади устанавливается порядок. Расставляются караулы. На караул становится Кексгольмский полк. К утру части расходятся по казармам, отряды Красной гвардии по районам, зрители по домам.

У всех мысль одна: «Власть взята, а как-то пойдет дальше?».

А. Луначарский, народный комиссар просвещения

Седьмое ноября

Со времени так называемого предпарламента политическая ситуация совершенно выяснилась: большевики не соглашались ни на какие компромиссы и в сущности объявили открытую борьбу правительству Керенского.

Мы очень мало скрывали наши намерения. Помню, и лично мне приходилось выступать на фабриках и в казармах, и с полного одобрения нашей организации прямо заявлять перед лицом народа, что близок тот день, когда мы потребуем от правительства убраться и, если оно требования этого не исполнит, — уберем его сами.

Мы были уверены, что II съезд Советов даст нам большинство и что лозунг «Вся власть Советам» уже не впадет ни в какие противоречия с лозунгом «Диктатура пролетариата» через его авангардную партию — коммунистов. Съезд же Советов был определен на конец октября, поэтому и срок вооруженного восстания был более или менее предрешен. Целый ряд обстоятельств, однако, еще точнее фиксировал момент взрыва. Надо сказать, что в партии было не мало элементов, опасавшихся прогадать, выступив преждевременно; я помню, например, собрание ответственных работников разных фракций, на котором большинство выражало опасения в недостаточной зрелости революционного настроения масс.

Нам было, однако, известно, что из своего изгнания Владимир Ильич торопит и, наоборот, боится упустить момент. Правительство Керенского проявляло слабость и растерянность, но не могло не видеть нескрываемых приготовлений к перевороту. Его действия накануне великого дня — попытка развести мосты, мобилизовать наиболее верные себе военные части, разогнать или арестовать Революционный комитет — послужили сигналом к началу наших действий. Можно сказать с уверенностью, что если бы Октябрьская революция не вспыхнула, — буржуазно-меньшевистское правительство пошло бы на все, вплоть до сдачи Петрограда немецким войскам. Эвакуация ценностей из Петрограда, вплоть до эвакуации важнейших заводов, — и все это в спешном и несколько комическом порядке, — была уже объявлена правительством Керенского.

Петроградский пролетариат и гарнизон восстали, таким образом, не только для того, чтобы начать всероссийскую революцию, но и для того, чтобы защитить себя от непосредственной опасности. В ответ на «решительные действия» правительства Керенского большевистский Революционный комитет привел в действие свои силы. И что же оказалось? Некоторые думали, что в Петрограде окажется два равноавторитетных правительства, борющихся между собой. Ничего подобного. Оказалось, что правительством по существу уже стал Революционный комитет. Силы, восставшие на защиту правительства Керенского, были абсолютно ничтожны и уже к вечеру стянулись в Зимнем дворце, единственном пункте, оставшемся в руках буржуазного правительства.

Революционный комитет всячески стремился к бескровному перевороту. Поскольку на нашей стороне оказался такой гигантский перевес — цель эта являлась естественной и вполне достижимой. В отличие от переворота в Москве, переворот в нынешнем Ленинграде прошел почти без кровопролития. Самое взятие Зимнего дворца сопровождалось перестрелкой, но, раненые были только с нашей стороны.

Курьезнее всего, что правительство Керенского нашло себе защиту, главным образом, в женщинах и детях, в буквальном смысле слова. Зимний дворец защищал «бабий батальон» и некоторое количество юнцов-юнкеров. Это еще более побуждало к гуманным формам борьбы.

Петроград принял очень скоро нормальный вид: переворот почти не отразился на внешнем виде улиц. Чисто военный характер приняли только окрестности Зимнего дворца. Вечером, или вернее ночью, открылось заседание II съезда Советов. Зимний дворец еще держался. В переполненном Колонном зале Смольного сменялись одни страстные речи другими. Ораторы большевиков говорили гневно и властно. Ораторы меньшевиков и эсеров — обиженно, раздраженно, с постоянными угрозами мести, которая-де скоро наступит, главным образом, со стороны фронта. Эти дебаты все время перемежались известиями о ходе дела в Зимнем дворце. Я помню, как меньшевики подбежали ко мне; перебивая друг друга, стали кричать, что «Аврора» бомбардирует Петроград, что уже рушится Зимний дворец. Расстреляли и Исаакий. Как ни жутко было это слышать, все же перед всеми нами ясно стояла задача во что бы то ни стало довести дело до конца и занять Зимний дворец. Но, как известно, меньшевики попросту лгали: «Аврора» навела гнои орудия на перепугавшихся правителей, но ни малейшего вреда никаким зданиям Петрограда не нанесла.

Получасом позже пришло известие, что городской голова, эсер Шрейдер, со всей эсеровско-кадетской частью думы отправился торжественным шествием к правительству не то на выручку ему, не то чтобы картинно «погибнуть вместе с ним». Этот торжественный жест выродился в чистейшую комедию. Когда шествие думцев вступило на нынешнюю площадь Урицкого, оно натолкнулось, конечно, на густое кольцо толпы, собравшейся там, а затем на цепь наших стрелков. Думцев не пропустили, а честью попросили их идти восвояси. Немножко помявшись и поломавшись, думцы разошлись по домам.

Военными действиями против Зимнего дворца руководили Антонов-Овсеенко и Подвойский. Почти каждые десять минут кто-нибудь из них телефонировал в Смольный о ходе дела. В зале дебаты продолжались, разгоряченные, окруженные ненавистью и страхом, с одной стороны, окрыленные победой — с другой. Явились делегаты из Гатчины с известием, что правительство Керенского вызвало войска из ближайших местностей и что возможно движение их против Петрограда. И вдруг, среди всех этих волнующих известий и событий, поздно ночью весть о сдаче Зимнего дворца, об аресте правительства и бегстве Керенского.

Не так легко припомнить сейчас самые перипетии этой ночи и утра: принимались первые меры к обороне Петрограда, посылались первые торжествующие телеграммы по всей России, уполномочивался Боровский для того, чтобы тотчас же вступить с воюющими державами в переговоры о всеобщем мире. Но никогда ни у одного из участников этой ночи не изгладится в памяти общее ее настроение: сверхчеловечески-интенсивное, все какое-то пламенеющее коллективным сознанием огромной мировой важности протекающих минут.

В сущности, мы и сейчас еще не вышли из периода этой насыщенности исторической атмосферы, но, разумеется, она уже несколько разрядилась. Она постепенно переходила к норме от той великой ночи через волнения по поводу судьбы Москвы, через кризис столкновения с первыми силами; брошенными Керенским против Петрограда, через судороги, сопровождавшие Брестский мир и немецкое наступление, и дальше, и дальше через ряд опасностей, которые оказались, однако, преодоленными тем стихийным запасом организованной энергии, которая во всем своем величии разрядилась в революционную ночь. И уж тогда чувствовалось, что человек, абсолютно доросший до этих событий, естественный в их среде, словно рыба в воде, принимавший всю их совокупность и крепко державший в руках нить событий, несмотря на головокружительный ураган, взметнувшийся вокруг, — был Владимир Ильич. Его возвращение, его первое появление среди собравшихся со всех концов на съезд Советов большевиков вызвало поэтому нескончаемые взрывы восторга.

Память об этой грозной и радостной ночи неразрывно сплетается для каждого со спокойно улыбающимся лицом и твердой, такой простой, лишенной всякого напряжения, но такой величественной именно в этой простоте, — фигурой Владимира Ильича.

А. Ильин-Женевский, комиссар Гренадерского полка

Октябрьская революция

Когда 21 октября 1917 года тов. Анна принесла мне мандат от Военно-революционного комитета Петроградского Совета, в котором значилось, что я назначаюсь комиссаром своего запасного огнеметно-химического батальона[21], я понял, что мы входим в полосу вооруженного восстания. До сих пор проводниками нашего влияния в полках были исключительно партийные большевистские коллективы. Институтом комиссаров Петроградский Совет хотел уже не только идейно, но и организационно подчинить себе все полки петроградского гарнизона, вырвав их из-под власти контрреволюционного штаба Петроградского военного округа.

Получив мандат, я, прежде всего, отправился к солдатам сообщить им о моем назначении и дать в качестве комиссара первые необходимые указания. По всем ротам я собрал общие собрания солдат и, сделав небольшой доклад по текущему моменту, объяснил смысл и цель моего назначения. Я указал на то, что контрреволюция, группирующаяся вокруг Временного правительства, в настоящее время мобилизует свои силы, и поэтому Петроградский Совет более чем когда бы то ни было нуждается в поддержке выбравших его рабоче-крестьянских масс. Положение чрезвычайно острое, — говорил я.

Вопрос может встать так: или Временное правительство, или Совет Рабочих и Солдатских Депутатов. Поэтому полки петроградского гарнизона должны быть готовы каждую минуту выступить с оружием в руках в защиту своего выборного органа. Солдаты дружными аплодисментами приветствовали мои слова, и, когда я в заключение заявил, что отныне ни одно распоряжение командира батальона не может быть исполнено солдатами без моего подтверждения, все единодушно обещали принимать распоряжения только от меня. Настроение солдат было вполне сознательное и революционное. Помню, в одной роте, когда я закончил свое сообщение, у кого-то из солдат вырвался искренний радостный возглас: «Давно бы пора так!».

Предупредив таким образом все роты и чувствуя за собой поддержку солдат, я решил поставить в известность о моем назначении и самого командира батальона. Для этого я, не теряя времени, направился в штаб батальона, помещавшийся отдельно от казарм, в которых жили солдаты. Командира батальона гвардии полковника Мартюшова в своем кабинете не было, и принял меня его помощник, поручик Надеждин. Заслушав мое сообщение и прочтя мой мандат, он поднял на меня свои холодные стальные глаза и бесстрастным голосом ответил:

— Мы принимаем распоряжения и назначения только от штаба Петроградского военного округа. Вы, как офицер, должны были бы это знать.

Я вспылил.

— Хорошо, — сказал я, — попробуйте действовать помимо меня, но только помните, что ни одно ваше распоряжение без моей заверки не будет выполнено солдатами.

Глаза поручика Надеждина на мгновение блеснули злобой, но он овладел собой и, пожав плечами, сказав:

— Хорошо, я передам ваши слова командиру, но только помните, что вы играете опасную игру.

Я ничего не ответил, поклонился и вышел из комнаты. Мне нужно было спешить в Смольный, где от Николая Ильича Подвойского я должен был получить дальнейшие инструкции. Быстро на трамвае доехал я до Смольного и почти бегом поднялся в третий этаж, где в небольших комнатах раньше ютилась военная секция Петроградского Совета, а теперь помещался Военно-революционный комитет.

Здесь все волновалось и кипело. Поминутно приходили и уходили люди, получавшие те или иные распоряжения. Почти в самых дверях столкнулся я с нашим военно-партийным работником подпоручиком пулеметного полка Тарасовым-Родионовым. Он вместе со мною прошел в ту комнатку, где сидели члены Военно-революционного комитета, и здесь поведал свою чрезвычайно любопытную историю. Оказывается, штаб Петроградского военного округа для собственной самообороны решил установить на крыше пулеметный отряд и командование этим отрядом поручил… подпоручику Тарасову-Родионову. Конечно, это было сделано в полном неведении того, что тов. Тарасов-Родионов является большевиком и притом активным работником. Получалась любопытная картина — большевик, охраняющий штаб Петроградского военного округа от большевиков. Тарасов-Родионов пришел сейчас в Военно-революционный комитет спросить инструкции как ему быть: отказаться ли от этого назначения, или принять его с тем, чтобы использовать свое положение в интересах Военно-революционного комитета. Насколько мне помнится, решение Военно-революционного комитета было принято в духе этого последнего предложения. Тов. Тарасову-Родионову была дана инструкция сформировать пулеметный отряд из наиболее надежных большевиков с тем, чтобы в нужный момент ударить войскам Временного правительства в тыл.

Прослушав с большим интересом обсуждение этой инструкции, я отправился в другую комнату разыскивать нужного мне Николая Ильича Подвойского. Тов, Подвойского я застал разговаривающим с каким-то неизвестным мне подпоручиком.

— А! Вот вы очень кстати! — обрадовался тов. Подвойский, увидя меня, — поезжайте-ка вы в Гренадерский полк, там у нас до сих пор нет комиссара.

— Но ведь я, Николай Ильич, только что получил назначение комиссаром в свой запасный огнеметно-химический батальон, — напомнил я ему.

— Ничего, вы будете совмещать, — ответил мне Подвойский, — ведь обе эти части расположены на Петроградской стороне и не тик далеко одна от другой. Имейте в виду, что это назначение весьма ответственное. Гренадерский полк принимал активное участие в июльских событиях, за это подвергся репрессиям со стороны Временного правительства, и теперь настроение в нем довольно упадочное. Между тем для нас весьма существенно держать этот полк в своих руках.

Разговаривавший до меня с тов. Подвойским офицер сейчас же представился мне подпоручиком Гренадерского полка Никоновым и также стал убеждать меня принять это назначение.

— Я сам бы мог быть комиссаром своего полка, — заявил он мне между прочим, — так как я тоже большевик, но мне это не так удобно, так как большевиком я сделался недавно, а до июльских дней был активным противником большевизма, и все в полку это прекрасно знают.

Я не возражал против этого нового назначения, — и через несколько минут тов. Подвойский вручил мне в руки следующий мандат:

ИСПОЛНИТЕЛЬНЫЙ КОМИТЕТ

ПЕТРОГРАДСКОГО СОВЕТА

РАБОЧИХ и СОЛДАТСКИХ ДЕПУТАТОВ

ВОЕННЫЙ ОТДЕЛ

22 октября 1917 года

№1109

УДОСТОВЕРЕНИЕ

Товарищ прапорщик Ильин делегируется комиссаром от Военно-Революционного Комитета при Петроградском Совете Рабочих и Солдатских Депутатов в Гв. Гренадерский полк.

Председатель Б. Лазимир

За секретаря Н. Подвойский

Получив от Подвойского необходимые инструкции и обещав поддерживать с ним постоянную телефонную связь, я, в сопровождении подпоручика Никонова, отправился в запасный гвардии Гренадерский полк вступать в исполнение своих новых обязанностей.

В Гренадерском полку я встретил довольно своеобразную и любопытную картину. Прежде всего, я установил, что командир полка, фамилии которого я, к сожалению, не помню, не пользуется абсолютно никакой властью и всеми делами заправляет полковой комитет, состоящий почти поголовно из левых эсеров. Партия левых эсеров тогда еще только образовалась и представляла собой хотя и дружественную нам, но чрезвычайно болотистую организацию. Так было и здесь. Члены полкового комитета встретили меня довольно любезно и на экстренно созванном собрании комитета единогласно утвердили меня в моих правах, но за всем этим чувствовалась какая-то недоговоренность, и я понимал, что на этих «друзей» особенно полагаться не следует. Друзьями они являются только до поры до времени.

Совсем иное отношение встретил я со стороны общего собрания солдат, которое я сейчас же созвал вслед за утверждением меня комитетом полка. Здесь я сделал большой доклад о настоящем политическом моменте и с первых же своих слов почувствовал нити доверия, которые протянулись между мной и слушавшей меня аудиторией. Доклад мой часто прерывался возгласами «правильно!», а когда я закончил и предложил резолюцию с выражением готовности встать как один на защиту Петроградского Совета, за мою резолюцию поднялся целый лес мозолистых солдатских рук.

Убедившись, что со стороны солдат Гренадерского полка я встречу полную поддержку своим мероприятиям, я направился в запасный огнеметно-химический батальон сообщить о своем новом назначении. Дорогой я обдумал свое положение и решил, что мне целесообразнее всего обосноваться в Гренадерском полку, как имеющем наибольшее боевое значение, а с запасным огнеметно-химическим батальоном поддерживать, главным образом, телефонную связь и лишь изредка наведываться в него. Придя в батальон я, прежде всего, устроил небольшое заседание с руководителями большевистской ячейки и информировал их о политическом положении и о своих ближайших предположениях. Товарищи приветствовали мое назначение в Гренадерский полк, считая контакт с такой крупной воинской единицей для нашего батальона, слабого по численности и вооружению, весьма полезным. Также одобрили они мое намерение обосноваться в Гренадерском полку и нашли нужным поставить перед батальонным комитетом вопрос о выделении специальной революционной тройки, которая являлась бы как бы моим заместителем во время моего отсутствия из батальона. Договорившись таким образом с товарищами, я вернулся в свой Гренадерский полк.

Вместе с подпоручиком Никоновым мы решили никуда не отлучаться из полка и расположились в помещении пулеметной команды, где оказалась пара свободных кроватей. Перед тем как ложиться спать; мы обошли все казармы для того, чтобы я мог ближе познакомиться с солдатами и узнать их настроение. В одном месте по просьбе солдат мы сделали даже нечто в роде небольшого митинга, рассказав солдатам, как работает и к чему стремится партия большевиков. Солдаты всюду дружелюбно и ласково нас встречали. Я еще раз почувствовал, что могу быть совершенно за них спокоен. Правда, они не рвались к бою, но зато можно было с уверенностью сказать, что в случае чего они поддержат нас всей своей компактной, сплоченной массой.

Ложась спать, мы не рискнули совсем раздеться и сняли только сапоги, готовые по первой тревоге вскочить на ноги.

На другой день рано утром я позвонил по телефону Подвойскому, чтобы узнать, как обстоят дела и нет ли каких-либо новых инструкций. Подвойский сообщил мне, что момент открытого столкновения с Временным правительствам приближается. Временное правительство пытается сконцентрировать вокруг себя преданные ему части и несомненно сделает попытку разогнать Петроградский Совет. Поэтому нужно быть все время начеку и в полной боевой готовности. Узнав об этом, я немедленно переслал в запасный огнеметно-химический батальон следующее распоряжение:

«В Батальонный и во все ротные комитеты.

Петроградский Совет в опасности. Предлагаю произвести точный расчет поротно всех способных выступить на защиту Петроградского Совета.

Комиссар Зап. Огнеметно-Химического батальона

Прапорщик Ильин»

В ответ на это распоряжение я получил следующее отношение, которое до сих пор хранится у меня в моем архиве:

«т. Комиссару

Из Запасного Огнеметно-Химического батальона.

По постановлению батальонного комитета выбран временный центральный орган из трех лиц. Вошли: Ермаков, Рогаткин и Чижевский, и мы теперь уже сконструировались. Оружие у нас в порядке. Количество людей — 400 человек налицо. Ваше приказание будет исполнено. Пока все. Что будет, известим.

Дежурный член Ермаков»

Такого же рода распоряжение дал я и в Гренадерском полку, причем выяснил, что по спискам полка в нем значится 1900 солдат, но из них 600 нестроевых, а 300 занято караулами, так что в нужный момент полк выявит всего около тысячи штыков. Все же и это была довольно внушительная военная сила. Благополучно обстоял вопрос и с вооружением. Винтовок и патронов к ним было вполне достаточно. На всякий случай я записал в свою записную книжку точные цифры имеющегося в моем распоряжении оружия.

Едва я кончил все эти учетные дела, как ко мне прибежал солдат и сообщил, что Временное правительство разводит мосты. Я вскочил на ноги. Мне невольно вспомнились июльские дни, когда Временное правительство с того и начало свой поход против нас, что развело мосты. Разведение мостов мне представилось как бы первым шагом попытки к нашему разгрому со стороны Временного правительства. Неужели Временное правительство опять одержит над нами верх? Нет, теперь уже соотношение сил не то. Весь петроградский гарнизон как один за нас. Нужно только нам самим быть решительнее. И в первую очередь мы никоим образом не должны допускать разведения мостов. Я немедленно вызвал несколько солдат, сформировал из них два патруля и послал один к Гренадерскому, другой к Сампсониевскому мосту — с твердой директивой во что бы то ни стало свести мосты.

— Если будет оказано сопротивление, действуйте оружием, — сказал я им на прощанье. Через несколько минут один из патрулей вернулся, таща какие-то тяжелые железные предметы.

— Товарищ комиссар, — доложил мне старший, — мы свели мост, а чтоб надежнее было — забрали ключи, которыми сводится и разводится мост. Теперь уже его никак нельзя развести.

За патрульными, кряхтя и ругаясь, тащился старик сторож моста, недовольный тем, что солдаты забрали имущество, вверенное его охране.

— Ничего, дедушка, не беспокойся, — утешал я его, — ключи у нас будут в полной сохранности. Вот мы их здесь положим в полковом комитете, а дня через два-три, когда все успокоится, вернем тебе обратно.

— Да я ничего… Уж ладно… — проворчал себе под нос старик и, взглянув еще раз на ключи, повернулся к выходу. Такое же распоряжение о присылке в полковой комитет ключей для разводки моста дал я и другому моему патрулю. Скоро весь угол комнаты, где помещался полковой комитет, был завален тяжелыми ключами.

Едва я покончил с этим делом, как меня попросили к телефону. Говорил Подвойский.

— Что, у вас разводятся мосты? — спросил он.

Я рассказал ему подробно, как было дело, и сообщил о сделанных мною распоряжениях.

— Прекрасно, — ответил Подвойский, — ни в коем случае не допускайте разводки мостов. Такая же директива дана всем полкам. Каждый мост мы поручили охране близрасположенного полка. В этом отношении на обязанности Гренадерского полка лежит охрану Сампсониевского и Гренадерского мостов, Троицкий мост охраняет гарнизон Петропавловской крепости, а охрану Тучкова моста мы возлагаем на запасный огнеметно-химический батальон.

Выслушав Подвойского, я немедленно дал распоряжение в запасный огнеметно-химический батальон взять под свое наблюдение Тучков мост и ни в коем случае не допускать его разводки.

Эпизод с мостами интересен и характерен тем, что здесь мы впервые выступили как власть, противопоставляющая себя Временному правительству. Временное правительство дало распоряжение, а мы самочинно, опираясь на вооруженную силу, отменили это распоряжение и настояли на своем. Этим шагом мы уже непосредственно вступали в борьбу с Временным правительством. Теперь можно было ожидать с его стороны ответного выпада. Вполне вероятно, что оно попытается двинуть против нас те части, которые еще остались ему верными. На всякий случай я решил взять под свое наблюдение Петроградскую сторону и разослал по всем близлежащим к полку улицам патрули с обязательством немедленно сообщить мне, если они обнаружат что-нибудь подозрительное.

Сообщения, которые я получал со всех, сторон, вполне подтверждали мои опасения. Временное правительство действительно собирало вокруг себя верные ему части. Таковыми в первую очередь являлись военные училища. Нужно было во что бы то ни стало помешать ему в его планах. Необходимо было воспрепятствовать концентрации войск у штаба Петроградского военного округа. Передо мной в этом отношении становилась совершенно определенная и ясная задача: взять под свое наблюдение Павловское и Владимирское военные училища, которые находились как раз между запасным огнеметно-химическим батальоном и Гренадерским полком. Главную задачу наблюдения я возложил на огнеметно-химический батальон, как ближе к ним расположенный.

Наблюдение за Павловским военным училищем облегчалось тем обстоятельством, что в стенах училища, кроме юнкеров, находилась обслуживающая училище команда солдат, очень небольшая по численности, но в высшей степени революционно настроенная. С этой-то командой я в первую очередь и установил самую тесную связь, позволявшую мне знать все, что делалось в стенах училища.

Вечером 23 октября ко мне в Гренадерский полк прибежал запыхавшийся солдат этой команды и в волнении сообщил, что Павловское военное училище получило приказ от Временного правительства явиться в полном составе на Дворцовую площадь и юнкера собираются выступать.

Я решил немедленно обследовать положение на месте и, взяв с собой двух членов полкового комитета, прапорщика Гана и еще одного товарища — солдата (оба левые эсеры), поехал в Павловское военное училище.

Подъезжая к училищу, я увидел группы солдат, вооруженных с ног до головы. В одном месте, прямо на мостовой, посредине улицы стоял пулемет. В темноте осеннего вечера, освещенной лишь яркими газовыми фонарями, картина эта казалась странной и жуткой.

При ближайшем рассмотрении солдаты эти оказались моими химиками. Они радостно приветствовали меня и заявили, что стоят на страже у Павловского училища, готовые принять с ним бой в случае, если юнкера вздумают выступить на поддержку Временного правительства. Лица их сияли отвагой и воодушевлением.

Разговор с химиками сильно поднял мое настроение. Меня порадовало их революционное чутье и инициатива. Ведь фактически я предписал им только вести наблюдение за военными училищами. О намерении Павловского военного училища я сам узнал лишь только что и никакого распоряжения химикам сделать еще не успел. Тем не менее они сами поняли, что им нужно делать, и небольшими силами геройски обложили училище, готовые умереть на своем революционном посту.

С такими солдатами можно было ничего не бояться!

Я простился с химиками и направился в Павловское военное училище… В помещении команды солдат училища я застал большое волнение. Маленькая комнатка, ярко освещенная небольшой электрической лампочкой, спускавшейся с потолка, была битком набита солдатами, шумно разговаривающими между собой. Председатель комитета с умным и энергичным лицом немедленно поставил меня в курс событий, происходящих в данный момент в училище. Оказывается, получив приказ Временного правительства прибыть на Дворцовую площадь, юнкера собрались уже выступить, но команда солдат училища категорически заявила, что она не допустит выступления и с оружием в руках будет ему противодействовать. Совместно с отрядами Красной гвардии фабрики «Дукат» и химиками они оцепили училище, расставили пулеметы так, чтобы все входы и выходы были под пулеметным обстрелом, и приготовились, несмотря на свою малочисленность, оказать геройское сопротивление выступлению юнкеров. Председатель комитета показал мне набросанную на клочке бумаги маленькую дислокацию расположения отрядов с указанием, где находятся пулеметы. Все было разумно и носило характер организованности. На лицах же руководителей этой небольшой кучки смельчаков, противостоявших целому военному училищу, я читал решимость и отвагу. «Юнкеров выступить мы не допустим, — горячо заявил мне председатель комитета, солдат, — скорей согласимся лечь все до одного!» Я обещал ему всемерную поддержку как химиков, так и гренадер.

Узнав, что сейчас как раз происходит заседание училищного комитета, на котором обсуждается вопрос — выступать или не выступать, я немедленно поспешил туда вместе с сопровождавшими меня товарищами. Наше появление в зале, где заседал училищный комитет, вызвало в собрании некоторое движение. Все с удивлением оглядывали нас, не зная, кто мы и зачем сюда пришли. В это время держал слово специально делегированный на это собрание член доживавшего свои последние дни меньшевистского Центрального Исполнительного Комитета Советов какой-то офицер. Он сперва настаивал на немедленном выполнении приказа Временного правительства, но потом, видя, что собрание далеко не единодушно поддерживает его, предложил «согласительную» резолюцию, смысл которой был таков — комитет Павловского военного училища считает нежелательным в дачной обстановке выступление юнкеров на улицу, но если Временное правительство настаивает и даст вторично приказ о выступлении, то Павловское училище немедленно его выполнит.

Когда он окончил, я попросил слова. Председатель собрания, осведомившись и узнав, что я являюсь представителем Гренадерского полка, нашел необходимым запросить прежде собрание о согласии предоставить мне слово. Таковое согласие было дано.

Я сильно волновался, так как знал, что если мне не удастся убедить их словами, то придется в буквальном смысле слова вступить с ними в бой. Об этом и прямо и открыто заявил им с первых же своих слов. Я сказал, что если над нами сейчас висит опасность гражданской войны, то их выступление положит тому первый шаг. Гренадерский полк наготове. Мы не можем допустить выступления юнкеров на улицу, и мы этого не допустим.

Товарищи мои по Гренадерскому полку выступили после меня. Они указывали на то, что если весь петроградский гарнизон принял определенное решение не выступать на улицу по распоряжению Временного правительства, то выступление юнкеров будет шагом нетоварищеским, дезорганизующим, ставящим юнкеров в особое положение по отношению к остальным частям.

После нашего выступления вопрос почти немедленно был поставлен на голосование, результаты которого весьма характерно показали колебание и нерешительность юнкеров. Человека три было за выступление, человек пять против и человек восемнадцать воздержавшихся. Пробовали было переголосовать, но результат получился приблизительно такой же. Тогда постановили считать результат голосования окончательным.

Закрывая собрание, председатель предложил приветствовать товарищей гренадер от имени Павловского военного училища. Жидкие аплодисменты были ему ответом.

Уезжая, я посоветовал команде солдат училища и впредь держать связь с близрасположенным от нее запасным огнеметно-химическим батальоном, а комитету последнего поручил держать училище под постоянным наблюдением и быть готовым всегда оказать команде солдат нужное содействие. Связь эта продолжалась и еще сыграла свою роль в последующих событиях.

На другой день, 24 октября, положение выяснилось с достаточной ясностью. На вызов Временного правительства явились лишь ничтожные кучки юнкеров и солдат разного рода оружия. Было совершенно очевидно, что весь петроградский гарнизон стоит на стороне Петроградского Совета. Группируя сведения, поступившие ко мне со всех сторон, я составил себе такую картину количества войск, прибывших к Зимнему дворцу на защиту Временного правительства:[22]

1) два отделения Михайловского военного училища;

2) 700 юнкеров Петергофской школы прапорщиков;

3) 300 человек Ораниенбаумской школы прапорщиков;

4) три роты (около 500 человек) Гатчинской школы прапорщиков;

5) 200 человек ударного женского батальона;

6) 200 казаков.

Всего по моим расчетам выходило около двух тысяч человек. Это была вся та несметная рать, которую Временное правительство смогло противопоставить Петроградскому Совету. Понятно, что дальше ждать было бы смешно, и Петроградский Совет приступил к активным действиям по свержению Временного правительства и захвату власти в свои руки. День 24 октября явился первым днем вооруженного восстания Петроградского Совета против Временного правительства.

Я все время держал тесную связь с Военно-революционным комитетом и следил за развертыванием событий и нашего наступления на Зимний дворец. Гренадерский полк не был привлечен к активным операциям. Военно-революционный комитет решил оставить его в резерве, считая, что он и так был достаточно потрепан в июльские дни. Помню, уже начинало темнеть, когда раздался первый пушечный выстрел. Это холостым зарядом выстрелила «Аврора», вошедшая в устье Невы и ставшая напротив Зимнего дворца. Я шел в это время по двору, а впереди меня двигался какой-то солдат. От неожиданности он споткнулся и выругался. «Черт возьми! — проворчал он, — у нас тут своя война». Вслед за пушечным выстрелом раздался треск пулемета. По-видимому, сражение разыгралось вовсю. Я сейчас же поспешил в полковой комитет и нарядил одного солдата к штабс-капитану Дзевалтовскому, который являлся одним из руководителей операций у Зимнего дворца. Дзевалтовский, недавно прибывший с фронта, был тоже офицером Гренадерского полка и потому держал связь с полком, который он считал своим. В данном случае я поручил солдату узнать от Дзевалтовского, как обстоят дела и не нужно ли ему подкрепления. Одновременно я распорядился держать половину полка в полной боевой готовности. Солдат вскоре возвратился и сообщил со слов Дзевалтовского, что все обстоит благополучно, части, находящиеся в Зимнем дворце, постепенно сдаются и что он направляет к нам для содержания под стражей свой первый трофей — женский ударный батальон.

Было уже совсем темно, когда женщины-ударницы, окруженные конвоем, вступили на территорию Гренадерского полка. Я впервые видел женщин-ударниц и потому с особенным интересом приглядывался к ним. В общем они производили довольно-таки жалкое впечатление. По стриженым головам и простым, грубым обветренным лицам их можно было принять за молодых солдат, но сразу же бросался в глаза их низкий рост (по сравнению с гренадерами они казались прямо карликами), маленькие ручки и так нелепо выглядевшие в обмотках толстые ноги. С тремя из них, в том числе с их командиром, тотчас же по их приходе сделались обмороки. Мы кое-как дотащили их до помещения полкового комитета, посадили здесь на стулья и дали воды. Постепенно они пришли в себя.

— Эх, не нужно бы вам воевать! — невольно вырвалось у кого-то из солдат.

— Да разве мы знали, — горячо заявила командир отряда, — нас обманом завлекли на Дворцовую площадь. Мы получили предписание явиться туда для парада, а вместо этого оказались впутанными в какую-то войну.

Я переглянулся с членами полкового комитета. Вот к каким средствам принужден был прибегать Керенский для того, чтобы поддержать свою падающую власть.

Однако ударниц нужно было где-то разместить. Я произвел расчет, их оказалось 138. Арестное помещение при полку для такого количества пленниц было, конечно, слишком мало. Вместе с председателем полкового комитета тов. Федоровым мы выбрали пустую изолированную казарму и поместили ударниц там, поставив у дверей надлежащий караул. На другой день я получил распоряжение от Военно-революционного комитета освободить ударниц и предоставить им возможность следовать на Финляндский вокзал для дальнейшего направления в свои казармы на станцию Левашево. Я тотчас же объявил им об этом, и они радостно засуетились и начали собираться и строиться, приготовляясь в путь-дорогу. Буржуазная печать впоследствии писала, что пленные ударницы подверглись всякого рода истязаниям, а часть их была изнасилована. Все это, конечно, совершеннейший вздор. Когда ударницы были уж в сборе, ко мне явилась от них специальная делегация и поблагодарила за хорошее и товарищеское к ним отношение.

Я искренно пожал им руки и пожелал счастливого пути. Скоро их небольшая серая колонна скрылась за массивными воротами казарм запасного Гренадерского полка.

Итак, переворот совершился. Министры Временного правительства, за исключением Керенского, были арестованы, и Петроградский Совет прочно держал власть в своих руках. Совместно с тов. Федоровым мы решили созвать полковой комитет для того, чтобы выявить его отношение к происходящим событиям. На это собрание Федоров решил пригласить и командира полка. Любопытно, что с того момента, как я появился в полку, командир его словно сквозь землю провалился. Я самочинно распоряжался полком, рассылал патрули, держал в полку арестованных, а подлинный хозяин полка, его командир, ничем не выявлял своего присутствия. На первый взгляд, это могло показаться странным. Но хитрый командир полка знал, как ему нужно себя вести, и действовал вполне обдуманно и со своей точки зрения даже разумно. В самом деле, что ему было делать? В душе он несомненно сочувствовал Временному правительству и по долгу службы должен был ему подчиняться. С другой стороны, он ясно видел, что сила на нашей стороне и попытка его выступить в полку против меня повела бы только к его собственной дискредитации. Поэтому он предпочел пока что вовсе устраниться с поля действия и выждать — чья возьмет, чтобы потом присоединиться к той стороне, которая победит.

На заседание полкового комитета он явился туго затянутый и парадный, но взволнованный, так как не знал как следует, для какой цели его пригласили. Во время заседания, когда ораторы один за другим стали высказываться в пользу совершившегося переворота, он сидел как на иголках и, видно заранее, приготовлял ту речь, которую ему придется сказать. Он, конечно, понимал, что сейчас победили большевики и если он хочет остаться командиром полка, ему тоже нужно высказаться в пользу переворота, но в то же время все его офицерское нутро протестовало против этого. Несомненно, скрываясь все это время, в глубине души он надеялся, что верх одержит все-таки Временное правительство и тогда он припомнит кому нужно это временное умаление своего престижа. Но случилось то, чего ни он, ни многие другие лица его круга не ожидали победили большевики.

Неизвестно, долго ли бы еще просидел так в волнении командир полка, если бы его имя не упомянул кто-то из членов полкового комитета.

— А интересно было бы услышать, — заявил один из товарищей, оканчивая свою речь, — как относится к совершающимся событиям наш командир полка.

Полковник, как пружинка, вскочил со своего места и эффектно повернулся на каблуке к задавшему ему вопрос товарищу.

— Как же мне относиться к этой революции, — как-то крикливо, стараясь быть развязным, заявил он, — когда это подлинно народная революция. Я вчера видел такую картину. У Зимнего дворца стрельба. Стреляют даже из орудий, а по Троицкому мосту спокойно идет трамвай и прохожие спешат каждый по своему делу, как будто совершается что-то вполне естественное и нормальное. Нет, это подлинно народная революция, и я приветствую ее!

Не думаю, чтобы кому-нибудь из присутствующих показались убедительными доводы полковника, но его больше не трогали. Важно было то, что в этот момент он не пошел вразрез с общим настроением полка, и поэтому ему охотно простили некоторую нескладность его речи. Заседание скоро закончилось, и полковник, видимо успокоенный, покинул помещение полкового комитета.

Между тем под Петроградом назревали новые события. Керенский, бежавший из Зимнего дворца, убедил казачьего генерала Краснова двинуться вместе со своим отрядом на Петроград для того, чтобы военной силой восстановить власть Временного правительства. Об этом я узнал и от Военно-революционного комитета и… непосредственно от генерала Краснова.

Произошло это таким образом. Я сидел в помещении полкового комитета, когда из канцелярии полка пришел писарь и принес какой-то листок с напечатанным на пишущей машинке текстом. Я заинтересовался: что это такое? Оказалось, что это воззвание генерала Краснова, призывающее полки петроградского гарнизона расправиться с большевиками и присоединиться к его отряду. Я так и подскочил на месте. Воззвание Краснова свободно разгуливает по Петрограду и даже попадает в воинскую часть. Я сейчас же бросился в канцелярию полка расследовать это странное обстоятельство. Оказывается, это воззвание было непосредственно передано из штаба генерала Краснова по телеграфу или телефону, сейчас не помню, как.

— Что же вы с ним сделали? — спросил я.

— А мы его приняли, перепечатали на машинке в двух экземплярах и передали один — командиру полка, другой — в комитет.

— Больше никуда не давали?

— Никак нет!

— Ну так вот что, дорогие товарищи, — сказал я, — больше никаких воззваний из штаба генерала Краснова не принимать. Он объявлен врагом народа, и всякие сношения с ним я буду считать изменой.

— Слушаюсь, — ответил за всех делопроизводитель канцелярии, но по его лицу и по лицам всех остальных писарей я видел, что на эту публику полагаться особенно не следует. Эти лощеные, окопавшиеся в тылу хозяйские сынки, конечно, не сочувствовали перевороту и несомненно сознательно приняли и передали по назначению воззвание Краснова. «Ничего себе порядочки! — думал я, возвращаясь к себе в полковой комитет, — генерал Краснов идет против нас вооруженной силой и в то же время беспрепятственно разговаривает с петроградскими полками». Я тотчас же позвонил в Военно-революционный комитет, сообщил о полученном воззвании и обратил внимание на предательскую работу наших органов связи.

Параллельно с наступлением на Петроград генерала Краснова началась концентрация контрреволюционных элементов внутри столицы. Несомненно, что эти элементы находились в самом тесном контакте со штабом красновских войск. Я постоянно держал наготове дежурную половину полка. Патрули, по-прежнему рассылаемые мною, зачастую приводили ко мне контрреволюционных агитаторов и вообще подозрительную публику. Помню, один патруль привел ко мне какого-то интеллигентного солдата «смертника»[23], агитировавшего против Советской власти. Он был одет во все черное, а на фуражке у него красовалось изображение черепа и двух перекрещивающихся человеческих костей.

— Почему вы утверждали, что Советская власть доживает свои последние часы? — спросил я его.

— Очевидно, у меня есть к тому основание, — нахально глядя мне в лицо, ответил он. Я отправил его на полковую гауптвахту, надеясь на досуге поближе познакомиться с ним. Но увы! На следующее же утро караульный начальник сообщил мне, что решетка в его камере перепилена и он скрылся неизвестно куда. Мне было очень жаль, что такая интересная птица вылетела из моих рук.

В особенности внимательно стал я наблюдать за Владимирским и Павловским военными училищами. Со стороны этих училищ в первую очередь можно было ожидать всякого рода неприятностей. Главным образом меня беспокоило Павловское военное училище, так как Владимирское, по имевшимся у меня сведениям, было более демократично по составу юнкеров и преподавательского персонала. Однако события показали иное и удар последовал как раз со стороны «демократического» Владимирского военного училища. Впрочем, об этом речь будет еще впереди.

Когда генерал Краснов занял Гатчину и стал продвигаться дальше, я в одном из своих телефонных разговоров с тов. Подвойским спросил:

— Не следует ли двинуть против Краснова также и мой Гренадерский полк?

— Не беспокойтесь, — ответил мне на это тов. Подвойский, — ваш полк потребуется еще и здесь.

И действительно, в тот же день я получил приказ от Военно-революционного комитета войти в контакт с Петропавловской крепостью и разоружить юнкеров. Получив приказ, я сейчас же отправился в Петропавловскую крепость переговорить о том, как лучше и безболезненней провести эту операцию. Комиссара Петропавловской крепости тов. Благонравова не было, и я направился к его помощнику Тер-Арутюнянцу, которого я хорошо знал по совместной работе в военной организации. Бедный Тер-Арутюнянц так измотался за последние бурные дни, что его прямо узнать было нельзя. От усталости он заснул, сидя в кресле перед столом, за которым работал. Окружающие, двигались рядом на цыпочках и говорили шепотом, боясь его потревожить. Мне жаль было будить его, но дело не ждало, и я заставил его сбросить с себя дремоту.

Прочтя еще раз совместно приказание Военно-революционного комитета, мы стали обсуждать, как нам действовать. Я высказал свое соображение, что главную опасность для нас представляет Павловское военное училище, а потому разоружение необходимо начинать с него.

Однако задача разоружения облегчается для нас тем обстоятельством, что внутри этого училища у нас есть ценный союзник, а именно команда солдат училища, в верности и преданности которой я уже успел убедиться. С этой командой я нахожусь в постоянной связи, а потому и сейчас думаю провести разоружение, опираясь, главным образом, на эту команду. Тер-Арутюнянц одобрил мой план и обещал со своей стороны поддержку всеми наличными силами крепости. Вернувшись к себе в полк, я, прежде всего, стал вести переговоры с командой солдат Павловского военного училища. Они приветствовали идею разоружения юнкеров и заявили, что могут провести это собственными силами, если я позволю им воспользоваться некоторой частью своих химиков, с которыми они находятся в постоянном контакте.

Я сильно беспокоился за успех этой операции, однако она прошла у них великолепно. Юнкера были разоружены, окружены конвоем и направлены под арест, ко мне в запасный гвардии Гренадерский полк.

Как сейчас, помню вечер дождливого осеннего дня и длинную колонну юнкеров, окруженную конвоем и робко глядящую вперед навстречу неизвестному будущему. Может быть, некоторые из юнкеров ожидали даже той или иной расправы с нашей стороны. Однако я разместил их более или менее прилично в том же помещении, где незадолго перед тем находились в заключении женщины-ударницы. Когда дней через пять обстановка изменилась и юнкеров можно было освободить из-под ареста, правда, с обязательством немедленно отправляться по домам, ко мне опять, так же как и от женщин-ударниц, явилась делегация поблагодарить от имени всех юнкеров за хорошее к ним отношение.

Пока я так возился с павловцами, во Владимирском училище назревали крупные события. Эсеровские агитаторы убедили юнкеров восстать и поддержать наступающего на Петроград генерала Краснова. В ход была пущена даже ложь. Так, юнкеров уверили, что Краснов со своими войсками находится уже около Нарвских ворот.

Как раз накануне выступления ко мне звонил назначенный Петроградским Советом комиссар этого училища, по фамилии, если не ошибаюсь, Лебедев, и, сообщив, что в училище наблюдается некоторое брожение, просил прислать ему на всякий случай команду химиков. Я немедленно сделал соответствующее распоряжение, команда химиков в училище была действительно послана и, как мне стало потом известно, приняла на себя первый удар восставших юнкеров.

Помню я эту тревожную ночь, когда юнкера восстали. Я спал, как и все это время, одним глазом и, конечно, не раздеваясь. Проснулся я от шума шагов и быстро вскочил с кровати. Прибежавший химик в волнении сообщил мне, что юнкера только что пытались обезоружить отряд химиков, присланный мною, но те оказали сопротивление и теперь идет перестрелка. На поддержку химикам прибыла еще команда из батальона, однако юнкеров больше и химики несут потери. Я немедленно поднял на ноги дежурную половину полка. Оказалось всего 200 человек, но я полагал, что этого числа достаточно. Во главе отряда я поставил подпоручика Никонова, как единственного в полку офицера-большевика. На левых эсеров в таком серьезном деле я положиться опасался.

Рассвет еще чуть брезжил, когда отряд выступил на улицу.

Из донесений, которые ко мне поступали, я знал, что отряд немедленно по прибытии ко Владимирскому доенному училищу вступил с юнкерами в бой.

Сначала тов. Никонов хотел атаковать помещение училища с фасада, но, увидев, что это чрезвычайно трудно, поставил заслон, а сам с частью отряда зашел с другой стороны и стал через соседний дом пробираться юнкерам в тыл.

Чтобы лично осмотреть расположение борющихся сил, я вместе с председателем полкового комитета тов. Федоровым отправился на место. Когда я прибыл туда, на нашей стороне были уже броневики и давало свои первые выстрелы знаменитое орудие, которое и заставило, в конце концов, юнкеров сложить оружие. Тут же находился назначенный Петроградским Советом комендант города — левый эсер прапорщик Нестеров, человек невысокого роста, с целой шапкой волос, спускавшихся на плечи.

Выяснив положение и убедившись в том, что поддержки высланному отряду, по крайней мере в ближайшее время, не потребуется, я направился обратно в казармы полка.

По дороге у меня произошла любопытная, но очень опечалившая меня встреча. На углу Шамшевой улицы и Большого проспекта Петроградской стороны я увидел покупающим газеты своего бывшего законоучителя, священника Введенской гимназии, где я когда-то учился, Николая Михайловича Гурьева. Я поздоровался с ним и тут только увидел, что он не один. Рядом с ним стоял мой бывший одноклассник и товарищ по нелегальной революционной работе Владимир Владимирович Пруссак. Я только второй раз видел его по возвращении из ссылки и потому, естественно, обрадовался.

— А, Володя! — радостно сказал я и подошел к нему, протягивая ему руку. Но, увы, моя радость не нашла соответствующего отклика в его душе. Он не двинулся с места и, засунув руки в карманы, как-то исподлобья посмотрел на меня.

— А ты в Смольном работаешь? — неожиданно задал он мне вопрос.

— Да, работаю, — ответил я.

— В таком случае я не могу подать тебе руки, — сказал он и еще глубже засунул руки в карманы. Я громко выругался и, не говоря ни слова, направился дальше.

Этот эпизод в глубокой степени огорчил меня. С Пруссаком мы когда-то были большими друзьями. Вместе работали в нелегальной межученической организации, вместе были арестованы 9 декабря 1912 года по «витмеровскому» делу, и только потом наши пути разошлись. Я уехал за границу, а он был вновь арестован по делу «революционного союза», судился и получил бессрочную ссылку в Сибирь. Революция вернула его обратно в Петроград. И вот теперь такая встреча!

Я еще раз убедился в одном непреложном факте. В годы моей подпольной работы в 1910, 1911, 1912 гг. среди петербургской учащейся молодежи, в особенности среди школьной, большим успехом пользовались анархические и другие подобного же рода бесформенно-революционные течения. На первый взгляд, казалось, что представители этих течений ничем не отличаются от нас, социал-демократов. Действительно, они также работали, организуя рабочий класс на борьбу с самодержавием и предпринимателями, они также арестовывались, также садились в тюрьмы и подвергались всякого рода другим преследованиям. На словах они даже заявляли, что считают себя левее нас. Но все это было до поры, до времени. Едва наступили такие серьезные испытания, как война и революция, как они в огромном своем большинстве покатились по наклонной плоскости. Отсутствие целостного миросозерцания дало себя знать. Только социал-демократы большевики, вооруженные марксистско-ленинским методом, сумели разобраться в событиях и сохранили ясную голову и ту же сплоченность партийных рядов. Размышляя об этом, я незаметно дошел до казарм Гренадерского полка.

Между тем обстрел из единственного орудия, которое имели осаждающие, оказал свое влияние на юнкеров и они сдались. Отряд гренадер первый вступил в помещение Владимирского училища, и командир его тов. Никонов был назначен комендантом училища.

Узнав, что юнкера сдались, я немедленно выехал в помещение училища, опасаясь, как бы пленные не сделались жертвой самосуда. Мои опасения оправдались. На Большом проспекте Петербургской стороны я увидел следующую картину. Посредине улицы двигались юнкера, окруженные конвоем, а кругом них шумела и волновалась толпа, требуя немедленно над ними казни. Возбуждение толпы было так велико, что у Тучкова моста продолжать конвоирование пленных было уже небезопасно, и пришлось остановиться, отвести юнкеров в Петровский парк, поставить на мосту крепкий заслон и подождать успокоения толпы.

С большим трудом удалось довести юнкеров до места заключения.

Одновременно с подавлением восстания юнкеров был нанесен и решительный удар отряду генерала Краснова. Мало того, Краснов и весь его штаб оказались захваченными в плен советскими войсками. Только Керенскому опять удалось сбежать и скрыться. Однако Краснов не долго пробыл под арестом. Доставив его в Петроград, Военно-революционный комитет вскоре освободил его под честное слово, что он не поднимет больше оружия против Советской власти. Это было более чем наивно. Как будто в гражданской войне для тех, кто борется против освобождения рабочего класса, может существовать какое-то честное слово. Конечно, Краснов тотчас же по освобождении поспешил на юг и там принял самое активнее участие в организации белогвардейских армий и борьбе их против Советской власти. Впрочем, в то время мы вообще страдали избытком: прекраснодушия и повторяли почти буквально ошибки Парижской Коммуны, за которые она когда-то так жестоко поплатилась. Разве не ошибкой, например, было освобождение нами отдельных юнкеров и даже целых юнкерских училищ, о которых я только что рассказывал. Ведь известно, что большинство этих юнкеров также преспокойно уехало на юг и там составило ядро, вокруг которого формировались белогвардейские части, действовавшие потом против нас. А буржуазные газеты? Ведь как долго мы не решались посягнуть на «священную» свободу слова. Газеты эти изо дня в день чуть не плевали нам в лицо, поливая нас потоками клеветы и грязи и открыто призывая к вооруженному против нас выступлению, а мы все терпели и только месяца через два спохватились и догадались засыпать эту вонючую помойную яму.

Уроки Парижской Коммуны во многих отношениях были основательно нами забыты. Потребовалась большая встряска — убийство ряда наших вождей, открытое выступление против нас белогвардейских банд, чтобы мы научились, наконец, быть суровыми и беспощадными.

После ликвидации красновского наступления начались споры и толки вокруг формирования нового правительства. Каша партия сформировала чисто большевистский кабинет, но не возражала против вступления в него определенного количества левых эсеров. Левые же эсеры выставили лозунг объединенного социалистического кабинета с привлечением в него правых «социалистических» партий. Вокруг этого вопроса возникла полемика, которая очень скоро перекинулась к нам в полки.

31 октября ранним утром я получил следующую записку от секретаря нашего большевистского коллектива запасного огнеметно-химического батальона тов. Соловьева:

«Тов. прапорщик

Вам необходимо бы быть сейчас в 9 час. утра на общем собрании, т. к. на вчерашнем собрание разбилось надвое и ни к чему не пришло, Возможно, пройдут резолюции оборонцев.

Секретарь Соловьев

31.X. 17 г.»

Я, конечно, сейчас же поспешил на собрание, где мне одному из первых было предоставлено слово. Я говорил довольно долго. Рассказал о перипетиях борьбы с Временным правительством, сообщил о сформировании рабоче-крестьянской власти и подробно остановился на разборе первых декретов Советского правительства о мире, земле и рабочем контроле. В заключение я остановился на тех трениях, которые возникли у нас за последнее время с левыми эсерами. Нам предлагают заключить блок с правыми социалистическими партиями и образовать единое социалистическое правительство. В принципе мы не возражаем против такого рода объединения, но вопрос в том, на какой платформе объединяться. Нам говорят, сперва объединимся, а потом поговорим о платформе. На это мы не согласны. Нас хотят просто столкнуть с того пути реформ, на который мы вступили. Мы говорим так — сперва установим платформу, а потом увидим, с кем мы можем объединиться. Наша платформа ясна. Мы уже приступили к осуществлению основных требований рабочего класса. От своей задачи мы ни за что не отступим. Как ни лестно нам заседать совместно с «почтенными» меньшевиками и эсерами, но для этого мы не поступимся интересами рабочего класса. Кто согласен с общим направлением нашей работы, милости просим работать вместе с нами. Кто не согласен — скатертью дорога. В этом случае ни о каком объединении, конечно, не может быть и речи.

Трудно передать тот энтузиазм, который охватил солдат, когда я закончил свою речь. Мой заключительный возглас: «Да здравствует власть рабочих и крестьян!» — был покрыт громовым «ура». Я не успел оглянуться, как очутился на воздухе, подхваченный десятками дюжих солдатских рук. Больше никто не выступал на этом собрании, и резолюция, приветствующая образование новой рабоче-крестьянской власти, была единогласно принята всеми присутствующими. Этим огнеметно-химический батальон еще раз подтвердил свою политическую сознательность. Приняв активное участие в октябрьском перевороте, он и в дальнейшем проявил себя стойким и надежным защитником Советской власти.

