Дэниел Джеймс Браун

Мальчики в лодке

The Boys in the Boat

by Daniel James Brown

© Blue Bear Endeavors, LLC, 2013. All rights throughtout the world are reserved to Blue Bear Endeavors LLC

© Тиликанова Д.Д., перевод на русский язык, 2017

© Оформление. ООО «Издательство «Э», 2017

* * *

Посвящается

Гордону Адаму, Чаку Дэю, Дону Хьюму, Джорджу «Шорти» Ханту, Роджеру Моррису, Джиму «Стабу» Макмиллину, Бобу Моку, Джо Ранцу, Джону Уайту-младшему.

И всем выдающимся и полным надежд юношам 1930-х годов – нашим отцам, дедам и друзьям того поколения

Академическая гребля – это величайшее искусство. Самое изящное из искусств. Это симфония движения. И когда ты гребешь хорошо, то приближаешься к совершенству. И когда ты приближаешься к совершенству, то достигаешь божественного начала. И тогда оно проникает в самые потаенные уголки твоей сущности – те, которые зовутся душой.

Джордж Йеоманс Покок

Каждый новый день я изнемогаю от желания повернуть домой, с невероятным томлением я жду дня своего возвращения… ведь я так много трудился и страдал от стольких напастей на бурных волнах морских.

Гомер

Пролог

В подобном виде спорта, где тяжелая работа не принесет всемирной славы или громкого имени, который, однако, все-таки был и будет популярен во все времена, – в нем просто должна быть такая красота, которая не откроется простому обывателю и которую могут видеть только выдающиеся люди.

Джордж Йеоманс Покок

Идея этой книги родилась поздней весной, в холодный, дождливый день. В тот самый день, когда я перелез через бревенчатую изгородь, окружавшую обширное пастбище, и направился через мокрый лес к скромному деревянному домику, где лежал при смерти Джо Ранц.

Когда я впервые постучал в дверь домика Джуди – его дочери, я знал о Джо только два факта. Я знал, что в свои далеко за семьдесят он в одиночку стащил с горы целую кучу кедровых бревен, разрубил на горбыли, настрогал жерди и соорудил изгородь для пастбища около 700 метров в длину, ту, через которую я только что перелез. Каждый раз, думая об этом, я до сих пор качаю головой, поражаясь такому титаническому труду, проделанному одним человеком. А еще я знал, что он был одним из девяти молодых людей – сыновей фермеров, рыбаков и дровосеков из штата Вашингтон, – которые повергли в шок как весь мир гребного спорта, так и самого Адольфа Гитлера, завоевав на Олимпийских играх 1936 года золотую медаль в дисциплине академическая гребля в восьмерках.

Джуди открыла дверь и проводила меня в небольшую уютную гостиную, где Джо, седой старик ростом почти два метра, отдыхал в кресле с откидной спинкой, вытянувшись во весь рост и подняв ноги наверх. На нем был серый тренировочный костюм и ярко-красные пуховые ботинки. У него была довольно редкая борода, болезненного, землистого цвета кожа и глаза, заплывшие из-за застойной сердечной недостаточности, от которой он и умирал. Рядом с креслом стоял кислородный баллон. В печи, объятые пламенем, шипели и щелкали дрова. На стенах гостиной висели старые семейные фотографии. У дальней стены стоял сервант, за стеклянными дверками которого были составлены фарфоровые куклы, фигурки лошадей и столовый сервиз с цветочным орнаментом. За окном, выходившим в сторону леса, накрапывал дождь. В углу тихонько играл старые джазовые мелодии тридцатых и сороковых годов кассетный магнитофон.

Тренировка команды Вашингтонского университета, 1929

Джуди представила меня, и Джо протянул в знак приветствия невероятно длинную и тонкую руку. Джуди как-то читала ему вслух одну из моих книг, и он захотел встретиться со мной. По какому-то невероятному стечению обстоятельств, в молодости Джо был хорошим другом Ангуса Хэя-младшего – сына человека, который является центральным персонажем моей предыдущей книги. Мы поговорили об этом немного, а потом наш разговор плавно перешел на его собственную жизнь.

Голос старика был очень слабым и сиплым, Джо был изнурен почти до предела. Время от времени он замолкал, однако понемногу, с осторожными подсказками дочери, начал медленно вытягивать из памяти некоторые подробности своей истории жизни. Вспоминая свое детство и отрочество во времена Великой депрессии, он сбивчиво, но настойчиво рассказывал о череде трудностей, которые он пережил, о тех препятствиях, которые преодолел, и этот рассказ, по мере того как я делал заметки у себя в блокноте, все больше и больше меня поражал.

Но только тогда, когда Джо начал говорить о своей карьере гребца в Вашингтонском университете, редкие слезы стали катиться по его лицу. Он говорил о том, как парней обучали мастерству гребли, о лодках и веслах, о тактике и технике. Он вспоминал о долгих, холодных часах, проведенных под серо-стальным небом на воде озера Вашингтон, о выдающихся победах и сокрушительных поражениях, которых они всеми силами старались избегать, о путешествии в Германию, о его товарищах и о том, как они маршировали под строгим взглядом Гитлера на Олимпийском стадионе в Берлине. Однако ни одно из этих воспоминаний не вызывало у него слез. Только тогда, когда он говорил о «лодке», его голос начинал срываться и дрожать, а глаза наполнялись слезами.

Сначала я думал, что он имеет в виду «Хаски Клиппер», гоночное судно, на котором он и его соратники пришли к победе. Потом я решил, что он имеет в виду свою команду, потрясающее объединение молодых людей, которые совершили одно из самых невероятных достижений в истории гребного спорта. Но, в конце концов, глядя, как Джо снова и снова борется с волнением, я понял, что под словом «лодка» он подразумевает нечто большее, чем просто судно или его команду. Для Джо это слово объединяло и даже превышало оба эти понятия – это было нечто необъяснимое, практически непостижимое. Это был их обобщенный опыт – единственная вещь, которая ярким пятном светилась в том золотом промежутке времени, давно ушедшем, в том времени, когда девять добродушных молодых парней вместе стремились и все как один шли к победе, отдавали последнее, что у них есть, друг другу и навсегда остались соединены гордостью, уважением и любовью. Джо плакал в какой-то степени о том, что этот величественный момент остался в прошлом, как и его чистая красота, которую ему довелось испытать.

Когда я собрался уходить в тот вечер, Джуди достала золотую медаль Джо из секретера, стоявшего у стены, и подала мне ее. Пока я любовался наградой, она рассказала мне, что медаль пропала много лет назад. Вся семья обыскала дом сверху донизу, и не один раз, и все уже смирились с утратой. И только несколько лет спустя, когда делали ремонт в доме, то нашли ее, спрятанную в каком-то утеплителе на чердаке. Оказалось, что белке понравилось сверкание золота, и она утащила медаль и зарыла ее в гнездо как свое личное сокровище. И когда Джуди рассказывала мне об этом случае, я подумал, что история Джо, так же как и медаль, была спрятана от людей слишком долго.

Я еще раз подал руку Джо на прощание и сказал, что очень хотел бы вернуться и поговорить с ним еще и что хотел бы написать книгу о том времени, когда он занимался греблей. Джо опять крепко сжал мою руку и сказал, что ему нравится идея, но внезапно его голос сорвался еще раз, и он мягко попросил меня: «Только пусть она будет не только обо мне. Она должна быть о «лодке».

Часть I

1899–1933

Через что они прошли

Глава первая

Так как я занимался греблей с двенадцати лет и с тех пор не бросал ее, мне кажется, я могу говорить авторитетно о скрытых ценностях гребли – о социальных, моральных и духовных принципах этого старейшего из синхронных видов спорта. Ни одно академическое обучение не сможет вместить эти ценности в душу молодого человека. Он должен осознать и принять их через свои собственные наблюдения и уроки своей жизни.

Джордж Йеоманс Покок

Утро понедельника, 9 октября 1933 года, в Сиэтле было мрачным. Мрачное утро в мрачные времена.

Вдоль всего портового района гидросамолеты транспортной компании «Горст Эйр» медленно взлетали с поверхности заливов Пьюджет-Саунд и направлялись на запад, низко пролетая под облачной завесой, и короткими рывками добирались до военно-морских верфей в Брементоне. Паромы уезжали из Дока Колмана по воде, такой же тусклой и унылой, как старые посудины. В центре города башня Смитта пронизывала хмурое небо, словно воздетый к нему палец. Мужчины в потертых пиджаках, изношенных ботинках и потрепанных фетровых шляпах приезжали в деревянных телегах на обочины перекрестков, где проводили день, продавая яблоки, апельсины и упаковки жвачки по несколько пенни за штуку. А прямо за углом, на крутом подъеме дороги Юслер Уэй, одной из самых старых бревенчатых дорог, в районе притонов и ночлежек, в длинных очередях стояли толпы людей с опущенными головами, разглядывая мокрые тротуары и тихонько разговаривая между собой, они ждали открытия благотворительной кухни. Грузовики из газеты «Сиэтл Пост-Интеллиженсер» гремели, проезжая по вымощенным камнем улицам и оставляя за собой кипы газет. Мальчишки-газетчики в шерстяных кепках таскали их к людным перекресткам, трамвайным остановкам и входам в отели, где, потряхивая газетами в воздухе, сбывали их по два цента за номер, выкрикивая при этом заголовок с главной страницы: «15 000 000$ необходимо, чтобы вывести США из кризиса».