Несколько иная картина наблюдалась, к сожалению, в запасном гвардии Гренадерском полку. Как я уже говорил, комитет этой части состоял почти сплошь из левых эсеров. И тут-то ненадежность этих «друзей» сказалась в своей полной мере. Они определенно гнули свою линию, причем доходили до того, что не гнушались даже прибегать к довольно-таки некрасивым средствам.

Прежде всего это выявилось как раз в тот же самый день, когда происходило только что описанное мною собрание в запасном огнеметно-химическом батальоне. Ранним утром, когда я собрался уже идти на это собрание, я случайно узнал, что как раз на это же самое время тов. Федоров созывает собрание полкового комитета. До сих пор я неизменно присутствовал на всех заседаниях комитета, и, таким образом, это было первое собрание, которое мне приходилось пропустить.

— Почему вы собираете комитет? — обратился я с вопросом к тов. Федорову.

— Да видите ли, есть целый ряд неотложных хозяйственных вопросов, — ответил он мне.

— А не лучше ли отложить собрание до моего возвращения. Мне бы не хотелось пропускать его.

— Нет, — уверил меня тов. Федоров, — вы можете вполне не присутствовать на этом собрании. Обсуждаться будут исключительно хозяйственные вопросы. Отправляйтесь себе спокойно в огнеметно-химический батальон.

Однако, когда я вернулся обратно в полк и взглянул в протокол заседания комитета, я буквально схватился за голову. На первом месте протокола стояла резолюция, принятая комитетом полка по вопросу о текущем моменте. Резолюция эта носила определенно эсеровский характер. В ней выявлялось недовольство по поводу образования правительства «одной партии» и высказывалось мнение, что спасти страну может только правительство, составленное из представителей всех социалистических партий. Вне себя я бросился к тов. Федорову и потребовал от него объяснений, что все это значит. Он вначале смутился, но потом объяснил мне, что вопрос выплыл совершенно «случайно», резолюция же эта является продуманным решением полкового комитета. Конечно, он наглым образом врал, но что я мог с ним поделать.

Другой раз тот же Федоров заявил мне, что полковой комитет хочет устроить в полку большой митинг с привлечением представителей всех социалистических партий. Я, конечно, не возражал против устройства такого рода митинга. В назначенный час, когда солдаты начали уже мало-помалу заполнять манеж, предназначенный для митинга, я поинтересовался узнать, представители каких партий явились к нам в полк для выступления. Каково же было мое удивление, когда я узнал, что явилось четыре оратора и все сплошь эсеры.

— Зачем такое количество эсеров? — удивился я. — А где же большевики?

— Очевидно, они не потрудились явиться, — ответил мне тов. Федоров.

— Неужели большевики не захотели выступить в Гренадерском полку? — спросил я.

— Нет, — нагло глядя на меня, ответил тов. Федоров, — большевиков мы не приглашали. Мы считали, что от большевиков будете выступать вы.

— Ну уж извините, — возмутился я, — если вы приглашаете представителей всех партий, потрудитесь пригласить и большевиков. Мне трудно выступать против оппонентов, так как я целиком погряз в делах полка и не вполне в курсе последних событий. Без представителя большевиков я митинга не открою.

Тов. Федоров, ворча что-то себе под нос, пошел делать соответствующие распоряжения, а я отправился в Офицерское Собрание посмотреть на прибывших эсеровских агитаторов. Вскоре меня догнал и тов. Федоров. В Офицерском Собрании разыгрался весьма любопытный эпизод, о котором я до сих пор не могу вспомнить без улыбки. Среди эсеровских агитаторов я неожиданно для себя увидел одетого в матросскую форму старого школьного товарища — Лазаря Алянского. Алянский был причастен к революционному движению, но партийным эсером и тем более агитатором в дореволюционное время он никогда не был. Удивило меня также и то, почему он одет в матросскую форму. До войны он, будучи исключенным из петербургской гимназии, учился в Париже, а во время войны при призывах постоянно получал отсрочки по состоянию своего здоровья. Я был так ошеломлен, увидев Алянского, да еще в таком костюме, что остановился на месте и воскликнул:

— Лазарь! А ты-то что здесь делаешь!

Такое обращение с моей стороны по-видимому очень не понравилось Алянскому. Он весь как-то съежился, еще глубже засунул руки в карманы своего бушлата и, мрачно глядя на меня, сказал:

— С изменником родины и революции не желаю разговаривать.

Это взорвало меня. Как никак, мне было нанесено оскорбление, да еще в присутствии моих солдат. Однако я не желал сам предпринимать против него каких-либо мер, а потому заявил, обращаясь к присутствующим здесь членам полкового комитета и, в первую очередь, к тов. Федорову:

— Товарищи! Вы слышали, как меня, представителя Петроградского Совета, оскорбил здесь сейчас представитель партии эсеров. Я апеллирую к вам. Я прошу, чтобы вы избавили меня от необходимости выслушивать подобные вещи.

Однако как же можно было ожидать, чтобы эсер пошел против эсера! Федоров промямлил что-то несвязное, пылясь примирить нас, и остальные члены комитета не двинулись в мою защиту. Я плюнул и пошел к себе в полковой комитет. «Ничего, — думал я, — подождите, когда начнется митинг, я доведу до сведения солдат об этом инциденте». Однако мне не пришлось ждать так долго. Оказывается, при этой сцене присутствовало несколько солдат, сочувствующих большевикам. Они сейчас же побежали в манеж, где уже почти весь полк был и сборе, и рассказали об оскорблении комиссара полка и недопустимом поведении председателя полкового комитета. Это сообщение вызвало целую бурю негодования. Весь зал стонал от возмущенных криков: «Вон!», «Долой!», «Не желаем теперь слушать этих мерзавцев!». Нечего делать. Полковому комитету пришлось в вежливой форме передать «бедным» эсерам, что солдаты не желают их слушать и что во избежание еще большего скандала им лучше поторопиться со своим уходом.

Однако дело этим не кончилось. Общее собрание, самочинно открывшееся, пригласило прийти в манеж меня и Федорова, и здесь вместо митинга началось настоящее судебное разбирательство. Один за другим выходили ораторы и «крыли» председателя полкового комитета за то, что он допустил в помещении полка оскорбление комиссара, назначенного Петроградским Советом. Возбуждение собрания было так велико, что раздавались крики, требовавшие не только смещения тов. Федорова, но даже его ареста. Взволнованный, бледный вышел давать свои объяснения тов. Федоров. Он указал на то, что все время работал в полном контакте с комиссаром, а в данном случае просто не расслышал (?!), когда я обращался к нему за защитой. Конечно, это объяснение не выдерживало никакой критики. Достаточно было бы одного моего слова — и он был бы смещен с должности председателя полкового комитета. Но я подумал, кем же его заменить? Подпоручик Никонов по-прежнему комендантствовал в своем Владимирском училище, а кроме него не было никого, кто бы одновременно был близок нам в идеологическом отношении и в то же время пользовался в полку авторитетом. Нет, пусть уж остается тов. Федоров. Может быть, этот урок послужит ему на пользу.

Поэтому я взял слово и сказал, что, конечно, случай сам по себе несомненно возмутителен, но возможно, что тов. Федоров и действительно не слышал моего к нему обращения. Смещать тов. Федорова не стоит, так как мы до сих пор все время работали с ним в контакте. Ограничимся тем, что было высказано на этом собрании, и будем считать этот вопрос исчерпанным.

Когда я кончил, я увидел, что тов. Федоров смотрит на меня благодарными глазами. Действительно, собрание еще немного поволновалось, но в результате приняло мое предложение.

Митинг о текущем моменте все же состоялся на следующий день. Не знаю, хотел ли полковой комитет сделать мне приятное, или это вышло невольно, но на этот раз из «представителей партий» был только один большевик — Николай Николаевич Кузьмин. Он сделал обстоятельный доклад, и собрание единогласно приняло предложенную им большевистскую резолюцию. Сидя на этом митинге, я даже и не подозревал, что этот день является последним днем, который я провожу в запасном гвардии Гренадерском полку. А между тем это было так. Вечером этого дня произошло событие, которое направило мой жизненный путь на новые рельсы.

Не помню, чем я был занят, когда к воротам Гренадерского полка подъехали извозчичьи дрожки. Это был мой брат Раскольников. Быстро войдя в помещение полкового комитета и видя, что кругом никого нет, он прямо приступил к делу.

— В Москве, — сказал он, — сейчас происходят бои между войсками Московского Совета и Временного правительства. В ход пущена даже артиллерия. Петроградский Совет посылает сейчас туда отряд для помощи нашим товарищам. Ударной группой отряда является отряд матросов под моим начальством. Но, к сожалению, в нашем отряде нет ни одного боевого офицера. Не согласишься ли ты отправиться вместе с нами? Подвойский согласен.

Я подумал: в Петрограде как будто все успокоилось и в ближайшее время нельзя ожидать каких-либо волнений; между тем в Москве лилась кровь; там была нужна наша помощь. И я дал свое согласие. На тех же дрожках, на которых приехал брат, мы отправились с ним в Смольный урегулировать вопрос о моем заместителе в Гренадерском полку и получить дальнейшие инструкции. Однако это уже выходит за пределы настоящего очерка. Октябрьская революция, как таковая, закончилась. Начался новый период — первые этапы гражданской войны.

А. Белышев, комиссар крейсера «Аврора»

Выстрел «Авроры»

Я плавал машинистом на «Авроре». Два года она несла боевой дозор на Балтике, а в ноябре 1916 года ошвартовалась для ремонта у стенки Франко-Русского завода.

В стране шло глухое брожение. В феврале заводы Петрограда забастовали, в том числе и Франко-Русский. Территорию этого завода занял сводный батальон, подчиненный командиру «Авроры».

26 февраля конвой доставил на борт крейсера трех арестованных в солдатских шинелях. Слух об этих трех обошел весь корабль, вызывая всеобщее возбуждение. В низком туннеле гребного вала, освещенном тусклой свечой, собрались машинисты: нужно спасать арестованных. Возник следующий план.

В девять ноль-ноль, как всегда, состоится вечерняя молитва. На церковной палубе соберется вся команда во главе с офицерами. Как только послышатся слова корабельного священника: «И благослови достояние твое», — электрик выключит свет, а мы под покровом темноты бросимся на выручку арестованным.

На том и порешили. Но за полчаса до молитвы вооруженные офицеры обошли все жилые помещения, стали кучкой на юте, а трех арестованных в солдатских шинелях конвой повел к трапу, переброшенному на берег. Мы лихорадочно переглянулись — нужно что-то предпринять, вот сейчас, мгновенно, не теряя времени.

— Ну, ребята, вызволяй!

И с криком горстка кочегаров, комендоров, машинистов бросилась к трапу. Офицеры, окружавшие командира крейсера, вытащили револьверы из кобур. Захлопали выстрелы. Я укрылся за орудие, Осипенко упал замертво, Фокин выбросился с пятисаженной высоты на лед, Власенко был ранен в ногу.

Зазвучал на крейсере горн парадного сбора. Команда выстроилась на палубе по ротам; у пулеметов, наведенных на моряков, стояли кондукторы, готовые открыть огонь. В кубриках в то время шел обыск. Стемнело. На крейсере царила тревожная тишина.

— Шурка, — зашептал Власенко, — у меня кровь хлещет из ноги, не могу стоять.

— Стой, держись, — тихо отвечаю ему.

Так в молчании стаяли мы, подпирая плечом Власенко, изнемогающего от боли. А в кубриках продолжался обыск. Потом на палубу поднялся командир крейсера, сопровождаемый старшим офицером, прошел вдоль нашего строя, осветил карманным электрическим фонариком бледные лица машинистов.

— Разойдись!..

И вот прошла тревожная ночь, отзвучал в утреннем сумраке сигнал побудки. Что-то задумал командир крейсера? Пока он только отдал приказ: всей команде мыть судно. Но события повернулись совсем по-иному. В заводские ворота ворвалась толпа рабочих и солдат с красным знаменем. Матросы бросились к пулеметам, стоявшим на мостиках, овладели ими, стали хозяевами крейсера.

В годы флотской службы я водил знакомство с рабочими Обуховского завода, получал от них нелегальную литературу, прятал ее между паропроводами. В первые же дни февральской революции примкнул к партии большевиков, в марте был принят в ряды партии, а после июльских дней избран председателем судового комитета «Авроры».

Команда крейсера безоговорочно шла за большевиками. К Временному правительству моряки относились со злой издевкой. «Распоряжений Временного правительства мы не исполняем и власть его не признаем». Эти слова Центробалта полностью выражали наши мысли и чувства. А Временное правительство искало повода, чтобы избавиться от непокорной «Авроры». Такой повод представился. Ремонт крейсера закончился, и правительство отдало распоряжение опробовать машины в открытом море, а затем следовать в Або. Но Центробалт, руководимый большевиками, был иного мнения: «Пробу машин произвести 25 октября».

Петроград в эти дни бурлил. Дело шло к развязке. Всюду велась энергичная подготовка к вооруженному восстанию. 23 октября Военно-революционный комитет Петроградского Совета вызвал в Смольный представителей «Авроры».

Отправились туда Лукичев и я.

Мы поднялись на третий этаж, повернули в левое крыло, вошли в одну из комнат и поставили в угол свои винтовки. За столом, на котором лежала большая карта Петрограда, сидел человек, которого мы еще не знали: в пенсне, с черной курчавой бородкой.

— Явились по вызову Военно-революционного комитета к товарищу Свердлову.

— Я — Свердлов. Присаживайтесь, товарищи!

Он расспросил нас о положении на крейсере, о настроении команды, о том, кто на «Авроре» пользуется серьезным авторитетом.

— Да вот Белышев, — ответил Лукичев. — Он у нас председателем судового комитета.

— Товарищи моряки, — сказал Свердлов. — Военно-революционный комитет уполномочил меня назначить комиссара «Авроры». Я думаю, что кандидатура товарища Белышева будет подходящей.

Я коротко ответил:

— Решение партии — для меня приказ.

Свердлов вынул бланк для мандата, заполнил его, вручил мне.

А в полдень следующего дня на одной из палуб крейсера собралась вся команда. По рукам переходили газеты с волнующими сообщениями. Штаб округа пытается стянуть из окрестностей юнкеров и ударные батальоны. Газеты «Рабочий Путь» и «Солдат» закрыты. Авроровцы рвались в город. Я сдерживал их, призывал к революционной дисциплине.

Экстренное заседание судового комитета открылось в присутствии всей команды. Я сообщил о приказе Военно-революционного комитета привести корабль в боевую готовность.

— Имею совсем иное распоряжение, — раздался голос командира крейсера. — Главный начальник округа предписал всем частям и командам оставаться в казармах. Всякие самостоятельные выступления запрещены. Исполнение войсками каких-либо приказов, исходящих от различных организаций, категорически воспрещается.

Моряки зашумели.

— Товарищи! — перекрывая шум, закричал я. — Только что мною получено предписание Центробалта: всецело подчиняться распоряжениям Военно-революционного комитета Петроградского Совета.

— Покажите мне это предписание, — потребовал командир. Я передал ему предписание. Увидев, что оно обращено к комиссару «Авроры», командир крикнул:

— Что за комиссар? На борту военного корабля посторонним быть не положено!

— Я комиссар. Вот мой мандат. Предупреждаю вас, гражданин командир, — заявил я, — что всякий приказ, отданный вами без моего согласия, недействителен. Корабль привести в боевую готовность!

Буксирные катера доставили из Кронштадта баржу со снарядами. Они были быстро перегружены в корабельные погреба. К полуночи «Аврора» находилась И состоянии боевой готовности. Караулы на борту были удвоены. Возле причала, у главных заводских ворот, у Калинкина моста расхаживали патрули. Из Смольного пришло предписание: восстановить движение по Николаевскому мосту, разведенному юнкерами. Я показал предписание членам судового комитета. Сказано ясно: «Восстановить всеми имеющимися, в вашем распоряжении средствами».

Решили подвести крейсер к мосту. Я дал указание поднять шары, прогреть машины, а сам вошел в каюту Командира крейсера, заявив, что «Аврора» должна подойти к Николаевскому мосту. Он угрюмо ответил, что расчистка Невы в пределах города не производилась С самого начала войны и «Аврора» может сесть на мель.

Тогда я отправился в кают-компанию и объявил офицерам, что крейсер надо вывести в Неву.

Никто из офицеров не пожелал, однако, вывести «Аврору».

Я пошел к выходу, повернулся к офицерам, резко сказал им:

— Предлагаю не выходить на палубу.

Вызвал надежных часовых, поставил их у дверей кают-компании, приказал задраить броневыми крышками иллюминаторы.

Как, однако, выполнить решение Военно-революционного комитета?

Старшина рулевых Сергей Захаров вызвался проверить фарватер ручным лотом. Он затянул на бушлате пояс с кобурой, повесил на грудь аккумуляторный фонарик, заклеенный черной бумагой с крошечным отверстием, спустился в шлюпку, отплыл с гребцами в ночную темь. Через полтора часа Захаров вернулся, поднялся на борт и вручил мне, очень довольный, лист бумаги, на котором был нанесен фарватер.

— Пройдет крейсер.

Со схемой глубин невского фарватера я опять зашел к командиру корабли. Он и на этот раз отказался вести «Аврору».

Тогда я отдал распоряжение арестовать всех офицеров, а сам с Липатовым и Захаровым поднялся на командный мостик.

Зазвенел машинный телеграф: «Малый вперед!». Буксиры начали отводить «Аврору» от заводской стенки. В непроглядной тьме крейсер выходил в Неву. Меня окликнул часовой:

— Командир желает видеть комиссара.

— Веди его сюда.

На мостик поднялся командир, подавленный и сумрачный.

— Я не могу допустить, — сказал он, не глядя на меня, — чтобы «Аврора» села на мель. Я согласен довести корабль до моста.

— Ладно… Ведите…

Усиливался дождь, налетали порывы ветра, беззвучно шарили впереди прожекторы. Крейсер медленно двигался вперед. В три часа тридцать минут он подошел к Николаевскому мосту, спустил якорь, осветил прожектором мост. Да, один пролет его разведен. Юнкера, охранявшие мост, скрылись. Судовые электрики в шлюпке добрались к берегу и привели в действие механизмы разводной части моста. Пролеты сомкнулись, на мост хлынули с Васильевского острова красногвардейские и солдатские отряды.

Наступило осеннее утро. В Неву вошли боевые корабли Кронштадта, пришвартовались к Английской набережной, высадили вооруженных моряков. Через несколько часов радиостанция «Авроры» приняла историческое воззвание к гражданам России: «Временное правительство низложено…»

А со стороны Зимнего дворца, осажденного отрядами вооруженного народа, доносилась пулеметная и ружейная стрельба. К «Авроре» подошла шлюпка. Связной Военно-революционного комитета передал распоряжение. В девять часов Временное правительство должно сдаться. В случае его отказа, над Петропавловской крепостью появится красный огонь. Это будет сигнал «Авроре» дать холостой выстрел, возвещающий начало штурма Зимнего дворца.

Я отправился на бак, там у шестидюймового орудия стояли вахтенные комендоры. Напряжение все усиливалось. С берега доносилась стрельба. А Петропавловская крепость не давала о себе знать. Уже тридцать пять минут десятого, а красного огня все нет.

— Огонь, огонь! — раздались голоса.

Во мгле за мостом показался багровый огонь. Было девять часов сорок минут. Я отдал команду:

— Носовое, огонь! Пли!

Мелькнула вспышка выстрела, прокатился грохот над Невой, над набережными, над площадью Зимнего дворца. Мы прислушивались. В ответ на выстрел сквозь перестук пулеметов послышалось громовое «ура». Это наши пошли на штурм. Я отдал приказ зарядить орудие боевым снарядом: мало ли что…

И вот стало тихо.

— Прожекторы, живо!

К мосту бежал связной, махавший бескозыркой:

— На «Авроре»! Больше не стрелять. Наши в Зимнем.

— Ура, товарищи! Да здравствует Советская власть!.

А. Пронин, матрос учебного судна «Народоволец»

Матросы в Октябре

С первых дней февральской революции на всем острове Котлине власть гражданская и военная целиком находилась в руках Кронштадтского Совета Рабочих и Солдатских Депутатов.

Комиссар Временного правительства, член Государственной думы октябрист Пепеляев на пленарном заседании Кронштадтского Совета 16 мая заявил: «Я обезличен, власть целиком и безраздельно находится в руках вашего Совета, и мне в Кронштадте делать нечего».

О Пепеляеве Кронштадтский Совет не пожалел, а пожелал ему «счастливого пути» и на этом же заседании для болтовни с Временным правительством избрал своего комиссара. Избран был беспартийный депутат Кронштадтского артиллерийского полка интендант-прапорщик Парчевский. Так произошло пресловутое «отделение» несуществующей «Кронштадтской Республики» от Российской Республики.

После июльских событий кронштадтский гарнизон и рабочие, руководимые ЦК РСДРП(б) и Лениным, продолжали курс на мирное развитие революции, на мирный переход власти в руки Советов Рабочих и Солдатских Депутатов.

С другой стороны, контрреволюционное выступление генерала Корнилова, в августе месяце показало, что буржуазия постарается в ближайшее время разделаться с Советами Рабочих и Солдатских Депутатов, чтобы осуществить свою полную диктатуру в стране с помощью эсеров и меньшевиков. У меня сохранились некоторые записи в дневнике, характеризующие деятельность кронштадтских большевиков перед октябрьскими днями и в ходе вооруженного восстания. Вот они.

Кронштадт, 20 октября 1917 года

Вечером на заседании исполкома Кронштадтского Совета был решен практически целый ряд вопросов, связанных с вооруженным выступлением кронштадтского гарнизона в Петроград.

Избранной из состава членов исполкома военно-технической комиссии поручалась организация и полное руководство вооруженным выступлением гарнизона и рабочих. В состав избранной комиссии вошел и я. Мне и товарищу Гредюшко,[24] а также левому эсеру Каллису и одному меньшевику было дано задание организовать непосредственную связь Кронштадтского исполкома с Военно-революционным комитетом при Петроградском Совете. В наше полное распоряжение был предоставлен портовый быстроходный буксир «Ермак».

Нам исполком предложил немедленно, после заседания, отправиться в Петроград — и в Военно-революционном комитете подробно выяснить время выступления кронштадтцев в Петроград для свержения Временного правительства.

По окончании заседания мы с соответствующими документами пошли на пристань и на буксире «Ермак» отправились в Петроград.

Петроград, 21 октября 1917 года

Ранним утром пристали к Смольнинской пристани и немедленно отправились в Смольный. Смольный напоминал растревоженный муравейник. Мы поняли, что происходят чрезвычайно важные политические события.

Первой нашей задачей было найти кого-либо из ЦК РСДРП(б), чтобы выяснить интересовавший нас вопрос. Пробегав несколько минут по огромному зданию, мы убедились, что таким образом ничего не выясним. Посоветовавшись с тов. Гредюшко и другими, решил обратиться за справками наудачу в комендатуру, где один из товарищей, оказавшийся большевиком, сообщил мне номер телефона, по которому я из комендатуры и позвонил. Мне ответили немедленно и предложили явиться на Фурштадтскую улицу, дом №19, в книгоиздательство «Прибой». Как выяснилось после, со мною по телефону говорил Я. М. Свердлов.

Не теряя ни минуты, мы с тов. Гредюшко отправились по предложенному адресу.

На Фурштадтскую улицу мы прибыли около десяти часов утра, У ворот дома №19, направо в первом подъезде, позвонили. На звонок дверь открыла женщина лет тридцати пяти. Назвавшись делегатами Кронштадта, мы попросили провести нас в канцелярию книгоиздательства. Женщина открыла дверь и провела во второй этаж направо.

Комната, в которой нас просили подождать, представляла из себя нечто вроде библиотечного помещения: около стен шкафы с книгами, посредине большой письменный стол с тремя кожаными креслами вокруг, на столе электрическая лампа под зеленым абажуром.

Минут через десять после нашего прихода в комнату вошел товарищ Свердлов; поздоровавшись, он попросил нас сесть к столу.

Попросив разрешения доложить по существу порученного нам вопроса, мы заявили, что выступление кронштадтцев возможно по следующему варианту. В любое время, по распоряжению Военно-революционного комитета Петроградского Совета, на вооруженное выступление в Петроград для свержения Временного правительства Кронштадтский Совет может выслать около двух десятков тысяч человек, но одновременно такое количество людей перевезти нельзя за недостатком плавучих перевозочных средств. Сообразуясь с количеством имеющихся в нашем распоряжении плавучих средств, мы можем одновременно перевезти в Петроград в распоряжение Военно-революционного комитета Петроградского Совета десять — пятнадцать тысяч человек в следующем составе: кронштадтские пехотные полки, составляющие стрелковые части, кронштадтские артиллерийские полки, составляющие стрелковые части, и несколько пулеметных и артиллерийских взводов, учебно-минный, учебно-артиллерийский отряды, машинная школа и учебные корабли, составляющие стрелковые части, несколько пулеметных артиллерийских взводов и специальный взвод гранатометчиков, предназначенный для уличных боев. Кроме того, имелся отряд Красной гвардии рабочих пароходного завода и минно-артиллерийских мастерских, составляющий стрелковую часть в две тысячи человек. В дополнение к сказанному Кронштадтский Совет поручил нам узнать дату выступления кронштадтцев в Петроград для свержения Временного правительства.

Товарищ Свердлов, внимательно выслушав, заявил (привожу, пожалуй, чуть ли не полностью все его слова): «Выступать Кронштадту в данный момент не нужно. Будьте в полной боевой готовности и ожидайте особого распоряжения от Военно-революционного комитета из мольного; имейте также в полной готовности морские перевозочные средства. Все сформированные вами для выступления части сохраните без изменения в полном боевом порядке».

Для нас разъяснение тов. Свердлова было совершенно ясным. Попрощавшись, мы немедленно отправились на пристань и на буксире «Ермак» вышли в Кронштадт.

Кронштадт, 22 октября 1917 года

Ясное солнечное утро. Кажется, за ночь слегка заморозило. Бурля водою, буксир останавливается у пристани. Направляемся в исполком, надеясь сейчас же осведомить президиум обо всем сказанном нам тов. Свердловым. Заседавший поздно вечером в тот же день исполком постановил: обратиться с воззванием от имени кронштадтских рабочих и гарнизона к рабочим и гарнизону Петрограда, призывая последних выступить с оружием в руках совместно с кронштадтцами для свержения Временного правительства. Редактирование воззвания поручалось мне (как представителю фракции большевиков), тов. Каллису (представителю фракции левых эсеров) и представителю фракции меньшевиков, фамилию которого не помню. Комиссии предлагалось собраться рано утром и приступить к работе. Поздно вечером снова возвращаюсь в казарму, усталый, голодный и разбитый. Дружный храп спящих товарищей действует на меня заразительно. Не поужинав и не раздеваясь, ложусь на койку и засыпаю крепким сном.

Кронштадт, 23 октября 1917 года

Утром чувствую себя чрезвычайно плохо. В казарме холодно. Промокшие неразутые ноги здорово озябли, голова сильно болит от переутомления. Встаю с постели, закуриваю махорку и начинаю прохаживаться по помещению, стараясь согреться.

На задаваемые товарищами по роте вопросы о поездке в Петроград и о политическом положении вообще отвечаю сначала неохотно. Затем незаметно беседа принимает оживленный характер, и я подробно рассказываю о предполагающихся важных событиях. Время проходит незаметно. Вот уже и десять утра. Немедленно собираюсь и отправляюсь в исполком для исполнения порученной мне накануне работы. Товарищ Каллис и меньшевик, оказалось, ждут меня уже с полчаса. Принялись за работу. Воззвание готово. В нем от имени кронштадтского гарнизона и рабочих обращаемся мы к рабочим и гарнизону Петрограда, призывая с оружием в руках выступить для свержения Временного правительства, обещая с своей стороны в этом всемерную поддержку и помощь. Члены комиссии поручают мне написанную листовку (воззвание) доставить в типографию «Известий Кронштадтского Совета» для отпечатания в срочном порядке тиражом в две тысячи экземпляров. Отправляюсь по поручению комиссии в типографию, где и вручаю, листовку тов. Колбину[25] с предложением выполнить работу в возможно короткий срок. Остаток дня проходит в томительно» тревожных ожиданиях. Из Петрограда получены сведения о полной подготовленности отдельных частей к выступлению против правительства, а также и о лихорадочной деятельности правительства, подготовляющего юнкеров и надежные части для подавления предположенного выступления. Вечером на заседании исполкома решаем послать в Смольный товарищей для получения точных сведений и, при необходимости, указаний; Исполком постановил не расходиться, а оставаться в полном своем составе в помещении Совета (Морском Собрании) в ожидании поступления из Смольного приказаний. После заседания мы все направляемся в столовую, пьем чай и беседуем до самого утра на тему о предстоящем выступлении.

Кронштадт, 24 октября 1917 года

Утром отправляюсь в типографию. Узнаю, что воззвание уже печатается. Странное настроение! Весь день чувствуется огромный подъем духа; усталости совершенно не ощущаю. Помещение Кронштадтского Совета переполнено. Все на нарах, все торопятся узнать, как обстоит дело в Петрограде и нет ли каких новостей. Президиум исполкома заедает, распределяя на случай выступления боевые поручения между членами исполкома. Работа чисто оперативного характера в целом возлагалась на военно-техническую комиссию, как главный боевой штаб гарнизона. Членом в комиссию вхожу и я; кроме того, мне поручается организация живой связи со Смольным.

Получаю сведения по телефону от товарища Колпина, что листовки готовы. Немедленно сообщаю об этом в президиум. Мне сейчас же дается поручение доставить листовку в Смольный.

Как уполномоченный по связи, получаю соответствующий документы и звоню командиру Кронштадтского Морга генерал-лейтенанту Ермакову, которому приказываю от имени Кронштадтского исполкома приготовить буксир «Ермак». Ответ получаю удовлетворительный — буксир «Ермак» в полной готовности ожидает меня у Петровской пристани.

Совместно с тов. Каллисом идем в типографию, получим листовку и отправляемся на пристань. Темная октябрьская ночь. Под ногами шлепает грязь, тускло мерцают фонари на стенде Петровской пристани; вдали на рейде мрачно вырисовываются черные силуэты кораблей; слышно бурчание воды под винтом пристающего буксира; скрипит бон плавучей канцелярии порта, рабочие возятся на нем, перетаскивая на судно какую-то лебедку.

Заходим в канцелярию порта, чтобы получить ордер на буксир.

— Здравствуй, Пронин. Что, в Петроград отправляешься?

Повернувшись к говорившему, узнаю анархиста Ярчука, члена исполкома, возвратившегося из Смольного.

— Как дела, товарищ Ярчук, что нового в Петрограде и как дела в Смольном? — живо спрашиваю я его.

— Дела в Смольном обстоят великолепно. Но едва ли мы туда проберемся, так как мосты через Неву разведены и на них «караул из юнкеров.

— Ничего, товарищ Ярчук, как-нибудь проберемся, и бояться я не боюсь, ведь до самой смерти ничего не будет, — отвечаю я шутливо Ярчуку и направляюсь к столу за получением ордера.

На «Ермаке» рулевой оказался расторопным парнем. Я передал ему сведения, полученные от Ярчука, и настрого приказал: при прохождении под мостами на Неве не останавливаться, даже если с мостов будут окрики и выстрелы, а, наоборот, прибавлять ходу и двигаться все время вперед. По дороге в Смольный ничего особенного не случилось, хотя последний мост действительно оказался разведенным. Пристаем не к пристани, а к барже с дровами. Карабкаемся наверх через дрова, вылезаем на стенку и бегом направляемся в Смольный.

В Ревкоме сдаем привезенную листовку и немедленно направляемся к товарищу Антонову-Овсеенко.

Нас принимают сейчас же. Товарищ Антонов, сидя за столом и нагнувшись над планом Петрограда, расставляет какие-то булавочки. Поздоровавшись с ним, я обратил внимание на его внешний вид: длинные рыжие волосы растрепаны и висят прядями, нос обострился, и как-то странно сидят очки на переносице.

— Вы из Кронштадта? — коротко спрашивает он нас.

Ответ с нашей стороны последовал» утвердительный.

— Вы прибыли как раз вовремя. Кто из вас за старшего? Получай распоряжение!

Я подхожу к столу. Товарищ Антонов тычет пальцем в план Петрограда, показывая мне Неву и Зимний дворец.

— Кронштадтцы должны быть завтра к вечеру в Петрограде, пехоты не требуется, высадите морской десант с набережной и займите Зимний дворец. Кексгольмский полк будет помогать вам в этом с Дворцовой площади. «Авроре» сделано распоряжение встать на Неве против Зимнего дворца, и вы со своим десантом при высадке будете находиться под прикрытием ее пушек. Впрочем, все это я вам изложу письменно.

Товарищ Антонов берет первый попавшийся клочок бумаги и карандашом начинает набрасывать приказание. Скрепив затем написанное личной подписью и приложив печать Ревкома, он подал бумажку мне со словами:

— Немедленно отправляйтесь в Кронштадт и действуйте так, как вам приказано.

Приняв бумажку и попрощавшись наскоро с товарищем Антоновым, быстро вышли мы из Смольного и направились на пристань.

«Ермак» поджидал нас у баржи на пристани в полной готовности. Прислуга держалась за борт баржи на крючках. Я отдал распоряжение рулевому немедленно отваливать.

— Полный вперед! — скомандовал рулевой в машину.

Забурлила вода за кормой от быстро завращавшихся винтов, и мы пошли обратно в Кронштадт. На обратном пути мосты через Неву оказались все разведенными.

Приблизительно на расстоянии десяти саженей перед последним мостом нас окликнули:

— Кто идет?

Рулевой ответил:

— Свои.

— Стой! — закричало с моста сразу несколько голосов.

— Полный вперед! — скомандовал рулевой в машину.

И «Ермак» нырнул под мост, проскочив его не более как в пять секунд. С моста раздалось несколько винтовочных выстрелов, с правого берега зачавкал пулемет; слышно было, как прожжужало несколько пуль над «Ермаком». Одна шлепнулась в корму, но мы уже были далеко благодаря быстрому ходу, развитому буксиром. Стрелявшие из пулемета с правого берега, как видно, действовали наугад и в темноте безусловно не могли нанести нам какое-либо поражение. Пуля, шлепнувшаяся в корму, была из винтовки с моста. По приходе в Кронштадт, не медля ни минуты, высаживаемся и отправляемся в исполком.

Члены исполкома, оказывается, не расходились и ожидают нас в помещении Совета (Морском Собрании). Вследствие нашего прибытия заседание исполкома открывается сейчас же. Мне предоставляют слово для доклада в первую очередь. В кратких словах изложил я политическую обстановку в Петрограде и прочитал приказ Военно-революционного комитета, врученный нам товарищем Антоновым.

Дружные аплодисменты со стороны всего состава исполкома покрыли мои последние слова. Вопрос оказался настолько ясным, что обсуждать его совершенно не требовалось. Исполком занялся исключительно разработкой проекта выступления кронштадтского гарнизона. Посовещавшись и приняв во внимание предложение более опытных товарищей, исполком постановил предложить военно-технической комиссии:

1) Немедленно собрать подготовленные боевые части, погрузить на минный заградитель «Амур», каковой на буксирах вытащить за стенку и затем под собственными парами отправить в Петроград к Зимнему дворцу.

2) Линейный корабль «Заря Свободы» вытащить с пристани и поставить в канале против станции Лигово для обстрела станции из восьмидюймовых орудий, — в случае наступления или передвижения правительственных войск на Петроград.

3) Погрузить из склада порта в баржу шестидюймовые снаряды для орудий «Авроры» и под буксиром отправить в Петроград в распоряжение «Авроры».

4) Товарищи Смирнов и Алешин и левый эсер Гримм назначаются членами морского революционного штаба, который должен находиться на «Амуре»; два члена штаба еще должны были прибыть туда из Смольного.

Заседание исполкома продолжалось недолго. Повеем вопросам были вынесены соответствующие решения.

После заседания я, как член военно-технической комиссии, отправляюсь распорядиться погрузкой снарядов для «Авроры». Работа закипела лихорадочно.

Десант состоит из матросов машинной школы, матросов учебно-минного отряда, матросов учебно-артиллерийского отряда, матросов учебных и вспомогательных кораблей, матросов 1-го Балтийского флотского экипажа, матросов Кронштадтского полуэкипажа, солдат-артиллеристов 2-го Крепостного артиллерийского полка, солдат 1-го, 2-го и 3-го Крепостных пехотных полков, красногвардейцев пароходного завода и кронштадтских минно-артиллерийских мастерских. Невольно обращают на себя внимание прекрасно вооруженные и хорошо подобранные личные составы пулеметных и артиллерийских взводов, состоящих из солдат-артиллеристов 2-го Кронштадтского Крепостного артиллерийского полка.

Кронштадт, 25 октября 1917 года

Свежее октябрьское утро. На стенке пристани белеет выпавший за ночь снежок. На пристанях большое оживление.

Все выступающие команды вооружены боевыми винтовками, с громадным запасом патронов у каждого бойца.

Бодрое настроение замечается среди матросов. По стенке к сходням тащат несколько пулеметов и несколько трехдюймовых полевых орудий.

«Даешь Максима!», «Не поздоровится Керенскому!», «Даешь крокодилово правительство!» — слышатся из толпы восклицания.

Лично чувствую такой подъем и такой прилив радости, что вот обнял бы всех и расцеловал.

Вполне удовлетворенный всем происходящим, снова отправляюсь в исполком для выполнения возложенной На меня работы по проведению в жизнь намеченного плана выступления. К часу дня 25 октября все необходимое сделано. Десант отправлен, снаряды для крейсера «Аврора» погружены и отправлены. Линейный корабль «Заря Свободы» вытащен на буксирах из гавани и под собственными парами отправлен в Морской канал к месту назначения. Ровно в четыре часа дня в адрес исполкома получаем радиотелеграмму, текст которой точно привожу:

«Из действующего флота. Кронштадт, исполком. Привет красному Кронштадту. Эскадренные миноносцы «Самсон», «Забияка» идут вам на помощь. Проследую прямо в Петроград. Озаботьтесь снабжение продуктами.

Центробалт, 25 октября 1917 г.»

После телеграммы чувствуется громадная уверенность, и мы еще энергичнее принимаемся за работу.

Лично мне необходимо было отправить продукты для команд эскадренных миноносцев, прибывших из действующего флота в Петроград.

Распоряжение о погрузке продуктов прямо на буксир «Ермак» отдаю в управление порта по телефону и спустя два часа спешу на Петровскую пристань, чтобы снова отправиться в Петроград.

В девять часов вечера я снова на «Ермаке», меня встречают тот же рулевой и та же прислуга. По их движениям замечаю, что они уже гораздо смелее исполняют необходимую работу по подготовке буксира в поход.

Быстро свертываются в бухты ошвартованные на стенке концы перлиня, рулевой отдал приказание по переговорной трубе в машину, и мы снова пошли в Петроград.

Темное пасмурное небо. Накрапывает дождичек, ветер довольно свежий. Ощущается дрожание палубы от быстрого вращения винта за кормою буксира, слышится поплескивание и шум воды, рассекаемой носом буксира. Закурив «козью ножку» и сделав несколько шагов по палубе, сажусь на машинный кожух у трубы.

Теплый воздух от нагретой трубы, легкое вздрагивание корпуса буксира и равномерное постукивание машины располагают к дремоте… Сокращение хода буксира; силой инерции меня толкает в сторону. Просыпаюсь, выходим на Неву.

Двигаемся к мостам; они разведены, но мы смело проходим их, определенно зная, что здесь проследовали «Аврора» и «Амур» с нашим отрядом кронштадтцев.

Тускло мерцают кое-где огни справа и слева; мрачно вырисовывается в темноте Петропавловская крепость.

Мрачно выглядывает громадное темно-серое здание Зимнего дворца справа.

Направляемся прямо к штабу на «Амур». Пристаем к правому трапу. Быстро бегу по трапу наверх и затем спускаюсь в жилую палубу, чтобы отыскать товарища Смирнова. Но вот как раз и он.

— Как дела и что у вас нового? — спрашиваю его.

— Нового очень много, — отвечает Смирнов. — Юнкера сначала хотели сдать дворец. Но когда мы стали высаживать десант, они принялись в нас стрелять из пулеметов. С нашей стороны есть убитые и раненые. Разозлившись на такую подлость, мы приказали «Авроре» дать холостой выстрел из шестидюймового орудия по направлению дворца. С Петропавловской крепости для пущей важности боевым из трехдюймовочки запустили. Как видно, пушечные выстрелы спеси юнкерам немного поубавили. Сейчас снова обещали сдаться. Мы уже послали им ультиматум.

Слышится громкий шум и топанье ног наверху. Товарищ Смирнов прерывает свой рассказ, и мы быстро по трапу выбегаем на верхнюю палубу. Замечается оживленное движение на набережной против дворца. «Что такое?» — невольно спрашиваешь себя. Но вот громкие крики «ура» потрясают воздух над сонною Невою.

— Голубчик Смирнов, что это значит? — спрашиваю я товарища.

— Дворец, наверное, сдают нашим, — взволнованно и как-то радостно отвечает Смирнов. У трапа тарахтит приставший мотор. Вижу, кто-то быстро бежит наверх. Но вот он, это посыльный с берега.

— Как дела? — быстро спрашивает Смирнов.

— Дворец сдался. С Дворцовой площади и с набережной наши вошли в него и разоружают юнкеров. Правительство арестовано в полном составе за исключением Керенского, — также быстро и взволнованно отвечает прибывший.

У меня сильно начинает стучать в груди. В глазах мелькают какие-то синие огни. Не помня себя, я бросаюсь на шею к Смирнову.

— Голубчик Смирнов, сдались, сдались крокодилы! В «Кресты» их скорее, в Петропавловку, на место сидящих там наших товарищей, — бессвязно бормочу я.

Смирнов растроган, он также обнимает меня и бормочет что-то непонятное.

Опомнившись немного, бегу по трапу вниз, перескакиваю через мотор на «Ермака» и быстро отдаю приказание рулевому следовать на миноносец «Самсон», прибывший еще вечером из действующего флота. Пристав к трапу «Самсона», пулей вылетаю на верхнюю палубу и тут же натыкаюсь на вахтенного.

— Зимний дворец взят, правительство арестовано, — как бы рапортую вахтенному.

Тот смотрит на меня удивленно, не понимая, в чем дело. Быстро вокруг нас собирается десяток-другой самсоновцев.

— Товарищи, — обращаюсь я к ним, — Зимний дворец взят, правительство арестовано, и я… вам продуктов привез, — как-то смешно выпаливаю я все сразу.

Громкое «ура» покрывает мои слова, и меня пробуют качать. Подбросив раза три, опускают на палубу. Я поблагодарил за такое приветствие и обратился к вахтенному с просьбой скорее освободить «Ермак» от продуктов. На мою просьбу товарищи обратили внимание сейчас же. Через десять минут буксир свободен. Бегу вниз, отправляемся на пристань к Смольному. Высадившись уже не на баржу, а прямо на пристань, бегом отправляюсь в Смольный.

В штабе революции — Смольном происходило беспрерывное движение людских потоков. Поминутно приходили и уходили отряды, команды, патрули и дозоры. Прибывали делегаты с фронта, делегаты II Всероссийского съезда Советов, делегации полков и армий, представители районов, заводов, пригородов.

Вокруг здания Смольного стояли орудия, пулеметы, броневики, автомобили. В ожидании распоряжений во дворе у костров грелись матросы, солдаты и рабочие. Дымились походные кухни. Приезжали грузовики с литературой, винтовками, продовольствием.

Из дверей выбегали связисты-мотоциклисты и, заводя машины, с бешеной скоростью мчались в районы.

Все происходившее в то время у здания Смольного и в Смольном было чрезвычайно ответственным и важным, потому что оно являло собой организованное выполнение грандиозного плана осуществления Великой Октябрьской социалистической революции.

Со своей стороны, имея необходимость скорее попасть на заседание II Всероссийского съезда Советов, быстро иду к подъезду, предъявляю документы и поднимаюсь во второй этаж в зал заседания съезда.

Попадаю уже на открытое заседание. Принимается предложенная тов. Луначарским от фракции большевиков резолюция о государственной власти. К резолюции с исправлением принимаются некоторые поправки, предложенные другими фракциями съезда.

Небольшая группа меньшевиков, бундовцев и правых эсеров, видя, что их песенка спета, покидают зал заседания; на них никто не обращает внимания.

Голосуется и принимается почти единогласно резолюция, объявляющая от имени съезда о переходе всей власти в руки Советов Рабочих, Крестьянских и Солдатских Депутатов.

После принятия резолюции слово предоставляется представителю Военно-революционного комитета тов. Антонову, который докладывает о взятии Зимнего дворца и аресте Временного правительства. Доклад представителя Военно-революционного комитета вызывает бурные аплодисменты всего состава съезда.

Вскоре затем, в три часа тридцать минут 26 октября (по старому стилю), объявляется перерыв.

В результате победы вооруженного восстания в Петрограде вся власть перешла к II Всероссийскому съезду Советов, который уже 26 октября принял декреты о мире, о земле и избрал первое Советское правительство — Совет Народных Комиссаров.

Председателем первого Совета Народных Комиссаров был избран Владимир Ильич Ленин.

Кронштадтцы и моряки Балтийского флота приветствовали II Всероссийский съезд Советов, его декреты и решения. «Наши пушки к вашим услугам», — заявили Советскому правительству представители Кронштадта и Балтийского флота.

* * *

При выходе из Смольного, у самого подъезда, я совершенно неожиданно встретил Семена Рошаля.

Тов. Рошаль только что был освобожден из государственной тюрьмы «Кресты», где он сидел арестованный прокурором Временного правительства с 15 июля 1917 года за руководство вооруженной демонстрацией кронштадтцев в Петрограде 3–5 июля 1917 года. Поздоровавшись с тов. Рошалем, я поспешил рассказать ему о положении в Кронштадте и об участии кронштадтцев в свержении Временного правительства. Выслушав меня внимательно, он попросил перевезти его в Кронштадт, на что я охотно согласился.

От подъезда Смольного мы направились на Смольнинскую пристань и на буксире «Ермак» вышли в Кронштадт.

По дороге тов. Рошаль рассказал мне подробно о своем пребывании в тюрьме. Так как тов. Рошаль пользовался громадной популярностью и был любимым пропагандистом среди матросских масс в Кронштадте, то я не упустил случая предложить ему побывать мимоходом на линейном корабле «Заря Свободы». Тов. Рошаль на мое предложение охотно согласился, после чего я приказал рулевому следовать в Морской канал и пристать к правому трапу линейного корабля.

С шумной радостью встретила нас команда корабля, немедленно на верхней палубе, под руководством комиссара корабля тов. Колбина, был организован митинг всей команды.

На митинге тов. Рошаль подробно рассказал о значении Октябрьской социалистической революции, а я рассказал о выступлении кронштадтцев в Петрограде, взятии Зимнего дворца, аресте Временного правительства и о решении II Всероссийского съезда Советов, касающегося государственной власти.

С громадным подъемом и радостью выслушали матросы мое сообщение о постановлении II Всероссийского съезда Советов — принятии всей власти Советами Рабочих, Крестьянских и Солдатских Депутатов.

После митинга, угостив товарищеским завтраком и чаем, нас торжественно проводили на буксир.

В Кронштадт мы прибыли около одиннадцати часов утра 26 октября.

Кронштадт, 26 октября 1917 года

Вечером президиумом исполкома был получен приказ Военно-революционного комитета из Смольного, текст которого полностью привожу:

«Кронштадтскому исполкому.

Предлагается немедленно сформировать дополнительный отряд в количестве 3500 штыков, по возможности отряд сформировать из матросов. Отряду надлежит немедленно же по сформированию под командою надежного товарища члена РСДРП(б) направиться в Старый и Новый Петергофы, разоружить оставшиеся группы юнкеров и, заняв позиции на перекрестке Волхонского и Царскосельского шоссе, ждать дальнейших распоряжений.

Военно-Революционный Комитет Петроградского Совета РиСД.

26 октября 1917 года».

Президиум исполкома дополнительный отряд поручил сформировать мне. Исполняя поручение исполкома, я немедленно разослал телефонограммы во все воинские части гарнизона, предлагая представителям комитетов частей к десяти часам вечера явиться безотлагательно в здание Кронштадтского Совета на совещание.

На состоявшемся в тот же вечер совещании подробно был разработан план формирования отряда. Численно — согласно раскладке, установленной на совещании, — отряд должен, был состоять из 4000 человек.

Команды должны были собраться 27 октября в шесть часов утра на Петровской пристани. Бойцы должны были иметь, по 50 боевых патронов и продовольствие на двое суток каждый в отдельности.

С отрядом отправлялся артиллерийский взвод 2-го Кронштадтского артиллерийского полка с двумя трехдюймовыми полевыми пушками и шестью пулеметами.

После совещания отдаю приказание по телефону командиру порта Ермакову о сосредоточении всех плавучих средств на Петровской пристани к шести часам утра 27 октября.

Кронштадт, 27 октября 1917 года

В 5 часов 30 минут я пришел на Петровскую пристань. Команды собирались дружно, приблизительно в 6 часов 30 минут утра все команды, назначенные накануне, были на пристани. Не теряя времени, около семи часов утра от имени исполкома я открыл митинг. Настроение собравшихся команд было весьма бодрое.

Открывая митинг, я сообщил собравшимся некоторые касающиеся отряда дополнительные решения военно-технической комиссии, а именно:

1. Отряд назвать «Дополнительным Кронштадтским сводным отрядом».

2. Назначить командиром отряда тов. Зуева, матроса с учебного корабля «Океан».

3. Назначить командиром артиллерийского взвода тов. Гредюшко, прапорщика-артиллериста с форта Ино.

4. Командиры батальонов, рот и взводов назначаются товарищами Зуевым и Гредюшко по их усмотрению.

5. Небольшая группа отряда (по усмотрению тов. Зуева) высаживается для разоружения остатка юнкеров в Старом Петергофе, главные же силы отряда высаживаются на станции Лигово.

После моего сообщения на митинге от имени Кронштадтского комитета РСДРП(б) выступил пришедший на пристань тов. Рошаль. «Товарищи, — обратился он к отряду, — среди арестованного Временного правительства не оказался арестованным Керенский. Этот прохвост, вероятно, устроит нам какую-либо пакость и наверное постарается обратиться к помощи неосведомленных об Октябрьской революции воинских частей. Наша партия и Военно-революционный комитет Петроградского Совета возлагают на вас почетную задачу — защиту подступов к сердцу пролетарской революции — Петрограду, защиту Советского правительства. Выполним эту задачу с честью.

Да здравствует социалистическая революция!

Да здравствует Советская власть!

Да здравствует партия большевиков!

Да здравствует товарищ Ленин!»

Слова любимого-матросского трибуна вызывают бурные аплодисменты и крики «ура» со стороны всего состава отряда.

При закрытии митинга я обратился к присутствующим с просьбой о поддержании всем составом отряда строгой революционной дисциплины и предложил поторопиться с отправкой на назначенные позиции.

В этот же день, после отправки отряда, президиум исполкома снова предложил мне отправиться в Смольный и доложить Военно-революционному комитету о состоянии ушедшего на боевые позиции Дополнительного Кронштадтского сводного отряда.

В Смольный я прибыл около двух часов дня. Так как представителей воинских частей в Военно-революционном комитете было много, то мне пришлось ожидать очереди, несмотря нач срочное донесение. Разговаривая с тов. Подвойским и другими членами Военно-революционного комитета, которые живо интересовались состоянием сформированного Дополнительного Кронштадтского сводного отряда и вообще настроением кронштадтцев в целом, я увидел подходившего к нам товарища Ленина. Образ Владимира Ильича резко запечатлелся в моей памяти еще со дня встречи его кронштадтской делегацией на Финляндском вокзале 3 апреля.

Товарища Ленина я узнал сразу же при входе его в помещение. Владимира Ильича, очевидно, заинтересовало присутствие матроса, и он, видимо, хотел спросить о Дополнительном Кронштадтском сводном отряде (формирование которого, как выяснилось после документально, было его личным желанием). Положив свою руку на мое плечо и смотря прямо в глаза, товарищ Ленин спросил:

— Вы, вероятно, из Кронштадта и знаете что-либо о том дополнительном отряде кронштадтцев, который должен быть выслан для защиты подступов к Петрограду.

— Формировать этот отряд пришлось мне, товарищ Ленин, если хотите о нем можно дать самые подробные сведения, — отвечал я.

— Подробных сведений мне не нужно, — сказал Владимир Ильич, — я знаю, что такое моряки Балтийского флота и что они сделали за это кратчайшее время, в эти два-три дня… Помните, — обратился ко мне товарищ Ленин, — кронштадтцы сделали очень много, но им, возможно, предстоит сделать еще больше теперь, в момент отчаянной борьбы.