Лодочная станция в Вашингтоне, 1930-е

Через несколько кварталов к югу от района Юслер, в трущобах, раскинувшихся вдоль залива Элиот Бэй, дети просыпались в сырых картонных коробках, которые служили им постелями. Их родители выбирались из картонных лачуг, пропитанных смолой и оловом, и их тут же обдавало зловонием сточных вод и гниющих водорослей, которые прибивало сюда с грязного побережья на западе. Бедняки разламывали деревянные ящики и, склоняясь над дымными кострами, кидали оторванные доски в пламя. Они возводили глаза к однообразному серому небу и, замечая признаки грядущих холодов, спрашивали себя, как им пережить еще одну зиму.

К северо-западу от центра, в старом скандинавском районе Баллард, буксиры, извергая шлейфы черного дыма, медленно тянули длинные груды бревен в шлюзы, которые затем поднимали их на уровень озера Вашингтон. Но песчаные верфи, сгрудившиеся вокруг шлюзов, были практически заброшенными, там не было слышно ни звука. В бухте Салмон, сразу на востоке, десятки и сотни рыбацких лодочек, которыми не пользовались месяцами, покачиваясь, стояли у причалов, и краска облезала с их мокрых боков. В районе Финни Ридж, возвышавшемся над Баллардом, дым кольцами поднимался из железных и кирпичных дымоходов сотен скромных домов и смешивался с туманом над землей.

Шел четвертый год Великой депрессии. У каждого четвертого работоспособного американца – а это десять миллионов человек – не было ни работы, ни перспектив ее найти, и только четверть из них получали хоть какую-то социальную помощь. Объемы промышленного производства сократились за эти четыре года в два раза. По самым скромным подсчетам, миллион человек, а говорили, что и два миллиона, не имели крыши над головой, жили на улице или во временных поселениях, таких, как трущобы Сиэтла. Во многих американских городах было просто невозможно найти работающий банк – почти все были временно закрыты; сбережения бессчетного количества американских семей навсегда исчезли за их заколоченными дверями. Никто не мог сказать, когда, да и вообще закончатся ли эти тяжелые времена.

И это, возможно, было самое худшее. Был ли ты банкиром, который ел булочки на завтрак, или булочником, который их пек, строил дома или был бездомным – это ощущение не оставляло тебя день и ночь – безжалостная, внушающая ужас неуверенность в будущем, чувство, что земля может в любой момент навсегда уйти у тебя из-под ног и оставить ни с чем. В марте вышел фильм, который по странному совпадению подходил под всеобщее настроение и имел сногсшибательный успех – «Кинг-Конг». По всей стране перед кинотеатрами выстроились длинные очереди, люди всех возрастов отдавали драгоценные четвертаки для того, чтобы увидеть историю огромного, безумного чудовища, которое вторглось в цивилизованный мир, захватило его обитателей в могучие когти и оставило болтаться над бездной.

Городские трущобы Сиэтла

Были и проблески лучших времен, но они пока так и оставались проблесками. Показатели на бирже поднялись ранее в этом году, промышленный индекс Доу Джонс совершил рекордный за все время скачок в пределах одного дня на 15,34 % и 15 марта достиг 62,10 пункта. Но американцы были настолько экономически подорваны за период с 1929 и до конца 1932 года, что почти все думали, и, как впоследствии оказалось, думали верно, что еще пройдет немало времени – целых двадцать пять лет, – прежде чем индекс опять поднимется до прошлых 381 пункта. Да и в любом случае цена за акцию «Дженерал электрик» абсолютно не волновала большинство американских граждан, у которых не было вообще никаких акций. Для них имело значение лишь то, что сейфы и жестяные банки под их кроватями, в которых они теперь предпочитали держать то, что осталось от их сбережений, все чаще и чаще оставались практически пустыми.

В Белом доме восседал новый президент – Франклин Делано Рузвельт, дальний родственник самого оптимистичного и энергичного из президентов, Теодора Рузвельта. И сам Франклин заступил на пост, переполненный энтузиазмом, выдвигая целую кучу слоганов и программ. Но и его предшественник, Герберт Гувер, выражал в свое время такой же оптимизм, оживленно предрекая, что скоро наступит день, когда нищета будет смыта из американской жизни навсегда. «Наша земля богата ресурсами; она вдохновляет своей выдающейся красотой; она населена миллионами счастливых семей; она благословенна своим комфортом и возможностями», – заявил Гувер в своей инаугурационной речи, перед теми словами, которые впоследствии оказались глубоко ироничными: «Нет ни одной другой страны, где плоды труда народа будут в такой же безопасности, как в Америке».