Повернувшись, Владимир Ильич вышел в помещение секретариата Военно-революционного комитета.

Считаю необходимым отметить то впечатление, которое произвел на меня товарищ Ленин этим своим коротким разговором.

Вследствие напряженной работы за последние три-четыре дня, чувствовалась сильная переутомленность. Уверенный тон и спокойный строгий взгляд Владимира Ильича придали мне новую энергию.

О таком же впечатлении мне приходилось слышать от многих рабочих, солдат и матросов, работавших тогда в Смольном и встречавшихся с товарищем Лениным.

На всю жизнь врезалась в мою память встреча с великим стратегом социалистической революции — Владимиром Ильичем Лениным в те незабываемые дни, в Октябрьские дни 1917 года.

М. Базаев, солдат Волынского полка

Волынский полк в революции

В 1917 году я служил в гвардии Волынском полку и весь 1917 год и часть 1918 года находился в гор. Петрограде.

Описывая октябрьский вооруженный переворот, нельзя не коснуться предшествующих Октябрю событий.

Известно, что Волынский гвардейский полк, особенно его учебная команда, сыграл выдающуюся роль в февральско-мартовской революции, когда учебная команда полка под руководством старшего унтер-офицера Кирпичникова и других младших командиров первая выступила с оружием в руках на улицы столицы на стороне народа, против царского самодержавия, и тем самым положила начало к выступлениям других воинских частей столицы на стороне народа.

В результате дружных усилий пролетариата и армии было низложено царское самодержавие в России.

Вспоминаются события тех дней, когда в феврале 1917 года улицы столицы были запружены бастующими рабочими и работницами, требующими хлеба, прекращения войны, свержения царского самодержавия, и в это время выступила учебная команда Волынского полка, наиболее дисциплинированная часть, на стороне народа.

Бастующие рабочие и работницы сначала с тревогой и опасением смотрели на эту воинскую часть, так как днем раньше эта же команда выводилась командованием ни улицы для наведения «порядка» в столице.

Когда же рабочие и работницы узнали, что учебная команда Волынского полка выступает на стороне народа, против царского самодержавия, народному ликованию не было границ. Можно было видеть трогательные картины, когда между бастующими и солдатами происходили братания, объятия. У многих работниц были слезы на глазах. Как было не радоваться, когда армия не против народа, а вместе с народом! Ведь помнили печальные факты, когда солдаты в 1905 году: 9 января и при подавлении Московского вооруженного восстания в декабре 1905 года — сыграли роковую роль.

Царское правительство и на этот раз рассчитывало на то, что ему можно будет опереться на армию в случае чрезвычайных обстоятельств, особенно на учебные команды петроградского гарнизона. На этот раз царское правительство ошиблось. Армия перешла на сторону народа и вместе с рабочим классом положила конец царскому самодержавию в России.

Учебная команда Волынского полка перед выступлением на стороне народа убила своего начальника — штабс-капитана Лашкевича.

После свержения царского самодержавия власть перешла в руки буржуазного Временного правительства. Временное правительство намерено было продолжать войну до победного конца. Пользуясь революционным подъемом широких масс рабочих и солдат и оборонческими настроениями их, ему удалось так легко отправить много маршевых рот и полков петроградского гарнизона на фронт. В этом ему помогали соглашательские партии — меньшевики и эсеры.

Безмятежное положение буржуазии продолжалось до приезда В. И. Ленина в Россию и возвращения других руководителей большевистской партии из ссылки.

По приезде. В. И. Ленина в Петроград и после обнародования ленинских Апрельских тезисов положение начало резко меняться. Ленин завоевал симпатии широких масс в столице. Только слышно было на улицах: Ленин так-то сказал, Ленин так-то говорит. На митингах, на собраниях у всех ораторов, от каких бы партий они ни выступали, имя Ленина не сходило с уст. Противники осуждали ленинские установки, сторонники Ленина ссылались на него. Ленинские идеи все больше и больше проникали в сознание широких масс рабочих и солдат.

Буржуазия и соглашательские партии забили тревогу. Пропаганда буржуазии того времени твердила, что Ленин, приехавший в Россию, задался целью погубить революцию (разумеется, революцию буржуазную).

Партия большевиков под руководством своего вождя В. И. Ленина разъясняла империалистическую сущность Временного буржуазного правительства, повела борьбу за прекращение империалистической войны, разъясняя, что эта война народу не нужна, она приносит ему смерть, увечья, голод, нищету. Именно с этих пор начали меняться умонастроения у широких масс рабочих и солдат.

Партия большевиков проводит работу за привлечение на свою сторону армии и, прежде всего, за привлечение на свою сторону матросов Балтийского флота.

Через короткое сравнительно время весь Балтийский флот находился на стороне большевиков и являлся надежной опорой партии большевиков.

Период между февралем и октябрем был насыщен крупными и важными событиями, которые явились школой для широких масс рабочих и солдат. Они за это время увидели и поняли, кто друг революции и кто ее враг. Волынский полк не терял революционных традиций, проявленных им в февральской революции.

Во всех революционных выступлениях: апрельской демонстрации, направленной против заверения Временного правительства тогдашних союзников о продолжении войны до победного конца, в выступлении 18 июня, под большевистскими лозунгами: «Долой 10 министров-капиталистов» и других выступлениях, в том числе 3–5 июля, против корниловского контрреволюционного заговора, направленного на разгром революции и на установление военной диктатуры сначала в столице, а затем по всей стране, — отражалось нарастающее влияние большевистской партии. Всеми этими выступлениями полка руководил прапорщик тов. Горбатенко.

Следует сказать, что из всего состава офицеров полка того времени он, можно сказать, — единственный офицер большевик, на плечи которого ложилось руководство и воспитание личного состава полка в революционном духе. Не знаю о его дальнейшей судьбе после того, как мы с ним расстались в феврале 1918 года.

Прапорщик Горбатенко неоднократно подвергался репрессиям со стороны Временного правительства.

Например, за выступление с полком 3–5 июля на стороне большевиков Горбатенко был арестован и посажен в тюрьму «Кресты». Но вскоре по требованию полка он был освобожден, снова вернулся в полк и еще с большей энергией продолжал готовить полк к надвигающимся грозным событиям. Контрреволюция определенно замышляла при поддержке тогдашних союзников расправиться с революцией, для чего ею была выдвинута кандидатура генерала Корнилова.

Генерал Корнилов в конце августа 1917 года поднял мятеж и двинул на Петроград 3-й Конный корпус под командованием генерала Крылова.

Революция в этот период подвергалась серьезной опасности.

По призыву партии большевиков пролетариат столицы, революционные полки петроградского гарнизона и гарнизонов, прилегающих к столице, отряды Красной гвардии и матросы-балтийцы дружно встали на защиту революции и дали должный отпор корниловщине.

Корниловский заговор был быстро ликвидирован, и его 3-й Конный корпус был рассеян еще на дальних подступах к столице.

Можно было видеть, как революционные полки гарнизона, отряды Красной гвардии при полном боевом снаряжении, используя все виды транспорта, в том числе и трамвай, подвозили войскам боеприпасы.

Корниловский заговор лишний раз наглядно показал, что контрреволюция замышляет разгромить революцию. Корниловский заговор явился толчком к быстрому полевению широких масс рабочих и солдат. Можно сказать с уверенностью, что после корниловского заговора абсолютное большинство полков столицы находилось на стороне большевиков.

Советы к этому времени стали подлинно революционными. Вот послали в Советы сторонников большевиков, отозвав оттуда сторонников соглашательских партий.

Полковые и ротные комитеты также были обновлены. Туда были избраны сторонники большевиков. В полку в этот период происходили чуть ли не ежедневно митинги и собрания.

Дело подвигалось к грозным событиям. Это понимало и Временное правительство и лихорадочно готовило силы для разгрома большевиков. Оно приводило в боевую готовность воинские части, еще остававшиеся ему верными, перебрасывало из других городов юнкерские школы, снимало воинские части с фронта, группировало георгиевских кавалеров, формировало офицерские части, проводило военные демонстрации этих сил на улицах столицы, чтобы внушить страх большевикам.

Незадолго до вооруженного восстания штаб Петроградского военного округа созвал представителей полков гарнизона и задал им такой вопрос: в какой степени Временное правительство может рассчитывать на поддержку представляемых ими полков в случае чрезвычайных обстоятельств?

Представители полков ответили, что Временное правительство ни в какой степени не может рассчитывать на поддержку этих полков.

Когда представители Волынского полка возвратились в полк и на полковом митинге председатель полкового комитета тов. Хохряков сказал, что он от имени всего полка ответил штабу округа, что Временное правительство не может рассчитывать, на поддержку Волынского полка, на что весь митинг горячо ему аплодировал.

Выступающие ораторы говорили, что ответ штабу был дан правильный и что пусть Временное правительство не заблуждается насчет поведения Волынского полка. Полк выполнит свой долг перед революцией. Волынский полк всегда находился в боевой готовности. Когда был создан Военно-революционный комитет для подготовки и руководства вооруженным восстанием, то его представители также прибыли в Волынский полк для координации действий. Командование полка и полковой комитет были связаны со Смольным. Всей подготовкой полка к вооруженному восстанию руководил прапорщик Горбатенко.

Совместно с представителями Военно-революционного комитета были Определены задачи каждого подразделения полка: одно подразделение пойдет занимать банк, другое — телеграф, третье — телефонную станцию. Нашей 2-й роте была поставлена задача штурмовать Зимний дворец. Атмосфера в столице накалилась до предела. Полк ждал сигнала.

Вооруженное восстание в столице началось 24 октября. 25 октября 1917 года к нам в роту вечером прибыл прапорщик Горбатенко в боевом настроении, созвал короткий митинг, на котором сказал, что вооруженное восстание началось, революционные полки, отряды Красной гвардии, матросы-балтийцы осаждают Зимний дворец, последний оплот контрреволюции, где засело Временное правительство Керенского, и что сейчас на Дворцовой площади решается судьба революции, что рота должна немедленно отправиться туда.

Рота буквально в течение пяти минут была построена и с полным комплектом патронов отправилась к Зимнему дворцу. Когда рота прибыла на Дворцовую площадь, то там было уже много других частей, отрядов Красной гвардии, моряков Балтийского флота. Рота заняла отведенный ей участок фронта.

Зимний дворец был погружен в темноту и огрызался пулеметным огнем.

Осаждавшие вели редкую ружейно-пулеметную стрельбу и произвели несколько выстрелов из орудий холостыми снарядами.

Командование осаждавших, не желая ни лишних жертв, ни разрушений, послало парламентеров в Зимний с предложением, — чтобы гарнизон Зимнего прекратил сопротивление и сдался. Когда в Зимний явились парламентеры и предложили гарнизону Зимнего прекратить сопротивление и сдаться, то осажденные отклонили это предложение, не хотели разговаривать с парламентерами и даже угрожали выбросить с верхнего этажа парламентеров.

Когда стало известно, что гарнизон Зимнего отклонил предложение о сдаче, тогда со стороны осаждавших был сделан новый нажим, была усилена ружейно-пулеметная стрельба, было снова произведено несколько выстрелов из орудий, причем стреляли также холостыми снарядами.

В это же время был произведен знаменитый орудийный выстрел крейсером «Аврора» по Зимнему со стороны Невы, как сигнал к решительному штурму последнего оплота контрреволюции.

Засевшие в Зимнем дворце яростно отстреливались, ведя пулеметный огонь со всех этажей. Наступил кульминационный момент, когда революционные полки, отряды Красной гвардии, матросы-балтийцы ринулись на штурм Зимнего.

Сопротивление засевших в Зимнем было сломлено.

Когда мы ворвались, в Зимний закончились последние короткие схватки, перед нами предстала такая картина: всюду валялись пулеметы, пулеметные ленты, коробки от лент. Во всех комнатах, во всех этажах валялись горы пустых бутылок из-под выпитого вина. Видимо, защитники Временного правительства и старого строя усиленно пили вино из бывших царских погребов для большей «храбрости».

Сами офицеры и юнкера представляли собой испуганных и растерявшихся людей, они наперебой оправдывались, что они люди подневольные, что их заставили оборонять Зимний дворец. В эту же ночь было арестовано Временное правительство, за исключением Керенского, который успел бежать.

Весь состав гарнизона Зимнего дворца выводился на площадь, обезоруживался и отпускался по домам; предварительно офицеры и юнкера давали честное слово, что они в дальнейшем не будут участвовать в сопротивлении революционным войскам.

Но юнкера и офицеры нарушали данное ими честное слово, группировались, занимали другие стратегические пункты в столице, откуда их снова приходилось выбивать.

Эти факты свидетельствовали (вопреки клевете буржуазии) о гуманности революционных частей.

В самом Зимнем, после того как весь дворец был очищен от юнкеров, офицеров, ударниц, во избежание всяких анархических действий и провокации, у каждой двери были выставлены парные часовые из матросов-кронштадтцев.

Таким образом во дворце сразу же после его очищения был наведен полный порядок. Сам дворец, ценности дворца (скульптура, картины и др.) остались невредимыми.

В то время, когда мы еще очищали дворец от юнкеров, офицеров, ударниц, в Смольном заседал II съезд Советов Рабочих и Крестьянских Депутатов, принявший власть в свои руки.

На этом борьба в столице не закончилась. Появились другие очаги сопротивления, которые пришлось преодолевать. В частности, оказало сопротивление Михайловское артиллерийское юнкерское училище.

Контрреволюция не примирилась с потерей власти, она продолжала борьбу за возврат к старому.

Генерал Краснов и Керенский вели на Петроград 3-й Конный корпус куда входила «дикая» дивизия, чтобы разгромить революцию. Революционные полки, отряды Красной гвардии, матросы-балтийцы по зову партии большевиков дружно выступили против нашествия красновских войск в направлении Царского Села, Пулкова, Павловска.

Волынский полк также выступил в направлении Царского Села и Павловска под общим руководством прапорщика большевика Горбатенко. Дружными действиями революционных полков, отрядов Красной гвардии, матросов-балтийцев Конный корпус был рассеян еще на дальних подступах к столице.

Таким образом Октябрьская социалистическая революция за короткий срок завершилась полной победой.

Великий революционный переворот, совершенный в октябре 1917 года нашим народом под руководством Коммунистической партии, открыл новую страницу в истории, человечества.

И. Колбин, матрос, комиссар линкора «Заря свободы»

Штурм Зимнего

Казарма, в которую я попал в 1914 году, находилась на Васильевском острове и когда-то была тюрьмой.

В первый же день принялись убирать грязь. Фельдфебель прямо заявил: «Здесь сидели забастовщики из вашего брата, видно, и вы не лучше».

В этой казарме с первых дней я почувствовал острую ненависть к самодержавию. Одно дело быть рабочим на свободе, быть в рядах революционной организации, в рядах большевиков и другое дело подпасть под гнет фельдфебельщины, под мордобой, где зверски издеваются над человеческой личностью. Такая обстановка возбуждает ожесточенную ненависть, которая и меня побудила пойти вместе с василеостровскими рабочими на штурм Зимнего дворца.

После второго напоминания Ленина о вооруженном восстании (я говорю о письме к Смилге, в котором Владимир Ильич писал, что Балтийский флот и гарнизоны Финляндии являются единственно надежной опорой и что совместно с ними питерский пролетариат может и должен захватить власть в свои руки, не дожидаясь открытия II съезда Советов) у нас в Кронштадте создался революционный штаб. Я вошел в революционную семерку, которая приступила к учету вооружения и личного состава гарнизона Кронштадта, кораблей и войсковых частей, находящихся в Кронштадте. Срочно начали обучение Красной гвардии. Манеж, бывший до этого центром митингов и собраний, превратился в военный штаб, где с утра до поздней ночи наши военные инструкторы, солдаты и матросы обучали не только рабочих, но и работниц. Флот крепко спаялся с рабочими организациями. Он был готов каждую минуту по призыву питерских организаций, по призыву ЦК выступить на баррикады.

24 октября Военно-революционный комитет отдал приказ о том, чтобы все войсковые части, верные революции, были готовы к выступлению.

Кронштадтский исполком отдал распоряжение нашей военной комиссии приготовить корабли и 25 октября выйти в Петроград, а линейному кораблю «Заря Свободы» было приказано 24-го отправиться на подступы к Петрограду. Комиссаром этого корабля был назначен я.

Утром, один за другим, корабли, переполненные до отказа матросами, солдатами и Красной гвардией, отправились штурмовать Зимний дворец.

Оставив на корабле своего заместителя, сам я вместе с отрядом направился в Петроград. Подошли к Николаевской набережной. Здесь стоял минный заградитель «Амур». На нем находился Кронштадтский революционный штаб. Мы высадились на Васильевском острове, заняли мосты и сейчас же направили отряд к Мариинскому дворцу. Там мы обратились к председательствующему в Совете Республики Овсенцеву, чтобы очистили дворец. Овсенцев растерялся и попросил дать ему срок пять минут для того, чтобы посоветоваться с президиумом. Мы согласились. Аккуратно через пять минут Овсенцев заявил, что Совет Республики постановил разойтись, подчиняясь вооруженной силе.

В это время появился приказ о наступлении на Зимний.

Зимний дворец с площади Урицкого был обложен штабелями дров, за которыми уселись пьяные юнкера с пулеметами, а в самом дворце во всех этажах рассеялась «доблестная» ватага женского ударного батальона, вооруженная пулеметами и ручными гранатами.

С получением приказа о наступлении наш минный отряд повел наступление с набережной, а машинная школа — от Александровского сада. На Дворцовой площади мы были встречены ураганным пулеметным огнем и несколько наших товарищей сразу же пали убитыми, несколько человек было поранено. Произошло это отчасти по нашей оплошности. Моряки не привыкли к сухопутной тактике, не привыкли делать перебежки, ползать, а шли с открытой грудью — на «ура». Но эти потери только укрепили нашу энергию и вселили желание взять во что бы то ни стало Зимний дворец.

Со стороны набережной подоспел отряд тов. Битова, мы небольшой группой прорвались во дворец, но попали в окружение юнкеров. Полковник, командовавший ими, хотел сейчас же расстрелять нас, но юнкера проявили нерешительность, и это спасло нас, так как в это время с Миллионной улицы василеостровская Красная гвардия, часть наших моряков и солдаты Павловского полка лобовой атакой взяли штабеля дров. Юнкера побросали пулеметы и позорно бежали в Зимний дворец; за ними — моряки.

Во дворце перед нами предстала картина паники «храбрых защитниц» — ударниц женского батальона. Они падали на колени и просили пощады.

Тов. Антонов-Овсеенко приказал собрать их и отправить в казармы Гренадерского полка.

В тот же момент, когда был арестован женский батальон, произошел арест и Временного правительства.

Расскажу об одном эпизоде с бывшим министром Коноваловым. Министры были рассажены в Петропавловке по отдельным камерам. Матрос, карауливший Коновалова, оказался бывшим рабочим фабрики Коновалова. Он ближе присмотрелся к Коновалову, узнал его и говорит:

— Мы с вами знакомы, г-н Коновалов.

— Откуда вы меня знаете?

— Я — ваш бывший рабочий.

Коновалов побледнел. Матрос видит, что Коновалов перетрусил.

— Не бойся, — говорит, — мы не такие мерзавцы, как ваши друзья, которые выкалывали глаза моим товарищам.

Коновалов немного оправился, посмелел:

— А нет ли у вас покурить?

— Есть, но я папирос не курю, а махоркой угостить могу.

Коновалов смотрел, смотрел и говорит:

— Вертеть не умею.

— Ладно уж, я сверну. — Матрос свернул козью ножку, лизнул языком и подает. — Пожалуйста.

Коновалов выкурил и начал благодарить матроса:

— Век не забуду… Никак не ожидал… Матрос тоже благодарит:

— Спасибо и вам. И я не забуду, как гнул спину на вашей фабрике.

А. Егоров, рабочий завода «Вакуум-Ойль»

Как мы боролись за Октябрь

Восьмого июня я приехал в Петроград с фронта и, конечно, пошел на завод «Вакуум-Ойль», с которым был связан. Там я встретил старых знакомых. Они мне говорят:

— Если думаешь серьезно работать, то вступай в большевистскую партию. Иди во дворец Кшесинской, там тебя запишут. Мы тебя рекомендуем.

Пошли. Василий Иванович Касаткин дал рекомендацию. Меня записали.

Я предложил свои услуги по организации боевых дружин.

— Я военный человек и на этом деле буду полезнее всего, — заявил я тут же.

Но меня еще не знали и потому направили на завод к тов. Тыквину. Тов. Тыквин — наш рабочий, партиец. Он меня знал и сразу же предложил вступить в отряд Красной гвардии, который тогда формировался.

Так я вступил в Красную гвардию.

Нужно было поддерживать связь с милицией и заботиться о получении оружия. Я был связан с Невской районной милицией, добывал патроны и винтовки, держал связь с боевой рабочей дружиной Александровского завода.

Винтовки и патроны мы прятали в землю.

3 июля выступила и наша боевая дружина.

Мы быстро двигались по направлению к Царскосельскому вокзалу и уже дошли до угла Невского и Садовой. Здесь нас встретил значительный отряд юнкеров.

Наш отряд имел всего 20–22 человека. В отряде были Тыквин, Касаткин, Гусев, я и другие товарищи.

Юнкера открыли по нам пулеметный огонь. Наш отряд не пострадал потому, что мы раскинулись цепью около домов, но было убито и ранено много прохожих. Силы были слишком не равны, и мы отступили.

У Николаевского вокзала мы остановились, обсудили положение и решили вернуться на завод.

На заводе (на следующий день) мы еще раз обсудили уроки вчерашнего дня. Выяснилось, что 3 июля выступление было не подготовлено. Мы не подняли всех рабочих заводов, мы выступили небольшим отрядом. Не все воинские части были на нашей стороне. Солдаты, поднявшие восстание, не были вооружены. И мы решили учесть все уроки и повести большую массовую работу среди рабочих и солдат.

На нашем заводе насчитывалось 150 рабочих. Партийцев имелось пять человек. Это (по тем временам) считалось большой партийной прослойкой. Например, на заводе Семянникова, ныне имени тов. Ленина, было 8000 рабочих и всего 30 коммунистов.

В нашу ячейку входили Алексей Тыквин, дядя Вася, Гриша, я и один товарищ, — имени его не помню. Мы собирали рабочих и беседовали с ними на разные темы — о войне, об экономическом положении и т. д.

Настроение рабочих было напряженное. Все были очень недовольны Временным правительством, возмущались лозунгом «война до победного конца».

Мы, конечно, старались использовать эти настроения и обстановку и мобилизовывали рабочих вокруг наших лозунгов — против Временного правительства, за вооружение рабочих.

Сочувствующих имелось много. В октябрьские дни наш отряд насчитывал уже 35 человек — это те товарищи, среди которых мы вели работу.

24 октября мы получили распоряжение от Совета Рабочих и Солдатских Депутатов быть готовыми к выступлению. Это было в 9 часов вечера. А в 11 часов вечера мы получили второе распоряжение и выступили в город, в распоряжение Антонова-Овсеенко.

В 12 часов ночи Антонов-Овсеенко велел отряду занять телефонную станцию. В отряде были рабочие заводов «Вакуум-Ойль», «Салолин» и бывшего Нобеля (теперь «Красный нефтяник»).

Телефонную станцию заняли без боя. Телефонистки, конечно, подняли шум. Мы рассадили своих людей в очередь с телефонистками.

Затем командир распорядился занимать Главный штаб. Отряд двинулся к Невскому проспекту.

Мы уже подошли к арке, ведущей к площади Зимнего дворца. Вдруг слышим выстрелы со стороны Зимнего. Мы бросились вперед, но Антонов-Овсеенко, который был тут же, задержал нас.

В Зимнем засели юнкера и женский батальон, вокруг дворца высились баррикады из дров. Надо было действовать осторожно, наверняка. Мы так и делали.

25 октября к часу дня наш отряд вырос: подошли броневики и автомашины. С Миллионной улицы наступали матросы.

Антонов-Овсеенко дал сигнал и потребовал сдачи. Зимний молчал. Тогда мы двинулись вперед. На баррикадах столкнулись с женским батальоном и опрокинули его.

Женщины с криком, с плачем бросились во дворец. Мы — за ними.

Матросы, которые наступали с Миллионной улицы, тоже ворвались во дворец.

На лестницах нас встретили юнкера с винтовками на изготовку. Произошла стычка. Некоторых мы покололи, а остальных разоружили. Разоруженных стали обыскивать.

Тут нам пришлось порядком посмеяться: оказалось, что «идейные» и «культурные» защитники Зимнего — юнкера — набрали под «шумок» полные карманы серебряных вещей, ордена — все, что попало под руку.

По коридорам мы добрались до зала, где заседало Временное правительство. Антонов-Овсеенко с бомбой и револьвером в руках во главе нашего отряда ворвался и зал.

— Руки вверх! — крикнул он.

Члены Временного правительства сидели вокруг стола: кто пил чай, кто дремал, кто разговаривал.

Они не сопротивлялись.

Их арестовали. Антонов-Овсеенко приказал отряду отвести их в Петропавловскую крепость. Я был с отрядом, который отводил арестованных членов Временного правительства.

Затем наш отряд отправился на завод.

По дороге на завод мы встретили тт. Воробьева и Дункена. Они ехали за Невскую заставу.

— Нужно ехать за Невскую разоружить милицейскую комендатуру. Едем с нами.

Мы поехали. Приезжаем на Смоленский, к дому №49. Комиссаром комендатуры был меньшевик Иванов-Белковский. Мы предложили ему сдать комендатуру без боя. Комендатуру Белковский сдал, а сам с несколькими милиционерами ушел на Железнодорожную улицу. Там он основал «свою» комендатуру.

Однако эта «комендатура» просуществовала всего два дня. На второй день его штаб мы разогнали, а на третий день был арестован сам Белковский.

Одним из важных мероприятий было поддержание на улицах революционного порядка. В районе к тому времени был организован штаб Красной гвардии под руководством Воробьева и Дункена. Штаб поручил нам ведение охранной службы.

Мы знали, что дело это нелегкое. Время стояло тревожное. Всякие темные силы старались использовать все пути и средства, чтобы сбросить большевиков.

На улицах, как только скоплялись кучки людей, сейчас же появлялись «агитаторы», призывавшие слушателей к свержению Советской власти, к созыву Учредительного собрания и т. д. Приходилось нам эти собрания разгонять, а злостных «агитаторов» арестовывать.

Мне также пришлось работать по ликвидации уголовного элемента. Надо сказать, что уголовники тогда действовали особенно активно, а это, конечно, вело к недовольству среди населения, рождало всякие слухи, сеяло панику.

Однажды я стоял на посту — угол Смоленского и Прогонной. Подбегает ко мне женщина и говорит:

— У меня были грабители, забрали все — до нитки. Я солдатка, заступиться за меня некому. Помоги, товарищ!

Я спрашиваю:

— А куда пошли грабители?

— А вон туда, к Семянниковскому заводу, к чайной.

Я побежал туда. Смотрю — около чайной сидят трое, делят какие-то вещи. Я их арестовал и отвел в штаб.

Улики имелись налицо, и суд был короткий.

— Что с ними делать?

— Расстрелять!

Вопрос решили общим голосованием. Грабителей отвели вниз и расстреляли.

Да иначе и нельзя было: грабежи в те дни являлись преступлением не только уголовным, но и политическим, и бороться с ними можно и нужно было только самыми решительными мерами.

Во второй половине января тов. Дункен отправил меня в штаб Красной гвардии, в Волкову деревню, инструктором по пулеметному делу. Штаб помещался в продовольственной лавке купца Козлова.

Я получил пулемет и приступил к обучению красногвардейцев. Но почти каждый день приходилось отрываться для борьбы с бандитизмом.

Помню такой случай. Это было примерно 5 февраля. Мы пошли с обыском к фабриканту Алаеву — владельцу бензинных складов — и нашли у него два бака с бензином, зарытые в землю, а на квартире — 12 пудов серебра.

Едва вернулись в штаб — телефонный звонок. Звонят с завода «Салолин».

— В общежитии рабочих грабеж. Приехали люди в черном автомобиле, вооруженные. Забирают пожитки рабочих.

Я схватил две бомбы и наган, скомандовал: «Команда, за мной!» — и мы побежали к заводу «Салолин».

У общежития видим, стоит автомобиль. Когда мы стили приближаться к нему, он двинулся нам навстречу.

Не долго думая, я расставил красногвардейцев на дороге и велел им стрелять. Сам встал таким образом, чтобы, когда автомобиль поровняется, бросить в него бомбу.

Автомобиль шел очень быстро. Бомбу я бросил, но от сильного встречного удара бомба отскочила и взрыв получился сзади. Выстрелы красногвардейцев не попали по той же причине: автомобиль промчался, как вихрь.

Что делать? Я немедленно сообщил об этом в штаб первого района (помещался тогда на Кузнечном), чтобы они выслали к мосту Обводного канала машину с пулеметом. Машину выслали — и «черный автомобиль» был снят. Мы подоспели, задержали нескольких уголовников-бандитов.

А вот другой случай. Сижу я как-то вечером в штабе — мы тогда в штабе все время проводили, — вдруг входит часовой.

— Сейчас мимо прошли семь вооруженных с узлами.

— Почему же ты их не задержал?

— Их было семеро, они вооружены, а я — один.

Через несколько минут вбегает в штаб железнодорожный служащий и рассказывает, что его обобрали семь вооруженных.

— Забрали все вещи, одежду, два ружья центрального боя, — взволнованно сообщил он.

Я взял винтовку, позвал 15 дежурных, бывших тогда в штабе, и побежал на улицу.

Добегаем до моста у Волковки и Расстанной — никого нет. Куда идти? Я послал команду по Волковке, а сам побежал по Расстанной. У кольца трамвая я заметил семерых вооруженных с узлами. «Несомненно, это грабители, которых мы ищем», — подумал я. Но сзади остановить их я не решился — они все равно убежали бы. Тогда я решил взять их в обход. Я спрятал винтовку под шинель, перешел на другую сторону улицы, обогнал грабителей, опять перешел дорогу и пошел им навстречу, взяв винтовку на изготовку.

— Руки вверх! — скомандовал я.

Уголовники бросили узлы и схватились за оружие.

Раздумывать было некогда — я делаю несколько выстрелов. Трое падают. Тем временем один из грабителей подобрался ко мне боком, придерживаясь стенки. В руках у него блеснул револьвер. Однако я опередил его — размахнулся и ударил прикладом. Он упал.

Все это произошло буквально в несколько мгновений. Бандиты, оставшиеся в живых, бросились бежать, отстреливаясь.

Я побежал за ними, но вдруг почувствовал боль в правой руке: один из бандитов ранил меня.

К счастью, из-за угла появились мои красногвардейцы. Они уже обошли весь район, услышали выстрелы и поспешили мне на помощь. Вместе с ними я забрал троих убитых бандитов, подобрал и того, которого ударил прикладом. Погрузили на извозчика вещи и вернулись в штаб.

Допрос учинили сразу. Сперва раненый бандит пытался отпереться, но улики были слишком явны. При нем мы нашли патроны от ружья центрального боя, ружья и т. д.

Утром мы вызвали железнодорожника, который заявлял нам о грабеже, он сразу узнал и бандита и вещи.

В конце концов грабитель признался. Оказалось, что бандиты — «солдаты из батальона смерти». Больше мы его не допрашивали, а отправили на Гороховую к тов. Урицкому. Меня же отправили в Мариинскую больницу лечить руку: пуля засела у меня в руке.

15 февраля меня пригласили на конференцию красногвардейцев. Конференция состоялась на Литейном проспекте в доме №15. Там выступал тов. Володарский. Он говорил уже об организации Красной Армии.

Я отправился в штаб (помещался тогда на Загородном) и заявил, что хочу добровольцем записаться в Красную Армию.

Врачебная комиссия меня не принимала.

— Куда же ты без руки, — уговаривали меня. — Раньше полечись, а потом воюй.

Но я настаивал. Тогда меня отправили на курсы саперных войск. А в октябре, когда рука моя уже зажила, вместе с Петроградским маневренным батальоном я ушел на Кавказский фронт.

В. Васильев, рабочий Путиловского завода

Путь к штурму

К штурму Зимнего дворца меня привел весь мой жизненный путь. Вырос я на Миллионной. Собственно, называлась она Богомоловской, но иначе, как Миллионной, ее за Нарвской заставой не звали. Замощена была эта улица булыгой, освещена керосиновыми фонарями, «благоустроена» дощатыми мостками. Дома стояли на ней все больше деревянные, заселенные котельщиками, формовщиками, кузнецами и прочими «миллионщиками».

Очень запомнилось мне из моего детства Кровавое воскресенье. Морозным солнечным утром взял отец меня за руку, вышел с другими жильцами нашего дома на Миллионную, а оттуда к Путиловскому заводу. Там было уже черным-черно от народа. Весь этот люд двинулся к Нарвским воротам, забирая в церквах хоругви и иконы. Пошли и мы. Отец посадил меня на плечо. Идем. Слышим, запел где-то впереди рожок. Отец встревожился: он, когда был молодым, в армии служил.

— Алексей, — с тревогой обратился он к кузнецу, шагавшему рядом с нами, — а ведь стрелять будут, Я этот рожок знаю.

— Ты что это?.. По иконам, да стрелять?

— А то, думаешь, посовестятся?

Опять запел рожок.

— Ложись! — закричал отец. — Ложись!..

Снял он меня с плеча, лег на мостовую, прикрыл своим телом. В третий раз пропел сигнальный рожок, потом послышался сухой треск. Толпа охнула, подалась назад. Люди, находившиеся вблизи нас, бросились врассыпную, оставляя на грязном снегу хоругви, иконы, царские портреты.

— Василий, — забормотал Леонтьев, лежавший около моего отца на мостовой, — Василий, кажись, я ранен.

Отец оттащил его к деревянному забору, сдал молодым учительницам, подбежавшим к нам, быстро перебросил меня через забор, сам перемахнул через него. Укрылись мы в домике у знакомых, живших в Химическом переулке.

Вернулись домой к вечеру. Мать застали в слезах. Она, оказывается, уже несколько больниц обегала, разыскивая нас среди жертв Кровавого воскресенья.

Этот день навсегда, словно резцом, врезался в мою память.

Пришло время, поступил я в Путиловскую школу, сдружился там с Васей Алексеевым. Мы хоть и ребятами были, а все же Первого мая надевали красные кумачовые рубашки, ходили по другим школам, звали сверстников бросать занятия, играть с нами в лапту, в городки.

Через три года обучения отдал меня отец в столярную мастерскую: становись на собственные ноги. У отца, кроме меня, еще восемь малых ртов просили хлеба.

В столярной мастерской Сахарова, находившейся на Васильевском острове, я прошел свои первые университеты. Спал на верстаке, подложив под голову одежду, носил заказчикам мебель, проходил выучку под тяжелой рукой мастеров.

Когда началась первая мировая война, я ушел из мастерской. Как-то встретив меня, Вася Алексеев посоветовал:

— Поступай к нам на Путиловский. Токарем станешь. Станок — это тебе не рубанок.

Я поступил в башенную мастерскую, работал там на токарном станке, сблизился через Васю Алексеева с революционно настроенными рабочими. Однажды я подошел к Ивану Ивановичу Газа, шедшему с обеда.

— Меня Вася Алексеев прислал к вам.

Газа — высокий, худощавый — поглядел на меня внимательно своими запавшими глазами.

— Ладно. Он мне говорил о тебе. Смотри же, не теряйся!

Стал я выполнять подпольные поручения.

Около завода держал газетный киоск Степан Хабалов, наш человек.

Зимней ночью добирались мы до Галерной, до Лиговки, до Ивановской, получали там в экспедициях газеты, возвращались с ними к Хабалову, а в шесть часов утра у проходных ворот продавали газеты, незаметно вкладывая в них большевистские листовки.

Душой этого дела был Вася Алексеев. Он сплотил вокруг себя кружок рабочей молодежи. Зимой по субботам, бывало, собирались мы в одной избе Вологодско-Ямской слободы, а летом усаживались в рыбачью лодку, уходили по Емельяновке в залив, причаливали к высокой дамбе Морского канала, поросшей кустарником. Там читали вслух «Мать» Горького, басни Демьяна Бедного, марксистские брошюры Либкнехта.

В февральские дни 1917 года питерские заводы охватила забастовка. Возбуждение народа, вышедшего на улицу, все нарастало. Подпольная большевистская организация Путиловского завода поручила Васе Алексееву заявить командиру казачьей сотни, расквартированной возле завода, чтобы он не думал выводить сотню на разгон демонстраций.

Пошел и я с Васей.

Поднялись мы по деревянной лестнице, вошли в комнату, заставленную койками, увидели нескольких казаков.

— Где есаул ваш?

Впустили они нас к своему есаулу. Сидит рыжий бородатый насупленный есаул.

— Ну, чего вам?

Мы сказали, что присланы народом, который поднялся против самодержавия, что воинские части примыкают к народу, что лучше бы казачьей сотне на улице не появляться, а не то придется ее разоружить.

Есаул побагровел, показал нам кулак, погрозил арестом, но мы не очень испугались его:

— Арестовать нас вы, конечно, можете, но только поглядите в окно.

Он покосился на окно и увидел толпу, заполнившую улицу. А мы спокойно прошли под взглядами казаков, игравших плетьми, спустились с лестницы, вышли на улицу.

— Ребята, не бойтесь: не выйдут казаки.

На улицах шли уже митинги. Кое-где обезоруживали городовых. Стало известно, что Иван Газа ведет по Петергофскому шоссе батальон солдат, перешедший на сторону народа.

Мы встретили этот батальон у Шереметевского парка, побратались с восставшими солдатами, получили от них оружие. Мне достался карабин. Двинулись к местному полицейскому участку, заняли его, а под утро пошли к Литовскому замку, освободили из него политических заключенных.

На Путиловском заводе меня скоро избрали представителем молодежи в цеховой комитет.

На всю жизнь в моей памяти сохранился день 3 апреля. За Нарвской заставой пронеслась весть, что вечером приезжает в Питер Владимир Ильич Ленин, вождь рабочего класса. Собрались мы и пошли с песнями через весь город к Финляндскому вокзалу.

Площадь у вокзала уже вся была запружена народом. И вот мы слышим: раздался под сводами вокзала приветственный гул, вырвался на площадь, разнесся по ближайшим улицам.

Ленин на площади поднялся на броневик и произнес свою знаменитую речь, в которой призывал к социалистической — революции. А потом мы взялись крепко за руки, пошли шеренга за шеренгой вслед за машиной Ильича. У особняка Кшесинской мы вновь слушали Владимира Ильича.

А 12 мая Ильич приехал на Путиловский завод. Он поднялся на трибуну, сооруженную возле прокатного цеха. Говорил Ленин сильно, просто, убедительно, временами взмахивал своей кепкой, которую держал в руке.

Он говорил, что мировая война, которая сейчас бушует, — это война грабительская, что трудящиеся должны бороться за власть Советов, — только эта власть трудящихся справедливо разрешит вопросы о мире, хлебе, свободе…

Я слушал Владимира Ильича с восторгом.

Ленин после митинга сел в машину, рабочие его окружили, проводили до самых Нарвских ворот.

Борьба большевиков за власть Советов развивалась.

В Питере организовалась Красная гвардия. На «Путиловце» шел отбор рабочих в красногвардейские отряды. Я записался в пулеметчики. Мы обучались на заводском полигоне, патрулировали днем и ночью район, несли охрану VI съезда партии, нацелившего рабочий класс на вооруженное восстание.

Вечером 24 октября в клуб рабочей молодежи пришел Вася Алексеев, радостный и возбужденный, собрал нас, сказал:

— Завтра выступаем.

Тут же отправились мы на завод, дали знать ребятам, а с завода, не заходя домой, поспешил я в свою пулеметную команду. В ту ночь я не спал, а готовил «Максим» к бою. За окном хлестал осенний дождь. Под утро из районного штаба Красной гвардии прибежали связные:

— Выходи строиться!

Накинул я на себя пальтишко, подпоясался ремнем.

— Ну, Костя, пошли в последний, решительный, — сказал я своему «второму номеру», Константину Васькову.

Снесли мы на руках со второго этажа наш пулемет во двор, пристроились, согласно указанию, позади отряда, направлявшегося к Зимнему дворцу, и пошли через-темный город с песней «Смело, товарищи, в ногу». Достигли 1 Морской. Здесь матрос, распределявший отряды, направил нас к Адмиралтейству. Между Александровским садом и зданием Адмиралтейства уже лежала цепь против узорной ограды Зимнего дворца. Тут-то и установил я свой пулемет.

Занимался день, дождливый, хмурый, осенний. Мы поддерживали пулеметными очередями огонь, который временами вела по юнкерам цепь, ждали часа решительной атаки.

Стемнело. По площади, по дворцу, по поленнице, сложенной юнкерами, шарили лучи прожекторов. Вот послышался громовой удар со стороны Невы… «Аврора»! В ответ орудийному выстрелу грянуло «ура». Оно неслось со всех сторон. Из-под арки Главного штаба, от Адмиралтейства бежали матросы, красногвардейцы, солдаты. Они перебирались через поленницу, раскрывали ворота дворца, влезали в окна, проникали все глубже во дворец.

После штурма я зашел в Иорданский подъезд, подивился его красе, увидел, как по лестнице выводили бывших министров.

А возбуждение наше все не проходило.

— Ребята, давайте к Смольному!

Мы пошли к Смольному. Почти на каждом углу шли митинги. Перед зданием Смольного горели костры. Здесь мы увидели своих путиловцев. Они рассказали нам, что в Смольном сейчас заседает II Всероссийский съезд Советов. Но разве пробьешься туда? Вернулся я под утро домой, расстегнул ремень с кобурой, скинул пальто, устало потянулся.

— Где трое-то суток пропадал? — спросил меня отец.

— Известно, где, — ответил я. — Зимний брал.

С. Пестковский, комиссар телеграфа

Об октябрьских днях в Питере

Месяца за два до октября, в «корниловские дни», я из Петроградского совета профсоюзов перешел на работу в ЦК партии. В качестве члена секретариата ЦК я получил в заведование отделение ЦК в Смольном.

Отделение ЦК помещалось в комнате большевистской фракции ВЦИК, а так как последняя своего постоянного дежурного секретаря не имела, то одновременно мне пришлось нести и обязанности секретаря обеих фракций, т. е. Всероссийского и Питерского Совета. Так как работы было подчас очень много, мне помогали иногда покойный Бронислав Веселовский или тов. Драбкина.

В занимаемой фракцией громадной комнате с утра до вечера царило необычайное оживление. С утра являлись представители военных частей питерского гарнизона за литературой, с приглашениями на лекции и митинги. Кроме того, весь день толкались делегации, по большей части с фронта, иногда из деревни. Эти делегации надо было «обрабатывать».

В «обработке» делегаций иногда принимали участие тт. Дзержинский и Свердлов, но так как они были люди очень занятые, то большей частью приходилось беседовать с делегатами мне, а затем направлять в нашу военную организацию, на Литейный для окончательной «обработки», для закрепления связей.

Работа была весьма живая. Кроме того, постоянная связь с массой давала возможность ориентироваться в настроениях.

Таким образом, ясно дало себя чувствовать приближение выступления.

Наступило время II съезда Советов. Напряжение масс возросло до высшей точки.

С прибытием делегатов оживление в нашей комнате дошло до максимума. С утра до вечера дым стоял коромыслом.

До первого организационного собрания обязанности секретаря фракции пришлось исполнять мне.

Для меня ясной становилась картина предстоящего съезда: «Будем иметь большинство».

22 октября был «День Петроградского Совета». Часть приезжих делегатов была использована на митингах по заводам. Этот день был предвестником нашего выступления.

Я был на двух заводах на Васильевском острове (у Посселя и на Трубочном), где главными ораторами с нашей стороны выступали тт. Коллонтай и Лашевич. Мы ясно говорили массе о предстоящем захвате власти нами и, кроме одобрения, ничего не слышали.

Таким образом, правительство Керенского уже 22 октября получило предостережение.

Ночью с 23 на. 24 число Временное правительство распорядилось закрыть «Путь Правды». Мы решили не подчиниться, и нашей военной организацией в шесть часов утра 24-го был послан караул Волынского полка охранять редакцию от всяких посягательств.

В два часа пополудни того же дня, в самый разгар записи во фракцию новоприбывших делегатов на съезд, ко мне подбежал тов. Дзержинский с бумажкой в руках:

— Вам вместе с тов. Лещинским предписывается занять Главный телеграф. Вот мандат Военно-революционного комитета, которым вы назначаетесь комиссаром телеграфа. Отправляйтесь сейчас.

— Каким образом занять телеграф? — спросил я.

— Там караул занимает Кексгольмский полк, который на нашей стороне, — ответил Дзержинский.

Больше я не спрашивал. Задача казалась мне сначала не весьма трудной, так как я являлся руководителем нашей питерской почтово-телеграфной ячейки и знал почти всех наших большевиков. Я отыскал тов. Лещинского, и мы отправились вдвоем. Ни у кого из нас не было револьвера. Когда мы садились в автомобиль, у нас возникло в душе странное, мучительное напряжение: вот оно, жданное десятилетиями решительное выступление пролетариата. Чем-то оно окончится?

Неужели еще поражением?

Горький опыт июльских дней не давал нам полной уверенности в победе.

Действовать мы решили таким образом. Комендантом телеграфа (от Временного правительства) являлся личный знакомый Лещинского штабс-капитан Лонгва. Мы должны были переговорить с ним и заручиться его содействием. Затем надо было сговориться с нашей ячейкой и сразу приступить «к захвату».

Вышло немного иначе. Лонгва, «не имея директив от своей организации», отказал нам в содействии, обещав только «не мешать». А на совещании с ячейкой мы выяснили, что на всем телеграфе, среди трех тысяч служащих, нет ни одного большевика, а только один левый эсер Хауров. Все наши товарищи были служащими не телеграфа, а почтамта. Вызвали левого эсера Хаурова; он нам сообщил, что вся масса служащих весьма враждебно настроена против большевиков.

Положение было весьма трудное. Но здесь из Смольного прибыл к нам на подмогу тов. Любович. Он был сам по профессии телеграфистом и знал порядки на телеграфе. Втроем мы почувствовали себя сильнее и пошли переговорить с караулом.

Караул, во главе которого стоял какой-то прапорщик, увидев мандат Военно-революционного комитета, обещал оказать нам содействие. Тогда, 24 октября, около пяти часов, мы втроем, в сопровождении начальника караула, вошли в главный зал телеграфа, подошли к находящемуся там председателю союза почтово-телеграфных служащих г-ну Кингу (правый эсер) и объявили ему, что занимаем телеграф. Кинг заявил нам, что выставит нас за дверь. Тогда тов. Любович вызвал двух кексгольмцев и поставил их около коммутатора.

Среди женщин-служащих телеграфа, начался визг и переполох. Представители союза, посовещавшись между собой, пошли на компромисс: они согласились на то, чтобы «в зале сидел комиссар» при условии, если мы выведем солдат из зала.

Мы согласились. Я засел на телеграфе, Любович ушел укрепить караул, а Лещинский удалился в комнатку фракции в соседнем доме, в резерв.

В восемь часов вечера того же дня прибыл на смену кексгольмцам присланный командующим Петроградским округом специальный караул из юнкеров. Кексгольмский караул, обработанный Любовичем, заявил, что желает по-прежнему занимать телеграф.

Юнкера ушли…

Ночью соседнее с нами здание Петербургского Телеграфного Агентства было занято тов. Старком с двенадцатью матросами под начальством моего старого приятеля по лондонской эмиграции — матроса Ивана Савина.

Иметь в соседстве матросов было очень приятно, так как кексгольмцы внушали мало доверия. Ночью юнкера явились еще раз. Матросы скомандовали им: «Левое плечо вперед, марш!». И они опять ушли.

На другой день до вечера не случилось ничего особенного. Я не покидал телеграфа. Даже спать не очень хотелось. Любович, державший связь со Смольным, сообщил мне о занятии нами в течение этого дня главных правительственных учреждений и об осаде Зимнего дворца.

Ночью ко мне явился из Смольного тов. Зоф со знаменитым манифестом Совета Народных Комиссаров за подписью тов. Ленина, где сообщалось о низвержении правительства Керенского и образовании Совнаркома. Манифест приказано было передать по телеграфу на места. Задача была весьма трудная. Манифест надо было напечатать в количестве не менее ста экземпляров, а телеграфные служащие отказывались исполнять мои распоряжения.

С помощью подоспел товарищ министра почт и телеграфов Соловьев. Он указал мне, где находится ротатор, и я заставил какого-то мальчишку отпечатать воззвание. Затем мне пришлось собственноручно на каждом листе написать название города, куда следовало передать манифест… Соловьев сдавал листы на аппарат.

К утру манифест был передан во все губернские городи и промышленные центры, а также в местопребывании штабов армий.

28-го вспыхнуло юнкерское восстание. С другой стороны, на Питер наступали Керенский с Красновым. Служащие телеграфа, почувствовав надвигающуюся силу, сами усилили саботаж.

Юнкера захватили телефонную станцию на Морской, недалеко от нашего телеграфа. Мы подготовлялись к защите. Опирались мы только на матросов, так как кексгольмцы трусили.

Юнкерский броневик время от времени обстреливал наш Почтамтский переулок. Матросы устроили засаду, прячась за кучами дров на Исаакиевской площади. Наконец им удалось повредить шины у броневика. Он приостановился. Матросы пошли в атаку. Двое из них пало, но броневик взяли. Из найденных в нем четырех юнкеров двоих убили, двоих взяли в плен.

Мы с Любовичем решили поднять Кексгольмский полк на завоевание телефонной станции и отправились в казармы. После долгих обсуждений полк согласился выступить, «если из Смольного пришлют броневик». Отправили в Смольный «курьера» за броневиком.

Пока броневик прибыл, матросы и Красная гвардия взяли обратно телефонную станцию.

Ночью того же дня (28 октября) я решил запросить Москву о положении дел. Послал следующую записку: «Москва, Совдеп. Мы здесь в Питере справились с юнкерским восстанием. Как дела у Вас? Комиссар телеграфа Пестковский».

Через несколько часов получил ответ: «Дела неважны. У них юнкера, артиллерия; думаем кончить компромиссом. Смирнов».

Получив столь важную записку, решил завезти ее лично в Смольный. Вытребовал почтовый автомобиль. Шофер отказался ехать: была еще ночь, слышалась еще по временам стрельба. Я занял у кого-то наган и заставил шофера ехать. Доехал, у входа в Смольный встретил Крыленко. Тот сообщил мне, что в Москву отправляются подкрепления: матросы, броневики…

Я пошел наверх. В одной из комнат я застал спящим навзничь на скамейке Я. М. Свердлова. Разбудил и сообщил ему о записке. Он тоже успокоил меня, подтвердив слова Крыленко. Я из любопытства зашел еще в штаб, где находились Ленин, Троцкий, Сталин, Подвойский и Мехоношин.

Ильич поразил меня своим спокойствием.

Потолкавшись в штабе, я решил еще исследовать Смольный, в котором я не был с тех пор, как меня отправили на телеграф. Набрел на какую-то подозрительную комнату внизу. Там происходило какое-то частное совещание. Присутствовали Каменев, Зиновьев, Рязанов и еще два человека, которых не помню. Говорили о необходимости «столковаться с другими». Каменев ушел, а через несколько минут вернулся, таща за собой запотевшего Камкова. Тут я понял в чем дело, поспешно ретировался и поехал обратно на телеграф.

Через несколько дней я ушел из телеграфа, получив отпуск от Дзержинского.

Решил искать работу. Сначала мне предлагали войти в коллегию Наркомпочтеля, но я не чувствовал больше никакой охоты возиться с делом, которого я не понимал.

Я отправился к Ильичу и предложил себя в работники. Ильич, выслушав меня внимательно, улыбнулся и сказал:

— Работа, без сомнения, для вас найдется. Мы ждем из Москвы Рыкова, который назначен Наркомвнуделом. Подождите его приезда, тогда устроим вас наверняка.

Я решил ждать. Сперва уселся в коридоре на скамейке, около кабинета Ильича. Место было очень удобное для наблюдений. В кабинет Ильича шла разная публика из Питера и приезжие. Но вскоре этот способ ожидания надоел мне, я открыл двери в комнату, находящуюся против кабинета Ильича, и вошел туда.

Комната была довольно большая. В одном углу работал у столика секретарь Совнаркома тов. Н. П. Горбунов. У другого столика тт. Залкинд и Поливанов допрашивали только что арестованного крупного чиновника. Дальше на диване полулежал с утомленным видом тов. Менжинский. Над диваном красовалась надпись «Народный Комиссариат Финансов».

Я уселся около Менжинского и вступил с ним в беседу. С самым невинным видом тов. Менжинский расспрашивал меня о моем прошлом и полюбопытствовал, чему я учился.