В любом случае было непонятно, чего ожидать от нового президента Рузвельта. Когда он начал осуществлять свои программы летом, все более усиливавшийся хор неприятельских голосов стал называть его радикалом, социалистом и даже большевиком. Это волновало граждан: несмотря на то что времена были не лучшие, очень немногие американцы хотели пойти по стопам России.

В Германии тоже был новый лидер, которого к власти привела Национал-социалистическая немецкая рабочая партия, она уже была печально известна своим агрессивным поведением. И было очень сложно понять, что это значит для будущего. Адольф Гитлер был одержим идеей перевооружения Германии, несмотря на Версальский договор. И хотя большинство американцев не интересовались событиями в Европе, британцы были очень взволнованны из-за всего этого, ведь можно было лишь гадать, повторятся ли ужасы Великой войны. Тогда это казалось маловероятным, но сама возможность уже нависла над миром, словно огромная тревожная туча.

Вчера, 8 октября 1933 года, «Американ уикли», воскресное приложение газеты «Сиэтл Пост-Интеллиженсер», и несколько десятков других американских изданий опубликовали простенькую карикатуру в половину страницы из серии «Городские тени». Темная, нарисованная углем и очень контрастная в исполнении, она изображала мужчину в котелке, который удрученно сидел на тротуаре рядом с тележкой, наполненной конфетами, за ним стояла жена, одетая в тряпье, рядом с ним – сын, держащий кипу газет. Заголовок гласил: «Не сдавайся, пап. Может быть, ты и не продал ничего за неделю, но ведь у меня есть работа разносчика газет». Но внимание приковывали не слова, а выражение лица мужчины. Испуганное, изможденное, почти отчаявшееся – все говорило о том, что этот человек потерял веру в себя. Для миллионов американцев, которые читали «Американ уикли» каждое воскресенье, это было до боли знакомое выражение – они видели его каждое утро в своем зеркале.

Но в этот день небо недолго было затянуто облаками, темнота в городе начала рассеиваться. Сплошное облачное одеяло начало распадаться на клочки уже поздним утром. Спокойные воды озера Вашингтон, растянувшиеся позади города, потихоньку из серых становились зелеными, а потом синими. Поднимаясь над стоящим у озера утесом, косые солнечные лучи начали греть плечи студентов Вашингтонского университета. Молодые люди расположились на траве широкого двора перед новым каменным зданием университетской библиотеки, кто-то склонился над книгами, кто-то обедал, кто-то оживленно болтал. Лоснящиеся черные вороны прохаживались с важным видом между студентами, надеясь стащить кусочек оставленной без присмотра колбасы или сыра. Высоко, над витражными окнами и высокими неоготическими шпилями библиотеки, чайки с громкими криками очерчивали белые круги на начинавшем синеть небе.

Большинство молодых парней и девушек сидели отдельными группками. На юношах были отглаженные широкие брюки, сверкающие чистотой оксфордские туфли и шерстяные жакеты. Во время обеда ребята громко разговаривали о занятиях, о грядущем футбольном матче с командой Орегонского университета и о невероятном финале бейсбольной Мировой серии два дня назад, когда невысокий Мел Отт завоевал кубок для своей команды «Нью-Йорк Джайентс» с двумя аутами на десятой подаче. Отт сравнял счет до двух, а потом сильным низким ударом вывел мяч в центр поля и пробежал раунд, который и явился решающим в победе над «Уошингтон Сенаторс». Это был один из тех моментов, который показывал, что даже от такого маленького человека, каким был Мел, может зависеть очень многое, и напоминал, как быстро в этом мире течение событий может кардинально поменяться – как в лучшую, так и в худшую сторону. Некоторые молодые люди лениво потягивали курительные трубки, и сладковатый запах табака «Принц Альберт» кружил между ними. У некоторых на губах болтались сигареты, и, пролистывая свежий номер «Сиэтл Пост-Интеллиженсер», они с удовлетворением разглядывали рекламу в половину разворота, которая предлагала новое доказательство пользы курения сигарет: «21 из 23 чемпионов Мировой серии курят «Camels». Ведь для победы на Мировой серии нужны стальные нервы».