Я ответил ему между прочим, что учился в Лондонском университете, где в числе других наук штудировал и финансовую науку.

Менжинский вдруг приподнялся, впился в меня глазами и заявил категорически:

— В таком случае мы вас сделаем управляющим Государственным банком.

Я испугался и ответил ему, что у меня нет никакой охоты занять этот пост, так как это совершенно «не по моей части». Менжинский, ничего не говоря, попросил меня обождать и вышел из комнаты. Через некоторое время вернулся с бумагой, в которой за подписью Ильича удостоверялось, что я и есть управляющий Госбанком.

Я еще больше опешил и стал просить Менжинского об отмене постановления. Но он остался непоколебимым.

Затем он мне объяснил положение. Дело в том, что нам дозарезу нужны были деньги, хотя бы несколько миллионов. Государственный банк и казначейство бастуют, и легальным образом денег получить нельзя. А финансовое дело — дело тонкое, и поэтому нужно соблюсти формальности. Единственный способ — сменить головку банка и затем взять деньги.

Услышав, в чем заключается моя главная задача, я немного успокоился. Вскоре мы с Менжинским стали снаряжать экспедицию в банк. Подготовились мы тщательно. Для того чтобы усилить мою позицию в банке, был назначен членом совета банка Сокольников.

Кроме того, с нами отправился тов. Подвойский, распорядившись предварительно придвинуть к зданию банка один батальон матросов для того, чтобы сменить охраняющий банк караул из Семеновского полка.

Когда мы приехали в банк, нам представилась картина, напоминающая мне мое пребывание на телеграфе. Служащие толпились массами по коридорам; из их толпы падали по нашему адресу разные «словечки». Мы направились прямо в кабинет управляющего. Там мы застали совет банка в полном сборе, за исключением самого управляющего, г-на Шипова. Совет представлял из себя кучу «почтенных стариков», перед которыми я чувствовал себя, как ученик на экзамене. Менжинский твердым голосом прочел декларацию Наркомфина, где служащим предписывалось стать на работу: отказывающимся грозила отставка с посылкой на фронт. Наша декларация была принята враждебными возгласами. Когда затем Менжинский заявил, что Шипов устраняется, а на его место назначаюсь я, галдеж усилился: совет заявил, что подает в отставку. Поспорив еще пару минут, мы все удалились.

Единственными работниками в Государственном банке, которые оказали нам сочувствие и некоторую поддержку, были курьеры и низшие служащие.

Мы покинули банк и возвратились в Смольный, не добившись пока ничего. Этот первый дебют так обескуражил меня, что я опять стал налегать на Менжинского, прося освободить меня от непосильного бремени. Два дня спустя Менжинский уступил: вместо меня управляющим банком был назначен В. В. Осинский.

Покончив с «финансовой карьерой», я опять стал думать, куда бы приткнуться. Проэкзаменовав себя строго, я пришел к тому убеждению, что после иностранных дел единственным ведомством, подходящим для меня, является Комиссариат по делам национальностей. «Я сам инородец, — рассуждал я, — следовательно, у меня не будет того великорусского национализма, который вреден для работы в этом комиссариате. Кроме того, я кое-что читал по национальному вопросу». Решившись пойти по новой линии, я отправился к Сталину.

— Товарищ Сталин, — сказал я, — вы народный комиссар по делам национальностей?

— Я.

— А комиссариат у вас есть?

— Нет.

— Ну так я вам сделаю комиссариат.

— Хорошо! Что вам для этого нужно?

— Пока только мандат на предмет «оказания содействия».

— Ладно!

Здесь не любящий тратить лишних слов Сталин удалился в Управление делами Совнаркома, а через несколько минут вернулся с мандатом. Получив мандат, и стал рыскать по Смольному, высматривая место для Наркомнаца.

Задача была нелегкая, везде было тесно.

Наконец я набрел на какую-то большую комнату, где у одного столика заседала комиссия по вещевому снабжению Красной гвардии, а у другого — выдавались разрешения на право ношения оружия. Здесь я вдруг наткнулся на моего товарища по каторге, впоследствии погибшего на Западном фронте, тов. Феликса Сенюту.

— Ты что тут делаешь? — спросил я.

— Работаю по вещевому снабжению Красной гвардии.

— Переходи к нам, в Народный комиссариат национальностей.

— Хорошо.

— Можно ли устроиться нам в этой комнате?

— Конечно можно.

Тут мы с покойным Сенютой нашли какой-то свободный столик и поставили его у стены. Затем Сенюта взял большой лист бумаги и, начертав на нем: «Народный Комиссариат по Делам Национальностей», прикрепил к стене над столиком. Достали два стула.

— Готов комиссариат! — воскликнул я.

И сейчас же пустился обратно в кабинет Ильича где, за неимением собственного кабинета, пребывал Сталин.

— Товарищ Сталин, — сказал я, — идите посмотреть ваш комиссариат.

Невозмутимый Сталин даже не удивился такому быстрому устройству и зашагал за мной по коридору, пока мы не пришли в «комиссариат».

Здесь я отрекомендовал ему тов. Сенюту, назвав его заведующим канцелярией Наркомнаца.

Сталин согласился, окинул взглядом комиссариат и, издав какой-то неопределенный звук, выражающий не то одобрение, не то недовольство, направился обратно в кабинет Ильича.

Я отправился в город, заказал бланки и печать. Уплатив за бланки и печать, я израсходовал все мои деньги и деньги тов. Сенюты.

Решился идти к Сталину.

— Товарищ Сталин, — сказал я, — денег ни гроша у нас нет.

Я знал, что изъятие из банка еще не произведено.

— Много ли нужно? — спросил Сталин.

— Для начала хватит тысячи рублей.

— Придите через час.

Когда я явился через час, Сталин велел мне сделать заем у Троцкого на три тысячи рублей.

— У него деньги есть, он нашел их в бывшем министерстве иностранных дел.

Я пошел к Троцкому, дал ему форменную расписку на три тысячи рублей и получил их.

Однажды, это было около пятого или шестого ноября, Сталин встретил меня в коридоре. У него в руках была какая-то бумага.

— Есть ли у нас в комиссариате машинистка? — спросил он.

— Нет, — ответил я. — Да и надобности-то пока в ней нет. Пока работает машинистка Совета фабрично-заводских комитетов, по знакомству.

— В таком случае найдите надежную машинистку и перепечатайте эту бумагу. Нужно экземпляров двенадцать. Бумага строго секретная.

Я взял бумагу. Это было знаменитое обращение большинства ЦК к меньшинству. Там говорилась; «или подчиняйтесь большинству, или уходите!». Под этим обращением были подписи пятнадцати цекистов.

Я задумался. Машинистка из фабзавкома, которая выполняла для нас работу, сочувствовала меньшевикам. Ей нельзя было давать такой бумаги для переписки. Я пустился в поиски по Смольному и набрел на Мехоношина.

— Товарищ Мехоношин, нет ли у вас какой-нибудь надежной машинистки?

— Машинистки надежной нет, но есть машинист.

— Давайте машиниста!

Мехоношин подвел меня к какому-то бородатому субъекту в военной форме, сидевшему за машинкой.

Я продиктовал ему бумагу. Напечатав дюжину экземпляров, отнес все тов. Сталину.

Эта бумага обратила мое внимание на наши разногласия. Так как от молчаливого Сталина я не надеялся узнать что-нибудь, то решил справиться у первого попавшегося цекиста.

На следующий день утром у входа в Смольный и встретил Муранова.

— Как наши разногласия? — спросил я у него.

Муранов махнул рукой.

— Наша беда не в том, — сказал он, — что у нас много марксистов. Плохо то, что слишком много Марксов.

Вот все, что я узнал о расколе.

Новые жгучие вопросы выплывали каждый день в таком количестве, что я вскоре перестал интересоваться расколом.

Власть Советов с каждым днем укреплялась.

А. Тарасов-Родионов, офицер пулеметного Кольтовского батальона

Первая операция

Я был и большевиком и офицером военного времени, и, однако, я меньше всего представлял себе предстоящую пролетарскую революцию как военную операцию. Конечно, я готовился, как и все остальные члены военной организации, к предстоящим боям, но готовился так, как подсказывал это инстинкт революционной целесообразности. Хитростью, обманув генерал-квартирмейстера штаба Петроградского военного округа, я перетащил из Ораниенбаума в Петропавловскую крепость наш пулеметный Кольтовский батальон. Нас пустили с радостью как предстоящих «защитников от большевиков», и нужна была большая внутренняя сознательность наших солдат и комсостава, чтобы преждевременно ни одним намеком не выдать ни наших планов, ни нашей большевистской репутации. Керенский спешно приводил гарнизон крепости в боевое противобольшевистское состояние, наполняя Петропавловку свежими частями. Мы уже встретили там батальон фронтовых самокатчиков, которые с очень большой неохотой были вынуждены потесниться.

— В чем дело? — недоумевающе спрашивал я их комиссара тов. Поппеля. — Ведь и мы пришли сюда тоже против большевиков…

Солдат Поппель тупил свои молодые глаза и враждебно косился на мою серую офицерскую шинель. Я понял его без слов и отвел в сторону:

— Вы большевик? — Он смущенно растерялся. — Почему же ты, черт возьми, до сих пор не связался с нашей военкой?! Ну, это потом… Сейчас же, немедленно потеснись! И ни кому ни гу-гу. Мы все поголовно большевики…

Нужно было видеть радостно покрасневшее, растерянное лицо Поппеля.

А на следующий день наши ораниенбаумские кольтовцы на мохноногих лошаденках, стуча двуколками, уже наполнили двор Петропавловки и звоном топоров и стуком досок для нар заглушили грустное средневековое треньканье часов башни с летящим ангелом на ее шпиле, Петропавловка была занята.

Перевыборы Питерского Совета прошли в общих секциях. Президиум перевыбран сплошь большевистский. Наша военка, выпущенная к этому времени из «республиканских тюрем» Керенского, день и ночь лихорадочно работала над восстановлением оборванных связей. Она целиком перешла в распоряжение только что создавшегося Военно-революционного комитета, где Скрыпник, Дзержинский, Лацис, Карахан…

Мы боимся опоздать, так как враг мобилизует свои силы и переходит в наступление. Уже разогнан Калужский Совет. Всем петроградским юнкерам розданы патроны и ручные гранаты. Не сегодня — завтра начнется вооруженный поход на наш Смольный.

Но народные массы грозны в своем затишье. В затишье перед бурей. Корниловский шквал раскрыл глаза даже слепым. Глухо, но сплоченно гудят, как ульи, заводы и казармы. Их шум не доносится на улицу, такую нарядную и пеструю, полную кокоток и биржевых дельцов. Поэтому мне кажется странным думать о плане военной операции революции. Все «образуется» само собой.

Конечно, военка посылает во все полки и части своих комиссаров от Военно-революционного комитета. Все военно-боевые мероприятия эсеровского правительства по борьбе с народом становятся немедленно известными и тотчас же пресекаются. Керенский видит свое полное бессилье в Петрограде и начинает заигрывать с фронтом.

В воздухе пахнет провокацией. Чего же мы медлим?

Вечером в одной из аудиторий первого этажа в Смольном в помещении фракции собирается вся соль партии пролетариата в Петербурге. Громадная комната набита битком. Рожки лампочек плавают в сизом тумане табачного дыма. Душно и тесно. И поздно ночью, накричавшись до хрипоты, решаем: не останавливаться перед свержением контрреволюционного Временного правительства.

В Петропавловке вот уже два дня кипит горячая работа. Власть выпала из рук коменданта крепости и безболезненно и мирно. Он сидит у себя на квартире, лишенный права выйти из нее и с перерезанным телефоном. Власть перешла к вновь создавшемуся Революционному гарнизонному крепостному совету из представителей всех частей крепости. Во главе его — наш комиссар крепости Благонравов и комиссар Кронверкского арсенала Тер-Арутюнянц.

В маленькой комнатке комиссариата крепости сутолока круглые сутки. Рабочие организации всего Петрограда наперебой запасаются оружием. Грузовики и ломовики день и ночь вывозят его из арсенала. Особенно много берет Выборгская сторона. Но никто из нас не знает ни дня, ни часа кровавой схватки. Мы думаем только-об обороне.

Керенскому удается заполучить несколько броневиков и батарею Константиновского училища. Он вызывает юнкеров из Гатчины и Петергофа и устраивает маленький парад на Дворцовой площади, стягивая туда всю массу юнкеров. Это плацдарм для развертывания похода на Смольный. Мы узнаем это от наших юнкеров, которые рассказывают об этом подробно и встревоженно. Один передает даже два замка, вытащенных им из пулеметов одного из броневиков. Положение обостряется.

По зову Военно-революционного комитета приходит из Кронштадта «Аврора» и бросает якорь у Николаевского моста.

Правительство издает приказ арестовать и вновь посадить по тюрьмам всех нас, выпущенных на свободу. Мы не ночуем дома и вечером собираемся в Смольном, на третьем этаже, в помещении президиума солдатской Секции Совета.

Передается по секрету, что будет сам Ленин, что это он созывает наше военно-оперативное совещание, что без военного плана предстоящих боев выступать нельзя. И это становится неожиданно ясным и понятным, и даже странно как-то, что эта очевидная подробность не пришла в голову с самого начала именно нам, военным.

В углу комнаты, отделенном шкафами, чтобы не мешать президиуму, тесно сомкнулась семья военки. Каждый сообщает все, что знает нового о военных шагах правительства; становится несомненным, что через два-три дня в Питер придут к правительству вооруженные силы.

Необходимо предупредить врагов, чтобы они не залили кровью весь Петроград.

Чудновский, еще вчера горячо возражавший против активистов, теперь, убежденный фактами, энергичней всех ратует за свержение правительства. Да ему никто и не возражает. Сегодня строгое революционное единодушие.

Все устали. Клонит ко сну от долгих бессонных ночей. Только часть примостилась на скамейке, за которой спит свалившийся от усталости Садовский. Остальные стоят. Мы развертываем план Петербурга с обозначением расположения войсковых частей. Каждый получает свои задания. Зимний дворец должен быть окружен к завтрашнему полдню — 25 октября — цепями наших войск. Дашкевич предлагает — по линии Екатерининского канала, но принимается мое предложение: по Мойке, а от Синего моста — к Неве. Для этого требуется всего лишь три полка и часть гвардейского флотского экипажа. Все остальные части должны оставаться в казармах в полной боевой готовности, начеку. Охрану города несут патрули из рабочих. Полки должны быть расставлены Дашкевичем и Чудновским к двенадцати часам дня.

В час дня Петропавловская крепость посылает правительству ультиматум с требованием ухода его в отставку и передачи власти Советам Солдатских и Крестьянских Депутатов, подписанный Антоновым, Чудновским и, кажется, Благонравовым. Об этом моменте население оповещается пушечным выстрелом с верков крепости и спуском флага с бастионной мачты. В случае молчания или отказа Петропавловка приподнимает флаг до половины и делает четыре выстрела по Зимнему дворцу. В случае дальнейшего упорства бомбардировка продолжается уже совместно с «Авророй», для чего заблаговременно устанавливается телефонная связь между крепостью и крейсером. Кроме того, возле биржи, против дворца, должны встать миноносцы «Забияка» и, кажется, «Сом».

Я быстро записываю все это в виде приказа в блокнот и передаю листок Дашкевичу. Пора расходиться по казармам — спать некогда.

На пороге неожиданно сталкиваемся с Лениным. Мы восторженно жмем руки Ильичу. Многие из нас не видели его несколько месяцев, пока сидели в тюрьме. Он быстро знакомится с планом завтрашнего дня и вполне его одобряет. Дальше медлить нельзя. Рабочие и солдаты и так уже ропщут на нашу медлительность. Массы инстинктом чуют опасность…

С утра мы уже на ногах. Моя обязанность — нести караул и ответственность за Петропавловку. Жадно слушаем мы вести и шум из города. Все тихо. И события и слухи текут упорно медленно, вызывая досаду и тоскливый холодок: неужели сорвется? Где же Чудновский, Дашкевич, Антонов? Чего они копаются!!. Хочется бросить все и лететь туда к ним, чтобы ускорить этот идиотски затянувшийся приступ Зимнего. Ведь уже двенадцать часов. Уже час. Уже два. Три… А утешительных сведений все еще нет.

Петропавловка — средневековая игрушка. У нее нет даже пушек, кроме вестовой, которая палит холостым зарядом, возвещая полдень. Боевым она стрелять не может. На верках стоит еще около десятка старых заржавленных пушек «времен Очаковских и покорения Крыма».

Вечерняя заря уже потухла. Поднимался холодный ветер.

Установленная Поппелем связь из его самокатчиков известила нас о том, что делалось в городе. Чудновский с делегацией с трудом пробрался в Зимний дворец и дважды чуть-чуть не был убит. Временное правительство отказалось сдаться и приказало юнкерам открыть огонь по площади, на которую выехали наши броневики с Невского проспекта. В Смольном экстренное заседание Петроградского Совета. Присутствует масса депутатов только что открывающегося II съезда Советов.

Петропавловка кишела, как муравейник. Никто не отдыхал. То и дело въезжали и выезжали броневики.

Приходили отряды рабочих, приводившие взятых в плен и уже обезоруженных юнкеров. Было уже совершенно темно, когда Благонравов открыл орудийную стрельбу, приказав выпустить над Зимним дворцом четыре шрапнели с высоким разрывом. Я вылез на площадку бастиона смотреть в бинокль.

— Ради бога, только не над левым крылом дворца! В левой половине лазарет! — кричал кто-то. Это указание было тотчас же передано наводчикам-матросам, которые наводили без всяких панорамных прицелов, — на глаз.

Вдруг справа, сбоку за стеной крепости, что-то рвануло, ахнуло, осветив темное небо, и тотчас же над темно-красной полосой дворца сверкнуло в высоте гигантской ракетой. Гул выстрела оглушил нас и пронесся раскатами далеко по городу, покрыв своим ревом и тарахтенье ружейной перестрелки и гуденье освещенных трамваев, беспечно ползущих вереницами по Троицкому, а иногда и по Дворцовому мосту.

Странная революция. Рабочий Совет свергает буржуазное правительство, а мирная жизнь города ни на минуту не прекращается.

Но вот снова удар. Снова осветилось небо, и еще выше в небе разорвался второй снаряд.

Третий разорвался далеко где-то влево.

А вот и четвертый.

После третьего выстрела все освещение во дворце и перед ним на набережной внезапно погасло.

Канонада смолкла. Воцарилось какое-то жуткое молчание. Смолкли и пулеметы на другой стороне, только отдельные ружейные выстрелы одиноко нарушали где-то у дворца мирное гуденье трамваев.

— Ага, подействовало!

— Правительство решило сдаться. Ура! — кричит только что примчавшийся самокатчик.

Звенящие в высоте над крепостью пули со стороны дворца взвинчивают наших артиллеристов. «Ах! Тррах! Бум!» — сверкает вдруг справа, и я вижу с бруствера, как снаряд огненным пятном впивается в стену дворца. Летят известка, кирпичи, стекла. Небо освещается вспышкой выстрела. «А-а-ах!» — протяжно и гулко вторит горизонт. Я бегу к батарее, спотыкаясь впотьмах об окружающие ее кусты.

«Ба-ах!» — оглушает меня второй выстрел.

— Черт с ними! Будет! — кричит Благонравов. — Давайте остальные на средний разрыв…

«О-о-о-ах!» — раздается неожиданно гулко где-то в стороне.

— Это «Аврора»! — кричит кто-то.

Ночью в Петропавловку привели взятое в плен Временное правительство в запачканных котелках и с поднятыми воротниками шуб. Керенский успел сбежать на машине американского посольства.

И когда утром на заре я шел по улицам мимо греющихся у костров патрулей красногвардейцев, на душе было радостно и легко от первой удавшейся нашей военной операции.

Я. Свешников, рабочий завода «Старый Лесснер»

Из эпохи Октября 1917 года

И перед февралем 1917 года и после, вплоть до работы в Красной гвардии в Петрограде, мне пришлось быть в городе членом Выборгского районного комитета партии, так сказать, потомственным его казначеем. Такие изо дня в день необходимые партийные обязанности сделали меня нужным работником в районном комитете. Наша партия большевиков в те времена была на хозяйственном расчете, и мы все сознавали не только идейную сущность распространения литературы, — тут не на последнем месте был и денежный расчет, ибо, как теперь уже и историей подтверждено и доказано, немецкие и прочие миллионы большевикам в руки не попадали, как это утверждала буржуазная пресса.

И я помню, как тов. «Дядя» (Лацис), будучи у нас пропагандистом, бегал по городу за всякой марксистской литературой, чтобы потом ее продавать в районе. Район также продавал и «Правду». И вот вся эта масса рублей и пятачков и даже копеек попадала ко мне для сортировки и подсчета.

Помню, как, бывало, отработав у станка (я работал токарем), наскоро чего-нибудь перекусив, а то и так, бежал я в районный комитет, чтобы продавать литературу, подсчитывать кассу: в этом тогда выражалось наше хозяйство. А районный комитет — это комнатка в доме №62 по Большому Сампсониевскому еще тогда проспекту, которую нам бесплатно давал районной думы голова, тов. Лев Михайлович Михайлов (литературный псевдоним Политикус).

Да, мы жили под покровительством петербургского пролетариата и, в частности, его славного отряда — Выборгской стороны. Сюда была закрыта дорога для всяких юнкерских и прочих официальных соглашательских элементов — как на заводы, так и вообще на территорию района — даже в самые тяжелые дни травли нашей партии — в июле 1917 года.

И вот, будучи такой постоянной спицей в руководящей машине района, будучи сам очевидцем, свидетелем и участником многого, когда хочешь об этом рассказать, то бываешь прямо подавлен той колоссальнейшей лавиной фактов, которые пробегают в памяти.

Возьмите хотя бы только «корниловские дни». Что делалось тогда на заводах? На что уже наш завод «Старый Лесснер» не отличался большевистским засильем, и то нам всегда удавалось на заводе проводить ранее намеченные решения. Это с тех дней, даже на нашем заводе, не говоря о других, более революционных, рабочие оставались после работы на военную учебу, чтобы стать Красной гвардией рождающейся диктатуры пролетариата. Популярность нашей партии росла необычайно, это подтверждали все агитаторы, заглядывавшие в районный комитет после заводских собраний. Теория революционного марксизма, гениально приложенная к текущим событиям и проводимая нашим Центральным Комитетом под руководством тов. Ленина, так необычайно умевшим из подполья учитывать силы революции, — эта теория дала нам то оружие и силу, благодаря которым мы, большевики, стали естественными руководителями этих масс.

Я помню, как перед «корниловскими днями» наш Центральный Комитет и центральный орган партии «Правда» основали свои штабы на Выборгской стороне по Финляндскому проспекту в доме №6, занимая небольшие комнатки за №4 в третьем этаже. В одной из них обретался тов. Вячеслав Молотов (Скрябин), обложенный всякими газетами и вырезками, в другой — Мария Ильинична (Ульянова), собиравшая рабочие письма в «Правду». Я помню, как она, бывало, убеждала нас писать о рабочих настроениях, о всех мелочах и деталях заводской действительности и заставлять писать других. И мы урывали время, строчили часто свои первые неопытные заметки.

В этом же этаже помещался и районный комитет меньшевиков. В дальнейшем с ними вышел курьезный случай. 24 октября 1917 года какой-то ретивый полковник с десятком юнкеров из бывшего Михайловского артиллерийского училища поздно вечером вломился в клуб рабочих завода Нобеля (клуб этот помещался во втором этаже этого же здания). А так как стратегия белогвардейцев в те дни еще не наловчилась делать фронт в домах, то военные налетчики замешкались и тем самым дали возможность (в этот момент в клубе был председатель его — Михаил Плетнев с завода Нобеля, умерший от тифа в 1919 году) узнать, что они ищут, а искали они по собственной (так как никакого официального документа полковник не предъявил) инициативе тов. Ленина, будто бы живущего здесь в комнате такой-то. (Адрес был редакции центрального органа нашей партии). Было и смешно и досадно: перед этим из клуба только что ушли красногвардейцы и не было возможности арестовать пришедших налетчиков. Мы старались выиграть время, немедленно сняли номерок с комнаты «Правды» и сообщили в штаб Красной гвардии и на завод «Старый Лесснер». Когда полковник плутал по третьему этажу, попав даже к меньшевикам, он был арестован вместе с юнкерами подоспевшими красногвардейцами и доставлен в штаб Красной гвардии Выборгского района.

Перед октябрьскими событиями Выборгский районный комитет нашей партии перебрался на Лесной проспект в дом №13 (и тоже обретался в одной комнатке), а в других помещался штаб Красной гвардии, где начальником был тов. Кирилл Орлов; ему помогал во всем районный комитет, осведомленный через «Дядю» и «Женю» (Егорову) о всех деталях конспирации. А конспирация, можно сказать, выпирала наружу: усиленно доставлялось оружие всевозможных видов, обмундирование и всякое снаряжение. По заводам чувствовалось какое-то особенное революционное напряжение, так сказать, затишье перед бурей. Районный комитет, районный Совет и штаб Красной гвардии просиживали буквально целыми ночами. Работа кипела вовсю, заводская публика, не только члены партий, а и масса беспартийных, ходила под руководством инструкторов штаба Красной гвардии на маневры, на учебную стрельбу и т. д. С каждым днем число постов для окарауливания все увеличивалось и увеличивалось. По заводам шли беспрерывные дежурства и военная учеба. События неумолимо назревали. Штаб Красной гвардии не мог ютиться в двух комнатах, он перебрался на Большой Сампсониевский проспект в дом №33 и сразу занял оба этажа, организовав внизу чайную для красногвардейцев.

Оружие выборжцы, можно сказать, — собирали еще с февральских дней постоянно и упорно, пополняя свои запасы через Сестрорецк, Петропавловскую крепость, Кронштадт, а в «корниловские дни», пользуясь бумажкой Церетели, вывезли много огнеприпасов из Шлиссельбурга. Районный комитет и районный Совет были тогда еще на Большом Сампсониевском проспекте в доме №62, и я, как сейчас помню, как однажды, под вечерок, приехала соглашательская воинская часть, на грузовике, чтобы забрать у Совета полученные, в корниловщину пироксилин, порох, бомбы, оружие. Но выборжцы — травленые волки: по бумажкам у нас почти ничего не было, а что было реально — об этом знали районный комитет да президиум районного Совета; и «доблестный» отряд, под насмешки окружающих рабочих, получил ненужные нам пустячки, а все пригодное осталось в верных местах до поры до времени.

А Ильич из подполья писал и писал неустанно, и нам, в районном комитете, Надежда Константиновна (Крупская) очень часто читала эти рукописи. Огненные слова вождя увеличивали нашу силу, вселяли какую-то необычайную ясность в головы. Помню, как сейчас, склонившуюся фигуру Надежды Константиновны в одной из комнат районной думы, где работали машинистки, тщательно сверявшей рукопись с оригиналом, и тут же рядом «Дядя» и «Женя», просящие по копии. Эти строки из первых рук служили как бы вполне заслуженной наградой за революционную четкость района, и члены районного комитета, читавшие эти копии, так это и понимали.

Помню, как однажды «Женя» сказала мне:

— Вам, Николай, нужно будет время от времени передавать записки товарищу Сталину.

И дала мне адрес на Пески. Тов. Сталин, хотя и был легальным большевиком в Петроградском Совете, но для большего удобства не прописывался. Помню, как сейчас, как я получил записки Ильича (об этом я догадывался) от «Жени» и на трамвае или пешком добирался на одну из Рождественских улиц к Сергею Яковлевичу Аллилуеву, у которого жил Сталин.

Однажды Сталин как-то спросил меня, знаю ли я, от кого эти записки; я ответил, что хотя и не говорили от кого, но я догадываюсь, что эти записки от Ильича. Тов. Сталин усмехнулся и, по обыкновению, просил меня подождать. Через 20–30 минут с его запиской я поехал обратно в Выборгский районный комитет и передал все «Жене». За записками приходила хозяйка квартиры, где нелегально жил Владимир Ильич.

А на заводах влияние нашей партии росло все больше и больше; даже и там, где я работал (у «Старого Лесснера»), это бросалось в глаза. Собрание следовало за собранием, возгласы: «Пора бросить канитель, а нужно брать власть в руки рабочих и крестьян, сбросив министров — защитников капиталистов», — становились обычными и популярными. Чтение нашей большевистской прессы, как она ни давилась соглашателями, все увеличивалось и увеличивалось. Наиболее активные революционные элементы рабочих, не слушая никаких соглашательских насмешек, шли в Красную гвардию. И вот, наряду с партийным и советским центром, начал вырастать центр военный — штаб Красной гвардии.

Помещение на Большом Сампсониевском проспекте для районного комитета и районного Совета стало мало, а работа все увеличивалась и увеличивалась, людей становилось все больше и больше. Первым выехал районный Совет, потом районный комитет на Лесной проспект в дом №13; там же с ним поместился и красногвардейский районный штаб.

Питерский пролетариат краснел все больше и больше. В Петроградском Совете большевики имели подавляющее большинство, а когда соглашатели во времена «предбанника»[26] созвали Петроградский Совет, то большевик становится председателем Совета. Созыв Питерского Совета, выборы в «учредилку» показали и нам и соглашателям действительное, реальное соотношение сил революции и контрреволюции в Питере.

Ильич в своих статьях, которые мы, выборжцы, с удовольствием читали в рукописях, настаивал на решительных шагах, на решительных действиях. Собрания Петербургского комитета партии — сокращенно Пека (куда я тоже входил от Выборгского района и состав которого был буквально федерацией районов) — созывались все чаще и чаще. Петербургский комитет большевиков отражал существующее настроение районов и; вполне подтверждал доводы Ильича и стоял за них. Собрания Пека ближе к развязке событий становятся закрытыми. Федерация начинает стеснять, выделяется исполнительная комиссия Пека; как руководящий политический штаб, в нее входят Володарский, Лашевич и другие. Представители Пека начинают дежурить каждый вечер, устанавливается связь с районами.

Пека из Нарвского района переселяется в первый этаж Смольного, но уже почти не собирается. Работает исполнительная комиссия, и не столько она, сколько Цека партии. Представители районов начинают обычно приглашаться на заседания фракции большевиков Петроградского Совета в комнату 18 первого этажа Смольного. Расширенные собрания с районами обсуждают под руководством Цека назревающие события. Эти собрания становятся все более обширными и более бурными. Рязанов, Чудновский высказываются на этих собраниях против взятия власти; Яков Михайлович Свердлов, Сталин, Феликс Дзержинский и многие другие не менее горячо защищают решительные шаги, предлагаемые Владимиром Ильичем.

Практика и действительность требуют не теоретических разглагольствований, но и дела, а большевики этим всегда отличались: возникает Военно-революционный комитет Петроградского Совета. С его возникновением стихия революционной активности пролетариата приобретает руководящий центр.

Я помню, до переезда Пека в Смольный мне ни разу не пришлось бывать в Петроградском Совете. И только дежурства в Смольном для связи с районом членов Пека сделали его для меня почти в продолжение полумесяца постоянным местопребыванием. Вместо работы на заводе я изо дня в день проводил в Смольном, созваниваясь с районным комитетом, чаще же ходил туда пешком, а когда было необходимо, дежурил в Пека, а также и в райкоме.

Помню, как «Женя» 24 октября поздно вечером прислала меня в Военно-революционный комитет к тов. Сталину узнать, где Ильич. Дело в том, что он вечером куда-то ушел, оставив в комнате записку хозяйке, что ушел тогда-то. Узнав об этом, мы в душе испугались за Ильича, но в то же время было и отрадно, что Ильич решил вмешаться сам и положить конец колебаниям в Цека. Помню, как я потом прибежал, к тов. Сталину, еле его вызвал с заседания Военно-революционного комитета и спросил об Ильиче, сказав, что об этом очень просила узнать Надежда Константиновна. Он мне сказал, что Надежда Константиновна уже обо всем извещена. В районе я узнал, что Ильич сам сидел уже в комнате Военно-революционного комитета.

У Смольного и в Смольном была деловая, революционная толчея, то же было в районе. Против штаба Красной гвардии по Большому Сампсониевскому проспекту в доме №33, где в это время помещался районный комитет с районным Советом, стояли и лежали красногвардейцы, запряженные повозки. Немного позже вся эта картина становилась все более привычной и более массовой. Чайная штаба кишела вооруженными рабочими с разных заводов, то же было и в столовке «Зимний сад» у парвиайненцев. Помню, как мы не раз компанией — «Женя», Нарчук, Ефимов, Селицкий, Алексеев Петр, я и другие товарищи — заглядывали поздно вечером в «Зимний сад» и под звуки музыки и шумных разговоров просиживали за товарищеской болтовней по нескольку часов, отдыхая таким образом от той напряженной работы, которую нес каждый из нас.

Чем; ближе было к перевороту, тем чаще бывало соседи по станку спрашивали:

— Ну что, скоро свергнете министров-капиталистов?

А так как завод отличался отсталостью, то часто говорили:

— Вот вы, большевики, испортите поспешностью все дело.

В ходе революции все же многие из этих товарищей по станку выровнялись и вели исправно и безупречно советскую работу.

Перед глазами встает вся та кипучая деятельность, которая проходила на улицах района, в заводских столовых, а главное — на Большом Сампсониевском проспекте в доме №33, где собирался весь лучший революционный элемент района; одни шли в районный комитет, другие — в районный Совет, третьи — в штаб Красной гвардии. Даже поздняя ночь в решительные дни не уменьшала числа посетителей. В районный комитет шли сообщения с заводов и сообщалось о том, что делается в центре, на Гатчинском фронте, в Москве, в провинции. Совет осаждался всякими организациями: завкомами, учреждениями, просто гражданами. Штаб Красной гвардии руководил и охраной и порядком в районе. Это он в свое время не дал изолировать Выборгскую сторону от города и не позволил развести мосты, прилегающие к району. Выборгский штаб Красной гвардии, можно сказать, был филиальным отделением Петроградского Военно-революционного комитета. Во всякую критическую минуту выручал Выборгский штаб. Ведь недаром и Ильич жил перед решительными днями на Выборгской стороне, именно в том районе, куда не особенно любила заглядывать контрразведка Временного правительства, боясь этого района, как огня.

Оттого что я все время служил по стечению обстоятельств какой-то связью между районным комитетом и Пека, мне не пришлось в Октябрьские дни держать в руках винтовку, кроме того револьвера, который выдал мне в те дни секретарь Пека. Про все вооруженные схватки как в Питере, так и в его окрестностях я знал со слов очевидцев-участников, приходивших из-за застав голодными, уставшими, с ногами по колено в грязи (шли отчаянные осенние дожди, и в окрестностях была грязь). Тем не менее товарищи были настроены великолепно, преданность своему родному, рабочему делу была необычайная, все неудобства, заметные в другое время, исчезли, перед глазами стояло лучшее будущее, за которое боролись революционные элементы страны, лучшие силы пролетариата. И преданность делу, классовое чутье взяло верх — пролетариат стал у власти.

В. Малаховский, секретарь штаба Красной гвардии Выборгского района

Красногвардейцы Выборгского района

Я приехал в Петроград в конце августа 1917 года с Западного фронта после ареста и отсидки за агитацию большевистских идей. В волость, к которой я был приписан из полка, где служил солдатом, была прислана бумага, согласно которой, на основании только что после июльских событий изданного Керенским распоряжения, я, наряду с тысячами других, навсегда изгонялся из армии, как «предатель родины и недостойный сын отечества».

Однако это меня ничуть не смущало. Побыв некоторое время на империалистическом фронте в солдатской среде, я не только теоретически, в силу принадлежности к партии большевиков издавна,[27] но и практически горел желанием поскорее приложить свои силы к делу пролетарской революции и к свержению «достаточно уже выявившего себя и всем ненавистного» правительства Керенского.

Поэтому, не желая ждать и использовать официальный партийный порядок по подысканию работы, я через своих старых друзей решил пойти на рядовую, но обязательно военную работу.

И с сентября я уже стал работать в качестве инструктора Красной гвардии. В старой армии я более не нуждался и с радостью отдавался работе в родной рабочей среде.

Положение революции и Красной гвардии к этому моменту было неблестяще.

После событий 3–5 июля контрреволюция задрала голову и неистовствовала вовсю. Наряду с разгромом большевистских органов печати и организаций, убийством отдельных большевиков, Временное правительство арестовывало вождей пролетариата, объявляло скрывшихся вне закона и т. д.

Одновременно с этим главное внимание Временного правительства, в большей части состоявшего из представителей «революционной демократии», было направлено в сторону разоружения пролетариата, расформирования ненавистной истинным хозяевам (буржуазии и помещикам) этого правительства Красной гвардии.

В это время Красной гвардии пришлось частью замаскироваться в форму заводской милиции. Конечно, число последней было несоразмерно велико для охраны заводов. И так как в заводской милиции служба обыкновенно происходила по очереди, ни для кого не было секретом, что это и есть Красная гвардия. Но уничтожить совсем Красную гвардию буржуазия и Временное правительство не могли. Они поэтому постарались изъять некоторое количество оружия, хотя и эту операцию провести сколько-нибудь удовлетворительно им не удалось.

Однако районные органы Красной гвардии, организованные по заводам, существовавшие в виде троек, комиссий, а кое-где называвшиеся и штабами, рассыпались к сентябрю довольно основательно. Так, когда я пришел инструктором на завод «Новый Лесснер», в Выборгском районе фактически не существовало ни штаба, ни тройки.

В районе, помимо меня, было еще четыре-пять инструкторов военной организации при Петербургском комитете РСДРП(б), и нами, инструкторами, обслуживались заводы «Новый Лесснер», Эриксона и еще несколько ближайших заводов.

Отряды Красной гвардии существовали и на других заводах, можно сказать везде, хотя тогда статистики не велось и анкет также не было заведено. Отряды были не только на крупных заводах, но и на мелких, например, на Оптическом, Струк-Экваля. Отряд последнего завода послужил верой и правдой впоследствии, во время переворота.

Из этого уже видно, насколько незначительно в то время было влияние военной секции при Центральном Комитете партии. За это ее справедливо упрекали на заседании ЦК и собрании активных работников, в октябре, когда подсчитывались силы и решался практически вопрос о выступлении.

Конечно, извинением военной секции служит та колоссальная и незабываемая работа ее, которая была проделана ею в частях гарнизона. На организацию же в военном отношении рабочих и Красной гвардии не хватало времени, силы и не было опыта.

На эту сторону партией, к сожалению, обращалось мало внимания, и мы в значительной степени были предоставлены самим себе.

Между тем в Октябрьском перевороте Красной гвардии было суждено сыграть выдающуюся роль.

Мы решили использовать время на учебу, видя, насколько в этом нуждаются рабочие. Работая на оборону, рабочие не были мобилизованы, поэтому военной службы не проходили и, за малым исключением, не имели никакого знакомства с военным делом.

И вот началась муштровка. Сначала мы не решались злоупотреблять обучением на улицах и занимались в помещениях внутри завода. Так было на «Новом Лесснере», то же происходило и на других заводах.

Но вскоре, как только перешли от одиночного обучения к строю, мы вынуждены были выйти на улицу. Недолги были наши колебания, ибо особенно опасаться в нашем красном и сильном рабочем районе у нас не было оснований.

Таким образом нами быстро были захвачены полянки (свободные от застроек площади земли), которых имелось в Выборгском районе немало вблизи заводов.

На этих полянках мы развертывали свои шеренги, рассыпались строем, делали перебежки, наступления, маршировали, упражнялись во владении оружием. Работа кипела вовсю. Целый день инструктировали мы сменяющиеся рабочие отряды, надрывались до хрипоты, наподобие унтеров в запасных батальонах.

Нужно, впрочем, сказать, что среди нас был лишь один из, так сказать, командного состава, это — подпрапорщик Соколов, кажется, убитый впоследствии. Остальные были исключительно рядовые и потому старались, как умели. Что и не умели, то восполняли усердием и искренним желанием научить тому, что сами знали.

Пожаловаться на своих учеников мы никак не могли. Несмотря на то что в рядах Красной гвардии находились не только молодые ребята, но часто люди весьма зрелого возраста, учение шло на славу.

Будучи развитее и смышленее обычного элемента солдатчины — крестьян, рабочие быстро, с жаром и интересом усваивали воинские премудрости и успевали не по дням, а по часам, затмевая успехи обучения в царских казармах.

Политическое затишье перед корниловщиной отражалось на самочувствии отрядов в том смысле, что некоторые не видели в ближайшем будущем момента, когда потребуется применение результатов этого обучения. Это несомненно охлаждало некоторых рабочих, думавших, что они успеют еще до выступления выучиться военному делу. В общем и целом, отряды не только не рассыпались, но постепенно росли, чему, очевидно, способствовал также метод наглядной агитации — обучение рабочих на улице и сопутствующие ему беседы и разговоры.

Затишье оказалось весьма непродолжительным. Не успели мы еще что-нибудь сделать в смысле восстановления разорванных общерайонных связей, как разразилась гроза корниловского наступления.

«Не краснобаи, а люди дела», генералы не дремали, спеша использовать момент для восстановления ничем не прикрытого полного господства буржуазии и помещиков.

Наступление Корнилова оживило политическую жизнь. Рабочий класс встрепенулся, как потревоженный муравейник. С низов стали раздаваться требования перехода к решительным действиям. Отряды Красной гвардии начали необычайно пополняться, еще усерднее готовиться к борьбе и усиленно искали оружия. Прежде чем можно было решить, что нужно предпринять, начали прибывать отряды из окрестностей. Прибывшими из Шлиссельбурга красногвардейцами, в количестве 600 мужчин и женщин, была доставлена баржа с гранатами и взрывчатыми веществами.

Помню, когда корниловщина была подавлена, пришлось подумать, что делать с этим грузом. Тогда оружие было роздано частями по заводам, главным образом нашего района («Новый Лесснер», Эриксон, Парвиайнен), так как в других районах публика не решалась принимать, ибо чувствовала себя слабее. Военная организация у них была еще мало налажена.

Как известно, Красной гвардии не пришлось в дни корниловщины проявить себя так или иначе. Вооруженные силы контрреволюции, опиравшиеся на темноту и невежество, обречены были на поражение, как только они начали приближаться к сердцу революции — Петрограду. Отряды Корнилова не пошли против революции, и его силы буквально растаяли, как снег под лучами солнца.

В это время мы спешно и лихорадочно работали над сплочением нашей организации. Со стороны исполнительного комитета Выборгского районного Совета Рабочих и Солдатских Депутатов, бывшего всецело в руках большевиков с начала революции, были выделены новые работники. Кажется, что была «тройка». Из этих выделенных приняли горячее участие лишь тов. Михаил Стакун (рабочий завода «Новый Лесснер») и прапорщик Вишневецкий. Не помню точно, но думаю, что вряд ли последний входил в эту «тройку». Вернее, он представлял «военку» и был командирован районным комитетом. Из членов районного исполнительного комитета в «тройку» входили товарищи Василий Каюров и Александр Куклин.

Задачи и необходимость объединения всех этих разбросанных по заводам отрядов были ясны для всех, а для нашего ядра — инструкторов — тем более.

После того как влились товарищи от районного исполнительного комитета, у нас дело пошло быстро.

Красная гвардия существовала тогда на основах добровольчества. Для того чтобы в нее вступить, необходимо было иметь рекомендацию двух товарищей из рядов Красной гвардии или членов социалистической партии или рекомендации фабрично-заводских комитетов и профессиональных союзов. Писаной конституции не существовало, если не считать опубликованного в апреле месяце в «Правде»[28] устава, который касался в общих чертах организационной стороны, предлагая лишь объединяться в десятки, сотни и т. д. Но для всех были ясны задачи Красной гвардии и правила товарищества, — ее этика.

Агитируя в старой армии за демократизацию ее строя, выборность начальников и т. п., мы и к Красной гвардии не могли подходить иначе, и наоборот — старались это проводить наиболее полно и добросовестно.

Для того чтобы создать штаб, мы решили созвать конференцию из выбранных от каждого строя делегатов по норме, которую сейчас не помню. Протоколы этой конференции и выработанный на ней новый устав были опубликованы в №50 «Солдатской Правды» (орган военной организации при ЦК РСДРП(б).

На этой конференции был избран районный штаб в числе, если не ошибаюсь, 11 человек. Туда входили: Вишневецкий, Стакун, Лось (от завода «Новый Лесснер»), я; фамилий других не помню. Решено было добиваться объединения в общегородском масштабе, так как считали, что переворот был неизбежен в ближайшем будущем. Для усиления же состава отрядов и для того, чтобы оповестить о своем существовании, конференция решила обратиться с воззванием.

Важнейшим же решением этой конференции нужно признать принятие нового устава Красной гвардии. Подготовляясь к созыву конференции, я написал новый устав, учитывая почти не применявшийся, напечатанный в апреле, а также практику последних месяцев и принципы организации регулярной армии. Этот проект, после тщательного обсуждения и с целым рядом поправок, был принят конференцией и затем получил широкое распространение.

Апрельский устав не отвечал потребностям всей практики. Новый устав делал большой шаг вперед, уточняя внутреннюю жизнь Красной гвардии и ее организацию.

Главное же в уставе было то, что он предусматривал не партизанскую работу десятков, а построение Красной гвардии по принципу армии: взводы, роты и т. д., сведение их в крупные единицы, придание отдельной части (таковой являлся батальон) вида специальной части оружия. Всеми этими частями должны были руководить районные и главный штабы.

На общегородской конференции Красной гвардии, созванной за несколько дней до переворота, наш устав был взят за основу.

В общем и целом, применение к Красной гвардии армейских принципов было принято, но общегородская конференция, руководимая И. Ю. Юреневым, незначительным большинством, при энергичных возражениях всей выборгской делегации, которая была самой большой на конференции, внесла ряд поправок, которые лишь запутывали ясность и терминологию организации. Не желая предавать забвению старые наименования, Юренев и другие их отстаивали. Так, например, по этому уставу боевой единицей признавался «десяток», но десяток этот состоял из 13 человек. Затем четыре десятка уже составляли армейский взвод. Три взвода составляли не роту, а дружину; три дружины уже назывались по-армейски батальоном. Сам центр Красной гвардии не назывался привычным для солдатского уха — «штаб», а, по дипломатическим соображениям, тягучим и непонятным названием: «Центральная комендатура рабочей Красной гвардии».

Впрочем, эти изменения на практике не привились. Никто их не называл десятками и дружинами. В дальнейшем повсюду применялись военные названия: отделение, взвод, рота и т. п. Несмотря на советы конференции, районные центры Красной гвардии назывались штабами, и сама центральная комендатура через несколько дней после конференции, переименовала себя в Главный штаб Красной гвардии.

К первым же заседаниям районного штаба мною был приготовлен текст воззвания, который был принят штабом, напечатан и распространен в десяти тысячах экземпляров, попав далеко за пределы района.

То обстоятельство, что могли издаваться такие листки, призывающие весьма недвусмысленно к организации для свержения ига капитала и тиранов, делегаты Красной гвардии могли собираться открыто и печатать в газете отчеты о своих конференциях, а Красная гвардия обучаться на улицах города, — все это достаточно убедительно показывало всю слабость и беспочвенность Временного правительства и его движущих сил.

Корниловщина показала многое и заставила немало людей, ранее доверявших Временному правительству, согласиться с большевиками, что без дальнейшего развития и углубления революции она обречена на поражение, а рабочие и крестьяне — на закабаление.

Что могло дать Временное правительство? Сперва диктатуру генералов и усмирение рабочих. Дальше — полное политическое и экономическое господство буржуазии и помещиков и война без конца во славу «Дарданелл» и «союзников».

Подобные перспективы подливали масло в огонь нарастающего движения. Красная гвардия росла не по дням, а по часам. По рассказам и описаниям мне представляется, что часто во многих районах, благодаря слабости и неслаженности аппарата, организующего Красную гвардию, последний не был в состоянии использовать даже примитивно те огромные силы, которые к нему приливали. Это явление имело место даже в нашем районе, где аппарат создался раньше других, а на предприятиях (следовательно, и в отрядах) находились передовые, квалифицированные, толковые рабочие, привычные к организации и солидарным действиям… Движение явно перерастало не успевающую развиваться организацию, захлестывало ее.

После корниловщины в штабе было обращено особенное внимание на усиление вооружения. Сначала было с этим трудно, так как Главный штаб Красной гвардии (Центральная комендатура) организовался лишь в последние дни перед переворотом; тем не менее, кое-где частично добывали оружие через солдат, особенно через тех, которые были членами «военки». Так, очень скоро в помещении отряда на заводе «Новый Лесснер» (помещение конторки одной мастерской) очутился пулемет и несколько лент с патронами.

Чем ближе было к перевороту, тем все больше дело вооружения упрощалось. Когда же Военно-революционным комитетом были назначены комиссары в воинские части и базы и, в частности, в склад огнестрельных припасов на Выборгской стороне, дело вооружения пошло совсем хорошо. Не успевали получать и перевозить оружие. Тут уже мы получили не только несколько сот револьверов системы «Наган», несколько тысяч винтовок, пулеметы, но даже снаряды и пять артиллерийских орудий, полученных из Петропавловской крепости по мандату тов. Ленина.

Получали вооружение со склада огнеприпасов, из Сестрорецкого оружейного завода, и через Главный штаб Красной гвардии.

За несколько дней до переворота и сразу после него несколько подвод целыми днями занимались перевозкой оружия частью в штаб, а главное — на заводы — для вооружения отрядов и, в особенности, для хранения про запас. Хотя повсюду в воинских частях и базах были комиссары Военно-революционного комитета, мы считали более надежным иметь запасы на заводах, чтобы в случае надобности обратить заводы в наши бастионы.

Наш районный штаб, выбранный на конференции во второй половине сентября, сконструировался сначала в следующем виде: был выделен президиум в составе трех товарищей — Вишневецкого (председатель), меня (секретарь), Стакуна (казначей). Затем вскоре приехал из поездки в провинцию тов. Кирилл Орлов (с завода «Айваз»), которого, как старого работника среди военных и красноармейцев, мы кооптировали в штаб и избрали председателем. Остальные члены штаба оставались на заводах и только во время переворота работали неустанно в штабе, имея каждый определенную функцию.

Помимо работы в области усиления обучения, в отрядах и добычи вооружения, штаб занялся формированием частей, сведением в боевые единицы, выделением специальных частей, почти исключительно пулеметных команд.

Число членов Красной гвардии все прибывало. Не помню сейчас, сколько мы напланировали реально частей. Но выходило так, что уже в конце сентября на «Новом Лесснере» сформировался батальон, в дни переворота там уже было 1000 человек, т. е. два батальона. Благодаря тому что во многих отрядах появились пулеметы, стали усиленно обучаться стрелять из них и было уже сформировано несколько пулеметных команд. Нужно сказать, что в штабе, который помещался в одной маленькой комнате квартиры дома, где была больничная касса завода Лесснера, оружие не оставлялось, а все, что добывалось, немедленно пересылалось на заводы.

В той же квартире, где был штаб, помещался Выборгский районный комитет нашей партии, который являлся, так сказать, нашим шефом и где работала (секретарем) покровительствовавшая нам тов. Женя Егорова.

Но мало времени судьба определила нам для усовершенствования нашей организации.

События надвигались. Контрреволюция точила свои зубы.

Ленин из своего подполья также торопил партию. В нашей партии шли споры между колеблющимися и сторонниками немедленного выступления. В штабе Красной гвардии, конечно, ни одного колеблющегося. Все мы, в большей или меньшей мере, горели желанием решительных действий и в этом отношении от всех красногвардейцев во всех отрядах получали громкие выражения аналогичных единодушных желаний и нетерпения. «Когда же?» — спрашивали отовсюду. Помню свои личные переживания: как я горел огнем, как жаждал конца колебаниям и окончательного твердого решения выступить. Необыкновенное, незабываемое действие производили на меня статьи Ленина, находили ликующий отклик в душе, волновали и зажигали.

Эти статьи, эта накаленность атмосферы действовали почти на всех таким образом. Однако и в нашем районе были колеблющиеся, осторожные, хотевшие казаться благоразумными.

Перед переворотом стал к нам захаживать один из таких колеблющихся, тов. А. Ф. Корнев (с завода Барановского) и вести беседы. Женя Егорова было всполошилась, опасаясь, как бы он ни смутил кое-кого из нас. Но я твердо заверил ее, что нас сам черт не переубедит, пусть она не беспокоится и относится хладнокровно к его посещениям.

Тот же товарищ Корнев в ночь переворота пришел ко мне просить работы. Я предложил ему организовать санитарную помощь. Мысль оказалась удачной, и для него дело было подходящее. Вместе с другими товарищами (Гляссер и др.) он наладил санитарную помощь, и именно ими был заложен тогда же фундамент пролетарского «Красного Креста».