На молодых девушках, сидящих обособленными группками на газоне, были туфли-лодочки на небольших каблучках, вискозные чулки, длинные юбки до голени и просторные блузы с кружевными манжетами и оборками на рукавах и по вырезу. Их прически отличались большим разнообразием. Как и молодые люди, девушки говорили о занятиях в университете, а иногда и о бейсболе. Студентки, которые на выходных ходили на свидания, говорили о новых кинофильмах, которые показывали в городе, – о Гэри Купере в фильме «В воскресенье, в обед», который шел в театре Парамаунт, и о фильме Франка Капры «Леди на один день», предлагаемом к показу в кинотеатре Рокси. Так же как и парни, некоторые из девочек курили сигареты.

К середине дня солнце все-таки прорвалось сквозь облака, и в золотом солнечном свете распустился прозрачный, чистый день. Двое высоких парней торопливыми широкими шагами пересекли газон перед библиотекой. Один из них, ростом чуть не достигавший двух метров, был первокурсник по имени Роджер Моррис. У него была неуклюжая фигура, взъерошенные темные волосы с челкой, которая так и норовила закрыть его длинное лицо, и тяжелые темные брови, которые придавали ему, как могло показаться сначала, немного угрюмый вид. Другой молодой человек, Джо Ранц, тоже первокурсник, был ростом пониже, где-то метр девяносто, но он был более плотного телосложения, с широкими плечами и крепкими, мощными ногами. У него были светлые волосы, подстриженные коротким ежиком, волевой подбородок, утонченные и правильные черты лица, серые, ближе к голубому, глаза, – и это сочетание притягивало тайные взгляды многих девушек, сидевших на траве.

Молодые люди учились на одном курсе по классу инженерии, и в этот ясный, погожий день у них была общая цель. Парни повернули за угол библиотеки, обогнули бетонный круг пруда Фрош, спустились по длинному, поросшему травой склону и пересекли бульвар Монтлейк, уворачиваясь от настойчивого потока черных автомобилей-купе, седанов и родстеров. Они направились на восток, минуя баскетбольное поле и котлован в виде подковы, который служил футбольным стадионом для университетского городка. Потом друзья опять повернули на юг и, пройдя по пыльной дороге через редколесье, оказались в болотистой прибрежной полосе озера Вашингтон. Чем ближе они подходили, тем чаще обгоняли других парней, направлявшихся в ту же сторону.

В конце концов молодые люди достигли берега напротив того места, где канал, который назывался Монтлейк Кат – или просто Кат, как говорили здесь, – впадал в залив Юнион с восточной стороны озера Вашингтон. Здесь расположилось очень странное здание. Его высокую мансардную крышу поддерживали скошенные внутрь дома стены с кучей врезанных окон и покрытые потрепанной непогодой дранкой. Когда парни обогнули здание, то увидели, что со стороны фасада была пара огромных раздвижных дверей, верхние половины которых почти полностью состояли из оконных стекол. Широкий деревянный пандус шел от ворот до длинной пристани, которая качалась на волнах параллельно берегу канала.

Это был старый ангар для гидропланов Тренировочного корпуса Морской авиации, построенный Морским флотом США в 1918 году, во время Великой войны. Война закончилась до того, как здание можно было эксплуатировать, так что осенью 1919 года его отдали Вашингтонскому университету. С тех пор он служил лодочной станцией для университетской команды по гребле. А сегодня на узкой полосе земли, к востоку от ангара, на широком деревянном пандусе нервно топталась толпа из 175 студентов. Большинство из них были высокие и статные, хотя с десяток отличались невысоким ростом и худобой. Здесь были и парни постарше, одетые в белые свитера, на которых гордо красовались пурпурные «W». Они стояли и оценивающе глядели на новичков, скрестив руки и облокотившись на здание станции.

Джо Ранц и Роджер Моррис вошли в ангар. Вдоль стен сводчатой комнаты стояли деревянные стойки, на каждой из которых лежало по четыре длинных гладких гоночных лодки. Их полированные корпуса, повернутые килем вверх, сияли в лучах солнечного света, который падал из верхних окон, что придавало всему помещению ощущение торжественности, как в церкви. Воздух был сухим и неподвижным. Стоял сладковатый запах лака и свежеспиленного кедра. С высоких балок свисали выцветшие, но еще не до конца потерявшие яркость университетские флаги: Калифорнийского, Йельского, Корнелльского, Колумбийского, Гарвардского, Сиракузского университетов, а также Принстона, Массачусетского технологического института и Военно-морской академии. В углах ангара стояло несколько десятков весел цвета хвойного дерева с белыми лопастями, каждое в длину от трех до трех с половиной метров. С верхнего мансардного этажа доносились визг пилы и жужжание рубанка.