В канун переворота был сформирован также продовольственный отдел, возглавляемый тов. Васильевым, который быстро самолично избрал себе подходящих и усердных помощников. Добывалось продовольствие сначала путем захвата по записке штаба у перепуганных лавочников, и тут же оделялись им дежурившие или уходившие по наряду красногвардейцы и члены штаба.

Был выделен и специальный заведующий оружием — тов. Лось. Постоянным караульным начальником был назначен тов. Абрамов (с завода «Новый Айваз»).

Штаб наш разрастался. Пришлось занять еще две или три комнаты, где располагались приходившие и уходившие отряды.

Так же быстро, все с той же первой ночи переворота, организовался и наш транспорт. Заведовать им был назначен тов. М. Стакун. Задача была решена очень просто: выставили на главные улицы маленькие патрули красногвардейцев и с их помощью захватывали всякие проезжавшие по Выборгской дороге (да и не только на ее территории, а забирались и в город) автомобили. Кроме того, в первые же дни были захвачены автомобили с завода Нобеля. Автомобили у нас сразу начали скапливаться массами и мы явились поставщиками (Военно-революционного комитета). Несмотря на это, спустя еще месяца полтора, у нас в гараже (Михайловское артиллерийское училище) насчитывалось свыше 40 легковых и штук 5 грузовых автомобилей. Немало их было поломано, и долгое время они оставались на улицах, так как никто не позаботился убрать их. Поломки происходили оттого, что автомобилями управляли рабочие, взятые с заводов, ввиду саботажа большей части шоферов, обычно убегавших вместе со своими господами из Петрограда.

Наступила ночь на 25 октября. В центре решено было выступать. По районам были отданы распоряжения законспирировать книги, документы, списки членов партии и Красной гвардии и т. д. Все это, конечно, делалось на всякий случай. Чувствовалась какая-то торжественность, нервы были напряжены.

В это время Красная гвардия нашего района представляла солидную силу для города, и на нее были возложены серьезные надежды. В течение дня, особенна вечера, мы успели выслать немало отрядов по распоряжению Военно-революционного комитета, а часть их сосредоточить в штабе. Так как места в штабе было мало, красногвардейцы расположились по соседству, заполнили помещение Выборгского районного Совета. Сразу же, по собственной инициативе, они заняли Литейный, Сампсониевский и Гренадерский мосты. Охрана была столь крепка духом и воинственна, что никакие банды белогвардейцев и юнкеров, разоружавших и убивавших отдельных красногвардейцев в центре города, не решились ввязаться с ними в стычку. Все же остальные члены Красной гвардии были объявлены мобилизованными и находились под ружьем на заводе, ожидая ежеминутно приказа выступить всему заводскому, отряду или отправить часть его.

К ночи ухнуло орудие крейсера «Аврора», заговорили ружейные выстрелы, застрекотали пулеметы. Наши отряды участвовали во взятии Зимнего дворца, при захвате Смольного, находились в Петропавловской крепости и т. д. В последующие дни красногвардейцы участвовали в атаке на Владимирское юнкерское училище, в обратном захвате телефонной станции и т. п.

Как известно, переворот совершился почти бескровно. Реакция смогла оказать сопротивление лишь в воскресенье, 29 октября. В этот день с утра начали поступать неблагоприятные известия о наших поражениях и удачах белогвардейцев. Начались восстания в юнкерских училищах, волнения в казачьих частях, захват юнкерами телефонных станций и т. п. Помню, как приехал из Смольного тов. К. Орлов и на заседании штаба Красной гвардии рассказывал о довольно неважном положении дел. На несколько минут в штабе воцарилось уныние. Перед глазами всех как бы прошел призрак неудачи восстания… Но затем встряхнулись… Была не была, есть чем помянуть: хоть на четыре дня да прогнали министров капиталистов. Заговорили, зашутили и снова окунулись с головой в работу.

В действительности оказалось, что дела не так-то были печальны. Всего через несколько часов, к вечеру, стали поступать радостные вести: «Телефонная станция снова наша, юнкера разбиты, казаки, помитинговав и частично поколебавшись, перешли на сторону Советской власти».

Этим дело, как известно, не ограничилось. Пришлось нашим красногвардейцам поработать и под Пулковом.

В боях под Пулковом сразу же выяснилась полная неприспособленность Красной гвардии к таким задачам. С одной стороны, красногвардейцы показывали необычайный героизм, самопожертвование, готовность умереть, холодать и голодать, своим энтузиазмом заражали и поддерживали солдат гарнизона, настойчиво требовали снарядов, патронов на передовые позиции, беспрекословно выполняли все приказания, без малейшего намека на желание дезертировать шли на позиции. Ни в какой мере нельзя говорить, что петроградские рабочие дрогнули хотя бы на минуту. С другой стороны, эта лучшая по духу армия не могла бы продержаться сколько-нибудь продолжительно, так как не имела правильной централизованной организации, а главное, снаряжение этих прекрасных бойцов было рассчитано на то, что прямо от станков они идут в бой, не имея собственных продовольственных и значительных огневых баз. Если еще в городе как-нибудь можно было обходиться без этого, то здесь, на Пулковских высотах, положение складывалось весьма затруднительное. Единым духом Краснова с Керенским разбить было нельзя, пришлось поканителиться несколько дней, а для этого требовалось снабжение красногвардейцев хоть какой-либо пищей. Особенно старался для наших отрядов в этом направлении тов. Врублевич (с завода «Новый Парвиайнен»), бегавший повсюду и добывший с большим трудом походную кухню, которую с еще большими затруднениями он перевез на позиции.

Был еще один характерный и существенный недостаток Красной гвардии: это — особое удальство. Так, когда перешли в наступление, часто во время перебежек красногвардейцы не наклонялись совсем, отчего не мало полегло лишних жертв. Многие красногвардейцы еще при обучении на полянках Выборгской стороны делали такие удалые перебежки. Когда же мы, обучавшие их солдаты, указывали на недопустимость этого, то получали в ответ, что сгибание при перебежках и стрельба лежа позорны для революционеров, показывают трусость. Не легко было еще на учении доказывать, что наши указания — это старые военные правила отнюдь не для трусов, и никакой надобности и разумности нет в подставлении без пользы своих лбов под пули врагу.

Наконец, бои закончились, белогвардейцы и в городе, и вокруг него были разбиты. Но работы у нас не убавлялось. Все это время приходилось работать с колоссальной напряженностью в невероятно неблагоприятной обстановке. Скоро Выборгский районный Совет и другие организации, а также красногвардейский штаб решили переехать в новое помещение, так как в старом было очень тесно. Ввиду того что район — сугубо рабочий, помещения лучше прежнего не могли найти. Новым центром, где стала бить ключом жизнь района, оказался трактир (на Сампсониевском проспекте) под названием «Тихая долина», где было отнюдь не тихо и не мирно.

Вот в это помещение, где удобна была лишь большая зала для красногвардейцев, штаб и перевелся. Снова в крошечную комнатушку каждый день каким-то чудом набивалось по нескольку десятков человек. В этой маленькой комнате разрешались все вопросы, здесь же опрашивали арестованных, сюда приводились разоруженные защитники режима «коалиции» — ударницы женского батальона (из Левашева). Здесь была главная пружина всего механизма военной работы Выборгского района. Работа шла днем и ночью. Члены штаба Красной гвардии тут же и спали в течение полутора месяцев; некоторые из нас, бывало, не выходили из штаба или с его двора по неделе. В первые дни Октябрьской революции трудно было сказать, когда работники штаба спали, и спали ли вообще, частенько отмахивая двое, трое суток без всякого сна. Бывало, К. Орлов, сидя на заседании, закрывал глаза и засыпал. Когда мы старались ему-не мешать и обходиться без него, он вдруг через несколько минут просыпался, открывал рот и подавал свою реплику или просил слова.

В этой работе штаба Красной гвардии на мою долю выпала роль, так сказать, быть начальником штаба боевой единицы, какой являлась Красная гвардия Выборгского района. Мне приходилось руководить работой всех отделов штаба, держать связь с Петроградским военно-революционным комитетом и нашими отрядами, расположенными на заводах или отправленными по нарядам, получая приказания центра немедленно снаряжать отряды, вызывая их с завода, распоряжаясь о выдаче оружия, патронов, пищи и т. п.

Учета тогда у нас не велось не только по бесчисленным анкетам, как принято сейчас, но и по записной книжке. Зная лично подробно все отряды, их начальников, помощников, красногвардейцев, число которых в районе в первые недели переворота мы исчисляли в десять тысяч человек, я руководствовался тем, что хранилось в моей памяти. В конце концов я так освоился, что никакое распоряжение из Смольного о высылке отрядов, патрулей для связи и т. п. не могло поставить меня в тупик. Моментально находил людей. А народец тогда в районе был на подбор, молодец к молодцу. Кого ни ткни, — никогда краснеть не придется, и действительно не приходилось. Конечно, учет и некоторые документы были и, вероятно, сохранились и посейчас. Велись протоколы как в штабе, так и на заводах, списки членов отрядов и т. п.

Такая богатая почва, как район Выборгской стороны, дала возможность нам настолько сорганизовать Красную гвардию, что все до единого красногвардейцы были использованы: основной базой Военно-революционного комитета Петроградского Совета, его главной опорой была Красная гвардия Выборгского района. В то же время и в других районах красногвардейцы насчитывались тысячами, а в действии проявили себя гораздо слабее. В дни переворота из нескольких районов, и даже из Кронштадта, приезжали к нам учиться, как сорганизовать Красную гвардию и ее штаб, а Второй городской район приезжал лишь через месяц после переворота за тем же. Так как внешние сношения и всякого рода представительства у нас были поручены тов. К. Орлову, частенько пропадавшему на несколько дней, то мне приходилось сплошь и рядом целиком руководить всей работой.

В первые недели, конечно, работа шла и направлялась без всяких заседаний; впоследствии, однако, они бывали часто, вообще говоря, демократизм соблюдался весьма большой. За время существования Красной гвардии после переворота было собрано, согласно уставу, несколько выборных конференций, на которых штаб переизбирался, в основном, в том же составе.

Авторитет штаба стоял высоко, спайка его с отрядами и людьми Красной гвардии была теснейшая, дисциплина и подчинение царили необыкновенные. Несмотря на то что рабочие на счет военной дисциплины до революции не мало прохаживались, они сами в Красной гвардии естественным путем установили суровую военную дисциплину, понимая всю ее необходимость и целесообразность.

Патрульная служба была поставлена недурно, и сами красногвардейцы несли ее с честью. Ни один автомобиль не мог без пропуска штаба Красной гвардии или Военно-революционного комитета сделать ни одной поездки по району. Особенное внимание обращали постовые красногвардейцы При просмотре пропусков на штемпель, который был сделан из меди: на нем был нарисован флаг с надписью: «Война войне», воткнутый в землю. Первым долгом смотрели, есть ли оттиск этого штемпеля, и тогда спокойно пропускали. Несмотря на то что ВЦИК был уже наш, его пропуска и мандаты долго не имели силы, не только в районе, но и в целом городе. Нельзя было доверять, всегда можно было ожидать со стороны социал-предательских деятелей использования имени ВЦИК.

Ф. Хаустов, работник военной организации большевиков

В Октябре

Стояли сырые холодные осенние дни 1917 года. В квартирах Петрограда уже две недели топились печи, а одиночная тюрьма «Кресты» все еще не отапливалась. Сыро и зябко было в камерах. Настойчивые требования заключенных большевиков к начальнику тюрьмы — отапливать камеры — не приводили ни к чему. Начальник тюрьмы, называвший себя эсером, — авантюрист, взяточник и подхалим — намеренно оттягивал отопление здания несмотря на то, что внутренний двор был завален штабелями дров и угля. Тогда на летучем митинге заключенные решили устроить демонстрацию протеста.

И вот разом во всех камерах загремели о пол и двери табуреты, столы — все, что было тяжелого под руками. Гулом и шумом наполнилась тюрьма. Начальник тюрьмы и дежурный офицер, командовавший взводом казаков, охранявших тюрьму, струсили не на шутку. Они ввели казаков в тюремный коридор.

Тюрьма имела три этажа с одним общим на все три пролета коридором. У каждого этажа тюрьмы перед входом в камеры — узкая, отгороженная легкой железной решеткой дорожка-балкон, выходящая в коридор. Все сделано так, чтобы тюремная стража легко могла наблюдать за заключенными.

Большинство заключенных большевиков были солдаты. Камеры находились на втором и третьем этажах. Солдаты вышли из камер и, стоя у перил, потребовали от начальника тюрьмы вызвать прокурора.

В ответ на это начальник тюрьмы и казачий офицер выхватили из кобур револьверы и пригрозили:

— Разойдись по камерам. Иначе всех перестреляем!

Солдаты продолжали стоять. Тогда офицер с перекосившимся от злобы лицом повернулся к казакам и скомандовал:

— По бунтовщикам, взвод…

Казаки взяли на изготовку, и в тюремной тишине четко щелкнули затворы. Солдаты стали медленно расходиться по камерам. Балконы опустели. Два надзирателя быстро заперли одиночки на замки.

На время тюремный режим ухудшился. Но протест все же не прошел бесследно.

Петроградский Совет, куда после сентябрьских выборов вошло много рабочих и солдат-большевиков, настойчиво потребовал улучшить положение арестованных. Министр юстиции Зарудный уступил и приказал начальнику тюрьмы отапливать «Кресты».

Однако и после этого тюрьма не отапливалась больше недели. Да и после топки в камерах все еще было холодно и сыро.

Монархисту Пуришкевичу и николаевскому министру Хвостову в тюрьме Керенского жилось несравненно лучше, чем большевикам. Благодаря щедрым взяткам начальнику тюрьмы черносотенцев перевели на «больничное» содержание в отдельное двухэтажное здание во дворе тюрьмы и там поместили в просторные, теплые комнаты, обставленные дорогой мебелью. Родственников и знакомых на свидания с ними пускали беспрепятственно, разрешали подолгу без контроля вести беседы. Передачи попадали к монархистам без задержек.

Начальник тюрьмы, эсер, восторгался Пуришкевичем и часто заходил к нему побеседовать «по душам». Их взгляды на политические события совпадали.

Настроение у заключенных большевиков было бодрое. Эту бодрость в нас поддерживали доносившиеся с воли вести о том, что попытка Временного правительства после июльских дней разгромить большевистские и рабочие организации потерпела крах. С величайшей радостью следили мы за тем, как под руководством Центрального Комитета большевиков мощно росли большевистские организации рабочих и солдат, как они сплачивались и готовились к решительной боевой схватке с буржуазией. Возрождение большевистской печати усиливало и оформляло движение. Через газеты и от рабочих, солдат и матросов, навещавших нас, мы узнавали, что и в широких бедняцких крестьянских массах неудержимо растут революционное движение и симпатии к большевикам.

Каждый день приносил что-нибудь новое, волнующее, радостное.

Шестой съезд партии, письмо Ленина и решение Центрального Комитета о вооруженном восстании… Все это давало настоящую, большую радость, которую вместе с рабочими, матросами и солдатами переживали и мы, заключенные в тесные казематы.

Из 12-й армии сообщили, что более пятидесяти полков и частей готово с оружием в руках по зову Центрального Комитета большевиков выступить за власть Советов.

Литовский и Финляндский полки прислали к нам в «Кресты» делегатов, заявивших, что солдаты займут тюрьму и освободят нас. Это частичное выступление было несвоевременно, и мы отклонили его.

Из «Крестов» коллектив заключенных большевиков напечатал два письма в «Рабочем и Солдате» с призывом к восстанию.

В ночь на 25 октября, когда развернулось восстание петроградских рабочих и солдат под руководством Центрального Комитета во главе с Лениным, Военно-революционный комитет прислал в «Кресты» своих представителей и потребовал от начальника тюрьмы немедленно выпустить всех заключенных большевиков. На рассвете 25 октября мы были на свободе.

Большевиков в то время в «Крестах» было уже немного, так как под давлением большевистского Петроградского Совета и настойчивых требований солдат Временное правительство многих выпустило из тюрьмы ранее. Среди освобожденных Военно-революционным комитетом были товарищи Семен Рошаль и несколько солдат 176-го и 1-го пехотных полков.

Утро, когда мы вышли из тюремных ворот, было серенькое, какое обычно бывает в поздние осенние дни в Петрограде, но нам оно казалось необыкновенно прекрасным. Прямо из тюрьмы С. Рошаль и я отправились в Смольный, где нас приветливо встретил Подвойский. Мы поступили в распоряжение Военно-революционного комитета.

Смольный в то время был переполнен красногвардейцами, рабочими и солдатами. Восстание уже имело крупные успехи: большевики заняли здания почты и телеграфа, вокзалы, мосты. В казармах и на предприятиях шла лихорадочная работа по формированию Красной гвардии. Новые отряды тотчас же пускались в дело.

Товарищи с радостью сообщили нам, что Владимир Ильич находится сейчас в Смольном и руководит всем движением.

Нам передали, что Дыбенко и Раскольников организуют отряды кронштадтских и гельсингфорсских матросов. В Петроград уже идут два крейсера. Начинается окружение Зимнего дворца, где укрылись министры Временного правительства.

Часа через полтора после нашего прихода в Смольный Подвойский, Дашкевич, я и два солдата на автомобиле отправились в казармы Павловского батальона. Казармы были пусты. Большинство солдат отправилось брать Зимний дворец — последний оплот Временного правительства.

В это время Зимний уже удалось окружить, но засевшие там юнкера, ударницы и офицеры пулеметным огнем отбивали все попытки приблизиться к дворцу. Наш ружейный и пулеметный огонь был для них мало чувствителен, так как они прикрылись баррикадами из штабелей дров. Огонь двух броневых машин, подходящих ближе, по той же причине не имел успеха. Предстояло взять Зимний штурмом.

Чтобы согласовать действия наступавших частей, Подвойский отправился на автомобиле в Петропавловскую крепость. Здесь обосновался штаб для руководства всеми операциями против Зимнего дворца. В комнате коменданта крепости происходило военное совещание перед началом штурма.

На совещании решено было предложить министрам Временного правительства подчиниться Военно-революционному комитету, а войскам, охранявшим дворец, сдать оружие. В случае отказа выполнить это требование решено было взять дворец штурмом.

План штурма был такой: обстрелять юнкеров и ударниц орудийным огнем Петропавловской крепости и, если понадобится, с крейсера «Аврора» и повести колонны на штурм. Между крейсером и штабом установили сигнализацию зажженными фонарями на одной из башен Петропавловской крепости.

Подвойский уехал с докладом в Смольный. Член Военно-революционного комитета вызвал по телефону представителя Временного правительства:

— Вы окружены железным кольцом восставших рабочих и солдат. Десятки орудий крепости и кораблей направлены на вас. Требуем сложить оружие и подчиниться Военно-революционному комитету. В противном случае вы будете уничтожены артиллерийским огнем.

Говорил он коротко и решительно.

Из Зимнего ответили, что Временное правительство не признает власти большевиков, не признает Военно-революционного комитета и добровольно оружия не сдаст.

Из дворца предупредили:

— Знайте, что во дворце находятся раненые и больные с фронта и вы будете виновниками их гибели.

Так Временное правительство, окружив себя юнкерами, офицерами и ударницами, стрелявшими из пулеметов и винтовок, пыталось укрыться за спину раненых в империалистическую войну солдат, чтобы выиграть время и стянуть подкрепления.

Из Петропавловки предложили:

— Даем вам один час для эвакуации из дворца всех раненых и больных солдат в безопасное место. Гарантируем на это время полную безопасность и содействие. После этого начнем военные действия. Если вы не выполните требований, ответственность за последствия падет на вас.

Из Зимнего дворца на это ничего не ответили. Позвонили снова. Опять молчание.

Тогда, после пятиминутного обмена мнениями, решено было послать парламентера в Зимний с письменным ультиматумом. Я написал на листке из полевого блокнота требование немедленной сдачи оружия и подчинения Военно-революционному комитету. Один из находившихся тут же солдат взялся отнести бумагу в Зимний.

Парламентер отправился на автомобиле. Прошел к ударницам, охранявшим дворец, вручил им ультиматум и стал убеждать их выполнить наши требования, но полупьяные ударницы пытались поднять его на штыки. Парламентеру пришлось удалиться.

Через некоторое время мы отправились готовить гарнизон Петропавловской крепости к стрельбе по Зимнему.

Боеспособным оказался только один взвод пулеметчиков 2-го пулеметного полка. Взвод был расположен на стене крепости, прямо против Зимнего дворца. Со стены были видны красный фасад Зимнего дворца и решетка прилегавшего к нему сада, за которой торчали жерла двух пушек, направленных на крепость. Взвод пулеметчиков был большевистский. Я указал солдатам цель — в ту сторону дворца, где не было раненых солдат, и пошел осматривать батарею крепости и арсенал.

Батарея крепости была выставлена в выступе стен. Было в ней всего две пушки, да и те без панорам. Мы отправились в арсенал, чтобы выкатить новые орудия. Длинный арсенал крепости был переполнен пушками, но все они не имели необходимых частей. Из двухсот орудий не было ни одного, годного для стрельбы. Орудийный мастер, находившийся в арсенале, объяснил нам, что по приказанию Временного правительства эти части были вывезены из арсенала недели две-три назад. Досадно было смотреть на длинные ряды темных силуэтов бесполезных пушек.

Не лучше было и в казармах. Гарнизон крепости недавно был обновлен Керенским и состоял из артиллеристов, переброшенных сюда, кажется, из Ташкента, где они выполняли роль защитников Временного правительства. Военная организация работала среди них, но все же за недостатком времени не добилась полного успеха. Правда, накануне переворота солдаты крепости вынесли резолюцию — поддержать Советы. Но резолюцией дело и ограничилось. Когда же настал час решительных действий, они заколебались.

Попытки наших товарищей убедить солдат не имели успеха. Одного взвода 2-го пулеметного полка при таком положении гарнизона было недостаточно. Нужна была артиллерия. Тогда я, связавшись по телефону со Смольным, попросил Военно-революционный комитет немедленно выслать в крепость артиллеристов с панорамами, а еще лучше с исправными орудиями, Я назвал артиллерийскую дивизию, куда неделю назад Военно-революционный комитет назначил своим комиссаром освобожденного из «Крестов» товарища Р. Сиверса.

— Пусть Сивере даст крепости настоящих большевиков, — просил я у Смольного.

У телефона находился товарищ Свердлов, и он быстро выполнил мою просьбу. Не прошло и часа, как в крепость прибыли большевики артиллеристы.

Орудия быстро приготовили к бою. Этих товарищей уговаривать не приходилось. Они, не задумываясь, разрушили бы до основания дворец, лишь бы добраться до юнкеров и Временного правительства.

Артиллеристы хотели стрелять гранатами, но, по плану штаба, разрушать дворец мы считали возможным только в случае крайней необходимости. Подавить и терроризировать противника, сделать его неспособным к активной защите можно было и без этого. Мы предложили стрелять шрапнелью.

На стене крепости зажгли фонарь — сигнал «Авроре» приготовиться к бою.

— Батарея! Огонь!

Первый залп вверх, а затем — по Зимнему, — так было условлено в штабе.

Темноту ночи прорезали молнии орудийного огня крепости. Ясно можно было наблюдать, как у Зимнего заметались тени. Уверенная прежде, стрекотня юнкерских пулеметов стала теперь прерывистой и редкой. Ружейный огонь смолк. А когда раздался могучий выстрел из тяжелого орудия «Авроры», ответные выстрелы со стороны дворца совершенно стихли.

Наступила напряженная тишина. Первыми сдались ударницы. Продвинувшиеся под защитой броневиков и занявшие к тому времени соседнее с Зимним дворцом здание солдаты, матросы и рабочие бросились на штурм и почти без жертв заняли Зимний, разоружили офицеров и юнкеров.

Через час под конвоем привели в Петропавловскую крепость пленных — министров Временного правительства. Среди них был гладко выбритый, высокий, в английском костюме Терещенко, в новенькой адмиральской форме Вердеревский, сухощавый бородатый Кишкин, Скобелев, еще несколько других. Керенского не было. Ему удалось бежать из Петрограда.

Министров поместили в просторной комнате с длинными скамьями, помостом и трибуной. Все они заметно волновались, но старались держаться спокойно.

Министрам объявили, что все они арестованы Военно-революционным комитетом за вооруженное сопротивление. Представитель Военно-революционного комитета развернул лист бумаги и, улыбнувшись, сказал:

— Надеюсь, все грамотные, — ну, так распишитесь.

Министры подошли к столу и стали один за другим расписываться.

Арестованных развели по казематам Петропавловской крепости.

Через два часа после ареста Временного правительства глубокой ночью в Петропавловскую крепость привели под конвоем несколько рот разоруженных юнкеров Гатчинского юнкерского училища. Юнкера, свирепо расправлявшиеся с большевиками в июльские дни, сейчас держались смущенно и боязливо пытались оправдаться, что они даже и не знали, зачем их вызвал Керенский.

Они опоздали к защите Зимнего и, когда вошли в Петроград, были окружены солдатами и вооруженными рабочими. Узнав о падении Зимнего, они сдали оружие без боя.

Юнкеров также заключили в крепость, но на второй или на третий день, когда юнкера дали обещание не выступать с оружием против Советской власти, их, по распоряжению из Смольного, выпустили из крепости.

Ночь прошла незаметно. В четыре часа утра я поехал осмотреть Зимний. На набережной перед дворцом ходили с ружьями через плечо патрули матросов. В вестибюле дворца были свалены трофеи — винтовки и пулеметы, отобранные у юнкеров. Обстановка и убранство комнат не пострадали. Охрана дворца уже была налажена.

Выйдя из дворца, я внимательно вглядывался в его фасад и увидел под карнизами крыши и у окна следы разрыва шрапнелей. Часть стекол была выбита пулеметным огнем.

Памятуя уроки Парижской Коммуны, участники осады стремились возможно быстрее произвести захват Зимнего. К этому неустанно призывал Владимир Ильич:

«История не простит промедления революционерам, которые могли победить сегодня (и наверняка победят сегодня), рискуя терять много завтра, рискуя потерять все».

С. Соколов, рабочий Трубочного завода

Василеостровцы у Смольного

Двадцать третьего октября 1917 года Трубочный завод нельзя было узнать. Оживленные разговоры слышались повсюду, все были воодушевлены, и только группа соглашателей из 4-й мастерской шепталась в сторонке.

В этот день Красная гвардия завода проверяла свои силы и знания перед решительной битвой.

Перед фронтом речь держит райкомовец:

— Пришла пора, когда Красная гвардия должна показать буржуазии на деле свою силу и мощь. Не сегодня — завтра будьте готовы двинуться для решительной борьбы за власть Советов!

Этих слов было достаточно. Единодушное «ура» эхом прокатилось по рядам стоящих рабочих.

После представителя райкома, несмотря на протесты рабочих, слово взял один меньшевик и пытался, приведя ряд «объективных и субъективных обстоятельств», напугать рабочих несвоевременностью наступления и т. д. и т. п. Слушали на этот раз спокойнее, чем всегда. Ободрившись, оратор перешел к провокации, указывая, что рабочие в своей массе не пойдут на штурм. Долго сдерживаемое негодование прорвалось.

— Довольно!!! — прокатилось по всему собранию, и было видно, что слушать больше не будут. Продолжение его речи только раздражало красногвардейцев, и после тщетных попыток говорить оратор удалился.

— Защитник рабочего класса вышел!.. Сидеть бы тебе на печке!!! — провожали его рабочие.

Много не говорили. Спокойно выслушали распоряжение «быть завтра с утра на местах, а на случай, если что будет ночью, — слушать заводский гудок».

Еще раз распределили десятки и сотни и направились по домам отдохнуть перед решительной схваткой.

Утро 24 октября. Думать уже некогда. Как всегда, прогудел гудок завода, созывая на работу. Ночь прошла спокойно, но работать на заводе уже не пришлось. Подготовка к поездке в Смольный началась с утра, и после обеда грузовики один за другим отвозили туда красногвардейцев.

— Не возвращаться без победы! Мы здесь тоже не сдадим. Извещайте нас о ходе дела! Присылайте товарищей!

Проезжая по улицам, мы чувствовали какую-то суетливость и напряженность, — готовилось что-то большое и важное.

Смольный — центр жизни рабочего Питера. Отряд за отрядом, делегация за делегацией стремились туда. Стало ясно, что движение захватило всех рабочих.

В первом этаже Смольного было наше убежище. Оно напоминало огромный пчелиный улей. Здесь собрались почти все отряды заводов. Не прошло и десяти минут по нашем прибытии, как мой взвод уже получил назначение и отправился в наряд по Суворовскому проспекту. Я, как взводный, должен был быть и разводящим своего взвода. Дело знакомое, быстро наметил группы по сменам и направился для развода.

Вернувшись обратно и располагая свободным временем, я решил побродить по Смольному. Мое внимание привлек съезд делегатов 12-й армии, происходивший отдельно от съезда Советов. Зашел туда. На трибуне говорил меньшевик. Чего он только не говорил, но главное — об армии на фронте, подчеркивая, что выступает от имени армии: «Армия не примет постановления съезда Советов. Совету не существовать и несколько дней».

Выступавшие после него солдаты просто ответили на все эти рассуждения меньшевика: «Если съезд Советов не возьмет власть, армия придет сюда, чтобы прогнать забывшихся министров». Представитель 12-й армии заявил, что армия готова умереть за власть Советов.

Окончить делегату 12-й армии не удалось; по коридору неслось восторженное «ура», усиливавшееся с каждой минутой. Съезд высказался за передачу власти Советам. Ответное «ура» загремело в зале, разговоры были кончены, надо было начинать действовать.

Все последующие события смешались в моей памяти, они так быстро чередовались, что охватить их даже теперь не представляется возможности. Я думаю, что если многих участников великого дня спросить, что они делали в этот момент октября, они не сумели бы ответить, — так разнообразна была работа. Задание за заданием сменялось в эти дни: то берешь телефонную станцию, то через несколько минут уже на другом конце, города исполняешь мирную работу по раздаче продуктов порой бессменно стоящим караулам, то через час в противоположном конце сам стоишь на часах за неимением людей.

После, возвращаясь на завод, я мог оглянуться назад и невольно подумал: «Совершилось великое дело, и в этом деле ты что-то сделал».

И оправдались надежды рабочих завода, пославших свою гвардию на эту борьбу.

Н. Измайлов, заместитель председателя Центробалта

Центробалт в дни восстания

Прошло сорок лет со дня Октябрьского вооруженного восстания. Большинства участников этих событий уже нет в живых: одни сложили свои головы на полях битв, другие ушли в могилу по старости. Но и сейчас забыть эти события невозможно.

Будучи в то трудное революционное время одним из руководителей Балтийского флота, я хочу вспомнить и рассказать о роли революционно-демократической матросской организации, об участии балтийских матросов в Октябрьском вооруженном восстании.

В Гельсингфорсе 27 апреля 1917 года, по инициативе большевиков из матросской фракции Гельсингфорсского Совета армии, флота и рабочих Свеаборгского порта, был избран Центральный комитет Балтийского флота (Центробалт).

Центробалт первых двух созывов (апрель и июнь 1917 года) был в значительной степени большевистским и проводил линию по разоблачению Временного правительства контрреволюционной буржуазии. Я был избран в Центробалт в июне 1917 года в числе 13 человек от матросов Кронштадтской военно-морской базы. В эта выборы от Кронштадта в Центробалт были посланы в большинстве своем члены РСДРП(б): Баранов, Меркулов, Андреев, Гордеев, Никитин, Войцеш, Машкевич, Морейко и другие.

В Центробалте я работал бессменным председателем военного отдела, со 2-го съезда представителей Балтийского флота был одновременно и заместителем председателя Центробалта. Балтийский флот в то время представлял огромную и мощную вооруженную силу (свыше 60 000 человек личного состава и более 500 единиц боевых и вспомогательных кораблей). Большинство революционных матросов Балтийского флота шло за лозунгами большевиков. Это был плод огромной работы большевистской партии в широких матросских массах флота. Вот почему Владимир Ильич Ленин в предстоящем вооруженном восстании пролетариата придавал такое исключительное значение флоту и глубоко верил в беззаветную преданность матросов делу пролетарской революции.

Общеизвестна роль балтийских матросов в дни июльского кризиса и борьбы с корниловщиной в конце августа и в начале сентября 1917 года. Прибывшая в Петроград после июльских событий делегация из Гельсингфорсской военно-морской базы в количестве 68 человек во главе с членами Центробалта Ховриным, Измайловым, Лаосом и Дыбенко была Временным правительством арестована, а Центробалт второго созыва был приказом Керенского распущен.

В Центробалт третьего созыва попала значительная часть эсеров, меньшевиков и анархистов, которые плелись в хвосте за Керенским. Поэтому Центробалт терял всякий авторитет в матросских массах. В Центробалт третьего созыва моряки демонстративно избрали от Кронштадта старых делегатов-большевиков, в том числе и меня. Когда мы возвратились из тюрьмы, то вместе с большевиками из других баз стали решительно перестраивать работу Центробалта на большевистский лад, и авторитет его в широких матросских массах к концу сентября 1917 года стал быстро возрастать.

25 сентября 1917 года Центробалт созвал 2-й съезд моряков — представителей Балтийского флота. Съезд происходил в Гельсингфорсе на яхте «Полярная Звезда». Все делегаты съезда, за исключением одиночек, были настроены крайне революционно.

Учитывая создавшуюся обстановку в стране и огромный подъем революционных настроений моряков Балтийского флота, В. И. Ленин 27 сентября 1917 года прислал письмо на имя председателя Областного комитета армии, флота и рабочих Финляндии — Смилги. В этом письме В. И. Ленин на очередь дня выдвинул вооруженное восстание и поставил перед финляндскими войсками и Балтийским флотом совместно с петроградским пролетариатом и революционными частями петроградского гарнизона задачу свержения Временного правительства. В. И. Ленин требовал максимальное внимание уделить военной подготовке войск, расположенных в Финляндии, и моряков Балтийского флота, ни в коем случае не допустить увода войск из Финляндии, создать тайный комитет из надежнейших военных для учета всех войск под Питером, в Питере, в Финляндии и всего флота.

С письмом В. И. Ленина нас, членов президиума Центробалта, подробно ознакомили.

2-й съезд Балтийского флота руководствовался в своей работе этими указаниями В. И. Ленина. Съезд разработал конкретную программу для всей деятельности Центробалта четвертого созыва, в которой основной задачей поставил подготовку моряков Балтийского флота к предстоящему вооруженному восстанию. Власть в Финляндии и Балтийском флоте фактически уже принадлежала Областному комитету армии, флота и рабочих Финляндии, Гельсингфорсскому Совету и Центробалту. 2-й съезд представителей Балтийского флота утвердил положение-инструкцию для комиссаров и экземпляры этой инструкции разослал по кораблям и береговым частям флота.

Спустя два дня после получения письма В. И. Ленина 29 сентября 1917 года на Моонзундские острова (Эзель, Моон, Даго) напал почти весь германский флот (20 линейных кораблей и крейсеров, 67 эскадренных миноносцев и миноносцев, 6 подводных лодок, большое число вспомогательных кораблей, а всего свыше 300 кораблей). На бортах военных кораблей находился двадцатипятитысячный корпус десантных войск и свыше 100 самолетов. Это нападение было согласовано с англо-американскими, французскими и русскими империалистами и имело своей прямой целью — прорыв к Петрограду и удушение социалистической революции. Произошло девятидневное ожесточенное сражение революционного Балтийского флота с немецким флотом, который был сильнее нашего в несколько раз. В день окончания сражения, 7 октября 1917 года, В. И. Ленин, как известно, обратился с письмом к питерской городской партийной конференции и в предложенной им резолюции охарактеризовал наступательные операции германского флота как явный заговор международных империалистов (английских, американских, французских, немецких и русских) с правительством Керенского» об отдаче Петрограда немцам «для подавления революции таким способом».

Несмотря на измену и предательство русских адмиралов и корниловских офицеров, матросы Балтийского флота в этих боевых операциях проявили исключительное мужество и героизм. Противник понес невосполнимые потери: было потоплено 25 боевых и вспомогательных кораблей, повреждено 26 кораблей. Ослабленный германский флот не смог выполнить своей основной стратегической задачи. Революционные матросы Балтийского флота сражались не во имя империалистической политики Временного правительства, а во имя идей большевизма, во имя идей победоносной социалистической революции.

2-й съезд моряков представителей Балтийского флота обратился 5 октября 1917 года (в день окончания своей работы) с воззванием: «К угнетенным всех стран!». В этом воззвании, написанном представителем ЦК РСДРП(б) на съезде В. А. Антоновым: Овсеенко, говорилось:

«…Оклеветанный, заклейменный флот исполняет свой долг перед Великой Революцией. Мы обязались твердо держать фронт и оберегать подступы к Петрограду. Мы выполним свое обязательство. Мы выполняем его не по приказу какого-нибудь жалкого русского бонапарта, царящего милостью долготерпения революции. Мы идем в бой не во имя исполнения договоров наших правителей с союзниками…

Мы верим, мы дышим верою в победу революции. Мы знаем, что свой долг наши братья по революции выполнят до конца на баррикадах последнего боя… Мы знаем, что близок этот решительный бой… Мы принимаем последний горячий призыв к вам, угнетенные всего мира: «Пролетарии всех стран, соединяйтесь! Поднимайте знамя восстания!.. Да здравствует социализм!»[29]

После 2-го съезда моряков Балтийского флота В. И. Ленин поворачивает Балтийский флот в сторону Петрограда для участия многотысячной массы революционных матросов в предстоящем, намеченном им, вооруженном восстании в Петрограде и стране. В своем письме, адресованном «к товарищам большевикам, участвующим на Областном съезде Советов Северной области», В. И. Ленин ярко и исчерпывающе определил роль Балтийского флота и финляндских войск в вооруженном восстании. Это письмо от 8 октября 1917 года заканчивалось словами:

«Флот, Кронштадт, Выборг, Ревель могут и должны пойти на Питер, разгромить корниловские полки, поднять обе столицы, двинуть массовую агитацию за власть, немедленно передающую землю крестьянам и немедленно предлагающую мир, свергнуть правительство Керенского, создать эту власть.

Промедление смерти подобно».[30]

После 2-го съезда моряков Балтийского флота состоялись новые выборы Центробалта. Четвертый созыв Центробалта дал большинство большевикам и им сочувствующим. От Кронштадта в состав Центробалта был снова избран я.

Руководствуясь указаниями В. И. Ленина и решениями 2-го съезда моряков Балтийского флота, Центробалт с 15 октября 1917 года начал решительными темпами готовить моряков Балтийского флота к вооруженному восстанию, к свержению Временного правительства и к захвату власти в стране большевизированными Советами.

В двадцатых числах октября 1917 года, заслушав доклад делегатов, прибывших из Петрограда со съезда Советов Северной области, Центробалт доизбрал из своего состава нескольких делегатов на II Всероссийский съезд Советов Рабочих и Солдатских Депутатов. Были избраны 19 делегатов, в том числе большевики: Афанасьев-Невский, А. В. Баранов, И. И. Вахрамеев, В. П. Евдокимов, В. Н. Захаров, П. Мальков, В. С. Мясников, Ф. В. Олич, П. Я. Рямо, И. П. Сапожников, Н. А. Ховрин и другие.

Центробалт дал указания всем судовым и береговым комитетам и комиссарам на каждом корабле, в каждой части в срочном порядке организовать боевые отряды и взводы, обеспечив их новым вооружением и боезапасами (патроны, гранаты), а также назначить надежных, проверенных командиров.

Одновременно Центробалт командировал меня, как заместителя председателя Центробалта и как председателя военного отдела, в Петроград, в Морской генеральный штаб для получения оружия, — под видом обеспечения десантных отрядов моряков Балтийского флота, которых мы якобы отправляли на Або-Оландские острова в связи с готовящимся немецким нападением на наши укрепленные позиции.

Морской генеральный штаб дал распоряжение об отпуске оружия. Больше того, начальник штаба граф Капнист заявил мне: «Наконец-то Центробалт взялся за здоровое дело — за защиту Родины, а то все время Временное правительство клеймило Центробалт позором и обвиняло весь Балтийский флот в измене и предательстве».

Мне удалось получить три тысячи винтовок, пять тысяч гранат, полный комплект боезапаса (патроны) и сто револьверов системы «Кольт».

Все это оружие было привезено в Гельсингфорс и сдано на яхту «Полярная Звезда», где размещался тогда Центробалт.

24 октября 1917 года отряды моряков, отправлявшиеся из Гельсингфорса в Петроград, захватили с собой оружие и использовали его потом для борьбы с контрреволюционным правительством Керенского, для победоносного вооруженного восстания пролетариата.

Членам Центробалта были розданы револьверы. Вскоре они возглавили отряды моряков и были посланы на корабли и в береговые части, чтобы привести их в боевую готовность. Все с нетерпением ожидали шифрованной телеграммы из Военно-революционного комитета при Петроградском Совете.

Наконец 24 октября была получена лаконичная телеграмма: «Центробалт. Высылайте устав». Условный пароль означал — начать немедленно отправку боевых кораблей и отрядов моряков из Гельсингфорса в Петроград в распоряжение Петроградского военно-революционного комитета для участия в вооруженном свержении Временного правительства. Это было поздно вечером.

Телеграмма влила дух бодрости, мобилизовала всех нас на удесятеренную работу по выполнению исторического Задания партии.

Состоялось экстренное короткое заседание Центробалта. Обсуждалась телеграмма. Все были единодушны. Говорили кратко, веско и убедительно. Центробалт вынес следующую резолюцию, копия которой сохранилась у меня:

«25 октября открывается Всероссийский съезд Советов Рабочих, Солдатских и Крестьянских Депутатов, открытие которого революционная демократия ждет с огромной надеждой. Крах коалиции и рост контрреволюционного движения в стране ставит перед революцией задачу — передать власть в руки громадного большинства русского народа, в лице его органов — Советов Рабочих, Солдатских и Крестьянских Депутатов. Только эта власть может спасти страну и революцию. Принимая все это во внимание, Центральный Комитет Балтфлота приветствует Всероссийский съезд Советов и выражает пламенное желание и твердую уверенность, что съезд достойно решит выпавшую на его долю почетную задачу. Балтфлот со своей стороны заявляет, что он поддержит борьбу съезда за власть всеми своими вооруженными силами».

Приветствие петроградскому пролетариату и революционным солдатам петроградского гарнизона, а также резолюцию поручили доставить в Петроград революционной команде эскадренного миноносца «Самсон».

Военный отдел Центробалта приказал судовым комитетам и комиссарам эскадренных миноносцев «Забияка», «Самсон», «Меткий» и «Страшный» приготовить корабли к боевому походу в Петроград. Нажали на командующего флотом адмирала Развозова, и тот вынужден был отдать приказ командирам вышеназванных эскадренных миноносцев «подчиняться требованиям команд и идти в Петроград».

Вся ночь с 24 на 25 октября 1917 года прошла в самой напряженной боевой работе по сбору и организации всех ранее созданных и вооруженных матросских отрядов и боевых взводов от кораблей и частей Балтийского флота. Одновременно спешно формировались специальные эшелоны для отправки моряков из Гельсингфорса в Петроград.

До сих пор помню текст посланного 24 октября телеграфного распоряжения Центробалта кораблям и частям, расположенным в Петрограде:

«Крейсеру «Аврора», заградителю «Амур», 2-му Балтийскому и Гвардейскому экипажам и команде острова Эзель всецело подчиняться распоряжениям Революционного комитета Петроградского Совета».

В ночь на 25 октября из Гельсингфорса были отправлены один за другим три эшелона балтийских моряков общей численностью около четырех с половиной тысяч человек.

Рано утром 25 октября в Петроград вышли эскадренные миноносцы «Забияка», «Самсон», «Меткий» и «Деятельный».

Всего Центробалтом из Гельсингфорса, Ревеля и Кронштадта было послано в Петроград для участия в вооруженном восстании пролетариата и свержении Временного правительства 15 боевых кораблей с вооруженными матросами.

27 октября, в связи с вызовом председателя Центробалта П. Е. Дыбенко в Петроград для назначения его народным комиссаром по морским делам, состоялись выборы нового президиума Центробалта, в состав которого вошли Машкевич, Логинов и пишущий эти строки. На этом же общем собрании Центробалта я был избран его председателем.

Никогда не забуду ночь 28 октября 1917 года, когда мне с телеграфа позвонил председатель Областного комитета армии, флота и рабочих Финляндии и взволнованным голосом сообщил: «Немедленно приезжайте на телеграф. Вас срочно вызывает к прямому проходу Владимир Ильич Ленин». Признаться, я сразу не поверил этому и переспросил: «А правда ли это?» — и тут же получил ответ: «Скорее приезжайте, дело серьезное, войска Керенского взяли Гатчину, они продвигаются к Петрограду. Революция в опасности!»

Я взял дежурную машину и направился на телеграф, торопя шофера ехать быстрее. В этот момент я очень волновался, так как знал, что по прямому проводу буду говорить от имени 60 тысяч революционных моряков Балтийского флота с великим вождем революции — В. И. Лениным.

Подошел к аппарату и с волнением прочел первый вопрос Владимира Ильича, зафиксированный на телеграфной ленте:

«Сколько вы можете послать миноносцев и других вооруженных судов?»

Я быстро и уверенно ответил, что можно будет послать еще дополнительно линейный корабль «Республика» и два миноносца.

После этого последовал второй вопрос Владимира Ильича:

«Будут ли они точно так же обеспечены продовольствием от вас?»

Мой ответ на этот вопрос содержал в себе заверение, что во флоте продовольствия имеется в достаточном количестве и что корабли будут снабжены продовольствием полностью. И тут мне захотелось сказать Владимиру Ильичу, что его приказ будет выполнен балтийцами с честью.

«Все посланные миноносцы и линейный корабль «Республика», — заявил я, — выполнят свое дело защиты революции. В посылке вооруженной силы не сомневайтесь. Будет выполнено беспрекословно».

И сразу же на ленте появился новый вопрос:

«Через сколько часов?»

Я подумал и ответил, что максимум через 18 часов, и тут же спросил Владимира Ильича, встречается ли необходимость послать сейчас.

Владимир Ильич ответил быстро и лаконично:

«Да. Правительство абсолютно убеждено в необходимости послать немедленно с тем, чтобы линейный корабль вошел в Морской канал как можно ближе к берегу».

Владимир Ильич поинтересовался, сможет ли большой корабль пройти в Морской канал.

Прежде чем ответить Владимиру Ильичу на этот вопрос, я сделал небольшую паузу, чтобы дать более обстоятельный ответ. Я вспомнил, что 3–4 июля Керенский арестовал балтийскую делегацию во главе со мною только потому, что наш эскадренный миноносец стоял у стенки. Поэтому в своем ответе я высказал следующие соображения.

Так как линейный корабль представляет из себя крупное судно с двенадцатидюймовой артиллерией и у него низкая осадка — оно встать около берега не сможет; кроме того, возникает опасность, что такое крупное судно может быть атаковано и захвачено врагом прямо с берега. Лучше всего использовать миноносцы, они вооружены легкой артиллерией и пулеметами, вплотную подойдут к берегу и отлично выполнят боевое задание. Линейный же корабль должен стоять приблизительно на рейде или рядом с крейсером «Аврора», так как его артиллерия стреляет на 25 верст, — в общем это дело выполнят матросы с командным составом.

После моего ответа Владимир Ильич дал мне директиву, как использовать боевые корабли Балтийского флота в борьбе против банд Керенского — Краснова. Эта директива гласила:

«Миноносцы должны войти в Неву около села Рыбацкого, чтобы защищать Николаевскую дорогу и все подступы к ней».

Прочитав директиву, я быстро ответил Владимиру Ильичу:

«Хорошо, все это будет выполнено, — и спросил В. И. Ленина: — Что еще прикажете?»

Последовал новый вопрос Владимира Ильича: «Есть ли радиотелеграф на «Республике», и может ли он сноситься с Питером во время пути?»

Я ответил Владимиру Ильичу, что радиотелеграф имеется не только на линейном корабле «Республика», но и на эскадренных миноносцах, что корабли могут в пути сноситься по радио с Эйфелевой башней. И опять заверил Владимира Ильича, что все будет выполнено хорошо. На ленте появился новый вопрос: «Итак, мы можем рассчитывать, что все названные суда двинутся немедленно?» Я уверенно и быстро ответил:

«Да, можете. Сейчас будем отдавать срочные распоряжения, чтобы названным судам быть в срок в Петрограде».

Ожидаю дальнейших вопросов. Аппарат снова заработал, на ленте появилась очередная запись:

«Есть ли у вас запасы винтовок с патронами? Посылайте как можно больше».

К сожалению, мне пришлось ответить Владимиру Ильичу, что больших запасов винтовок и патронов на флоте не имеется, и я сказал так:

«Есть, но небольшое количество на судах, — что есть, вышлем».

На ленте появились новые слова: «До свиданья. Привет». Счастливый и радостный, я ответил: «До свиданья!»

Чтобы полностью быть уверенным, что я действительно говорил с вождем большевистской партии и главой Советского государства, я тут же взволнованно спросил: «Вы ли говорили? Скажите имя?» И в ответ на ленте появилось дорогое слово: «Ленин».

Я еще раз передал по аппарату: «До свиданья. Приступаем к выполнению!» Разговор с Владимиром Ильичем Лениным по прямому проводу произвел на меня незабываемое впечатление и наложил отпечаток на всю мою дальнейшую работу.

Из беседы я понял, что В. И. Ленин в тот тревожный исторический момент безмерно верил, что революционные матросы Балтийского флота и войска, расположенные в Финляндии, являются надежной опорой молодого Советского правительства, что их преданность партии большевиков безгранична.

Для меня было понятно, что Центробалту надо удесятерить свои усилия, чтобы использовать всю боевую Мощь Балтийского флота для защиты завоеваний Великой Октябрьской социалистической революции. Необходимо с честью и достоинством выполнить боевой приказ великого Ленина — разгромить войска Керенского — Краснова.

С телеграфа я вышел окрыленный разговором с Ильичем и поспешил к товарищам по Центробалту, чтобы подробно рассказать об этом разговоре. Все заразились моим настроением и стали обдумывать, как быстрее и лучше выполнить ленинский приказ. Выяснилось, что линейный корабль «Республикам имеет большую осадку и ему не пройти через Морской канал.

Встал вопрос; каким другим кораблем заменить «Республику»? «Республика» славилась своей революционной командой и сыграла в борьбе с правительством Керенского выдающуюся роль. Присутствовавший в каюте Центробалта председатель Ревельского местного флотского комитета, фамилию которого я забыл, подсказал, что «Республику» можно заменить крейсером «Олег». Крейсер вполне боеспособен, и команда с честью выполнит возложенную на нее боевую задачу. Первоначально и возражал, зная, что еще в июле настроение команды было не совсем большевистским. Представитель Ревеля уверил меня, что команда сейчас уже не та, настроение у нее боевое, революционное, она до глубины души ненавидит Керенского, царских генералов — Корнилова, Краснова, Каледина — и с задачей по выполнению ленинского приказа справится.

Так и решили. Я немедленно дал по радиотелеграфу категорический приказ председателю судового комитета крейсера «Олег» о срочном выходе корабля в Петроград в распоряжение Военно-революционного комитета. Одновременно отдал приказ судовому комитету эскадренного миноносца «Победитель» немедленно выйти из Гельсингфорса в Ревель для совместного похода с крейсером «Олег» в Петроград. Эскадренные миноносцы «Меткий» и «Деятельный», пришедшие в Петроград 26 октября, также получили указание поступить в распоряжение Военно-революционного комитета при Петроградском Совете.

В пути следования в Петроград крейсер «Олег» получил приказ-радиограмму за подписью Керенского, в котором говорилось, что все корабли, идущие без разрешения Временного правительства в Петроград, будут потоплены подводными лодками, которые получили соответствующее приказание. Само собой разумеется, что это была чистейшая провокация. Матросы подводных лодок Смеялись над шутовской радиограммой Керенского.

В связи с получением этой наглой радиограммы Керенского, в эфир, по моей инициативе, было передано следующее заявление Центробалта:

«Всем, всем. Товарищи! Центральный Комитет Балтийского флота во всеуслышание заявляет, что он стоит на страже завоеваний революции и прав угнетенного класса и что всякое выступление против народной власти будет подавляться в корне всеми имеющимися средствами и мощью Балтийского флота.

Председатель Центробалта Измайлов».

Крейсер «Олег» и эскадренный миноносец «Победитель» 29 октября встали на якорь в назначенном месте. Команды этих кораблей совместно с эскадренными миноносцами «Деятельный», «Меткий» и «Забияка» принимали самое активное участие в разгроме войск Керенского — Краснова под Петроградом.

Появление новых кораблей в Петрограде вызвало бешеную злобу саботажников и предателей из среды морских офицеров Морского генштаба и бессильную ярость командующего Балтийским флотом контр-адмирала Развозова, который еще 28 октября подал радиограмму на имя Временного правительства о своей отставке.

Центробалт, возглавляя руководство революционными матросами Балтийского флота в период Октябрьского вооруженного восстания и в первые дни жизни молодого Советского государства, находился под полным идейным влиянием и руководством партии большевиков и безоговорочно выполнял все боевые задания и приказы вождя партии и советского народа — великого Ленина»

Г. Петровский, старый большевик

Пулково 30 октября 1917 года

Бой под Пулковом (деревня Александрова) — лишь мелкое звено в цепи октябрьских событий, но поразительное по своей мощи, по своему порыву, по своему пролетарскому энтузиазму. Вспоминается Кронштадт в двадцатых числах октября, весь собравшийся, чутко внимательный, насторожившийся… притаившаяся жизнь в казармах, кораблях, частях; лишь ждали сигнала, и вот раздался призыв:

«Телефонограмма

Всем судам, частям и комендантам

Предписание

Исполнительный комитет Сов. Раб. и Солд. Депутатов предписывает гарнизону выступить в полном боевом снаряжении в Петроград для защиты Революционного Комитета при Петроградском Совете, согласно полученного от него приказа.

Суда, части, отряды, команды, начальники их при получении детального предписания от военно-технической комиссии обязаны немедленно приводить их в исполнение.

Председатель Исполнительного комитета Совета Рабочих и Солдатских Депутатов г. Кронштадта

Председатель Военно-Технической комис.»

В ночь все были готовы.

Пестрой вереницей промелькнули: занятие Ораниенбаума, разоружение и сдача бывшей офицерской стрелковой школы, прибытие в Петроград, занятие Балтийского вокзала, выступление юнкеров, множество жутких личных переживаний и наконец — Пулково.

Длинной вереницей тянулись повозки с жалким скарбом крестьян-беженцев, покидавших свои деревни из боязни артиллерийского огня; и в самом деле, в трех-четырех местах видны были начавшиеся пожары. Спешили озабоченным шагом отдельные красногвардейцы, солдаты, матросы.

Непрерывно мелькали быстро снующие автомобили, мигом образовались санитарные, питательные пункты, организовались и достаточно полно, функционировали служба связи и штаб «Участка обороны Пулково — Александровская». Правда, недочетов было много, ошибок еще более, но энтузиазм и вера в правоту дела все окупали и привели к конечной победе пролетариата. Артиллерии с нашей стороны было не так уж много в деле 30 октября: 8 орудий, трехдюймовая полевая пушка с кронштадтскими артиллеристами и матросами и две гаубицы 1-го тяжелого мортирного берегового дивизиона. Правда, по дороге на Пулковские высоты, проезжая со своими орудиями на автомобилях, мы заметили батарею бывшего Константиновского артиллерийского училища в конном строю и еще какую-то артиллерийскую часть, но их участие в бою не было заметно. Орудия были расположены по обеим сторонам Пулковской обсерватории.

Это был наилучший господствующий пункт местности, дававший удобную защиту, спокойный подвоз снарядов и могущий, в случае нужды, превратиться в прекрасный опорный пункт.

Как ни грустно — было подвергать риску разрушения от огня здания обсерватории, но война имеет свои неумолимые законы, и, скрепя сердце, пришлось расположить здесь нашу артиллерию.

Штаб Керенского прекрасно учел выгодность нашей позиции и послал по ветке бывшей Царскосельской железной дороги, бронированный поезд, который, неожиданно появившись в нашем тылу, открыл огонь, но не столько причинил бед, сколько раздосадовал за помеху, которую можно было с некоторой затратой времени с ловкостью убрать. И убрали…

Видя бесплодность огня бронепоезда, неприятель пустил в конную атаку казаков. Было видно сперва в бинокль, а потом и простым глазом, как тонкими, быстро текущими струйками расплылась темно-синяя масса в промежутке деревень: Соболево, Мыкалло и Виттолово, и быстро-быстро неслась по направлению к Пулкову.

Мы выкатывали орудия для действия прямой наводкой. Несколько минут ожесточенного беглого огня и… масса исчезает, тает, быстрыми силуэтами мечутся обезумевшие без всадников кони.

Спустя час — вторая атака, с тем же результатом. Потом третья… Около 60–70 казачьих лошадей, вздрагивающих, в мыле, было задержано на батарее. Это были наши трофеи.

Медленно садилось ярко-красное солнце. Воздух был по-осеннему ясен, бодр и прозрачен, и окраска неба по своей нервности не уступала состоянию людей. Нервничали, но как-то радостно и уверенно. Оглянулся назад. Все новые и новые массы вооруженных людей подходят к нам. Канонада стихает. В шесть часов вечера прекращаем огонь.

Избушка крестьянина набивается людьми. Душно, жарко и тихо. Почему-то молчат все, лишь один семидесятилетний дед, лежащий на печи, спрашивает: «Так это кто же большевики-то будут: опять, значит, большаки?».

Объясняем ему. Дед долго кряхтит, видимо в чем-то сомневаясь, потом укладывается спать. Дремлем, сидя, и мы… Рано утром по-братски делимся банкой консервов с Раскольниковым и отправляемся в штаб разузнать новости. Там узнаем, что Царское Село и Павловск уже очищены казаками и для занятия их мы и должны выступить опять автомобильным порядком в восемь часов утра.

Было ясное морозное утро, и лица всех людей поражали своей бодрой энергией. Вот, наконец, и Царское Село. Везде шум, оживление, лишь у ворот робко жмутся и выглядывают испуганные обыватели.

31 октября прошло в приготовлении позиции для обороны Царского Села. Кронштадтцы имели своим пехотным прикрытием 2-й Царскосельский стрелковый полк, в казармах которого мы нашли и приют и пищу.

Почти сразу же от места казарм дорога разделялась на два шоссе: одно — на Красное Село, другое — на Гатчину.

Сведения о местопребывании Керенского с войсками были самые разнообразные: одни говорили, что, отступив от Царского, он направился со своим отрядом в Гатчину, другие уверяли — в Красное Село, а третьи (большей частью крестьяне) — куда-то на Неву к Ижоре. Как бы то ни было, необходимо было охранять подступы обоих шоссе. Позиции были намечены на линии деревень Баболово и Перелесино.

Левее от наших позиций стоял Финляндский полк, правее — Московский. Начальником штаба войск, действовавших против отряда Керенского, был командир 2-го Царскосельского стрелкового полка полковник Вальден, человек лет тридцати, с оторванной на фронте ногой, любимый и уважаемый солдатами.

День 1 ноября прошел тревожно, газет не было, и слухи один другого фантастичнее волнами перекатывались по городу. Прошел чисто провокационный слух о внезапно появившихся казаках в Петрограде, разогнавших Петроградский Совет и обезоруживших революционный гарнизон в Петрограде.

Часов в одиннадцать вечера нас, представителей кронштадтцев, вытребовали в Царскосельский Совет Рабочих и Солдатских Депутатов. Лишь выйдя на улицу, мы увидали черный автомобиль, пробирающийся среди ухабов дороги. Мы окликнули его и, узнав, что нам по пути, попросили довезти нас. Шофер согласился.

— Знаете новости? — спросил он.

Мы ответили:

— Не знаем.

— Я отвозил тов. Дыбенко в Гатчину к Керенскому для переговоров. Керенский бежал, казаки разоружаются.

Известия были ошеломляющие. Мы не поверили. Войдя в здание Совета, мы увидели почти всех командиров частей войск, вышедших из Петрограда, представителей Военно-революционного комитета, делегатов из полковых комитетов, председателя Царскосельского Совета Рабочих и Солдатских Депутатов и видных представителей фракции большевиков. Председателем единогласно был выбран тов. Вальден. Мы обратились к нему за разъяснениями. Собрание было вызвано необходимостью выработки общего плана наступления на Керенского для нанесения ему последнего удара.

— Как, разве с ним не покончено?

— Это неизвестно. От тов. Дыбенко не получено еще никаких сведений.

Тогда пришлось рассказать собранию о только что слышанном от шофера.

— Каков был автомобиль?

Мы отвечали:

— Черного цвета, санитарный, с большим красным крестом в белом кругу.

Приметы совпадали с автомобилем, на котором уехал тов. Дыбенко.

Так или иначе, но решено было открыть совещание. Сразу же наметилось два течения: одно, во главе с Дзевалтовским, Медведевым, членом Военно-революционного комитета, предлагало выделить особый отряд для дальнейшей борьбы, а главные силы оставить в виде опоры Петрограда в главной базе — Царском Селе. Другая же группа, с Рошалем, Раскольниковым, Арутюнянцем и большинством делегатов полковых комитетов, настаивала на немедленном продолжении операции всеми имеющимися в наличности силами. Слово берет Дзевалтовский:

— Мне кажется, что при создавшейся обстановке борьбы, когда в Петрограде выступление юнкеров показало наличность элементов, противодействующих Советам, было бы несколько непредусмотрительно обнажать фронт Петрограда и, с другой стороны, оставлять самый город в рискованном положении. В нашем распоряжении девять пехотных полков, легкая артиллерия, саперный батальон, автомобильные команды, две роты самокатчиков и 9-й запасный кавалерийский полк. Выделив половину и бросив на Керенского, мы будем спокойны за Петроград. Подступы к нему будут закрыты оставшееся половиной войск.

Далее Дзевалтовский разбирает план наступления с тактической точки зрения. С возражением ему выступает тов. Рошаль, в спокойных, уверенных тонах доказывающий необходимость дальнейшего наступления на Гатчину, дабы, не дав врагу собраться с силами, окончательно, одним последним, всесокрушающим ударом сломить и опрокинуть уже морально подавленные части Керенского.

Невозможность осуществления его предложения с чисто военной точки зрения долго и пространно доказывается каким-то капитаном бывшего Генерального штаба. За ним следуют еще и еще голоса спецов и возражения с другой стороны, развивающей мысль о немедленном наступлении.

Вдруг разом вспыхнувший и заволновавшийся какой-то пожилой солдат — член одного из полковых комитетов — решает дело, громким голосом выкликнув фразу: «Раз бешеная собака повалена, то и добивать нужно скорей, а то руки искусает, так и не справиться!».

Этот взволнованный голос пробуждает во всех энергию и одну мысль; «Вперед, до полной победы!».

Начинается детальная разработка плана операции. Пишутся приказы, намечаются позиции, опорные пункты, время и порядок выступления и т. д. Между тем уже четыре часа утра.

Какой-то стук у двери и шум заставляют всех обернуться. В дверях стоит юный солдат в форме рядового самокатной роты; задыхаясь, но спокойным голосом он говорит:

— Я пришел из Гатчины с донесением от тов. Дыбенко. Керенский бежал, казаки сдались и разоружаются. Вот письменное донесение.

На несколько секунд воцаряется мертвое молчание. И если в молчании одних ясно читались скрытый страх, непонимание, растерянность, то молчание других было полно безумным упованием и твердой верой.

Все очнулись, и громкий клик приветствий заставил пробудиться весь заснувший было дом.

Свершилось!

П. Дыбенко, председатель Центробалта

Великий переворот

Дождливые осенние дни, тревога в душе — не отложить ли еще — усиливали нетерпение. Все с напряжением ждали сигнала: когда же? Дни казались годами. Хотелось как можно скорее ринуться в бой, пока не поздно, пока не только не наступили холода в воздухе, но и отчаяние в душе. На кораблях, жизнь как бы замерла. Все ждали рокового призыва, рокового часа. Только на вечно бурном «Петропавловске» команда в злобе рвет и мечет: «Петропавловск» при выходе с Гельсингфорсского рейда сел на мель… Третьи сутки команда работает день и ночь, разгружая корабль. Неустанно работают водолазы. На берегу больше невидно матросов с надписью на ленточке — «Петропавловск»» Они, эти вечные бунтари, в страхе и трепете, боятся теперь не быть участниками этого великого переворота, не быть участниками боя с ненавистной им буржуазией и изрядно надоевшим Временным правительством. К исходу третьих суток заработали машины. Все с замиранием сердца ждали, когда стоящие на лоте прокричат: «Медленно идет вперед!». Вздымая пену моря, смешав воду вместе с грязью, работали неустанно лопасти винтов. Взоры всех впились в морскую пучину. С каждой минутой все сильнее и сильнее вздымалась под винтом волна холодного моря. С застывшим дыханием все ждали. Накренившийся корабль, казалось, противится, испытывая последнее напряжение нервов моряков.

Стоящие у раскаленных топок кочегары неустанно пополняют топки и нагоняют пар в котлах.

С мостика раздалась команда: «Полный ход!». Как бы со дна морского, с грохотом и стоном срывался могучий великан. Дрожа всем корпусом, «Петропавловск» вдали себя оставил с грязью смешанные, разливавшиеся по морю круги. Команда в неописуемом восторге восклицала: «Вперед на Петроград!».

Но — увы! — сигнала и приказа еще нет. С кораблей все настойчивее и настойчивее требуют: что же медлите? Скоро ли? Когда? Ответ один: ждем приказа. Получим, — не замедлим и на сей раз не вернемся в Гельсингфорс без Советской власти.

Откладывать немыслимо. Если все откажутся, флот выступит один. Так он решил бесповоротно на своем съезде.

Вернувшись с Северного областного съезда, подробно доложил командам кораблей о принятом решении. Ждем. Задача всем дана. Пароль и сигналы установлены. Наш сигнал о выступлении — телеграмма на мое имя из Петрограда за подписью Антонова-Овсеенко — «выслать устав».

Это значит — выслать в Петроград миноносцы и десант в пять тысяч человек. В секрете держу пароль. Планомерно, без излишней суеты ведем подготовку. Времени осталось немного. Через несколько дней — съезд Советов. День открытия его — роковой момент. Постепенно, один за другим, в Петроград направляем для ремонта поврежденные в последних боях корабли. Наивный Вердеревский, уже не говоря о Керенском, не совсем понимал, почему вопреки его воле посылаются корабли в Петроград. Тревога за «Аврору»… Крейсер «Аврора» спешно заканчивал ремонт и предназначался к отправке в Гельсингфорс на присоединение к своей бригаде. Необходимо его как можно дольше задержать в Петрограде. Передаю от имени Центробалта, председателю судового комитета «Авроры»: «Не выполнять распоряжения Центрофлота в случае, если последует приказ о выходе «Авроры» на рейд, приказ без санкции Центробалта не выполнять; распоряжения Центробалта будут адресованы на ваше имя». Установили условные переговоры. Один только флотский гвардейский экипаж в Петрограде да оборончески настроенный Центрофлот еще дышат керенщиной. Направляем и туда наших преданных и стойких товарищей.

За два дня перед открытием съезда еще раз проверили: все ли на местах. Где, может, задержка? Все как будто в порядке. Несколько тревожил вопрос своевременного окончания ремонта миноносцев, предназначенных для похода в Петроград. Чтобы не ослабить защиты подступов с моря, боеспособные корабли должны остаться на своих местах. Они должны еще более зорко следить за внешним врагом.

Наступали последние дни. Все ждали развязки.

В ночь на 22 октября телеграмма с «Авроры»: «Приказано выйти в море на пробу и после пробы следовать в Гельсингфорс. Как быть?». Центробалт отвечает: «Авроре» произвести пробу 25 октября».

Несмотря на угрозы и посылку к ней броневиков с юнкерами, «Аврора», получив в подтверждение распоряжения Центробалта приказ Петроградского революционного комитета, категорически отказалась выполнить приказ Временного правительства. Верный часовой остался на своем посту.

17 октября. На повестке заседания Центробалта п. 5 — об образовании постоянных боевых взводов (доклад Дыбенко) и п. 6 — об аресте комиссара Временного правительства Франкфурта.

После доклада о необходимости организации боевых взводов и сводного батальона с непосредственным подчинением Центробалту принимается единогласно следующее постановление:

«Центральный Комитет Балтийского флота поручает судовым комитетам линейных кораблей и крейсеров, а также береговых частей, имеющих команды более 200 человек, срочно организовать постоянные боевые взводы, которые по первому требованию поступают в распоряжение Центробалта. О сформировании взводов срочно сообщить Центробалту, указав взводных командиров. Техническая сторона — постановка и сформирование таковых — поручается военному отделу Центробалта.

Примечание. О тех кораблях и частях, где не имеется вооружения, срочно сообщить Центробалту».

Об аресте Франкфурта принято постановление: «Как представителя Временного правительства, ведущего разлагающую и провокационную во флоте агитацию, арестовать».

На этом же заседании Центробалта, вопреки приказу правительства, было принято постановление об образовании комиссии по расследованию сдачи Церельских позиций, следующего содержания:

«Заслушав доклад представителя Центрофлота и Центробалта о назначении следственной комиссии для производства расследования над оперативными действиями Рижского архипелага и принимая во внимание, кто, с одной стороны, комфлот и Временное правительство поручают вести следствие только в отношении команды Церельских позиций, с другой — Центробалт усматривает в сдаче Церельских позиций и всего Рижского архипелага явное попустительство как в отношении укрепления самих позиций и подступов к ним, так и несвоевременного ухода с позиций высшего командного состава, каковое явление способствовало отступлению находившегося там гарнизона, съезд постановляет: образовать следственную комиссию в составе одного представителя от Центрофлота, одного — от комфлота, одного — от команды Рижского архипелага и одного — от Революционного комитета Северной области, каковой комиссии дается право кооптации по ее усмотрению».

(Протокол №100 от 19 октября; протокол Центробалта за №102 под председательством Дыбенко.)

Затем состоялись дополнительные выборы делегатов на Всероссийский съезд Советов и выработан был наказ делегатам, едущим на съезд.

Избранными оказались: Мальков и Сутырин (большевики), Рямо (сочувствующий большевикам), Дыбенко (большевик).

Принят следующий наказ делегатам:

«Центральный Комитет Балтийского флота отправляет на Всероссийский съезд Советов своих делегатов и представителей флота, выражающих чаяния, дело и волю всего Балтийского флота. Как это было засвидетельствовано представителями 2-го Балтийского съезда в дни мировой бойни, в дни борьбы за свободу и революцию, дни борьбы пролетариата, съезд обратился с воззванием к угнетенным всех стран, призывая поднять знамя восстания. Так и теперь представители Центрального Комитета Балтийского флота, представители измученных мировой бойней товарищей моряков, находящихся на стальных коробках, на островах и в других местах, полуголодных, разутых и раздетых, шлют своих товарищей сказать не слова, а совершить великое дело — освобождение труда от капитала. Вместе со своими товарищами черноморцами, видя, что кормило правления революционной страны падает все ниже и ниже, видя, что правительство предателя и кровожадного хищника Керенского ведет страну к гибели, видя приближающийся крах революции и свободы, Балтийский флот, глубоко страдая от оскорблений желтой прессы, от клеветы, извергаемой реакционерами с Милюковым во главе, требует от сознательного пролетариата поддержки для уничтожения этой прессы и превращения ее в лучи пропаганды за социализм. Получая за свой тяжелый труд валюту «Керенского», которая бойкотируется даже всеми спекулянтами, с тоской в душе видим, как с помощью обнаглевшего коалиционного министерства переодетые в камилавки отставные реакционные генералы получают по пять миллионов золотом на продолжение «поместного сбора», который ставит своей главной задачей, как и всегда, уничтожение и затемнение народного сознания и устройство пагубных пут для крестьян, толкая их в пропасть монархизма.

Принимая все меры для достижения полного единения между офицерами и матросами, с горечью для себя видим, как министр — председатель Керенский в минуты неравного боя балтийских кораблей с титанами Вильгельма издает позорные приказы на всю Россию и тем самым вносит раздор и дезорганизацию в среду дружных рядов Балтийского флота.

Мы требуем немедленного уничтожения продажного правительства коалиции, которое, эвакуируя Балтийское побережье и Петроград, имеет главной задачей продать балтийские корабли и вместе с тем ликвидировать революцию.

Мы поручаем вам, представители Балтики, совместно с представителями Черного моря и представителями трудового пролетариата, собравшимися на настоящем съезде, взять власть и передать ее в руки Советов Рабочих, Солдатских и Крестьянских Депутатов.

Помните, товарищи, мы — ваша поддержка. Весь мир видел защиту революции от толкаемого германскими империалистами пролетариата. Эта защита будет в десять раз ожесточеннее в борьбе с угнетателями трудового народа. За вами — наша сила, наша помощь и наше оружие.

Да здравствует власть Советов Рабочих, Солдатских и Крестьянских Депутатов!»

20 и 21 октября проверяются боевые взводы и назначенный командный состав. Подвозится необходимый запас продовольствия и вооружения для подготовляемых к отправке в Петроград отрядов. Идет усиленный ремонт предназначенных к походу миноносцев. В срочном порядке ремонтируется снятый с мели «Петропавловск».

23 октября. С утра ведутся переговоры с левыми эсерами о совместном вооруженном выступлении. Прошьян и Устинов дают уклончивые ответы. Они не уверены в успехе и предлагают вести переговоры с меньшевиками. С ними соглашается председатель Гельсингфорсского Совета Шейнман (большевик).

Колебания Шейнмана не обещали создания в городе твердой власти в момент самого переворота. К вечеру созывается общее собрание Совета, судовых и полковых комитетов. Собрание одушевлено одним желанием — немедленного свержения коалиционного правительства. Меньшевики и правые эсеры пытаются на собрании протестовать, вносят свои предложения, предостерегают от «анархии» и «погромов». Выступают матросы, которые с негодованием заявляют, что это — старая песня провокации гробовщиков революции. Левые эсеры, уверяющие, что за ними — «половина» флота и стоящей в Финляндии армии, предлагают компромиссные решения. Резко против всяких компромиссов выступаем Смилга и я. К концу заседания оглашается — резолюция Центробалта; в ней говорится, что никаких отступлений от решения съезда Балтийского флота, никаких компромиссов флот не признает. Если даже собрание вынесет обратное решение, фракция большевиков Совета и Центробалт берут на себя ответственность за выступление.

Члены Центробалта — левые эсеры — единогласно голосуют за резолюцию Центробалта. Резолюция проходит.

На этом же заседании для руководства и координирования действий избирается тройка в составе Смилги и Дыбенко (большевики) и Шишко (левый эсер). Тройка снабжается неограниченными полномочиями. Ведем переговоры с финскими коммунистами о перевороте в Финляндии и захвате ими власти. Финские товарищи колеблются. Заявляем: «Если вы откажетесь нас поддержать, мысами совершим переворот, — тогда вы вынуждены будете взять власть в свои руки после совершившегося факта».

После долгих переговоров финны соглашаются.

В ночь на 24 октября арестовываем остатки представителей коалиционного правительства. Перед арестом Набокова перехватываем его разговор по прямому проводу с князем Львовым, в котором князь Львов сообщает, что в Петрограде начинается анархия. Большевики готовят вооруженное свержение правительства. С фронта вызваны войска. Керенского решено отправить в Японию, в целях ввода японских войск для подавления восстания.

Этот разговор был немедленно передан в Петроград Революционному комитету. Связь с Петроградом целиком перешла в наши руки. В Гельсингфорсе царило полное спокойствие и тишина. Сопротивляться было некому, за исключением анархистов, которые пытались захватить здание матросского клуба, но вызванными с «Республики» патрулями были частью арестованы; остальные поспешили убраться. Город охранялся усиленными патрулями матросов и солдат.

24 октября. С самого утра в городе спокойно. Получены сведения о нападении белой гвардии финнов на поезда при их движении в Гельсингфорс. Для ликвидации белогвардейцев срочно высылается отряд под командой Измайлова. К 12 часам из Петрограда получены одна за другой телеграммы о готовящемся выступлении. Телеграммы Революционного комитета передаются Северозападному фронту. Связь с последним установлена. Обо всем информируем друг друга. В Центробалте для руководства избрана тройка в составе: Дыбенко, Аверочкина и Измайлова. На всех кораблях, во всех командах и пехотных частях отдано распоряжение держать наготове дежурные боевые роты; кроме боевых рот, приказано на кораблях держась еще по одной роте в полной боевой готовности. Погрузка огнеприпасов и продовольствия, подвоз их к товарной станции заканчиваются. Эшелоны для погрузки отрядов приказано составить к 18 часам. Идет усиленная спешка с ремонтом миноносцев; ремонт должен закончиться к утру 25-го.

В 16 часов созывается пленарное заседание Центробалта и судовых комитетов, где еще раз все корабли заявили о своей полной готовности и требовали немедленной посылки достаточных сил в Петроград. К 20 часов получена телеграмма из Петрограда:

«Центробалт. Дыбенко. Высылай устав. Антонов-Овсеенко».

Флоту отдается приказание: боевым ротам прибыть на вокзал к 24 часам. На вокзале установлена наша комендатура. С утра 24 октября установлена наша комендатура на всех станциях до Петрограда. Порядок погрузки и следования эшелонов передан коменданту и старшим эшелонов.

Происходит задержка с ремонтом миноносцев. Вызываю командующего флотом адмирала, Развозова и флагманского инженер-механика Винтера в Центробалт. Обращаюсь к Развозову:

— Будут ли готовы миноносцы к утру?

Отвечает инженер-механик Винтер:

— Никак нет. Они могут быть готовы только через двое суток.

Что это? Неисполнение приказания?

Адмиралу Развозову и Винтеру странным казалось, что они теперь получают приказания от Центробалта. В их уме никак не укладывалось, как это заживо погребли Временное правительство и о нем теперь даже нет помина. Но ни один из них не посмел заявить, что они не подчиняются приказам Центробалта. Адмирал Развозов Сам был очевидцем во время сражения под Эзелем и Даго, когда за неисполнение приказания Центробалта виновные тут же были преданы суду, и теперь за неисполнение приказа им также грозила бы расправа на месте.

Вызываю механиков и старших машинистов с миноносцев. Один за другим являются в Центробалт. На вопрос, будут ли готовы миноносцы к утру, отвечают:

— Ровно в 8 часов утра миноносцы покинут Гельсингфорсский рейд.

Матросы на миноносцах уже не спят третьи сутки. Они сами совместно с финскими рабочими работают день и ночь. Они полны желанием как можно скорее закончить возложенное на них величайшее историческое поручение. И они с честью выполнили боевой революционный приказ.

После ухода машинистов флаг-механик Винтер и адмирал Развозов, качая головами, повторяли:

— Невероятно. Это не может быть выполнено. Миноносцы не могут быть готовы к утру.

— Вы, — говорю, — можете не верить в то, что миноносцы будут готовы, но вы отвечаете за командиров.

— Так точно.

Уходят.

23 часа, 24 октября. Из Петрограда вызывает тов. Баранов Алексей. Подхожу к аппарату.

Баранов:

— Настроение тревожное. Можем ли надеяться на своевременную поддержку? Центрофлот в наших руках… Правительство растерялось. С минуты на минуту может начаться выступление. Не опоздаете ли прийти на помощь?

— На рассвете выйдут миноносцы. Отправляю отряды.

— Передам Военно-революционному комитету.

25 октября, 2 часа ночи. Гельсингфорс, окутанный ночным мраком, спит непробудным сном. Серые облака, обгоняя друг друга, казалось, спешат закрыть кое-где мерцающие звезды, покрыть небо непроглядной пеленой, создать непроницаемую темень глубокой осенней ночи. Пусть спят непробудным сном те, кто сегодня при закате солнца не замечал восходящую над многострадальным русским обездоленным людом зарю новой жизни — пролетарской революции.

В России созван новый съезд Советов, который, может быть, сегодня, пока многие беспечно дремлют в эту томную ночь, подобно грозной туче, разошлет молниеносные вести: Временное правительство свергнуто. Вся класть перешла в руки Советов Рабочих, Солдатских и Крестьянских Депутатов. Предложен мир воюющим народим. Вся земля переходит в руки крестьян, а фабрики и заводы — рабочим. Нет больше владыки-капитала, нет эксплуататоров и грабителей. Рабочий и крестьянин отныне — владыка необъятной новой, революционной России. Зажглась новая заря, пролился новый свет — свет, озаряющий путь к социализму. Проснувшись завтра рано утром, с первыми лучами восходящего солнца, вы уже не застанете тех, кто еще вчера требовал от вас неисчислимых жертв в угоду ваших поработителей, кто еще вчера называл вас бунтующей чернью, кто называл вас предателями, трусами и изменниками «родины» и кто сегодня, раздавленный и уничтоженный, будет лежать у ног победившего своей мозолистой рукой властелина труда — рабочего класса. Хочется крикнуть: вставайте, проснитесь, — новая восходящая звезда озарила весь мир. Нет рабов и угнетенных, владык и господ. Владыкой мира стал труд.

Тихо, бесшумно, без сирен, подходят к пристани один за другим катера и буксиры. Бесшумно, в гробовой тишине высаживаются боевые роты. Как бы по безмолвной команде выстраиваются и мерными, но твердыми, уверенными шагами, твердой поступью идут к вокзалу. На перроне нет праздной, фланирующей публики в разноцветных костюмах. В гробовой тишине проходят роты в черных и серых шинелях. Вагоны переполнены. Мерный стук колес паровоза — и один за другим отходят эшелоны. Оркестры играют «Марсельезу». С отходящих эшелонов, как бы в ответ спящему городу, несется громовое, радостное, долго несмолкающее «ура». В 8 часов отходит последний эшелон. Где-то вдали замолк стук колес паровоза, смолкло радостное «ура». Но мы еще долго стоим на перроне. Хочется нагнать эшелоны и вместе с ними ринуться в бой.

Некогда. Спешим в Центробалт. Там, в тихом серебристом заливе, нагнав лары, ждут сигнала на штурм капитала те, кто вчера так доблестно защищал подступы к революционному Петрограду, кто приходил с позиций весь израненный и кто сегодня, наскоро залечив свои раны, ринется в новый, кровавый, но последний и решительный бой.

Медленно, выравниваясь в кильватерную колонну, один за другим мимо «Полярной Звезды» Центробалта проходят миноносцы. Их стеньги украшены красными стягами с надписью; «Вся власть Советам». Команда на миноносцах и остающихся кораблях стоит во фронт. Оркестры и громовые раскаты «ура» провожают уходящих в Петроград на борьбу. Брунс-парк, залитый утренним солнцем, заполнен народом. Тысячи ликующих взоров рабочих и недоумевающие взгляды обывателей провожают уходящих. Миноносцы, миновав Гельсингфорсские ворота, прибавили хода, оставляя позади разрез пенистых волн тихого моря. Кажется, с быстротой молнии промчались они вперед. Их не остановят теперь подводные лодки и не преградят путь к Петрограду. Они спешат, стараются не опоздать. Долго еще оставались неподвижными на бортах корабля моряки, провожавшие уходивших в Петроград. На их немного омраченных лицах вопрос: «А мы? Так и не будем участвовать в петроградском перевороте?» С «Республики» и «Петропавловска» беспрерывно звонят по телефону и спрашивают:

— А мы разве не пойдем в Петроград?

У нас все готово. Мы ждем приказания.

Стараюсь успокоить:

— Вы — резерв. Потребуетесь, и вас пошлем. Пока будьте на страже.

На борту «Полярной Звезды» стоит командующий флотом адмирал Развозов и флаг-механик Винтер. Обращаюсь к ним:

— Ну, что? Теперь поверите?

— Да, это чудо. Совершается невозможное. При таком рвении и силе желания за вами обеспечен успех. В таких условиях приятно и служить.

В 14 часов 25 октября получена следующая телеграмма — приказ действующим армиям:

«Солдаты фронта! Всероссийский съезд Советов Рабочих и Солдатских Депутатов взял власть в свои руки и немедленно же предложил перемирие всем воюющим народам и передал землю крестьянам. В ответ на это Керенский, заклятый враг народа, двинул корниловские части войск, казаков и артиллерию против революционного Петрограда. Сейчас контрреволюционные отряды находятся по линии Гатчина и Царское Село. Гарнизон и рабочие столицы напрягли все силы для того, чтобы отразить и беспощадно раздавить контрреволюционных заговорщиков. Борьба идет из-за того — быть ли войне или миру, быть земле помещичьей или крестьянской, владычествовать богачам и генералам или беднякам и солдатам. Борьба будет-беспощадная. Солдаты и рабочие знают закон — погибнуть или победить. Именем революции и новой народной власти мы повелеваем вам, солдаты фронта, поддержать ваших братьев в Петрограде. Не нарушая фронта, двинуть немедленно на помощь столице верные и стойкие полки при артиллерии, дабы они ударили в тыл врагу. Зорко следите за тем, чтобы контрреволюционеры не получили больше с фронта ни одного солдата, пытайтесь задерживать силой, разоружать. Если вам попытаются помешать, сметите все препятствия. На 5-ю и 12-ю армии, как ближайшие, ложится долг в первую очередь подойти на помощь Петрограду, народу и революции.

Именем Всероссийского съезда Советов Рабочих, Солдатских и Крестьянских Депутатов — Военно-Революционный Комитет».

Телеграмма немедленно была передана на все корабли и во все базы флота, а также 5-й и 12-й армиям.

В 16 часов была получена вторая телеграмма следующего содержания: «Всем. Генеральный штаб сдался, и вся власть принадлежит Совету Рабочих и Солдатских Депутатов».

В 20 часов у аппарата тов. Баранов Алексей:

— Правительство Керенского свергнуто. Петропавловская крепость в наших руках. Зимний занят. «Аврора» ведет себя геройски. До сих пор из Гельсингфорса нет поддержки. Ленин избран главой правительства. Состав военной коллегии: Антонов-Овсеенко, Крыленко и ты. Ты должен немедленно выехать в Петроград.

— Товарищ Баранов, — отвечаю, — все это великолепно, но выехать не могу. Считаю совершенно неправильным в данный момент отрывать меня от флота. В Петрограде вас много. Когда будете уверены в успехе и больше от флота не потребуется поддержки, тогда я выеду. Поддержка вам выслана и с минуты на минуту должна прибыть.

На следующий день тов. Баранов вызывает к аппарату и передает распоряжение Антонова-Овсеенко о высылке еще подкрепления и артиллерии и снова требует меня в Петроград.

Около 23 часов 26-го снова вызывают к прямому проводу из Петрограда. Подхожу к аппарату. У аппарата тов. Ховрин:

— В Петрограде, помимо съезда, образовался «Комитет спасения родины и революции», в состав которого вошло большинство оборонцев, представителей городской управы, меньшевики и эсеры, ушедшие со съезда, и представители Центрофлота, за исключением меньшинства его членов. Я говорил с Крыленко частным образом, — есть идея распустить его, организовав из членов съезда временный морской революционный комитет, который завтра собирается. Арестованный Вердеревский находится в Петропавловской крепости; кроме того, имел разговор с Крыленко в Революционном комитете, который высказался, что есть намерение привлечь Вердеревского в министерство. Конструкция власти будет коллегиальная. В состав морской коллегии намечены кандидаты: Антонов-Овсеенко, Дыбенко и Крыленко. Ответь на эти вопросы.

Дыбенко. Вошли в «Комитет спасения» представители от Балтики? По флоту объявлено постановление — исполнять приказания только Центробалта, в оперативных делах — комфлота. Почему у аппарата стоят типы кадетского направления, в виде Клименко, который не дает совершенно никаких сведений. Если у вас мало людей, верных революции, то мы пришлем от Балтики. Сообщи полностью, какие перемены. Пришли ли нами посланные миноносцы и эшелоны, отправленные из Гельсингфорса? Для них послана провизия, 600 пудов. Наведи справку, — если нужна провизия, пришлем еще. Миноносцы и эшелоны отправлены в распоряжение Петроградского революционного комитета. Команду Балтики, охраняющую Центрофлот, убрать.

Ховрин. Часть членов Балтики вошла в «Комитет спасения». Я назначен комиссаром в морское министерство. Караул подчиняется только мне. С завтрашнего дня мы назначаем своих комиссаров. Посылать что-либо обождите, за исключением провианта. Все части войск, посланные вами, находятся в распоряжении Революционного комитета, в том числе и миноносцы. Положение везде до некоторой степени выясняется. Части войск, направленные против Петрограда, присоединяются к нам. Керенский утром 25 октября выехал из Петрограда в Гатчину, призывал войска идти на Петроград. Войска отказались. В Казани происходит сражение, то же и в Царицыне. С других мест сообщений не имеем. Ответь на вопросы о Вердеревском в Центрофлоте.

Дыбенко. Центрофлот объявить неправомочным ввиду того, что Балтийский флот лишит мандатов своих представителей, защищающих Керенского. Вердеревский под сомнением. Вопрос не обсуждался. Узнай, где Дмитриев 5-й. Требуется бригадный командир на крейсера. Из каких частей представители Балтики вошли в «Комитет спасения?» Укажи фамилии; если сейчас не знаешь, то постарайся узнать. Финляндия объявлена на военном положении, ввиду того что буржуазная гвардия покушается произвести нападение на наши войска. Приняты все меры. Вместо Некрасова назначено два комиссара. Флот в возбужденном настроении и рвется в бой на баррикады. Приходится сдерживать. Комиссары Временного правительства Онипко и Франкфурт устранены. «Народная Нива» за погромный призыв закрыта. Редактор арестован. Типография реквизируется для левых эсеров по соглашению с Центробалтом.

Ховрин. О Вердеревском желательно решить вопрос в положительном смысле. Завтра предполагается его освободить. Военная коллегия сегодня, может быть, будет утверждена съездом. Кандидаты, как я и назвал. В состав морской коллегии предполагается пригласить Вердеревского и других. Можешь ли ты, не принеся ущерба делу, приехать в Петроград? Дмитриева 5-го адреса не знаю.

Дыбенко. Намечены ли окончательно кандидаты в министерства?

Ховрин. Главой правительства назначен Ленин. Об остальных пока ничего не знаю. Относительно Центрофлота вопрос наполовину решен.

Дыбенко. Относительно Вердеревского обсудим на общем собрании и дадим ответ.

Ховрин. Нельзя ли дать ответ к утру? Я буду утром на заседании Революционного комитета. Можете не поспать ночь, но дайте ответ.

Дыбенко. Дадим ответ к 7 утра.

Ховрин. Можешь ли ты приехать?

Дыбенко. Могу. Когда именно приехать?

Ховрин. Я сообщу. Нет ли каких-либо вопросов.

Дыбенко. Скажи, сколько убитых и раненых у дворца?

Ховрин. Убито пять матросов и один солдат. Раненых много.

Дыбенко. Сколько с другой стороны?

Ховрин. Никого.

Дыбенко. Сдался ли женский батальон?

Ховрин. Все сдались. Каково будет решение Центробалта? Модест Иванов назначен членом морской коллегии, бригадный 2-й бригады крейсеров и контрадмирал Лесков…

Дыбенко. После обсуждения в Центробалте дам ответ на все вопросы.

Поздно ночью сформированные новые отряды с артиллерией направляются для погрузки. К рассвету погрузка закончена, и эшелоны направляются в Петроград.

27 октября утром оставляю своим заместителем в Центробалте тов. Измайлова и выезжаю в Петроград. По пути обгоняю эшелоны с артиллерией и отрядами моряков и солдат. Настроение у всех бодрое, боевое. Все уверены в успехе.

28 октября. Рано утром поезд останавливается у Финляндского вокзала. Вокзал охраняется красногвардейцами и моряками. Мои попытки найти извозчика оказались тщетными. Прилегающие к Финляндскому вокзалу улицы пустынны. После долгих усилий, наконец, дозвонился по телефону в Центрофлот. Через полчаса в автомобиле еду в Смольный. На улицах встречаются отдельные группы вооруженных рабочих, солдат. У Смольного дежурят броневики, самокатчики, красногвардейцы, солдаты. У входа в Смольный часовые требуют пропуск. После долгих переговоров удается проникнуть в Смольный. По лестницам огромнейшего здания взад и вперед снует масса народа, все о чем-то громко разговаривают, спорят, жестикулируют. С трудом разыскиваю комнату, где помещается тов. Подвойский. Захожу к нему.

Подвойский. Вы приехали. Вот и хорошо. С вами прибыли отряды матросов? А артиллерия? Сколько? Миноносцы и броненосцы пришли? — Засыпает целым рядим вопросов.

Позвольте, товарищ Подвойский, броненосцев мы пока не посылали, и посылки от нас никто не требовал. Я считаю, что судов здесь в Петрограде имеется вполне достаточно. Три тысячи моряков уже прибыли и находятся в распоряжении Петроградского революционного комитета. В эшелонах еще следует до 1500 человек и две батареи. К вечеру они прибудут в Петроград.

Подвойский. Но они нужны немедленно. Наши части оставили Гатчину. Керенский двигается с войсками с фронта на Царское и Петроград. Поезжайте сейчас же в Царское, узнайте, что там делается, и немедленно сообщите.

По тону разговора с тов. Подвойским было видно, что в Смольном нервничают; незнание, где и что творится, создавало ложное представление. Не было и не чувствовалось еще полной уверенности в благоприятном для нас исходе борьбы, особенно с подходом войск с фронта во главе с Керенским. Сколько именно прибыло с фронта войск и какие, — никто не знал.

Быстро закончив разговор с Подвойским, ухожу от него, чтобы отправиться в Царское. На лестнице Смольного встречаю Антонова-Овсеенко. Кратко обмениваемся несколькими словами, узнаю, что он едет на Пулковский участок. Решаем ехать пока что вместе. С большим трудом находим автомобиль.

При посадке в автомобиль двое в штатском назойливо настаивают взять их с собой. По виду оба — журналисты. Как впоследствии оказалось, один из них был Джон Рид, который написал знаменитую книгу «Десять дней, которые потрясли мир». Другому, бывшему с Джоном Ридом, Антонов-Овсеенко разрешил ехать вместе.

Только когда я сел в автомобиль, проведенные бессонные ночи, их нервная напряженная обстановка и усталость дали себя чувствовать. Наряду с усталостью, давал себя чувствовать и голод. С момента отъезда из Гельсингфорса до 15 часов следующего дня во рту не было даже капли воды. Обращаюсь с просьбой к Антонову — по дороге остановить автомобиль и купить что-либо поесть. К сожалению, ни у него, ни у меня не оказалось денег. Ехавший с нами незнакомец оказал услугу. Он оказался богаче нас и за свой счет купил колбасы и хлеба.

При выезде за город, к нашему несчастью, сломался автомобиль. Какая неудача! Вылезши из поломанного автомобиля, мы стояли беспомощными и соображали, как двигаться дальше. Мимо нас проследовала саперная рота под командованием товарища Бакланова. Мы пытались найти телефон, дозвониться в Смольный, вызвать другой. Наши попытки оказались тщетными.

Вдруг, неожиданно для нас, с противоположной стороны мчится чей-то автомобиль. При подходе автомобиля к месту крушения нашего — останавливаем его. В автомобиле довольно упитанный, в роскошной шубе штатский господин. Спрашиваю:

— Вы разрешите в вашем автомобиле доехать до Царского по срочным делам? Я запишу ваш адрес и по миновании надобности автомобиль возвращу. Через несколько минут будет исправлен наш автомобиль, и вы доедете в нем.

Пассажир. Позвольте, я — итальянский консул, пользуюсь правом неприкосновенности.

— Что же, дело революционное, спешное: вам все же придется выйти из автомобиля.

Несколько поморщившись, с явной злобой, господин медленно вытрясается из автомобиля. Едем дальше. По дороге в Царское тянется нескончаемая вереница туда и обратно отдельных групп вооруженных рабочих — зарождающаяся новая Красная гвардия — и отдельные группы солдат. Среди всей вереницы вооруженных не видно щеголевато одетых, выхоленных офицеров. Кто среди них командир? Вряд ли кто сумел бы сразу ответить на этот вопрос. Они руководствовались сознанием своего долга — вооружаться и вести беспощадную вооруженную борьбу со своими вековыми врагами — с контрреволюцией.

Шедшие взад и вперед отдельные вооруженные отряды не представляли ничего хоть сколько-нибудь похожего на правильно организованные войсковые части. Невольно закрадывалась мысль: неужели нет здесь, вблизи фронта, никакого управления, порядка? Как видно, все объяты желанием быть участниками этой развертывающейся гигантской борьбы. Но кто приказывает? Кто управляет ими? Кто отдает распоряжения — где и кому быть и что делать?

Спешим в Пулково — туда, где, кажется, сразу будет раскрыта вся картина и где можно будет принять решение и указать, что делать.

Взяв подъем, мы въехали в улицу, набитую вооруженными людьми. Серые, низко плывшие над землей тучи полумраком окутывали эту вооруженную толпу. Сотни вооруженных, стоявших опершись на винтовку, воткнув штык в землю или прислонившись к забору дома, с появлением автомобиля ожили, встрепенулись. Их взоры устремились в сторону автомобиля. На лицах вопрос: что делать? куда идти? какие будут приказания?

Автомобиль остановился возле группы вооруженных. Спрашиваю:

— Что это?

Сразу, как бы недоумевающе, отвечает несколько голосов:

— Пулково.

— Где штаб? Кто вами командует и где ваши командиры?

Говорят:

— В конце улицы, по правой стороне, расположен штаб. Командиров у нас нет, но мы выбрали старшего.

Медленно двигаемся по направлению, где должен находиться штаб.

Тишина ничем не нарушалась. Не было слышно ни одного выстрела. Но почему? Может быть, все кончено? Может быть, царскосельские полки сдались и перешли на сторону Керенского?

Подсевший на автомобиль красногвардеец, чтобы указать расположение штаба, как бы в ответ заявляет:

— Керенский занял Царское, и мы отступили в Пулково, а теперь не знаем, что делать. Нужно ли оставаться здесь или идти в Петроград? Распоряжений мы ни откуда не получаем.

На краю Пулкова, в небольшой избе, расположен «штаб». В то время этот «штаб» действительно казался штабом, в действительности же этот штаб состоял из бывшего полковника Вальдена, растерянно и беспомощно разводившего руками, упорно смотревшего на карту и недоуменно бормотавшего:

— Разрешите доложить: у нас никого не осталось. Все разбегаются и на ночь уходят по домам. Гвардейские полки без сопротивления отступают от Царского. Есть сведения, что часть их сдалась и перешла на сторону Керенского. Задержать уходящих нет возможности.

В дополнение к этому сообщению в «штаб» входит в военной форме, вооруженный револьвером и шашкой, бывший офицер и докладывает:

— Царское занято Керенским. В Царское прибыло множество казаков с артиллерией и бронепоездом. Части разбегаются, и Пулково остается беззащитным. Необходимо задержать бегущих, привести их в порядок и установить хотя бы на ночь охранение и наблюдение за Царским, пока не подойдут регулярные части.

Беспомощность «штаба», его растерянность и полное непонимание, что в сущности творится кругом, вселяли тревогу. Этот несколько раз раненный в империалистическую войну полковник Вальден, имеющий боевые заслуги, очутившись, вероятно, помимо своей воли, в обстановке гражданской войны, совершенно растерялся и не знал, что делать с этими вооруженными толпами рабочих и солдат. Он привык и знал, как командовать ротой, может быть — батальоном и полком, он знал, как организовать оборону на участке своей части, при наличии всех средств, нужных для обороны, и в первую очередь — при наличии средств связи, регулярных донесений о движении, намерениях и силах противника, с учетом собственных сил, стоящих под ружьем, — но он совершенно не понимал, что можно делать с этими вооруженными рабочими и солдатами, которые не имели командиров, не умели писать по-военному донесения. Как можно эту неорганизованную, но вооруженную толпу превратить в грозную силу, способную с величайшим энтузиазмом драться и умирать до последнего?

Выслушав доклад полковника Вальдена и его адъютанта, выходим из избы, чтобы взять в свои руки эту вооруженную, по мнению адъютанта, бегущую массу, задержать и организовать оборону Пулкова.

Ровно через несколько секунд по выходе из избы со стороны Царского начался обстрел Пулкова артиллерией. Один из первых разорвавшихся в Пулкове снарядов разрушает наполовину избу, где лишь несколько минут тому назад помещался «штаб». Обстрел Пулкова действительно вселяет панику среди скопившихся на улице красногвардейцев. Уходившие от Царского отдельные группы солдат старались, не задерживаясь, проскользнуть в Петроград. Они рассказывали, что Керенский, заняв Царское, предъявил им ультиматум — сдать оружие. — но, получив отрицательный ответ, открыл по их казармам артиллерийский огонь, разрушил казармы и многих захватил в плен. Полк понес значительные потери. Царское наводнено казаками, которые жестоко расправляются с большевиками и им сочувствующими.

С трудом удается задержать всех стремящихся уйти, разбить по группам, назначить старших в группах и добиться, чтобы они самовольно, без приказания «штаба», не оставляли позиций. Красногвардейцы, оставаясь в Пулкове, засыпают вопросами:

— Что же матросы? Скоро ли придут на помощь?

Стараюсь уверить, что матросы движутся на фронт, что с ними следует артиллерия. Окрыленные надеждой скорого подхода матросов к фронту, красногвардейцы постепенно, по распоряжению полковника Вальдена, стали занимать позиции на Пулковских высотах.

Антонов-Овсеенко остается еще в Пулкове, чтобы руководить организацией его обороны, я же возвращаюсь в Петроград для доклада тов. Подвойскому.

Вечерние сумерки опустились над землей. Вдали, среди ночной мглы, мерцали огоньки Петрограда. Не было внешних признаков начавшейся во всех уголках необъятной России жестокой гражданской войны. Смолкли орудийные выстрелы, еще несколько минут тому назад доносившиеся от Царского, удваивавшиеся разрывами над Пулковом. Кругом царила тишина. Только изредка автомобиль, освещая своими фонарями дорогу, обгонял отдельных вооруженных, которые медленно плелись в Петроград. Но это было затишье перед бурей, перед жестокой вооруженной схваткой рабочих и революционных солдат с силами контрреволюции.

Возможно ли без боя теперь сдать то, что нами уже захвачено? Разве флот не повторял изо дня в день: вся власть Советам? Долой всякие компромиссы! Разве мы, посланные флотом в Петроград на борьбу с контрреволюцией, не дали клятвы вернуться на корабли только тогда, когда власть Советов будет закреплена, когда контрреволюция будет раздавлена? А там, в зале заседания II съезда Советов, — разве не идет самая жестокая, беспощадная борьба тех, кто идет вместе с рабочими, с бедняками-крестьянами и солдатами против обанкротившейся лжедемократии, предавшей в течение семи месяцев интересы рабочих, крестьян и солдат, — против буржуазии, против тех, кто требовал войны до победного конца, кто не решался отобрать землю от помещиков и передать ее крестьянам, а фабрики и заводы рабочим и, предложив немедленно приступить к заключению перемирия, приостановить эту кровопролитную бойню? Разве там в эти ночные сумерки — затишье? Нет. Там идет самая жестокая борьба с контрреволюцией, распыленной теперь по всему Петрограду, проникающей в рабочие, солдатские и матросские массы, стремясь «образумить» их, дезорганизовать их сплоченные ряды и повернуть великую пролетарскую революцию вспять. Борьба только начинается. Первые победы должны всех окрылить, сплотить, организовать, чтобы с корнем вырвать и уничтожить контрреволюцию. Спешу скорее доложить, что творится на фронте, и двинуть на помощь красногвардейские матросские отряды.

У заставы красногвардейский патруль останавливает автомобиль. Проверив пропуск и сказав «можно», снова облепили разожженный на улице костер.

Значит, Петроград не беззащитный. Выходы и входы в него охраняются верными часовыми. По дороге к Смольному красногвардейские патрули неоднократно останавливали автомобиль и проверяли пропуск. Наконец, опять в кабинете тов. Подвойского.

Докладываю. Он снова засыпает меня вопросами, делает сразу несколько распоряжений и предлагает немедленно взять артиллерию с Путиловского завода.

— Помилуйте, товарищ Подвойский, ведь я один; есть ли там люди, и найдется ли конский состав, амуниция, чтобы взять артиллерию? Есть ли там прислуга для артиллерии?

Подвойский, как бы не слыша моих возражений, отвечает:

— Погрузите артиллерию на платформы, а из рабочих там же сформируйте прислугу.

Выйдя из кабинета тов. Подвойского, встречаю в соседней комнате Владимира Ильича. Он спокоен. На лице никогда не покидающая его ленинская улыбка.

Увидев меня, спрашивает:

— Ну что, как дела на фронте?

Сообщаю о задании и заявляю:

— Я еду в Морской революционный комитет и сейчас двину матросские отряды, которые должны сегодня же прибыть из Гельсингфорсу; в противном случае — Керенский может быть в Петрограде.

Владимир Ильич безмолвным кивком головы одобряет мое предложение.

Ухожу. В течение ночи удается два отряда моряков двинуть к Пулкову. Прибывшая из Финляндии артиллерия, выгрузившись, к ночи 29 октября прибывает в Пулково.

Весь день 30-го войска Керенского после занятия Царского оставались пассивными и тем самым дали возможность Военно-революционному комитету не только под Пулковом, но и под Красным, под Колпином сгруппировать отряды моряков и пехотные части.