Джо и Роджер расписались в регистрационной книге для первокурсников, а затем вернулись на яркое дневное солнце и сели на скамейку в ожидании дальнейших инструкций. Джо посмотрел на Роджера, который казался расслабленным и самоуверенным.

– Ты что, совсем не переживаешь? – прошептал ему Джо.

Роджер бросил ответный взгляд на друга.

– У меня паника. Просто я веду себя так, чтобы подорвать силу духа конкурентов.

Джо улыбнулся и быстро сник. Он и сам был слишком близок к состоянию паники, чтобы удерживать улыбку на лице долгое время.

Для Джо Ранца слишком много было поставлено на карту этим днем, возможно, так много, как ни для кого другого из сидящих здесь, на берегу Монтлейк Кат, и он очень хорошо это понимал. Девушки у библиотеки, бросающие на него благосклонные взгляды, должны были заметить и то, что было мучительно и очевидно для него самого: что его одежда сильно отличалась от той, которая была на остальных студентах. Его брюки не были аккуратно отутюжены, оксфордские ботинки не были новыми или начищенными до блеска, от свитера не веяло ни свежестью, ни чистотой, а скорее затхлостью подержанной вещи. Джо ясно понимал суровую реальность. Он знал, что не принадлежит к этому миру выглаженных брюк, вересковых трубок и шерстяных жилеток, интересных идей, утонченных разговоров и пленительных возможностей, и он не задержится здесь надолго, если дело с греблей не выгорит. Он никогда не станет инженером-химиком, не сможет жениться на своей школьной возлюбленной, которая переехала за ним сюда, в Сиэтл, чтобы они могли вместе начать новую жизнь. Провал в этой затее будет означать в лучшем случае возвращение в маленький, промозглый городишко на полуостров Олимпик, без будущего, с перспективой прожить всю жизнь одному в холодном пустом недостроенном доме, изо всех сил добывая себе пропитание на случайных подработках. Может быть, если очень крупно повезет, Джо найдет еще одну постоянную работу на строительстве магистрали от Гражданского корпуса по защите окружающей среды. В худшем случае ему придется присоединиться к длинной очереди сломленных людей, стоящих у дверей благотворительной кухни, такой же, как и на улице Юслер.

Место в команде первокурсников, однако, не будет означать стипендию по гребле, в Вашингтоне в 1933 году еще не было такого понятия. Но оно будет обозначать гарантию какой-нибудь подработки на территории университета, и, в добавление к тем деньгам, которые Джо накопил за целый год тяжелого физического труда – привычным способом заработка с тех пор, как он выпустился из старшей школы, это поможет ему доучиться в университете. Но он прекрасно осознавал, что из той толпы, которая стояла вокруг него, через несколько коротких недель только небольшая горстка ребят все еще будет претендовать на место в команде первокурсников. В конце концов, в первой лодке всего лишь девять мест.

Остаток дня был занят сбором показателей и параметров. Джо Ранца и Роджера Морриса, как и всех остальных претендентов, попросили сначала встать на весы, потом к измерительной штанге и в конце заполнить анкеты для уточнения медицинских показателей. Помощники тренера и старшие студенты с планшетами в руках внимательно следили за новичками и вносили информацию в анкеты. По результатам измерений выяснилось, что тридцать первокурсников были ростом от метра восьмидесяти до метра восьмидесяти пяти, тридцать девять – до метра девяноста, шесть – до метра девяноста пяти, один был метр девяносто шесть, и еще двое достигали двух метров и «почти касались облаков», как впоследствии написал один из присутствовавших спортивных корреспондентов.

Руководил всем процессом стройный молодой человек с большим мегафоном в руках. Том Боллз, тренер команды первокурсников, и сам был в прошлом одним из гребцов университетской сборной. У него было приятное лицо с немного узковатой челюстью и мягкими чертами. Боллз был выпускником исторического факультета и сейчас работал над получением степени магистра. Он носил очки в проволочной оправе и по внешнему виду очень напоминал ученого – из-за этого многие спортивные обозреватели стали называть его «профессор». Та роль, которую ему предстояло сыграть этой осенью, как и каждой предыдущей, и правда была во многих смыслах ролью педагогической. Каждую осень, когда его коллеги на баскетбольной площадке или на футбольном поле впервые оценивали перспективы первокурсников, они могли использовать то, что мальчики уже играли в старшей школе и знали, по крайней мере, основы этих популярных видов спорта. Однако почти никто из молодых людей, столпившихся у входа в лодочную станцию этим днем, никогда в жизни не держал весла и уж тем более никогда не пробовал управлять судном столь чувствительным и суровым, как академическая гоночная лодка. Усложнялся отбор тем, что все парни были довольно высокого роста.