31 октября. Захват Керенским царскосельской радиостанции дал ему возможность распространить целый ряд воззваний и приказов, призывавших войска «одуматься» и присоединиться к войскам, верным Временному правительству, для борьбы «с предателями-изменниками» — большевиками. Кипы погромного характера воззваний к населению Петрограда и войскам, выпущенные за последние дни «Комитетом спасения родины и революции», появились и в Пулковском отряде. Моряки с злобным хохотом и ненавистью уничтожали эти воззвания, сопровождая уничтожение руганью. Зато воззвания и приказы Военно-революционного комитета не только читались, но служили моральным ободрением, вселяя веру в окончательную победу над контрреволюцией.

Боевое настроение Пулковского отряда было на высоте. С прибытием артиллерии на фронт моряки требовали немедленного перехода в наступление. Их требование усиливалось еще тем, что в связи с наступающими холодами моряки чувствовали себя недостаточно тепло одетыми; все моряки прибыли в ботинках и не имели теплого обмундирования. Они просто заявляли:

— Какого черта стоять на месте, на позициях, — поскорее всадить штык в спину Керенского, и дело с концом. Тогда можно и на корабли.

Им казалось, что с разгромом Керенского будет покончено со всей контрреволюцией.

В 9 часов войска Керенского возобновили обстрел Пулкова. После артиллерийской подготовки казаки перешли в наступление, пытаясь в конном строю атаковать защитников Пулкова. Первая атака казаков была отражена ружейным и пулеметным огнем. На месте боя осталось несколько убитых и раненых казаков. Через час казаки, при поддержке незначительной части пехоты и артиллерийского огня с батарей и бронепоезда, перешли вторично в наступление. Бой продолжался около часа. Вторая атака разбилась о стойкость моряков. Казаки на сей раз понесли более значительные потери. Моряки, ободренные первыми успехами, бросились преследовать отступающих и одновременно атаковали бронепоезд, стараясь отрезать его.

Отступающие войска Керенского не оказали никакого сопротивления и поспешно отошли по направлению к Гатчине. Мы заняли Царское.

В 11 часов вечера в Царское из Гатчины, без ведома Керенского и Краснова, прибыла делегация от казаков в числе трех человек (один офицер и два казака) с предложением вступить с ними в переговоры. Офицер заявил, что если мы теперь же решим вести наступление, то казаки и юнкера окажут упорное сопротивление; кроме того, к Гатчине ожидается подход батальона ударников.

Терять время было нельзя. Не ставя в известность Смольный и невзирая на протест моряков против того, чтобы я поехал один, решаю выехать для переговоров в Гатчину. Выезжаю с делегацией в 1 час ночи, взяв с собой одного лишь матроса Трушина.

Гатчина

В час ночи 1 ноября, в санитарном автомобиле, по грязной дороге, без освещения, пробираемся к Гатчине. По пути ехавшие со мной офицер и два казака заявили, что они — против гражданской войны, что их ввели в заблуждение, рассказывая о жестокостях и зверствах большевиков, о том, что большевиками руководят немецкие шпионы Ленин и Троцкий и что они хотят продать Россию немецкому кайзеру. Их убеждали, что весь гарнизон Петрограда и население ждет их, казаков, как избавителей от нашествия большевиков. Но теперь они, лично побывав в Царском после занятия его большевиками, убедились, что здесь не шпионы немецкие, а матросы, солдату и рабочие. Они просили выступить на митинге перед всеми казаками, разъяснить им, что такое Советская — власть, кто именно избран министрами и какая участь ждет казаков.

По пути к Гатчине как будто из-под земли вырастают одна за другой казачьи заставы. После переговоров с казачьим офицером пропускают, удивленно посматривая, почему вместе с казаками едут матросы. Около трех с половиной часов ночи подъезжаем к Гатчинскому дворцу. Прилегающая площадь слабо освещена. Автомобиль останавливается у ворот дворца. Выхожу из автомобиля.

Навстречу выходит дежурный офицер и, обращаясь ко мне, спрашивает:

— Вы кто?

В эту минуту невольно мелькает мысль: предательство. Вместо переговоров с казаками — ловушка, Отвечаю:

— Я прибыл для переговоров с казаками.

Дежурный офицер:

— Я вынужден вас арестовать. Сдайте ваше оружие.

— Оружие мое — револьвер. Его я не сдам. Если вы посылали делегацию для того, чтобы захватить одного из нас, как заложника, то этим вы не достигнете цели. Знайте, мой арест вам дорого обойдется.

Мой единственный спутник, матрос Трушин, выхватив револьвер, направил его на дежурного офицера. Он готов был дорого продать нашу жизнь.

В этот момент группа казаков, постепенно окружавшая нас и следившая за разговором, потребовала от дежурного офицера немедленно освободить меня. Дежурный офицер упорствовал, заявляя:

— Я должен арестовать и доложить генералу Краснову. Что он прикажет, то и будет сделано.

Казаки стали между мною и дежурным офицером, заявляя:

— Пусть большевики сами расскажут нам обо всем. Мы хотим знать, что делается в Петрограде.

Тут же предложили следовать в казармы. Почувствовав себя как будто бы на воле, я обращаюсь к казакам с вопросом:

— Керенский здесь?

— Да.

— Я требую, чтобы немедленно был приставлен к нему надлежащий караул. В случае его побега — вы отвечаете.

Казачий офицер, приезжавший в числе делегатов в Царское, остался у дворца с целью усилить караул, охранявший Керенского. Как бы под конвоем казаков и охраной матроса Трушина, прихожу в казачьи казармы. Полумрак. Казармы переполнены только что проснувшимися казаками. Неряшливо одетые в шинели, со сбитой на затылок папахой, с растрепанными длинными чубами и неумытыми лицами, казаки казались усталыми, разбитыми, безразличными. Многие, свесив головы, посматривали на нас со второго яруса нар. Среди казаков вперемешку — офицеры и юнкера, злобным взглядом осматривавшие с ног до головы пришельцев-матросов. Взобравшись на нары, говорю им о систематическом предательстве Временного правительства, начиная с первых дней февральской революции и до последнего дня, когда Керенский вместе с русской и иностранной буржуазией пытался сдать немцам Петроград, чтобы задушить революцию; что Временное правительство, так же как и царское, не стремится добиться мира и прекратить братоубийственную бойню, спасти от разорения страну и передать землю крестьянам, а продолжает начатую царем войну, гонит на фронт все новые и новые десятки и сотни тысяч молодых солдат, не обеспечивая их ни вооружением, ни обмундированием, ни продовольствием, что наступающая зима грозит катастрофой на фронте.

И, наоборот, Советская власть ставит перед собой задачу — немедленно добиться справедливого мира для всех, прекращения войны, передачи земли крестьянам, установления контроля над производством, отмены смертной казни на фронте. Советским правительством, избранным на Всероссийском съезде Советов, и самим съездом Советов по всем этим вопросам изданы декреты. Предательское Временное правительство низложено. Весь гарнизон Петрограда, Балтийский флот, рабочие и целый ряд армий и городов поддерживают новое Советское правительство. Армии посылают на поддержку Советского правительства войска с фронта, и в первую очередь двинуты полки 12-й армии. Попытка Керенского снова захватить власть бессмысленна и давно обречена на неудачу. Его поход вызывает лишь лишние жертвы со стороны казаков. Керенский снова пытается вас, казаков, превратить в жандармов и тем самым возбудить против вас всеобщую народную ненависть и преследование.

Злобно выкрикивают офицеры и юнкера:

— А немецкие шпионы в вашем правительстве — Ленин и Троцкий? Станичники, не верьте им. Это предатели и изменники России.

Вся казачья масса поворачивает свои головы в сторону выкрикивающих офицеров и юнкеров. Они смутно или почти ничего не понимают, что такое Советская власть и еще чутко прислушиваются к голосу своего властелина — офицера. Для них еще до сих пор офицер в золотых погонах — грозная власть, заставляющая покорно выполнять свою волю. Минутами казалось, что злобно рычащее офицерство подаст команду:

— Гнать их, немецких шпионов! Бей их!

В ответ офицерам заявляю:

— Не немецкие шпионы взяли власть в свои руки, а рабочие, крестьяне, солдаты и матросы, такие же, как и вы, труженики-казаки. Флот первый доказал свою преданность революции и готовность к защите страны в моонзундских боях, где в борьбе с немцами он дрался до последней капли крови; он же первый выступил и на защиту Советской власти.

Этот пример еще более убедительно подействовал на казаков; украдкой посматривая на офицеров, негромко заявляют:

— Правильно. Матросы — наши братья, мы с ними пойдем.

Через час-полтора казармы уже не вмещают собравшихся казаков, офицеров и юнкеров. Митинг затягивается. Офицерство более решительно выступает против, требуя, чтобы выгнали нас из казарм. Наконец, к 8 часам утра удается убедить казаков прекратить гражданскую войну и арестовать Керенского. Казаки согласны арестовать Керенского, но требуют сперва согласовать арест Керенского с казачьим комитетом.

Изнемогая от усталости, задыхаясь в непроницаемом табачном дыму, которым окутаны были во все время митинга казармы, еле держась на ногах, вылезаю на площадь. Пахнувший утренний холодок освежил, вдохнул новые силы. Ведь еще не все сделано. Они еще не примкнули твердо к Советской власти, они еще покорны своим офицерам, и что скажут они, когда перед ними выступит тот же грозный для них генерал Краснов, который не будет митинговать, а будет приказывать? Какой оборот примет дело, когда перед ними выступит Керенский как верховный командующий? На этой обширной дворцовой площади, освещенной восходящими лучами солнца и окруженной тысячами казаков и юнкеров, я чувствовал себя заложником. Следовавший позади матрос Трушин, держа все время в руках револьвер, говорит:

— Как бы арестовать Керенского? Тогда казаки сдадутся.

Но до ареста еще далеко. Мысль неизменно вращается вокруг одного вопроса: что сейчас предпримут Краснов и Керенский? Как видно, в ожидании подхода с фронта батальонов ударников Керенский спал последнюю ночь в чине верховного командующего и председателя министров под охраной ненадежных казаков. Низложенный правитель доживал свои последние часы…

Около 10 часов прилегающая ко дворцу площадь забита казаками и юнкерами. Наконец собирается казачий комитет, почти целиком состоящий из офицеров и юнкеров. Выйдя из зала дворца, обращаюсь снова к казакам:

— Позвольте, ведь у вас офицерский комитет, а не казачий. Где же казаки в вашем комитете?

Последняя надежда: как на это будут реагировать казаки?

Из глубины казачьей массы несется более дружный возглас:

— Правильно!

На этот раз офицерство не рассчитало: оно в полном составе собралось в зале заседания комитета, предоставив решить этот вопрос самим казакам.

Перед дворцом в течение получаса происходят перевыборы комитета. Казаки просто избирали своих представителей: не голосуя, выкрикивали фамилии и тут же посылали в комитет.

Долго убеждаю новый комитет в необходимости немедленного ареста Керенского, заявляя, что 12-й час на исходе, что я отпущен моряками до определенного срока, после чего моряки начнут обстрел Гатчины и перейдут в наступление. Керенский, вероятно разбуженный шумом возле самого дворца, помещался всего через одну комнату от зала заседания комитета (во все время моих переговоров с комитетом адъютант Керенского, приоткрыв дверь в зал заседания, подслушивал).

Что же делалось в это время в штабе 3-го Конного корпуса генерала Краснова и низложенного правителя Керенского? В брошюре «Гатчина» Керенский эти моменты описывает так:

«Около 10 часов утра меня внезапно будят. Совершенно неожиданное известие: казаки-парламентеры вернулись с матросской делегацией во главе с Дыбенко. Основное условие матросов — безусловная выдача Керенского в распоряжение большевистских властей. Казаки готовы принять это условие».

Получив такое сообщение, Керенский немедленно вызвал к себе генерала Краснова, чтобы выяснить, согласны ли на его арест сам Краснов и офицеры 3-го Конного корпуса. Генерал Краснов описывает в своих письменных показаниях последнее свидание с Керенским следующим образом:

«Около 15 часов (на самом деле — около 11^1/2 часов, как это и было доложено мне матросом Трушиным) 1 ноября меня потребовал верховный главнокомандующий (Керенский). Он был очень взволнован и нервен.

— Генерал, — сказал он, — вы меня предали… Тут ваши казаки определенно говорят, что они меня арестуют и выдадут матросам…

— Да, — отвечал я, — разговоры об этом идут, и я знаю, что сочувствия к вам нигде нет.

— Но и офицеры говорят то же.

— Да, офицеры особенно недовольны вами.

— Что же мне делать? Приходится покончить с собой.

— Если вы — честный человек, вы поедете сейчас в Петроград с белым флагом и явитесь в Революционный комитет, где переговорите, как глава правительства.

— Да, я это сделаю, генерал.

— Я дам вам охрану и попрошу, чтобы с вами поехал матрос.

— Нет, только не матрос. Вы знаете, что здесь Дыбенко?

— Я не знаю, кто такой Дыбенко.

— Это — мой враг.

— Ну что же делать? Раз ведете большую игру, то надо и ответ дать.

— Да, только я уеду ночью.

— Зачем? Это будет бегство. Поезжайте спокойно и открыто, чтобы все видели, что вы не бежите.

— Да, хорошо. Только дайте мне конвой надежный.

— Хорошо.

Я пошел вызвать казака 10-го Донского казачьего полка Руссакова и приказал назначить 8 казаков для окарауливания верховного главнокомандующего.

Через полчаса пришли казаки и сказали, что Керенского нет, что он бежал. Я поднял тревогу и приказал его отыскать, полагая, что он не мог бежать из Гатчины и скрывается где-либо здесь же».

В то время, когда Керенский вел переговоры с генералом Красновым, мне еще долго пришлось убеждать комитет, чтобы дали согласие арестовать Керенского.[31]

Около 12^1/2 часов, наконец, мне удается склонить комитет арестовать Керенского. Вопрос ставится на голосование. В это время входит в зал дежурный офицер и читает телеграмму: «Из Луги отправлено 12 эшелонов ударников. К вечеру прибудут в Гатчину. Савинков».

Телеграмма вызвала среди казаков замешательство, нерешительность. Настроение стало колебаться. Мне предъявили контртребование: подписать договор, в котором казаки отказываются от вооруженной борьбы с нами, чтобы их пропустили на Дон и Кубань с оружием в руках и чтобы в правительстве не было ни Ленина, ни Троцкого…

Нужно, с одной стороны, выиграть время до подхода отряда моряков, чтобы Гатчину захватить врасплох, с другой — без промедления, до прибытия ударников, арестовать Керенского. Одинаково старался выиграть время, очевидно, и Краснов до подхода ударников. Для достижения своей цели, совершая «стратегический ход», я решаюсь подписать договор. Не казаки избирали Ленина и Троцкого, — не они и будут их отстранять.

Договор подписан. Выносится единогласное постановление об аресте. Керенского. Цель достигнута. Между тем Керенский, следивший за ходом переговоров, не нашел мужества в последний момент появиться среди казаков и заявить, что он готов погибнуть на своем посту, но не согласен с заключением позорного для казаков договора. Переодевшись, он позорно бежал, покидая введенных им в заблуждение казаков. Матрос Трушин, все время цедивший за Керенским, поспешно сообщил:

— Керенский, переодевшись, прошел через двор. Пусть! Его бегство есть его политическая смерть.

Казаки, направившиеся арестовать Керенского, вернулись и доложили, что Керенский бежал. Возмущение бегством Керенского было громадно; казаки и юнкера тут же послали телеграмму:

«Всем, всем. Керенский позорно бежал, предательски бросив нас на произвол судьбы. Каждый, кто встретит его, где бы он ни появился, должен его арестовать, как труса и предателя.

Казачий совет 3-го корпуса».

К моменту отправки телеграммы к казачьим заставам подходили Финляндский полк и отряд моряков. Заставы сообщили об их приближении. Мною было отдано распоряжение немедленно пропустить. В этот момент в зал вбежал весь запыхавшийся Войтинский. Он потрясал телеграммами, полученными от Савинкова и из ставки, где сообщалось о приближении ударников. Всячески пытаясь повернуть настроение казаков, он убеждал их, что Керенский не бежал, что он выехал навстречу подходящим войскам. Но доверие к ставленникам Керенского уже было подорвано. В ответ на речь Войтинского тут же его арестовали (позднее Войтинский бежал при помощи юнкеров).

Вскоре после того в Гатчину вступили Финляндский полк и отряд моряков, а через два часа юнкера и казаки были обезоружены. Оставался еще генерал Краснов, — надо было и его арестовать. В 6^1/2 часов вечера, вместе с командиром Финляндского полка, мы вошли в кабинет Краснова. При нашем появлении высокий, седеющий, красивый, со строгим и спокойным выражением глаз, генерал Краснов поднялся нам навстречу.

— Генерал Краснов, именем Совета Народных Комиссаров вы и ваш адъютант арестованы.

Краснов. Вы меня расстреляете?

— Нет. Мы вас немедленно отправим в Петроград.

Краснов. Слушаюсь.

Тут же были арестованы и два адъютанта Керенского. Арестованный генерал Краснов в автомобиле был отправлен в Смольный.

В эту же ночь напившиеся пьяными несколько казачьих офицеров пытались поднять восстание среди казаков и юнкеров, но были тут же расстреляны.

На следующий день были получены сведения, что к Гатчине приближаются эшелоны с ударниками. Для защиты Гатчины налицо имелось не более 500 матросов и двух батальонов Финляндского полка. Гатчинский военный совет решил выслать навстречу ударникам делегацию, предложив им сдаться.

Ночь прошла в тревоге. Несколько раз из застав доносили, что ударники приближаются. В 8 часов утра 3 ноября ударники в эшелонах подошли к Гатчине на расстояние пяти верст. Еду для переговоров. Тов. Сивере с незначительным отрядом моряков занимает впереди Гатчины позиции и выставляет одну батарею. В Гатчине оставались два батальона Финляндского полка, охранявшие обезоруженных казаков и юнкеров. Условный сигнал, установленный тов. Сиверсом для открытия артогня по эшелонам, — три револьверных выстрела.

Наскоро перед тем сформировали длинный порожний эшелон. С ним приближаюсь к эшелонам ударников. На нашем паровозе несколько матросов с пулеметами. Не доходя версты до ударников, останавливаю эшелон и иду к ударникам. Тут же предлагаю им сдаться. В противном случае немедленно откроем артогонь по их эшелонам. Ударники, числом около трех тысяч, колеблются. После кратких переговоров переходят на нашу сторону. Лишь незначительная группа офицеров, отстреливаясь, пытается бежать. Сами ударники рассеивают ее пулеметным огнем. Ударники мирно вступают в Гатчину. Для ознакомления с событиями они посылают свою делегацию в Петроград к Владимиру Ильичу.

Так безвозвратно рухнула попытка Керенского вырвать власть из рук Советов. Как тающая политическая тень, он быстро исчезал с арены борьбы. Но, уходя, он через эсеровскую газету поспешил сообщить о своем спасении от мести своего «злейшего врага — Дыбенко». Однако это не было спасением, а лишь надгробной тризной над политическим мертвецом. Так бесславно закончил Керенский свой недолгий исторический путь.

Мертвецы исчезали, а Октябрьская революция ширилась и крепла с каждым днем.

Ярко освещенный Гатчинский дворец утопал в непроницаемой мгле осенней ночи. На дворе было сыро и холодно. Жизнь кругом после только что пролетевшего шквала вдруг точно замерла. Мерцающий свет электрических лампочек слабо освещает отдаленные улицы. Кругом — ни души. Только патрули нарушают тишину своими мерными шагами и негромким говором. Хочется как можно скорее юркнуть в теплое помещение, укрыться от пронизывающей сырости, дать отдых натянутым нервам и уставшему телу. Вот уже несколько ночей подряд не приходилось спать. Все жили напряженно, нервами. Зато теперь, когда нет непосредственной опасности, вдруг чувствуешь невыносимую усталость. Ноги отказываются передвигаться. Медленно поднимаюсь во второй этаж — в помещение штаба. Коридоры дворца переполнены спящими красногвардейцами и матросами. Измученные бессонными ночами, переходами и предшествовавшими боями, они спят богатырским сном, почивая на лаврах своих первых побед.

Добираюсь до комнаты, где помещается штаб, грузно опускаюсь на стул. Тов. Сивере, не отрываясь, продолжает писать приказ. В комнату входит тов. Арутюнянц, только что вернувшийся из Петрограда. Он спешно, ликующе передает все новости: о подавлении юнкерского восстания в Петрограде, о перевороте в Москве и других городах. Хочу слушать его рассказы, но отяжелевшие веки не слушаются, — быстро засыпаю, сидя в кресле…

Уже высоко поднявшееся солнце своими лучами золотило только что выпавший первый снег, когда меня разбудили. Тут же на диване спал тов. Сивере, а рядом в кресле тов. Арутюнянц. Будят и их. Комендант докладывает:

— На площади все построены, прибыл кинематографщик. Ждем вас.

— А сколько времени?

— 11 часов.

— Фу ты черт, как здорово заспались! Сейчас идем.

На площади против Гатчинского дворца выстроены красногвардейцы, матросы, а позади них казаки 3-го корпуса и ударники. Сегодня для кинематографа будет инсценировка взятия Царского и Гатчины. Красногвардейцы и матросы с радостными лицами пускают остроты:

— Черт возьми, на кинематограф попадаем, да еще и в историю.

Около аппарата хлопотливо, с озабоченным лицом, суетится маленький, растрепанный человек, виновато повторяя:

— Две минутки, две минутки, и все будет готово. Вот еще минутку! Можно начинать.

Красная гвардия дефилирует. Кто-то из матросов, задорно смеясь, вскрикивает:

— Товарищ Сивере! Пусть казаки и ударники удирают, а мы будем преследовать. А кто же будет за Керенского, в женском платье? Жаль, что удрал, вот теперь бы как раз пригодился.

Вчера хмурые, с суровыми, озабоченными и напряженными лицами, герои Октябрьского переворота сегодня по-детски смеются. На их лицах ни капли жестокости или мести к своим врагам. Если бы сейчас появился Керенский, они стали бы с любопытством его рассматривать; им просто захотелось бы его даже пощупать, понять, что это был за человек, который с первых дней февральской революции был у власти и до последнего момента не хотел передать ее рабочим, крестьянам, солдатам и матросам…

Инсценировка закончена, и красногвардейцы расходятся по казармам. Как-то не хочется верить, что еще во многих городах и на фронте идет борьба, льется кровь тех, кто настойчиво добивается власти Советов, кто через Советы хочет достичь мира, жаждет устройства новой жизни. Воображение рисует этот новый мир, новую социалистическую Россию…

Направляемся в штаб. Навстречу быстрой походкой приближается дежурный по комендатуре:

— Здесь в Гатчине остались великие князья. Как с ними быть? Около их дома выставлен караул, чтобы никто самовольно туда не заходил.

— Кто из князей?

— Точно, не знаю, но, кажется, Кирилл Владимирович и его жена.

Едем к ним, чтобы под охраной отправить в Смольный.

У входа в небольшой домик стоят часовые. Это они, вооруженные рабочие, охраняют бывших князей и не думают им мстить. Часовые, проверив пропуск, впускают в дом. Входим в гостиную. Навстречу нам из-за портьеры выходит высокий, худощавый, несколько сгорбленный мужчина; на лице — волнение; его жена, с красивыми, умными глазами, внимательно рассматривает вошедших.

— Вы будете князь?

Отвечает его жена:

— Да, а я его супруга. Вы нас арестуете и тут же будете судить? Но ведь мы никогда не были солидарны с прежним царским режимом. Сейчас мы плохо разбираемся в происходящих событиях, но думаем, что для России это будет полезно. Россия вздохнет и возродится.

Она на секунду останавливается, как будто желая прочесть на лицах присутствующих, что ждет ее и мужа, и снова спрашивает:

— Что же вы теперь будете делать с нами?

— Сейчас мы вас не можем оставить здесь. Мы обязаны отправить вас в Петроград в распоряжение правительства. А дальше куда вас направят, — мы не знаем.

— Вы нас отправите в Петроград пешком, под конвоем, как арестованных?

— Нет. Сейчас прибудет автомобиль, и тогда вас отправим в Петроград.

— Вы разрешите нам взять продукты из своих запасов и необходимые вещи, а дом оставить на прислугу?

— Все, что вам необходимо, можете взять.

Через полчаса они были отправлены в Смольный в распоряжение правительства. Возвращаясь в штаб, передаю тов. Сиверсу, что я намерен сегодня же выехать в Петроград. Делать здесь больше нечего.

Через три часа покидаю Гатчину и расстаюсь с тов. Сиверсом. Больше так и не пришлось нам встретиться. Этот товарищ, с большими умными глазами, обладавший колоссальной силой воли, мужеством и спокойствием, продолжал борьбу на многих фронтах против врагов трудового народа. Это был любимец красногвардейцев, впоследствии — красноармейцев. Он доблестно погиб на Донском фронте в сражениях против того же Краснова. Это один из тех, кто был творцом Октября и кто сложил свою голову в стойкой борьбе за раскрепощение трудящихся…

Петроград в вечерней мгле, окутанный серым туманом, казался пустынным и мертвым. Вот уже больше недели, как в городе Советская власть. Но на улицах, несмотря на ранний час (9 часов вечера), тишина. Жизнь замерла. Только изредка пробегают автомобили, встречаются патрули и отдельные часовые греются у разложенных на улицах костров, останавливая автомобиль и проверяя пропуск.

Еще несколько дней назад в городе все кипело, как на вулкане. Безостановочно, днем и ночью, проходили войска, отдельные отряды, мчались броневые автомобили. Улицы были переполнены народом. Все ждали исхода борьбы. Теперь как будто все переутомлены, устали и еще с вечера спешат укрыться в квартиры.

Проскакиваю Невский, подъезжаю к Адмиралтейству. Здесь, в ярко освещенном зале, идет собрание Центрофлота; состав — почти исключительно матросы. Очутившись у власти, они, невзирая на усталость, на свою неподготовленность управлять государственной машиной, силятся превозмочь все трудности, наладить аппарат, наметить программу работы. Воодушевленные идеей, они не боятся бурь на своем пути. Это они свалили контрреволюцию, они же и построят новую жизнь. Уверенно они берутся за дело, не давая разрушиться аппарату и приостановиться той жизни, которая до сих пор била ключом во флоте.

Далеко за полночь длится заседание. Работа распределена; завтра, с раннего утра, каждый вступит в исполнение своих обязанностей.

Приложение

П. Малянтович, министр юстиции Временного правительства

В Зимнем дворце 25–26 октября 1917 года

Уже две ночи провел Керенский в Главном штабе и должен был провести и третью — с 24 на 25 октября.

Во главе военной борьбы против предполагавшегося военного выступления большевиков и защиты от них правительства и Петрограда должен был быть поставлен непременно член Временного правительства, — в политическом отношении. Предстояла борьба с «внутренним врагом». В каждый данный момент ночи и дня могли возникать вопросы политические, могла явиться необходимость разрешить вопрос о допустимости или недопустимости, с политической точна зрения, осуществления той или иной вполне, скажем, достижимой военной задачи, которая, однако, могла быть бесцельной или даже вредной в политическом отношении.

Предоставлять разрешение политических вопросов военному командованию нельзя по двум причинам. Во-первых, потому, что эти вопросы, и в особенности в тот момент, не только были исключительным правой, но и неустранимой обязанностью только Временного правительства. Расходясь на ночь, члены Временного правительства могли вручить свои полномочия только члену Временного правительства. Во-вторых, военное командование должно ведать исключительно военными задачами к не растрачивать ни своей энергии, ни своей решимости на решение вопросов политических, что неизбежно всегда должно вызывать замедления и колебания, которые могут сыграть роковую роль.

Обязанности военного министра в тот момент исполнял генерал-лейтенант Маниковский, принявший назначение, ввиду увольнения в отпуск военного министра генерал-майора Верховского, всего за три-четыре дня до этого, причем он поставил условием, что он будет исполнять исключительно военно-технические обязанности и в политическом отношении будет лишь исполнять прямые предписания и указании Временного правительства. Он отказался принять на себя военно-политическое руководство в обороне против предполагавшегося выступления большевиков.

Естественнее всего было возложить эти обязанности на министра-председателя, который был в то время и верховным главнокомандующим, — на Керенского. Ему было поручено Временным правительством организовать при Главном штабе надлежащее военное командование, не стесняясь, если бы это понадобилось по условиям момента, произвести необходимые личные перемены. Были высказаны мнения относительно отдельных лиц в Главном штабе.

24-го Керенский доложил, что все в штабе и гарнизоне налажено и что он не нашел нужным произвести какие-либо перемены лиц. Главные и руководящие обязанности в военном отношении были возложены на полковника Полковникова и генерала Багратуни…

24-го октября мы разошлись рано… во втором часу ночи. Все члены Временного правительства, кроме Керенского, — по квартирам, Керенский ушел в Главный штаб.

Вернувшись к себе, я еще провел часа полтора в кабинете, подготовляя план занятий на следующий день… Распорядился разбудить себя в половине десятого…

Я был разбужен в девять утра.

Приотворив дверь, курьер министерства юстиции Михаил Александрович Тюрин негромким, учтивым, но и внятным и настойчивым голосом старался меня разбудить. Я спал крепко, заснувши только в седьмом часу утра.

— Господин министр, вставайте. Еще только девять часов, но министр-председатель просили по телефону, чтобы вы были в Генеральном штабе непременно к десяти часам… Самовар готов, чай заварен.

М. А. Тюрин, фигура интересная, заслуживающая особого очерка. Он служил курьером при министерстве юстиции, начиная с министерства Муравьева, и при всех министрах состоял личным камердинером при министре. То же и при министрах во время революции… С его, помощью я справлял все свое одинокое несложное хозяйство… Высокий, сухощавый, в одних усах, тугой на одно ухо, исполнительный, заботливый, умный и тактичный. По виду ему можно было дать и сорок пять, и шестьдесят лет… Прошел хорошую школу…

Напрасно я предлагал ему называть меня в домашнем обиходе по имени и отчеству…

— Скажите подать автомобиль, — сказал я, быстро поднимаясь с постели.

— Сказал, господин министр, чтобы не позже половины десятого был подан. Только мне ответили, что нет автомобилей. Этакое безобразие. Я все-таки сказал, чтобы вам автомобиль был подан непременно. Но, на всякий случай, велел лошадь подать. Будет подана.

За последнюю неделю с автомобилями были нелады, как, впрочем, и во всем… Все как-то скрипело и разваливалось… Подавали не вовремя, и почти всегда разные, нередко неисправные. Автомобиль, прикомандированный к министерству юстиции в мое личное распоряжение, без достаточного повода и подозрительно долго чинился. Экзекутор жаловался, что ничего не может сделать…

В десять без четверти был подан автомобиль.

Я прошел в кабинет, чтобы захватить по привычке тетрадку своего дневника, с которой я не расставался с утра до ночи, вписывая в нее все встречи и вкратце все разговоры.

Вынул ее из ящика письменного стола, и вдруг мысль, неожиданная и настойчивая: «А не последний ли наш день сегодня?».

Она сразу вылилась в окончательное решение. Я вынул из того же ящика другую тетрадку дневника — уже исписанную, пачку писем, частных и по должности, но адресованных мне лично, моя заметки, сложил все это в один пакет, огляделся в кабинете и засунул пакет в большую кучу старых газет, лежавшую на выступе книжного шкафа сзади письменного стола…

Оттуда после нашего ареста мой секретарь и добрый товарищ Д. Д. Данчич, по моей просьбе, вынул этот пакет и отнес одному моему другу…

Хотя я и был уверен, что Тюрин ошибся, что меня вызывали не в Генеральный, а в Главный штаб, но все-таки заехал сначала в Генеральный — благо это рядом. Там не оказалось никого.

Я проехал к Главному штабу. Он расположен, как известно, справа от Зимнего дворца, если стоять к последнему лицом.

Подъехал, вышел из автомобиля, подошел к подъезду и все понял.

У подъезда не было никакой охраны. Каждую минуту в подъезд входили и выходили из него поодиночке и группами военные лица всех чинов и родов оружия. Дверь его казалась настежь открытой, и только колебаниями своими выдавала, что она не открыта, а постоянно открывается, не успевая закрыться.

Я вошел, никто меня не знал, но никто не спросил меня при входе.

По лестнице в два марша непрерывно подымались и спускались солдаты, офицеры всех чинов, реже юнкера. Лица хлопотливые и сосредоточенно-встревоженные.

Все ли это «свои»? Сколько здесь большевиков? Их может быть сколько угодно. Входи и… бери.

Они потом так и сделали: вошли и сели, а те, кто там сидел, встали и ушли — штаб был занят…

Поднялся во второй этаж. На площадке у средней двери — юнкер с ружьем, на которое, держа его за штык правой рукой, опирается как на палку… Он мог быть и без ружья, а хорошая палка была бы удобнее. Спрашиваю:

— Не знаете ли, где здесь министр-председатель?

Отвечает любезно:

— Извините, не знаю. А вот пройдите к дежурному офицеру, сюда — налево, он вам скажет.

Вхожу. Большая, плохо освещенная комната. Прямо против входной двери окно, по стенам с двух сторон — двери. Посередине большой стол, на нем бумаги в полном беспорядке. За столом никого. Через комнату проходят постоянно военные люди в пальто и без пальто, в шапках и без шавок, — через входную дверь и через двери из внутренних помещений, — приходят, проходят, уходят — с бумагами и без бумаг.

Меня не знают. Я здесь чужой. Но не обращают никакого внимания. Вскинет глазом иной и спешно идет дальше…

Я могу взять с этого стола бумаги, сложить их, не спеша, и унести, положить в любое место бомбу; на стене наклеить призыв к свержению правительства…

Проходит какой-то генерал, читая на ходу бумагу. Останавливаю вопросом, не знает ли он, в каком помещении в штабе находится министр-председатель. Остановился, поднял голову, взглянул поверх очков взглядом человека, которого только что разбудили, но он еще не пришел в сознание, и резко буркнул:

— Не знаю-с! Спросите дежурного офицера, — и пошел.

Потом вдруг остановился, обернулся, опять взглянул поверх очков, но взглядом человека, которого осенила неожиданная, но властная мысль, и сказал раздраженно:

— А шапку, знаете ли, не мешало бы снять!..

Это было резонно. Я снял шляпу и вышел опять на площадку, решив пройти прямо в кабинет начальника штаба. Спросил юнкера — где. Указал.

Подошел к двери кабинета. Доложить, конечно, некому.

По коридору снуют люди непрерывной чередой, вперед и назад, но у двери начальника штаба нет никакого караула, даже нет никого, кто бы мог доложить…

Можно войти в кабинет беспрепятственно группой и, войдя бесшумно, сказать спокойно: «Вы начальник Главного штаба?.. Объявляю вам, что вы арестованы…»

Я нажал ручки двери и вошел в кабинет без доклада.

Прямо против двери, лицом к ней, спиной к окнам стояли Керенский, Коновалов, Кишкин, генерал Багратуни, адъютанты Керенского и другие, мне незнакомые.

Один высокий, бритый, с лицом иностранца что-то говорил Керенскому.

Керенский был в широком сером драповом пальто английского покроя и в серой шапке, которую он всегда носил — что-то среднее между фуражкой и спортивной шапочкой.

Лицо человека, не спавшего много ночей, бледное, страшно измученное и постаревшее.

Смотрел прямо перед собой, ни на кого не глядя, с прищуренными веками, помутневшими глазами, затаившими страдание и сдержанную тревогу.

Подал мне руку, взглянув рассеянно и мельком.

Я поздоровался с Кишкиным и Коноваловым.

Было очевидно, что я пришел к концу какой-то беседы, хотя было только десять часов, и что Керенский куда-то собирается ехать один: и Кишкин и Коновалов были без верхнего платья.

— В чем дело? — обратился я к Коновалову вполголоса.

— Плохо! — ответил он, глядя на меня поверх пенсне.

— Куда он едет?

— Навстречу войскам, которые идут в Петроград на помощь Временному правительству. В Лугу. На автомобиле. Чтобы перехватить их до вступления в Петроград и выяснить положение, прежде чем они попадут сюда — к большевикам.

— Навстречу войскам, идущим сюда на помощь Временному Правительству? А в Петрограде, значит, нет войск, готовых защищать Временное правительство?

— Ничего не знаю! — Коновалов развел руками. — Плохо, — прибавил он.

— И какие это войска идут?

— Кажется, батальон самокатчиков.

Поистине плохо, если в день несомненной опасности военного восстания в Петрограде для защиты Временного правительства и государственного порядка надо ехать в Лугу навстречу… батальону самокатчиков.

Кто-то доложил, что автомобили поданы. Оказывается, один из двух автомобилей был предоставлен Керенскому, по его просьбе, одним из союзнических посольств, по-видимому, автомобильная база уже не была в распоряжении правительства.

Керенский наскоро пожал всем руки.

— Итак, вы, Александр Иванович, остаетесь заместителем министра-председателя, — сказал он, обращаясь к Коновалову, и быстрыми шагами вышел из комнаты…

С этого момента мы больше не видели Керенского…

— А мы куда? — спросил я, обращаясь к Кишкину и Коновалову.

Мы немедленно и согласно решили, что должны созвать сию же минуту всех членов Временного правительства и обсудить положение.

Сели в мой автомобиль — он, действительно, оказался очень нужным нам, потому что был у нас единственным, — и проехали в Зимний дворец к Салтыковскому подъезду, который выходит в сад при Зимнем дворце.

Из огромной прихожей через смежную с ней комнату слева лестница, вся клетка которой по стенам была убрана гобеленами, вводит во втором этаже в очень широкую внутреннюю залу-коридор, с верхним тусклым освещением и галереями наверху.

Направо от входа в этот зал и коридор была поставлена временная, очень высокая перегородка, отделявшая от левой части зала лазарет для раненых воинов.

Налево от входа с лестницы, в конце зала, лежал путь в Малахитовый зал, где происходили заседания Временного правительства, через три зала.

Малахитовый зал всеми своими огромными окнами выходит на Неву. Остальные помещения: канцелярия Временного правительства и кабинеты министра-председателя и его заместителя — доходили до угла дворца, выходящего к Николаевскому мосту, и занимали часть стены по саду, против Адмиралтейства.

По телефону стали созывать всех членов Временного правительства.

Все съехались, кроме С. Н. Прокоповича, который, как оказалось, был в это время арестован, долго возился, пока ему удалось освободить себя из-под ареста, и, когда получил свободу передвижения, уже не мог попасть в Зимний дворец.

Собралась канцелярия, кроме правителя дел канцелярии Временного правительства А. Я. Гальперна, который совсем не был в Зимнем дворце 25 октября и не посещал заседаний Временного правительства с 9 по 16 ноября, происходивших после переворота.

Председательствовал А. И. Коновалов.

Заседание было открыто в составе, кроме Коновалова и меня: министра иностранных дел Терещенко, министра внутренних дел Никитина, министра военного Маниковского, министра морского Вердеревского, министра народного просвещения Салазкина, министра труда Гвоздева, министра финансов Бернацкого, министра призрения Кишкина, министра исповеданий Карташева, министра путей сообщения Ливеровского, председателя экономического совета на правах министра и члена Временного правительства Третьякова, государственного контролера Смирнова, министра земледелия Маслова.

На заседании в первую же очередь было установлено, что вооруженное выступление большевиков осуществляется и приурочивается, как к центру, к Главному штабу и Зимнему дворцу. По Мойке, к площади и с набережной, стягиваются красногвардейцы и разные полковые части. Мосты, разведенные ночью по распоряжению Временного правительства, наведены.

Ввиду отъезда Керенского, надо было уполномочить кого-нибудь из членов Временного правительства для непосредственного политического руководства в Главном штабе обороной Петрограда и подавления организующегося выступления на правах как бы генерал-губернатора Петрограда. Опускаю подробности недлинной беседы. Существенно только отметить следующее.

Никто из членов Временного правительства не заблуждался относительно размеров грозящей опасности. Необходимость и цель отъезда Керенского, и все, что предшествовало этому дню, и нарастающие события дня делали опасность значительной и вполне реальной.

Степень разложения петроградского гарнизона в общем была известна Временному правительству так же точно, как и флотских частей, хотя руководящий орган Центрофлота стоял, по-видимому, на позиции защиты Временного правительства и на той же позиции держались казачьи части, военные училища и, как говорили без достаточной определенности, и некоторые части гарнизона.

Положение было угрожающим, но не казалось еще окончательно определившимся: мог, казалось, создаться перелом в любую сторону в зависимости от хода событий.

Решительные и успешные действия против выступления большевиков, казалось, могли вывести из состояния нерешительности и колебаний казаков и кое-какие части гарнизона, а также Центрофлот, но непременно успешные, Было ясно, что ни инициативы, ни даже ответственного активного выступления эти части на себя не возьмут.

Солдатская масса была всюду в лучшем случае ненадежна.

Офицеры всем ходом описанных выше событий после корниловских дней чувствовали себя оскорбленными и еще более отрезанными от солдат, а Временному правительству (и в решимость его) не верили.

С чувством недоверия и обиды относились к Временному правительству и казаки вследствие калединского дела.

Многие думали — все казаки. Будущее доказало, что только казачье офицерство, рядовые же казаки, как и все солдаты, просто склонны были к большевизму, что в то время еще пока не вполне определилось, но что вполне хорошо понимал, как оказалось впоследствии, только один человек — генерал Каледин.

Таково было положение.

Уполномоченным от Временного правительства по охране Петрограда был назначен Н. М. Кишкин. В его непосредственное распоряжение поступали все вооруженные силы столицы.

Н. М. Кишкин назначил своими помощниками инженеров Пальчинского и Рутенберга.

Указ Временного правительства о назначении Н. М. Кишкина был тотчас же составлен и подписан всеми членами Временного правительства.

Н. М. Кишкин удалился в помещение Главного штаба.

Все остальные члены правительства остались в Зимнем дворце.

Было составлено и сдано в печать обращение Временного правительства к населению. Оно разъясняло положение вещей и призывало население к защите государственного порядка и законного всенародного правительства (которое может сдать свои полномочия только Учредительному собранию) против выступления большевиков, имеющего очевидною целью насильственно захватить верховную власть вопреки воле народной и в нарушение суверенных прав Учредительного собрания.

Затем был поставлен вопрос, как должно себя дальше вести Временное правительство: могут ли члены его разойтись по своим ведомствам, или положение таково, что Временное правительство должно продолжать непрерывно свое заседание впредь до разрешения кризиса.

Только двое высказались за то, что все возможные меры приняты и потому члены правительства могут разойтись по своим министерствам.

После непродолжительного обмена мнениями и они присоединились к решению большинства, что положение настолько серьезно, что Временное правительство не выполнит своих обязанностей, если не останется в Зимнем дворце в полном составе и не объявит свое заседание непрерывным до окончательного разрешения кризиса.

Часов до четырех доступ к Зимнему дворцу был еще возможен. Дважды приезжал к нам товарищ министра финансов А. Г. Хрущев. Был еще кто-то. Кажется, В. Д. Набоков.

Спустя полтора или два часа после своего ухода в Главный штаб к нам пришел оттуда Н. М. Кишкин. Его сообщение характеризовало положение как неопределенное.

Более оптимистично было сообщение Пальчинского. Он допускал, что большевики не перейдут в открытое наступление, что все может ограничиться лишь угрозой с целью нас терроризировать, что стягиваются пока, главным образом, красногвардейцы, что, в случае необходимости, можно будет без труда разогнать их. Главный штаб наготове, и Зимний дворец охраняется.

Какие же воинские части были в распоряжении Временного правительства — для охраны его и Петрограда?

Точных сведений не было. Это странно, а между тем это так. Мы точно не знали, под чьей защитой новый российский государственный строй.

Моя память сохранила такие сведения: по две роты от двух военных училищ, кажется, Павловского и Владимирского; две роты Ораниенбаумской школы прапорщиков; две роты Михайловского артиллерийского училища с шестью пушками; какая-то часть женского батальона и две сотни казаков.

Кем даны были эти сведения? Не помню, но помню, что точного ответственного доклада представителем военного командования Временному правительству сделано не было.

Ни от кого нельзя было добиться, каково настроение и отношение к событиям дня остальных войск — пехотных, кавалерийских, артиллерии и специальных команд — пулеметной, броневиков.

— Настроение неопределенное, но сочувствие правительству, — говорили одни… Кто? Не знаю. Это не был доклад кого-нибудь, кто имел бы в руках проверенные данные, сообщал бы сведения, 9 которыми можно было бы руководствоваться.

И тогда, в тот самый день, не мог бы сказать, кто это сказал. Может быть, кто-нибудь, кто пришел к нам, пока это можно было, посидел и ушел. Может быть, сообщение по телефону. Телефон работал долго. С городом, с разными лицами разговаривали многие: Вердеревский, Кишкин, Никитин и др.

— Скорее несочувствие большевикам, но и к правительству нет сочувствия. Позиция нейтральная. Перейдут в лагерь победителя.

А это кто сказал? Не помню. Может быть, кто-нибудь один, а может быть, сразу многие. И, во всяком случае, и это не было сведением, а скорее мнением, рассуждением…

Из города сообщали, что население взволновано, очень настроено против большевиков… Идут партийные заседания: — все партии высказываются против большевиков и против их выступления… Одним словом, большевики постепенно… «изолируются»…

Высказываются.

Это было необыкновенно утешительно!..

Будет открыто заседание Городской думы: там выскажутся все партии и все организации, будет выработана общая резолюция…

«Общая резолюция»!!! Какое настроение энергии!..

Пришли в действие все говорильни!..

Потом попозже, но в тот же день — запомните: в тот же день — открылись две новые: «Комитет спасения родины и революции» и «Комитет безопасности»… Они тоже будут… «изолировать». Мы увидим — кого.

Открылся съезд Советов…

О, какое мужество, какую страсть, какую решимость проявят там подлинные защитники демократии и революции! Как торжественно, пролив океаны слов, покинут заседание и закончат последовательно проведенный процесс «изоляции» большевиков в тот момент… когда по ордеру Военно-революционного комитета поведут большевики в Петропавловскую крепость всех членов Временного правительства под предводительством «товарища» Антонова.

«Население» Петрограда и его революционные руководители «изолировали» большевиков неосознанной панической тревогой и словами, а большевики без слов — с винтовками, бомбами, пулеметами, броневиками и пушками — охватывали плотным кольцом изолированный орган всенародной власти.

На Зимний дворец сосредоточенно глядели орудия с башен «Авроры» за Николаевским мостом и пушки Петропавловской крепости. В огромные окна дворца лил холодный свет серый бессолнечный день.

В сухом воздухе отчетливо видны городские дали. Из углового окна виден загроможденный простор вдоль широкой могучей реки. Равнодушные, холодные воды… Притаившаяся тревога застыла в сыром воздухе…

В огромной мышеловке бродили, изредка сходясь все вместе или отдельными группами на короткие беседы, обреченные люди, одинокие, всеми оставленные…

Вокруг нас была пустота, внутри нас — пустота, и в ней вырастала бездумная решимость равнодушного безразличия.

— Что грозит дворцу, если «Аврора» откроет огонь?..

— Он будет обращен в кучу развалин, — ответил адмирал Вердеревский, как, всегда, спокойно. Только щеку, в углу правого глаза, задергал тик. Передернул плечами, поправил правой рукой воротник, опять заложил руки в карманы брюк и повернулся, чтобы продолжать прогулку. На минутку остановился:

— У нее башни выше мостов. Может уничтожить дворец, не повредив ни одного здания. Зимний дворец расположен для этого удобно. Прицел хороший.

И опять пошел…

Разговоры по телефону велись непрерывно с разными организациями и лицами — то с тем, то с другим. Кажется, с Никитиным больше всех. Наше положение они не выясняли нисколько.

Все более и более несомненным становилось лишь одно, что ни на какую действительную военную поддержку, кроме той, что у нас есть, мы рассчитывать не можем. И можем ли рассчитывать на ту, что есть?.. Сколько времени мы здесь проведем? Чем все это кончится? Как мы должны вести себя? Какое распоряжение отдать охраняющим нас частям войска?

Этот момент непременно наступит, — когда надо будет дать короткий решительный командный приказ. Какой?

Защищаться до последнего человека, до последней капли крови? Во имя чего?

Если власть не защищают те, кто ее организовал, нужна ли она? Если же она не нужна, если она изжита, кому и как ее передать и по чьему приказу?..

Те, кто ее организовал и ее не защищает, однако «изолируют» тех, кто ее хочет взять, и не отдают приказа ее передать.

Мы ее не можем швырнуть на площадь в руки толпы. Ни разум, ни сознание долга этого не позволяют… Это не жажда власти, а только сознание долга… Если это уже не власть, то это все еще полномочия верховной власти, данные народом, и возвращены они могут быть только народу.

Те, кто теперь нас покинул, потом станут нашими обвинителями и скажут — «вы не смели отречься от того, что было не вашим правом, а вашей обязанностью!».

Значит… Значит — происходит какая-то — политическая символика.

Уступить мы можем только насилию, но соотношение военных сил, а главное, общественно-политическое поведение всех тех революционных организаций, которые в своей совокупности могут (как это они и делали в течение всей революции) решить авторитетно и для нас обязательно вопрос об организации верховной власти, — таково, что мы предоставлены самим себе. Совершенно изолированные фактически и в то же время наделенные всею полнотою власти юридически, мы сами должны уметь найти какой-то такой момент, в котором сполна и с непререкаемой наглядной убедительностью будет очевидно, что мы уступили только неодолимому насилию и не перешагнули за ту черту, за которой сопротивление будет казаться только стремлением к власти, кровопролитием бесцельным, как не поддержанным ни авторитетом народной воли, ни очевидным перевесом вооруженной силы. В последнем случае жестокая и кровопролитная решимость за свой страх была бы оправдана победой, ибо победителя на войне и в политике не судят — победитель сам становится законодателем и судьей.

Перевеса в вооруженной силе не было. Один член альтернативы отсутствовал.

Авторитета отданного нам приказа от имени народа не было: нам словесно сочувствовали и от нас деятельно отрекались. Другого члена альтернативы не было.

Нас предоставили нашей собственной судьбе. Мы сами должны были найти ту демаркационную черту, до которой должны были двигаться и которую не смели перешагнуть, — чтобы охранить достоинство носителей народных полномочий и не обратиться в авантюристов, которым безразлична проливаемая бесцельно народная кровь…

К нам придут и спросят, что нам делать?

Нужно будет дать короткий командный приказ.

Он прост, когда идет настоящая борьба, а не разыгрывается политическая символика. Прост, сколько бы ни было вооруженной силы, как бы ни была она слаба Он прост, и он один: биться до последнего человека, до последней капли крови! А это значит — выходить сейчас из состояния выжидательной обороны, потому что защищаться можно, только нападая…

И если бы мы знали, что поднялись заводы, что на защиту своих революционных завоеваний, своего правительства вышло на улицы население столицы, что революционные организации кликнули клич и от болтовни перешли к делу защиты государственного порядка, то пусть все это даже было бы обречено на неудачу, пусть! — просты, ясны и коротки были бы приказы, охваченные одним порывом, одной решимостью: биться до последнего человека, до последней капли крови!..

К нам придут и спросят, что нам делать? Что мы скажем?..

А там, на другой стороне, там нет колебаний, там все просто. Там давно уже вся политическая мудрость, вся «революционность» отлилась в форму разрушительных военных приказов, коротких и абсолютных.

В этот момент этим наступающим воинам надо противопоставить своих воинов, повинующихся таким же коротким командным приказам. Борьба пойдет во имя разных идеологий и практических целей, но все это должно быть за пределами военной борьбы в этот момент и ни в какой степени в борьбу вводиться не должно. Мотивированный военный приказ есть отрицание приказа даже и тогда, когда ему не предшествует митинг и голосование. А в последнем случае это всегда военное поражение…

К нам придут и спросят что нам делать? Что мы скажем?

И к нам пришли и спросили…

Кажется, это было в седьмом часу вечера, потому что в семь часов приблизительно пришел из Главного штаба Н. М. Кишкин, это было без него.

Нам доложили, что юнкера желают видеть членов Временного приятельства Они хотят видеть в лицо тех, кого защищают, и услышать от Временного правительства, каково общее положение И какая задача на них возлагается. Их не удовлетворяло посредничество. Охраной дворца, по-видимому, заведовал Пальчинский, по поручению от Кишкина. Но их не удовлетворяла беседа с ним. Желание было выражено в форме очень настойчивой.

Несмотря на трагическую неопределенность нашего Положения, которая и отразилась на настроении нашей охраны и вызвало, это обращение к нам юнкеров, мы хотели, по возможности, избежать чего бы то ни было, похожего на митинг, и потому, не сговариваясь, сразу решили, что лучше будет, если мы не пойдем к юнкерам, а к нам придут несколько человек их представителей. Конечно, и это не устраняло возможности митинга. Самое обращение к нам уже указывало, что среди юнкеров возникло колебание и митинг может быть уже начался или сейчас начнется. Но, в таком случае, все-таки лучше будет, если мы не будем его участниками: в том положении, общественно-политическом, которое создалось, пусть лучше они сами без нас установят свое отношение к моменту и решают вопросы своего поведения.