Большинство из них были городскими жителями, как и те, что расположились на лужайке у библиотеки. Дети адвокатов и бизнесменов, они были одеты с иголочки – в шерстяные брюки и вязаные жакеты. Некоторые, как и Джо, были сыновьями фермеров, рыбаков или дровосеков, взращенные туманными прибрежными деревнями, сырыми молочными фермами и дымными пилорамами, раскиданными по всей стране. Повзрослев, они научились искусно владеть топорами, баграми и вилами, и благодаря этой работе у них были широкие плечи и крепкие руки. Боллз знал, что их сила была полезна для спорта, но гребля – он, как никто другой, понимал это – являлась искусством настолько же, насколько и физическим трудом, и острый ум был настолько же важен, насколько важна была грубая сила. Лодка шириной всего полметра вмещала в себя около семисот пятидесяти килограммов живого веса, и чтобы двигать ее по воде с хоть каким-нибудь подобием скорости и грации, необходимо было сначала изучить, усвоить и привести в правильное и точное исполнение тысячу мелких нюансов. И в течение нескольких следующих месяцев ему надо будет научить этих мальчишек, по крайней мере, тех немногих, кому удастся попасть в команду первокурсников, каждой мелочи из этой тысячи деталей. Но не только мелочам ему придется обучать: смогут ли деревенские мальчишки справиться с интеллектуальной стороной этого спорта? Хватит ли у городских мальчишек стойкости для того, чтобы просто физически выжить? Боллз знал, что большинство из них не справится.

Еще один высокий мужчина спокойно наблюдал за происходящим, он стоял в широком проходе лодочной станции и вертел в руках шнурок, на котором висел ключ общества «Пси Бета Каппа». Он, как всегда, был безупречно одет: костюм-тройка, белоснежная рубашка, галстук и котелок. Элвин Албриксон, главный тренер всей гребной программы Вашингтонского университета, был очень придирчив к каждой детали, и его стиль одежды давал людям понять: он здесь главный и он очень занятой человек. Элу было всего тридцать – он был настолько молод, что ему сразу приходилось выстраивать четкие границы между собой и студентами, которые тренировались под его руководством. В этом очень сильно помогал костюм и ключ «Пси Бета Каппа». Помогало и то, что он был очень привлекательным от природы, с телосложением истинного гребца, коим он и являлся. В университетской команде, которая выиграла национальные соревнования в 1924 и 1926 годах, он был загребным веслом. Высокий, мускулистый, с широкими плечами, Албриксон обладал скандинавскими чертами лица: высокие скулы, точеный подбородок и холодные, серо-стальные глаза. Это были такие глаза, одного взгляда которых достаточно, чтобы заставить замолчать любого, кто осмелился усомниться в его словах.

Эл Албриксон

Родился Эл здесь, в Сиэтле, в районе Монтлейк, совсем недалеко от лодочной станции. Вырос он рядом с озером Вашингтон – в районе Мерсер Айленд, еще до того, как остров стал местечком для богачей. Семья его не была обеспеченной, они едва сводили концы с концами. Для того чтобы ходить в старшую школу имени Франклина Рузвельта, Албриксону каждый день приходилось плыть на небольшой лодке до Сиэтла, две мили туда и две обратно, в течение четырех лет. Он окончил школу с отличием, но всегда чувствовал, что учителя не ставили достаточно сложных задач, учеба давалась ему слишком легко. И только в Вашингтонском университете, когда он попал в команду по гребле, Эл Албриксон наконец реализовал свои способности. Здесь появились задачи его уровня сложности – как в учебе, так и на тренировках. Он преуспел в обеих областях, и, как только выпустился в 1926 году, университет тут же нанял его в качестве нового тренера для первокурсников, а впоследствии его повысили до главного тренера. Теперь для него жизнью и воздухом была академическая гребля и его команда. Университет и этот спорт сделали Албриксона тем, кем он был. И теперь оба они стали для Эла религией. И работа его заключалась в том, чтобы обращать других в эту религию.