На наше предложение прислать представителей нам ответили, что юнкера уже собрались и настаивают, чтобы члены правительства вышли к ним в полном составе и сказали им, чего от них хотят. Отказать было абсолютно невозможно. Мы вышли.

Юнкера, в числе, может быть, ста, может быть, больше человек, собрались в том зале-коридоре, о котором я уже упоминал.

Опять, не тратя времени на разговоры, мы все единогласно решили то, что сложилось окончательно в каждом из нас порознь. Нам было очевидно, на основании всего того, что я уже сказал выше, что мы не можем отдать никакого короткого командного приказа.

Мы не могли отдать приказ биться до последнего человека и до последней капли крови, потому что, может быть, мы уже защищаем только самих себя. В таком случае кровопролитие будет не только безрезультатным по непосредственным последствиям, т. е. непременно закончится поражением и безжалостным уничтожением наших защитников, но и политически бесцельным.

Но мы не могли отдать и другой приказ — сдаться, потому что не знали, наступил ли тот момент, когда сдача неизбежна и будет производить несомненное впечатление, что правительство уступило насилию, выразившемуся реально и действительно неодолимому, и во имя приостановления ненужного кровопролития, а не ради личного спасения, — что оно не сбежало со своего поста, не вышвырнуло с легким сердцем свои полномочия, не отказалось от возложенных на него народом обязанностей.

Какой же военный приказ могли мы отдать? Никакого.

Солдату на войне можно отдать только один из двух приказов — сражаться или сдаваться.

Сражаясь, можно и отступать и наступать; сдаваясь, необходимо принимать все меры, чтобы сдача была почетная и происходила в наиболее благоприятной обстановке. Но конечная задача может быть только, одна из двух: борьба до конца или сдача.

И солдат должен точно знать, что он должен делать, должен получить короткий командный приказ, должен быть спокоен и решителен.

А мы могли сказать только одно, что мы не можем отдать никакого военного приказа. Мы могли только указать на то, что мы считаем своей обязанностью, — могли указать на нашу решимость уступить только насилию, чем бы лично для нас это ни кончилось. Таким образом, мы предоставляли свободному решению наших защитников связать судьбу свою с нашей судьбой или предоставить нас своей собственной участи…

Обратиться с разъяснениями к юнкерам было поручено заместителю министра-председателя Коновалову, министру исповеданий Карташеву, министру земледелия Маслову и мне. Решено было ограничиться короткими обращениями и затем удалиться.

Начал Коновалов, и все мы сказали, хотя и по-разному, но одно и то же.

Мы — представители единственной народом установленной законной власти — свои полномочия можем сдать только тому, кто нам их дал — народу, т. е. Учредительному собранию; Учредительное собрание созывается через три недели — ждать недолго; оно только может решить судьбы народные; те, кто идет на Временное правительство, идут против народа. Они, юнкера, не только солдаты, но и граждане. Пусть решают, на чьей стороне должны они быть. Мы не себя лично защищаем, мы защищаем права всего народа и уступим только насилию…

Итак, солдаты во время военных действий вместо приказа получили… тему для митинга… И митинг открылся, когда мы ушли…

К концу речи последнего оратора из Главного штаба пришел Кишкин.

— Я получил ультиматум от Военно-революционного комитета. Пойдем обсудим, — сказал он.

К этому времени мы уже покинули помещения, выходившие на Неву, и перешли в один из внутренних покоев Зимнего дворца. Кто-то сказал, что это бывший кабинет Николая II. Не знаю, так ли это. Кто-то сказал, что занимал это помещение после революции генерал Левицкий. Тоже не знаю — верно ли.

Вход в это помещение был из залы-коридора через комнату, значительно меньшую.

Рядом с кабинетом была другая комната, без выхода. В ней был телефон.

И кабинет и смежная комната были больших размеров. В очень больших частных квартирах, в особняках, таких размеров бывают только залы.

Окнами кабинет выходил в один из дворов.

— Раз мы решили здесь остаться, — сказал адмирал Вердеревский, когда начало темнеть, — надо перейти в какое-нибудь внутреннее помещение. Здесь мы под обстрелом.

Мы и перешли сюда. Посредине комнаты стоял большой круглый стол. Мы расположились вокруг него.

Кишкин огласил ультиматум. В нем было заявлено требование сдаться в течение двадцати минут, — иначе, по прошествии этого срока, будет открыт огонь с «Авроры» и Петропавловской крепости.

— Прошло уже более получаса, как я получил эту бумажку, — сказал Кишкин.

Беседа была очень коротка.

Было решено ничего не отвечать на этот ультиматум. Может быть, это простая угроза Может быть, даже она указывает на их бессилие… У нас так мало защитников и настроение большинства из них таково, что и без артиллерийских орудий взять нас нетрудно… А что если переменилось настроение? И мы уступим словесной угрозе тогда, когда успех их еще не обеспечен, а может быть, и не будет достигнут? Предположение мало вероятное, но момент во всяком случае для сдачи еще не наступил.

Парламентер, доставивший ультиматум, был отпущен с объявлением, что никакого ответа не будет.

Кишкин собрался идти в Главный штаб, но было доложено, что штаб занят большевиками. Занят совсем, просто: никакого сражения не было… Я вспомнил свой приезд утром в штаб… Настроение складывалось определенное…

Стрелка часов перешла за восемь часов…

Мы загасили верхний свет. Только на письменном столе у окна светила электрическая настольная лампа, загороженная газетным листом от окна. В комнате был полусвет… Тишина… Короткие, негромкие фразы коротких бесед…

Смежная комната без выхода была в темноте. Телефон стоял там на столе у самого выхода из комнаты, в которой мы находились. Он единственный работал до двух часов ночи — до самого нашего ареста.

В комнате, ведущей в коридор, помещался караул.

В течение дня изредка раздавались одиночные выстрелы.

Теперь они начали слышаться чаще, — в одиночку и по нескольку сразу.

Нам докладывали, что наша стража, охранявшая дворец, только отвечала на выстрелы или стреляла, когда на дворец надвигались большевики… Стреляли в воздух. И этого пока оказывалось достаточно: толпа отступала.

— Только бы додержаться до утра, а там нас выручат! — сказал кто-то. Придут войска с Керенским!

Не было живого ожидания утра, в войска, которые «придут», верилось плохо… Время медленно проползло от утра через день к вечеру и медленно подползло к ночи в настороженной тишине, окруженной тревожными шумами…

Раздался пушечный выстрел. Один, потом сейчас же другой…

— Мы или в нас? — спросил я адмирала Вердеревского, который прогуливался по комнате, засунув, как всегда, руки в карманы брюк.

— Мы, — ответил он.

— Куда? и зачем?

Он передернул плечами и ничего не ответил сначала.

— Вероятно, в воздух, — ответил, подумав, — для острастки.

Вошел Пальчинский и доложил: толпа напирала и с площади и с набережной, даны выстрелы из пушки в воздух, толпа отхлынула… Стрелка часов переползла за девять…

Кто сидел, кто лежал, — некоторые ходили, беззвучно ступая по мягкому ковру во всю комнату.

Терещенко курил одну папиросу за другой и, то ускоряя, то замедляя шаги, быстро ходил то в одном, то в другом направлении, и лицо его постоянно меняло выражение, а глаза то потухали, то вспыхивали. О чем-то сосредоточенно думал, или воспоминания непрерывной чередой проходили в голове и меняли выражение лица.

Я прилег на полукруглом диване, положив пальто под голову, а рядом полулежал в кресле, положив ноги на мягкий стул, генерал Маниковский.

Из соседней комнаты от времени до времени слышался разговор по телефону. Разговаривали Кишкин, Вердеревский, Маслов, Ливеровский и другие.

Пальчинский то входил, то выходил, делая те или иные незначительные сообщения. Всегда бодрый, всегда заканчивая свои сообщения уверенностью, что до утра мы продержимся.

Никитин ушел в кабинет министра-председателя и оттуда разговаривал по телефону.

Доложили, что генерал Духонин сообщил, что к утру придут самокатчики и казаки. Не помню, сколько…

Ружейные и пулеметные выстрелы стали учащаться. Изредка слышались пушечные…

Раздался звук, хотя и заглушенный, но ясно отличавшийся от всех других.

— Это что? — спросил кто-то.

— Это с «Авроры», — ответил Вердеревский. Лицо у него осталось таким же спокойным.

Минут двадцать спустя вошел Пальчинский и принес стакан от разорвавшегося снаряда, который залетел, пробив стену, в Зимний дворец.

Вердеревский осмотрел его и, поставив на стол, сказал:

— С «Авроры».

Стакан был поврежден в такой форме, что мог служить пепельницей.

— Пепельница на стол нашим преемникам, — сказал кто-то…

Нам доложили, что Городская дума от лица всех партий посылает депутатов на «Аврору», чтобы уговорить команду не стрелять, и кроме того, гласные разных партий в большое числе, человек 300, пойдут к нам. Впереди будет идти Прокопович с двумя фонарями. Надо предупредить стражу, чтобы они были допущены во дворец.

Кто это сообщил — не помню.

Дали знать охране…

Вошел Пальчинский, доложил: казаки желают побеседовать с Временным правительством, пришли два офицера, один из них командир.

Просили войти.

Вошел казачий полковник, кажется. С ним еще офицер.

Спрашивают, чего хочет Временное правительство.

Говорили Кишкин и Коновалов. Мы стояли вокруг. Изредка то тот, то другой вставлял свое слово.

Говорили то же, что юнкерам.

Полковник слушал, то поднимая, то опуская голову. Задал несколько вопросов. К концу поднял голову. Из учтивости дослушал.

Ничего не сказал. Вздохнул, и оба ушли, — ушли, мне казалось, с недоумением в глазах… А может быть, с готовым решением…

Вошел Пальчинский, доложил: казаки покинули дворец, ушли, говорят — не знают, что им тут делать.

Ну, что же! И Ушли так ушли! Мы уже ничему не удивлялись. И настроение наше от этого не переменилось…

Была тишина, теперь опять началась стрельба…

Вдруг где-то в самом дворце возник какой-то тревожный шум, одиночные выстрелы, — и опять все смолкло.

Вошел Пальчинский. Оказывается, во дворец ворвалось человек 30–40 большевиков с ружьями и револьверами. Все обезоружены и арестованы. Отдали орудие без сопротивления. «Большие трусы»…

Опять у нас тихо. Перебрасываемся отдельными словами…

Входит Пальчинский: юнкера Михайловского училища ушли и увезли четыре пушки… Наши защитники редеют…

Опять тревожный шум во дворце, но ближе, чем первый. Голоса, крики, топот ног, следом выстрел, опять какой-то сложный шум и — тишина. А за стенами дворца ружейные выстрелы, — звучат заглушенно, но четко.

Кто лежал или сидел — вскочили.

— Что такое?

— Бомбы.

Топот ног у двери, Раскрылась, — ввели к нам двух юнкеров. По лицам течет кровь.

Кишкин подал медицинскую помощь.

Отвели в смежную комнату. Ранены легко…

Оказывается, во дворец забрались несколько матросов и с верхней галереи в зале-коридоре сбросили две бомбы. Бомбы плохонькие. Матросы арестованы. При аресте отняты у них еще две бомбы, которые они не успели сбросить. Их держали в руках Пальчинский и Рутенберг.

Их осмотрели Маниковский и Вердеревский.

— Эти не плохие, — сказал Маниковский, — и обе заряжены.

Бомбы уложили в соседней комнате.

Опять тихо. Опять мы разбрелись по насиженным местам…

Стрельба снаружи — это уже не в счет: это — аккомпанемент к тишине…

Кто-то вошел и доложил: женский батальон ушел, сказали: «Наше место на позициях, на войне; не для этого дела мы на службу пошли»…

Первое радостное сообщение за весь день…

Опять шум во дворце, отдаленный… Замер…

Пальчинский доложил, что охрана приняла толпу большевиков за ту депутацию, которая должна прийти из думы, и впустила ее во дворец. Когда ошибка была обнаружена, большевики были немедленно обезоружены. Они подчинились этому без сопротивления. У некоторых при обезоружении оказалось, кроме винтовок, по два, а иногда и по три револьвера.

— Сколько же их?

— Человек сто…

Зимний дворец наполнялся, но не нашими защитниками…

И какая охрана; вооруженных людей принимают за депутацию из думы!.. Странно!..

— Необыкновенные трусы, — закончил рассказ Пальчинский, — напасть не осмелятся. Продержимся до утра!..

Да, конечно, трусы. Ну, а где ж те — умные, храбрые, стойкие, которые должны охранять свое правительство… Они… Они… «изолируют» большевиков… Это — мысль-ощущение в дремоте… Я задремал…

Вошел кто-то. Кажется, начальник нашего караула. Доложил, что юнкера — не то павловские, не то владимирские — ушли.

Приняли к сведению равнодушно… Защитников у нас становится все меньше и меньше…

По телефону разные люди, от разных учреждений передавали нам сочувствие и «советовали»… продержаться до утра…

Подробностей рассказывать не буду, — теперь еще не время для опубликования воспоминаний полностью…

Стрелка приближалась к двенадцати часам ночи.

Нам доложили, что часть юнкеров Ораниенбаумской школы прапорщиков ушла…

Сколько же осталось у нас — Временного правительства Российской республики — военной силы? Не все ли равно?!. Чем меньше, тем, пожалуй, лучше в нашем положении, когда на победу нет никакой надежды: можно избежать бесцельного кровопролития и легче определить тот момент, когда можно сдаться, уступая очевидному перевесу в силе, без кровавых жертв…

Часу в первом ночи, может быть позже, мы получили известие, что процессия из думы вышла. Дали знать караулу…

Опять шум… Он стал уже привычным… Опять, вероятно, ворвались большевики и, конечно, опять обезоружены…

Вошел Пальчинский. Конечно, это так и оказалось. И опять дали себя обезоружить без сопротивления. И опять их было много…

А сколько их уже во дворце?.. Кто фактически занимает дворец теперь — мы или большевики?..

Около двух часов меня вызвали к телефону. Один из личных друзей.

— Ну, как вы там? — спросил он в заключение короткого разговора.

— Ничего, бодры.

Вернулся к своему месту, улегся на диване… Опять тишина, даже выстрелов не слышно…

И вдруг возник шум где-то и сразу стал расти, шириться и приближаться. И в его разнообразных, но слитых в одну волну звуках сразу зазвучало что-то особенное, не похожее на те прежние шумы, — что-то окончательное. Стало вдруг сразу ясно, что это идет конец…

Кто лежал или сидел, вскочили и все схватились за пальто…

А шум все крепнул, все нарастал и быстро, широкой волной подкатывался к нам… И к нам от него вкатилась и охватила нас нестерпимая тревога, как волна отравленного воздуха…

Все это в несколько минут…

Уже у входной двери в комнату нашего караула — резкие, взволнованные крики массы голосов, несколько отдельных редких выстрелов, топот ног, какие-то стуки, передвижения, слитый нарастающий единый хаос звуков и все растущая тревога…

Ясно: это уже приступ, нас берут приступом… Защита бесполезна — бесцельны жертвы…

Дверь распахнулась… Вскочил юнкер. Вытянулся во фронт, руку под козырек, лицо взволнованное, но решительное:

— Как прикажете, Временное правительство! Защищаться до последнего человека? Мы готовы, если прикажет Временное правительство.

— Этого не надо! Это бесцельно! Это же ясно! Не надо крови! Надо сдаваться! — закричали мы все, не сговариваясь, а только переглядываясь и встречая друг у друга одно и то же чувство и решение в глазах.

Вперед вышел Кишкин.

— Если они уже здесь, то, значит, дворец уже занят…

— Занят. Заняты все входы. Все сдались. Охраняется только это помещение. Как прикажет Временное правительство?..

— Скажите, что мы не хотим кровопролития, что мы уступаем силе, что мы сдаемся, — сказал Кишкин.

А там у двери тревога все нарастала, и стало страшно, что кровь польется, что мы можем не успеть предупредить это… И мы все тревожно кричали:

— Идите скорей! Идите и скажите это! Мы не хотим крови! Мы сдаемся!..

Юнкер вышел… Вся сцена длилась, я думаю, не больше минуты.

Стало слышно: волна звуков сразу упала.

Очевидно, это юнкер передал наше заявление.

Потом шум опять поднялся, но он иначе звучал.

От сердца отхлынула тревога…

— Оставьте пальто! Сядем за стол, — сказал кто-то, кажется, Кишкин. Сели. Я оказался рядом с Коноваловым.

Я оглядел всех, все лица помню. Все лица были утомлены и странно спокойны…

Шум у нашей двери. Она распахнулась — и в (комнату влетел как щепка, вброшенная к нам волной, маленький человечек под напором толпы, которая за ним влилась в комнату и, как вода, разлилась сразу по всем углам и заполнила комнату.

Человечек, был в распахнутом пальто, в широкой фетровой шляпе, сдвинутой на затылок, на рыжеватых длинных волосах. В очках. С короткими подстриженными рыжими усиками и небольшой бородкой. Короткая верхняя губа подымалась к носу, когда он говорил. Бесцветные глаза, утомленное лицо.

Почему-то его манишка и воротник особенно привлекли мое внимание и запомнились. Крахмальный, двойной, очень высокий воротник подпирал ему подбородок. Мягкая грудь рубашки вместе с длинным галстуком лезла кверху из жилета к воротнику. И воротник, и рубашка, и манжеты, и руки были у человека очень грязны.

Человечек влетел и закричал резким назойливым голоском.

Мы сидели за столом. Стража уже окружила нас кольцом.

— Временное правительство здесь, — сказал Коновалов, продолжая сидеть. — Что вам угодно?

— Объявляю вам, всем вам, членам Временного правительства, что вы арестованы. Я представитель Военно-революционного комитета Антонов.

— Члены Временного правительства подчиняются насилию и сдаются, чтобы избежать кровопролития, — сказал Коновалов.

— Чтобы избежать кровопролития! А сами сколько крови пролили! — раздался голос из толпы за кольцом стражи. И следом сочувствующие возгласы с разных сторон.

— А сколько нашего народа побито из ружей да пулеметов!..

Это была явная выдумка.

— Это неправда! — энергично крикнул Кишкин. — Неправда!

Мы никого не расстреливали. Наша охрана только отстреливалась, когда на нее производили нападения и стреляли.

Вмешался Антонов:

— Довольно, товарищи! Перестаньте! Все это потом разберется… Теперь надо составить протокол. Я сейчас буду писать протокол. Буду всех опрашивать… Только вот сначала… Предлагаю сдать все имеющееся у вас оружие.

Военные сдали оружие, остальные заявили, что оружия у них нет.

— Обыскать, обыскать, надо!

— Товарищи, прошу соблюдать тишину. Обыскивать не надо!.. — Обращаясь к нам: — Я вам верю на слово…

Антонов приступил к опросу.

Мы все стали надевать пальто и шляпы.

У Кишкина не оказалось ни пальто, ни шляпы: куда-то исчезли.

Комната была полным полна народа. Солдаты, матросы, красногвардейцы. Все вооруженные. Некоторые вооружены в высшей степени: винтовка, два револьвера, шашка, две пулеметные ленты.

Около Антонова стоял высокий молодой человек в военной солдатской форме цвета хаки. Потом оказалось — Чудновский.

Опросив всех, Антонов стал писать протокол, как потом оказалось, черновой. Кажется, ему помогал Чудновский…

А у нас начались разговоры и со стражей и с другими наполнявшими комнату солдатами и матросами.

На многих лицах выражение взволнованности и враждебности схлынуло: они стали спокойными, некоторые даже приветливыми.

— А вы кто будете? — слышу рядом спрашивают Карташева. Отвечает. Начинается беседа.

Оборачиваюсь к ним. Карташев сидит на стуле, откинувшись назад, смотрит глубокими и ласковыми глазами на своих двух собеседников и что-то говорит. А собеседники его, оба матросы, опираясь на винтовки, нагнулись к нему и слушали внимательно. И лица у них человеческие.

— А вы кто будете? — обращается ко мне высокий матрос. Лицо у него спокойное и приятное.

Сказал… Стал расспрашивать. Отвечаю… Стал задавать общие вопросы. Говорил ему о предполагавшемся на днях отъезде двух членов Временного правительства на конференцию для решения вопроса о мире, об Учредительном собрании… Слушает внимательно. В глазах недоумение и боязнь поверить…

На диване сидит Терещенко и, по обыкновению, усиленно курит и беседует тоже. О чем — не слышу.

На лице у Гвоздева застыло выражение обиды, как у человека, который только что получил незаслуженное оскорбление.

— Какую же я кровушку пил, когда я сам — простой рабочий, — говорил он обиженным голосом, — вот видите, билет. Вот возьмите, читайте: член Совета Рабочих и Солдатских Депутатов… Сиживал при самодержавии сколько — за рабочих. Какой же я буржуй!

На него посматривают с недоумением, иные с сочувствием, и у всех в глазах боязнь поверить…

Их начальство им сказало: арестовать членов Временного правительства, потому что они — буржуи. Этот, может, врет что-нибудь. Похоже на правду, а может и врет. Там видно будет: начальство разберет!..

В комнате стоит гул.

Когда при опросе выясняется, что Керенского нет, раздается отвратительная брань. Слышатся отдельные провокационные выкрики:

— И эти убегут! Чего тут протокол писать!.. Приколоть и протокола не надо!..

— Переколоть их тут всех сукиных детей!.. — Дальше следовала многоэтажная нецензурная брань. — Чего с ними возиться! Попили нашей крови! — закричал какой-то низкорослый матрос и стукнул по полу винтовкой — хорошо помню — без штыка. И огляделся вокруг. Это было почти призывом. Он вызвал сочувственные отклики.

— Какого черта, товарищи! Приколоть их тут и вся недолга!..

Антонов поднял голову и резко закричал:

— Товарищи, вести себя спокойно! Все члены Временного правительства арестованы. Они будут заключены в Петропавловскую крепость. Никакого насилия над ними учинить я не позволю. Ведите себя спокойно!

— Я да я! Что такое «я» да «я»!.. Какое ты тут начальство!.. — вдруг налетел на Антонова стоящий около него молчаливо солдат с плоским равнодушным лицом, на котором внезапно загорелись в узких глазах два злобных огонька.

— Молчать! Прошу молчать! Я здесь представитель от Военно-революционного комитета! Мне вручена власть! Товарищи, уважайте самих себя! Соблюдайте порядок! Теперь власть в ваших руках, вы должны соблюдать порядок!.. Я вас, товарищ, прошу помолчать и мне не мешать! — закончил он, обращаясь к солдату.

Стража обрушилась на солдата.

— Ты что тут!.. Помолчи! Он — выборный! Надо, чтобы порядок был!

— Порядок, порядок! — замолкая, бормотал солдат.

Протокол затягивался, возбуждение начинало возникать и могло прорваться сразу, неожиданно и неудержимо…

Наконец протокол кончен.

Антонов начинает его оглашать. Идет перечень фамилий всех арестованных. Просит отзываться.

Кроме 15 членов Временного правительства, Пальчинского и Рутенберга, с нами еще оказались генерал по особым поручениям при Верховном главнокомандующем Борисов и офицер — не то прапорщик, не то подпоручик — Чистяков. Первый из этих двух провел с нами все время с вечера, часов с семи-восьми, второго я увидел только в этот момент в нашей комнате. Кажется, он был одним из адъютантов Керенского.

Прочтя последнюю фамилию, спрашивает:

— Все?

— Меня пропустили, — заявляет Терещенко. Называет себя.

— Благодарю вас. Запишу вас последним — девятнадцатым.

Все формальности кончены.

Чудновский назначается комендантом Зимнего дворца.

Комната, в которой мы арестованы, будет опечатана, чтобы сейчас не производить в ней обыска.

— Ну, как же теперь мы их доставим в крепость? Товарищи, автомобили есть? — обращается Антонов.

— Нет автомобилей! — отвечает кто-то угрюмо и враждебно-решительным голосом.

— Чего там автомобили!.. Пускай пешком прогуляются!

— Ишь какие баре! Пускай походят — довольно покатались!

— Чего там! Пешком их гнать — и все тут! Прогуляются!..

— Товарищи, я прошу молчать, — опять закричал Антонов, — тут распоряжаюсь я!

Он на минутку задумался и сказал потом:

— Ну, хорошо, мы их доставим пешком.

Он отдал распоряжение образовать цепь. Один впереди. За ним арестованный и два стражника с ним по бокам. Опять стражник и опять за ним арестованный с двумя стражниками по бокам и т. д.

Пропуская через дверь, опять произвели перекличку.

Наконец, тронулись в путь.

Когда вошли в залу-коридор, на всем протяжении ее стояли по обеим стенам солдаты и матросы.

Нас встретили бранью и торжествующими возгласами:

— И откуда вы их, чертей, вытащили?!

— Ишь, запрятались! — Следовала, как водится, многоэтажная брань.

— А Керенского нет?! Вот черт, сбежал! Показали бы мы ему! — Опять изощренная брань.

Нас быстро вели через залу. Толпа вооруженных дикарей в солдатских шинелях и матросских куртках по обеим сторонам зала провожала нас неумолчно возгласами злорадства и дикой бранью.

Перегородка оказалась убранной. Лазарет был, очевидно, спешно куда-то перемещен. На полу в полном беспорядке были разбросаны матрацы…

Как мы сходили с лестницы, совсем не помню…

Вышли на двор. Темно. Потом глаза стали привыкать.

Двор, очевидно, тоже был заполнен солдатами. Мы вступили в толпу. Стража просила посторониться, пропустить… Опять послышались вопросы:

— Что это Временное правительство ведут?

И опять площадная ругань, в особенности по адресу Керенского.

На дворе мы немножко замешкались. В темноте и в толпе был нарушен, очевидно, порядок процессии. Стража перекликалась. Опрашивали друг друга, все ли арестованные налицо.

— Куда же их ведете, товарищи?

— В Петропавловскую крепость!

— Убегут ведь! Слышали, Керенский ведь убежал! И эти убегут! Переколоть их, товарищи, — и делу конец!

Предложения дружно подхватывались в толпе и делались все короче и все решительнее.

Стража успокаивала толпу и сама волновалась.

Со мной рядом справа шел матрос небольшого роста, коренастый, с приветливым лицом…

Весь двор был усеян, очевидно, разбросанными поленьями дров, потому что они постоянно попадались под ноги и мешали правильному передвижению: арестованные и стража постоянно разъединялись и искали друг друга.

— Позвольте мне взять вас за кушак, — обратился я к матросу, — так мы не отстанем друг от друга.

— Берите, — сказал он приветливо.

Нас выводили на площадь.

Мы попали сначала в узкий проход между большими поленницами дров.

Для того чтобы построить всех нас в порядок, надо, было выйти на открытое место. По-видимому, каждая часть процессии избрала свой способ для этого, потому что, когда мы вышли на площадь, за поленницами, против Миллионной улицы не все арестованные и стражники оказались налицо и подтягивались с разных сторон.

Цепь в том месте, где находился я, перелезла через полуразобранную поленницу. Другая часть, видимо, двинулась вперед по проходу.

— Давайте я вам помогу, — услышал я неожиданно от матроса.

— Спасибо, не надо. Полезайте, я не отстану. А потом опять возьму вас за кушак…

— Берите.

Перелезли. Здесь, очевидно, новая толпа. Опять те же вопросы, те же ответы и те же приветствия…

— Ну, товарищи, стой! Все ли на месте? Пересчитайте арестованных! — крикнул кто-то.

Начался беспорядочный счет в разных концах. В разных местах выкликали фамилии.

— Двенадцать.

— Как двенадцать?! Девятнадцать должно быть!

— Не двенадцать: пятерых же только нет — четырнадцать! — Уже пять удрали! Вот черти! И куда их вести, зачем вести?!

Пятеро убежало, все убегут! Братцы, переколоть их здесь!

— Товарищи, тише, перестаньте, — успокаивала стража. — Никуда они не убегут! Куда бежать? Сейчас всех соберем!

Стали перекликаться. Опять стали называть арестованных по фамилиям. Мы отвечали «здесь».

Толпа волновалась. Погромное настроение росло. Стража — и матросы и красногвардейцы — уговаривали и успокаивали, иногда покрикивали…

— И откуда вы их выцарапали?! Куда они там забрались?!

— Они ловки! — объяснял кто-то. — Забрались себе — не сразу сыщешь. Нас расстреливают, а они себе попивают коньячок!

— С бабами, поди!

— Будет вам, товарищи! Что зря болтать? Никакого коньяку не было!..

— Ну, что, все налицо?

— Все, кажется, все… Вот еще подошли!.. Это кто? Ливеровский? Ну теперь все. Девятнадцать!

— Это кто, кто Ливеровский?

— Министр путей сообщения.

— Который?

— А вот.

— Эх, хоть разок ударить!

Прежде чем Ливеровский успел войти в цепь, тяжелая солдатская рука опустилась ему на затылок. Он вскочил к нам, едва удержавшись на ногах, и прошел впереди меня.

— Товарищ, будет! Этого нельзя! Видите арестованы люди! Нельзя безобразничать. Это некультурно.

Так запомнилось мне это слово. И реплика на него:

— Куль-тур-но! А они что же?! Культурно это — война до полной победы? А ты посиди в окопах. Вот тогда и говори — до полной победы!

Говоривший это солдат вплотную почти приблизил лицо к матросу, стоявшему от меня влево. От него сильно разило вином. Лицо толстое, упитанное. Непохоже было, что он в окопах его нажил. Вернее, защищал революционные завоевания в Петрограде…

— Ну, готово! Все на местах? Идем, товарищи!

— Двигайся! — крикнул кто-то.

Мы тронулись.

И вдруг в этот момент раздался треск пулемета.

— Стой, стой! Погоди! Подожди! Стой! Стреляют!

— Ишь черти, пулеметы расставили! Братцы, переколоть их, чего там! Довольно уж нашей кровушки попили!

— Товарищи, тише, успокойся. Все оружие нами захвачено и все юнкера сдались и арестованы! Никаких пулеметов у них нет!

Около меня вдруг оказался Гвоздев. На лице его так и осталось выражение недоумения и обиды.

— Кровушки попили!.. Чью мы кровь пили?!. — опять заволновался он. — Я, например, простой рабочий, от станка. Член Совета Рабочих и Солдатских Депутатов…

Толпу успокоили. Двинулись. Наконец-то!..

Сразу пошли большим шагом.

Это хорошо: при быстрой ходьбе и толпа будет реже, и настроение перестанет сосредоточиваться — разрядится.

Сознание отметило это спокойно, холодно и расчетливо.

По Миллионной мы пошли еще скорее. Толпа солдат с винтовками продолжала нас сопровождать. И, действительно, стала реже и как будто спокойнее, хотя ругательства и глумления не прекращались. Больше всего возмущения вызывала фраза: «Война до победного конца». Ее переворачивали со всех концов и на все лады. И в связи с нею изощрялись в самых невероятных ругательствах, главным образом, при этом по адресу Керенского.

Мы быстро шли молча. Стража тоже молчала.

Свернули налево в последний переулок по Миллионной улице, выводящий на набережную к Троицкому мосту.

У моста нас встретила новая толпа и, тоже слившись с толпой, нас сопровождавшей, двинулась с нами.

И вдруг сразу стало ясно, что настроение толпы определяется и сейчас определится окончательно и что мы держимся на волоске. И не столько потому, что призывы становились все настойчивее и все требовательнее, и все дружнее подхватывались толпой, которая уже напирала на тонкую цепь стражи — уже затрудняла движение — уже протягивались к нам руки, — сколько по той нерешительности, неуверенности, а моментами, и все чаще, по тому испугу, какими звучали голоса наших конвоиров.

— В воду их, в воду! Переколоть и в воду!

— Чего там в крепость! Оторвать головы и в воду!

И все в таком роде. Не разрозненными голосами, а все дружней. А в ответ звучали дрогнувшие голоса конвоя, иногда уже совсем робкие и просительные. И это еще подымало настроение: толпа чутко улавливает, когда ее начинают бояться.

Еще один момент, какое-нибудь решительное движение со стороны кого-нибудь из толпы — и стража будет отброшена.

Сознание отмечало это отчетливо, холодно и спокойно. Чувствовалось странно, но не было страшно… Страшно было потом, когда перед глазами в памяти проходили все сцены этой ночи… Именно «странно»: отчетливое ясное сознание, обостренная настороженная наблюдательность, полное понимание положения и грозящей опасности — и полное отсутствие реального ощущения этой опасности, полное отсутствие страха, не от того, что найден или отыскивается какой-то выход, а от какой-то окаменелости: душа замерла, захолодела и ничего не чувствует…

Стража взволнована, ответы ее уже не робкие даже, а испуганные… Толпа становится смелее… Стража увеличивает шаг… Мы идем все быстрей и быстрей… Уже почти на середине моста… Ускоренное движение уже не помогает, уже, кажется, даже раздражает… Еще один момент — стража будет отброшена… И вдруг!..

Откуда-то начался обстрел нас из пулеметов.

Стража я вся толпа бросились на землю. Мы тоже. Начались крики:

— Товарищи! Товарищи! Перестаньте! Свои!

Началась стрельба из крепости.

— С ума сошли — из крепости стреляют! — крикнул кто-то из конвоя.

Долго кричали:

— Перестаньте, свои!..

Наконец стрельба прекратилась.

Оказалось, на мост вскочил с другой стороны броневик и почему-то открыл по нашей толпе пальбу.

Эта чудесная случайность спасла нас.

Солдаты бросились к броневику, и началась взаимная ругань… От нас внимание было отвлечено.

Мы быстро перешли Троицкий мост и приближались к крепостному мосту…

Здесь нас встретила небольшая толпа солдат и сравнительно спокойная.

— Временное правительство?

— Да.

— А Керенский здесь?

— Нет, не было его там.

Начали честить Керенского.

Нас провели в ворота, во дворе ввели в помещение революционного клуба крепостного гарнизона.

Когда мы вошли в длинное узкое помещение с рядом окон по левой от входа стороне, я услышал, как будто что-то свалилось справа со стены, шлепнуло об пол и потом раздался хруст стекла, которое раздавливается сапогами.

Потом я узнал, что это портрет Керенского в раме под стеклом был сброшен со стены на пол и растоптан ногами.

По стене с окнами стояли простые садовые скамейки, одна за другой, всего по одной в ряд: настолько узка была комната.

В глубине низкой комнаты был устроен невысокий помост и на нем небольшой стол. На столе небольшая керосиновая лампа. За столом уже сидел «товарищ» Антонов, когда в комнату вошла та группа, в которой находился я.

Мы разместились на скамьях, стража вдоль скамей справа.

На первой, помню, сидели: Никитин, Маниковский и Терещенко. Я — на третьей или на четвертой. На скамье передо мною сидел Третьяков. Почему-то особенно запомнилось мне, что его лицо было очень утомлено и под «глазами залегли темные круги.

«Товарищ» Антонов принялся за составление протокола. Мы были предоставлены сами себе.

Начались беседы с нашими конвоирами.

Кроме них, в комнате находились, по-видимому, и солдаты из гарнизона крепости, а может быть, проник кто-нибудь из той солдатской толпы, которая нас сопровождала…

Беседа шла очень спокойная.

И как всегда, стало ясно, что это, конечно, дикари, которые легко обращаются в зверей, но, по общему правилу, — и наивные дети в то же время… Ведь и дети наши — тоже дикари, и очень жестокие.

Во время писания «товарища» Антонова какой-то солдат, подойдя сзади к нему, нагнулся к уху и что-то шептал.

Антонов поднял голову и сказал ему отрывисто, почти что выкрикнул:

— Нет, не надо задерживать! Отпустить! Снять погоны и отпустить!.. Подождите, товарищ!..

И потом, обращаясь ко всем:

— Вот в чем дело, товарищи, слушайте! Арестованы в Зимнем дворце три юнкера. Они просидели все время в нашем броневике и никакого участия не принимали. Испугались и просидели. Это наши товарищи подтверждали. Они тут. Так я распорядился отпустить их. Снять с них погоны и отпустить.

— Чего же их отпускать! Судить бы надо! — послышался голос.

— Что вы, товарищ?! За что тут судить?! Мы должны быть великодушны! Не надо мстить! Пускай идут!.. Отпустить их!..

— Пускай идут! — раздались голоса.

— Снять погоны и пускай идут! А там видно будет потом, что с ними делать, — прибавил Антонов, — может быть, на фронт пошлем.

— Вот так так! — протянул Терещенко. — Война, значит, продолжаться будет?

На лице у него появилось дурашливое выражение. Стало оно совсем как у студента-первокурсника. Глаза засветились насмешливым задорным огоньком. Раздул ноздри, затянулся папироской и выпустил струйку дыма.

— Сразу же ее не прикончишь? Нельзя же просто кинуть фронт! — сказал высокий, стоявший около меня матрос.

— Так за что же нас посадили? Мы то же самое думали! — возразил Терещенко. Все лицо у него смеялось.

Пошла беседа на эту тему. Слушали внимательно и с недоумением.

А в глазах то же, что читалось всегда и было характерно: нечего возразить, хочется, поверить и боится — страшно, а вдруг обманывает! Где тут думать да решать? Свое начальство здесь! Как оно скажет!

— А вы кто будете?

Говорю.

Начинает расспрашивать подробно, но неумело, потому что ясно не понимает, что такое суд, обвинитель, защитник и прочее. Помогаю.

Замолкает. И то же выражение лица.

Вдруг высовывается лицо какого-то солдата, широкое, тупое, с злым взглядом. Оно уже много раз мелькало передо мною и всегда произносило злым голосом злые слова.

— А нас, большевиков, нешто защищали?! — выпалил он внезапно со злостью.

— Вы, теперешние большевики, еще не судились, — ответил я.

— У, черти! — неожиданно заорал он. — Сейчас всех их здесь судить и переколоть!

— Ты чего? С ума сошел! — заметил с удивлением и недоумением матрос.

Солдат отвернулся.

— Ну, протокол кончен, — провозгласил Антонов, — сейчас оглашу.

Беседа замолкает.

Но Антонов, вместо оглашения протокола, снимает шляпу, кладет на стол, вынимает из бокового кармана длинный узкий гребешок, зажимает его между большим и указательным пальцем в правой руке и, не спеша, принимается за туалет. Он сначала начесывает волосы на лицо, которое под длинными волнами исчезает, потом проводит гребешком с помощью левой руки пробор справа и причесывается по пробору справа налево, аккуратно закладывая волосы за уши… Кончил. Положил гребешок в карман. Взял бумагу в руки.

— Прошу выслушать и откликаться тех, чьи фамилии я буду называть.

Доходит до моей фамилии.

Откликаюсь:

— Здесь!

Антонов останавливается. Кладет бумагу на стол. На нее правую руку всей ладонью. И говорит замедленно и раздельно:

— Гражданин Малянтович, вы не узнаете меня?

— Нет, не узнаю.

— Я — Антон Гук.

— Все-таки не узнаю.

— Когда мне приходилось спасаться от царской полиции, вы как-то дали мне у себя приют на ночь.

— Может быть. Все-таки не узнаю.

— Жили вы тогда в Москве на Пречистенском бульваре.

— Жил там, но вас не помню. Но может быть. Я вам дал приют, а вы меня арестовали. В жизни всяко бывает.

Завязалась беседа и по этому поводу на короткое время, пока «товарищ» Антонов, он же Антон Гук, он же, кажется, Овсеенко, напоминал о себе Никитину. Их беседы я не расслышал.

Сему господину почему-то было приятно напоминать тому, кого он арестовал, о том, что когда-то этот арестованный им выручил его из беды…

Странные люди бывают на свете!.. Своего цинизма Антонов, конечно, не заметил.

Закончив чтение протокола, Антонов обратился с предложением его подписать.

— Как хотите, конечно. Можете подписывать, можете не подписывать, но я советую подписать.

Он приподнял голову, опять положил правую руку ладонью на протокол и произнес почти мечтательно и опять замедленно, почти, по слогам:

— Исторический документ!..

Мы подписали.

Когда я подписывал, слева от меня стоял Никитин, незадолго до меня подписавший протокол.

Никитин вынул из кармана большую телеграмму на трех или четырех листах и сказал, передавая ее Антонову:

— Получил ее вчера. Это об Украинской раде. Теперь это уже ваше дело.

Антонов взял от Никитина телеграмму, положил ее справа, покрыл ладонью правой руки и сказал, очень раздельно и замедленно, произнося каждое слово все в том же мечтательном тоне и с полуулыбкой, спокойной и снисходительной:

— Не беспокойтесь! Все устроим! Все устроим!

На слове «все» он делал значительное ударение.

На лице у него было какое-то парение. Видимо, душа просилась из тесных оков. Взор был устремлен в даль. Он не мог себя сдержать.

— Да! — продолжал он в том же тоне, — да! Это будет интересный социальный опыт…

Короткая пауза…

— А Ленин! Если бы вы знали, как он был прекрасен!.. Впервые он сбросил с себя свой желтый парик, и как он говорил! Как он был хорош!

Я с любопытством рассматривал эту курьезную фигурку.

Протокол подписан.

— Камеры готовы?

— Готовы!

— Вы временно будете помещены здесь, в Трубецком бастионе, — заявил Антонов.

* * *

В шестом часу утра 26 октября мы были разведены по камерам Трубецкого бастиона.

Примечания

1

В дни Кронштадтского мятежа 1921 года Ламанов редактировал «Известия» контрреволюционного Ревкома, скрыться не успел и был расстрелян. (Примеч. автора.)

2

А. Ф. Керенский. «Дело Корнилова», М. 1918, стр. 34.

3

Там же, стр. 83–84.

4

«Известия Кронштадтского Совета Рабочих и Солдатских Депутатов» № 189. 4 ноября 1917 г.

5

«Известия Кронштадтского Совета Рабочих и Солдатских Депутатов» № 190, 5 ноября 1917 г.

6

Прапорщик, левый эсер; впоследствии коммунист, павший смертью храбрых Советскую Родину в 1918 году. (Примеч. автора.)

7

Солдат-максималист, впоследствии перешедший в лагерь врагов Советской власти, расстрелянный в 1919 году за участие в контрреволюционном мятеже на форту «Красная Горка». (Примеч. автора.)

8

Кроме него, в эту тройку входили тт. Подвойский и Чудновский. (Примеч. автора.)

9

Помнится, в своих воспоминаниях Малянтович, министр юстиции, в одной из книжек «Былого» рассказывает об осколке снаряда, залетевшем в комнату Зимнего дворца, где сидели члены Временного правительства. Взяв в руки осколок, морской министр Вердеревский сказал: «Это с «Авроры». (Приблизительно так пишет автор). Это чистейший вздор, — никакого снаряда «Аврора» не посылала, выстрел был холостой и единственный. Очевидно, господин министр в мемуарах делает кураж перед современниками и историей. Дескать, посмотрите, какие мы были храбрые! А с легкой руки Малянтовича и наши некоторые литераторы договорились даже до «залпа «Авроры». И хочется им сказать: «Фантазируйте, друзья, да знайте меру. Подумайте, что бы стало с дворцом от залпа шестидюймовых «Камэ» да еще прямой наводкой». (Примеч. автора.)

10

Здесь очевидная неточность. Заседание съезда, по документам, кончилось в пять часов утра, а около трех часов был перерыв, мы приехали как раз к перерыву, но выходившие из Смольного нам сказали о конце заседания. (Примеч. автора.)

11

Минный заградитель «Амур» в 1918 году вышел из состава флота. Команда единодушно порешила пойти на фронт и целиком влилась в 4-й Балтийский отряд, отражавший англичан на С. Двине. Это был один из лучших наших отрядов, сыгравших в первый, опаснейший для молодой Республики Советов период гражданской войны исключительную по значению роль. Их история не написана, а она была бы великолепной страницей и в общей истории Красного флота и в истории гражданской войны. (Примеч. автора.)

12

Протокол заседания Совета Государственного банка 6 ноября 1917 года

Заслушав предъявленное Советом Народных Комиссаров, в письменной форме, требование от 6 сего ноября за №70 о выдаче Совету на экстраординарные расходы десяти миллионов рублей в порядке реквизиции и о зачислении этой суммы на текущий счет на имя Совета Народных Комиссаров, причем заместителем Народного Комиссара по Министерству финансов В. Р. Менжинским было пояснено, что, в случае отказа в исполнении настоящего требования со стороны Совета банка, сумма эта будет взята путем взлома кассы силою, — Совет Государственного банка единогласно постановил: требование о выдаче каких-либо сумм Совету Народных Комиссаров, как не основанное на законе, Совет не считает себя в праве удовлетворить; равным образом Совет не находит возможным открыть текущий счет на имя Совета Народных Комиссаров, как учреждения, не пользующегося правами юридического лица.

Вместе с тем Совет Государственного банка считает своим долгом протестовать против предъявления к Государственному банку требования о выдаче части вверенных банку народных средств в порядке реквизиции с угрозой взлома кладовых банка».

13

«1917 г. ноября 7. Я, Председатель Полкового Комитета Кв. Волынского рез. п. Ал. Хохряков, по приглашению главнокомандующего войсками Петрогр. Воен. Окр. подп. Муравьева, вместе с ним, подп. Муравьевым, отправился в Смольный Институт, где по поводу требования Народных Комиссаров 10 000 000 руб. из сумм Гос. Банка доложил Народным Комиссарам Ульянову и Троцкому, что по поводу их требования возникает целый ряд вопросов. Так:

1) Не указано, почему именно Совет Нар. Комис. обращается с требованием денег не к Казначейству, а к Госбанку, в сферу деятельности которого производство расходов даже на армию совсем не входит.

2) Бумага, сегодня переданная Администрации Банка, не только не указывала, почему Совет Нар. Комис. обращается к Гос. Банку, но даже не была никем подписана. Подпись тут же была дана уже по просьбе администрации Банка заместителем Нар. Комиссара Менжинским.

3) В бумаге не было указано ни того, почему именно Сов. Нар. Комис. требует 10 000 000 руб., а не меньше и не больше. Не было указано и оснований такого требования. Не сказано, например, что эта сумма требуется на основании сметы Государю, расходов на 1917 г.

4) Не было указано и того, последуют ли за этим требованием новые требования денег или Совет Народных Комиссаров получением 10 000 000 рублей удовлетворится.

Такой же точно доклад сделан в моем присутствии Совету Народн. Комис. (Ленину, Троцкому и ряду других лиц, тут присутствующих) главнокомандующим подп. Муравьевым.

С докладом подп. Муравьева Нар. Комис. Ленин и Троцкий согласились, и устно в моем присутствии было постановлено: в виду целого ряда формальных упущений, вопрос о взятии 10 000 000 руб. из Гос. Банка временно считать открытым, и впредь требования нового характера предъявлять лишь с точной мотивировкой и указанием всех, как правовых, так и иного характера, оснований». (Примеч. автора.)

14

Революционно-демократическая организация (сокращенно Центробалт), созданная в апреле 1917 года. Объединяла судовые и береговые матросские комитеты Балтийского флота. (Примеч. ред.)

15

Не Лашевича, а Чудновского. (Примеч. ред.)

16

Работников Петропавловской крепости. (Примеч. ред.)

17

После выяснилось, что самокатчики в целом никакой делегации не посылали, а инсценировку посылки делегации от батальона проделала незначительная кучка меньшевистских и эсеровских элементов, надеясь взять охрану в свои руки и, пользуясь заварушкой (это было в ночь восстания юнкеров), освободить министров. (Примеч. автора.)

18

Вообще я не претендую на абсолютную точность излагаемых мною фактов. История военной организации еще не написана, писать ее, как и историю Октябрьской революции, нужно с документами в руках. (Примеч. автора.)

19

Предпарламент (Временный совет Российской республики) — совещательный орган при Временном правительстве, выделенный из состава так называемого Демократического совещания, состоявшегося в Петрограде 14–22 сентября (27 сентября — 5 октября) 1917 года. Проект создания Предпарламента был рассчитан на то, чтобы перевести страну с пути советской революции на путь буржуазного парламентаризма.

Предпарламент был открыт 7(20) октября 1917 года. Большевистская партия бойкотировала его. 25 октября (7 ноября) Предпарламент был сметен Великой Октябрьской социалистической революцией. (Примеч. ред.)

20

Тов. Еремеев предполагал продолжить свое воспоминание, но по не установленным нами причинам этого не сделал. (Прим. ред.)

21

Часть, в которой я в то время служил младшим офицером. (Примеч. автора.)

22

Цифры эти взяты из моей записной книжки того времени. (Примеч. автора.)

23

Особая разновидность ударных батальонов, формировавшихся Керенским для наступления против Германии, а отчасти несомненно и в контрреволюционных целях. (Примеч. автора)

24

Товарищ Гредюшко — член Кронштадтского исполкома и член Кронштадтского комитета РСДРП(б), расстрелян мятежниками в 1919 году во время неклюдовского мятежа на форту «Красная Горка». (Примеч. автора.)

25

Тов. И. Н. Колбин — матрос, большевик, член Кронштадтского комитета РСДРП(б), делегат береговой команды Учебно-минного отряда Балтийского флота в Кронштадтский Совет Рабочих и Солдатских Депутатов и член его исполкома. По поручению исполкома Совета тов. Колбин заведовал типографией газеты «Известия Кронштадтского Совета Рабочих и Солдатских Депутатов». (Примеч. автора.)

26

Предпарламента.

27

С лета 1910 года, когда вступил в руководимый П. Ф. Куделли за Невской заставой в Петербурге социал-демократический кружок. (Примеч. автора.)

28

«Правда» №44 от 29 апреля (12 мая) 1917 г. (Примеч. автора.)

29

Газета «Рабочий Путь» №30, 7 октября 1917 г.

30

В. И. Ленин. Соч., т. 26, стр. 159.

31

Керенский в своей брошюре «Гатчина» пишет, что в это время, т. е. в 10 часов утра 1 ноября, дворец был наводнен казаками и матросами и возле его комнаты стоял смешанный караул также из казаков и матросов. На самом деле до 17 часов со мной был единственный матрос — Трушин. (Примеч. автора.)

Content

Октябрьское вооруженное восстание в Петрограде
Воспоминания активных участников революции

Предисловие

В. Бонч-Бруевич, председатель Комитета по борьбе с погромами и контрреволюцией Владимир Ильич Ленин в первые дни Октябрьской революции

А. Бубнов, член Военно-революционного комитета Ленин в Октябрьские дни

М. Лондарской, рабочий Путиловского завода Встречи с В. И. Лениным

К. Мехоношин, член Военно-революционного комитета Боевой штаб Октябрьской революции

Н. Подвойский, председатель Военно-революционного комитета Красная гвардия в Октябрьские дни

И. Флеровский, руководитель большевистской фракции Кронштадтского Совета Кронштадт в Октябрьской революции

А. Хохряков, председатель полкового комитета Волынского полка Из жизни петроградского гарнизона в 1917 году

В. Антонов-Овсеенко, член Военно-революционного комитета Октябрьская буря

Г. Благонравов, комиссар Петропавловской крепости Октябрьские дни в Петропавловской крепости

В. Невский, член Военно-революционного комитета В Октябре

К. Еремеев, член Военно-революционного комитета Осада Зимнего дворца

В. Молотов, член Военно-революционного комитета Смольный и Зимний (Отрывок из воспоминаний)

П. Дашкевич, Военно-революционного комитета Октябрьские дни

О. Дзенис, комиссар Павловского полка Как мы брали Зимний Дворец

А. Луначарский, народный комиссар просвещения Седьмое ноября

А. Ильин-Женевский, комиссар Гренадерского полка Октябрьская революция

А. Белышев, комиссар крейсера «Аврора» Выстрел «Авроры»

А. Пронин, матрос учебного судна «Народоволец» Матросы в Октябре

М. Базаев, солдат Волынского полка Волынский полк в революции

И. Колбин, матрос, комиссар линкора «Заря свободы» Штурм Зимнего

А. Егоров, рабочий завода «Вакуум-Ойль» Как мы боролись за Октябрь

В. Васильев, рабочий Путиловского завода Путь к штурму

С. Пестковский, комиссар телеграфа Об октябрьских днях в Питере

А. Тарасов-Родионов, офицер пулеметного Кольтовского батальона Первая операция

Я. Свешников, рабочий завода «Старый Лесснер» Из эпохи Октября 1917 года

В. Малаховский, секретарь штаба Красной гвардии Выборгского района Красногвардейцы Выборгского района

Ф. Хаустов, работник военной организации большевиков В Октябре

С. Соколов, рабочий Трубочного завода Василеостровцы у Смольного

Н. Измайлов, заместитель председателя Центробалта Центробалт в дни восстания

Г. Петровский, старый большевик Пулково 30 октября 1917 года

П. Дыбенко, председатель Центробалта Великий переворот

Приложение

П. Малянтович, министр юстиции Временного правительства В Зимнем дворце 25–26 октября 1917 года

Примечания