Самый молчаливый человек во всем университете, а может быть, даже и во всем штате, Албриксон был широко известен своей немногословностью и загадочностью. По происхождению он был наполовину валлиец, наполовину датчанин, и спортивные писатели из Нью-Йорка, одновременно разочарованные и очарованные тем, насколько тяжело было вытянуть из него хотя бы скромную фразу, стали звать его «Суровый Викинг». Его подопечные также нашли прозвище подходящим, однако никто из них не решался назвать тренера так в лицо. Он заслужил глубокое уважение у своих парней и сделал это, ни разу не повысив голоса, более того, почти с ними не разговаривая. Те несколько слов, которыми он удостаивал ребят, были настолько тщательно подобраны и обладали такой силой, что либо резали кинжалом, либо согревали душу того, к кому они были обращены. Он строго запрещал своим спортсменам курить, пить и нецензурно выражаться – хотя ходили слухи, что он и сам грешит этим, находясь вне пределов видимости и слышимости студентов. Парням иногда казалось, что он был практически лишен эмоций, однако год за годом в нем начали проявляться самые глубокие и светлые чувства, которые многим из ребят никогда не довелось испытать.

Пока Албриксон наблюдал за новым потоком первокурсников, к нему незаметно приблизился Роял Броухэм, спортивный редактор газеты «Пост-Интеллиженсер». Броухэм был настолько худым мужчиной, что через много лет корреспондент Кит Джексон компании «Эй-би-си» назовет его «веселый маленький эльф». Однако он был не только веселым, но и хитрым. Ему была прекрасно знакома вечная невозмутимость Албриксона, и у него были свои прозвища для тренера: иногда он был «Невозмутимым парнем», иногда – «Человеком с каменным лицом». Сейчас же Броухэм внимательно всмотрелся в неподвижные черты Албриксона, а потом принялся осыпать его провокационными, надоедливыми вопросами. Журналист был полон решимости выяснить, что тренер «Вашингтон Хаски» думает о первокурсниках, об этом «высоченном лесе», как называл их Броухэм. Албриксон долгое время молчал, наблюдая за молодыми людьми на пандусе и щурясь от яркого солнца, отражающегося в заливе Монтлейк Кат. Температура поднялась до 25 градусов, что было необычайно жарко для дневной октябрьской температуры в Сиэтле, и некоторые из новеньких студентов сняли рубашки, чтобы впитать последние теплые лучи осеннего солнца. Несколько человек прохаживались вдоль пристани, иногда нагибаясь, чтобы поднять длинное весло из желтой ели и прикинуть его примерный вес, перекладывая деревянное древко из руки в руку. В золотом свете послеполуденного солнца молодые люди двигались очень грациозно – гибкие и подтянутые, они уже были готовы приняться за дело.

Когда Албриксон в конце концов повернулся к Броухэму, то ответил на все расспросы довольно расплывчато, одним словом: «Неплохо».

Роял Броухэм слишком хорошо знал Албриксона и поэтому еще раз взглянул ему в лицо. Что-то в ответе тренера – нотка в голосе, проблеск в глазах или дернувшийся уголок рта – привлекло внимание Броухэма. И на следующий день он предложил читателям газеты свою интерпретацию ответа Албриксона: «если говорить откровенно… они, несомненно, очень хороши».

Интерес Рояла Броухэма к тому, что думал Эл Албриксон, был далек от праздного – это было больше, чем желание заполнить свою ежедневную колонку очередной краткой цитатой тренера. Он был в поиске сенсации – одной из многих, о которых он напишет за свою шестидесятивосьмилетнюю карьеру в «Пост-Интеллиженсер».

С тех пор, как он начал работать в газете в 1910 году, Броухэм, известный своей сверхъестественной способностью извлекать информацию даже из таких выдающихся личностей, как Бейб Рут и Джек Демпси, стал чем-то вроде местной легенды. Его мнение, его связи и упорство пользовались такой популярностью, что он быстро стал одной из центральных фигур общественной жизни в Сиэтле. Знакомства с ним искали чиновники всех рангов, политики, звезды спорта, ректоры университетов, агенты бойцовских клубов, тренеры и даже букмекеры. Но, кроме всего прочего, Броухэм был искусным пропагандистом. «Отчасти поэт, отчасти артист», называл его Эммет Уотсон, другой легендарный журналист Сиэтла. Но больше всего Роял Броухэм хотел продвинуть Сиэтл. Он хотел поменять мнение мировой общественности, и в ее глазах из серого, сонного городка лесорубов и рыбаков превратить его в возвышенный центр культуры и спорта.

Когда Броухэм только начал работать в «Пост-Интеллиженсер», команда университета состояла из кучки неорганизованных деревенских мальчишек, которые бороздили просторы озера Вашингтон в лодках, чем-то напоминающих бочки и постоянно протекающих то в одном, то в другом месте. Тренировал их тогда рыжий Хирам Конибер, которого многие считали сумасшедшим. За прошедшие годы программа гребли очень сильно продвинулась, но команда все еще не пользовалась успехом на Западном побережье. Броухэм считал, что пора было это изменить. В конце концов, ничто так не подходило под определение возвышенности и величия, как команда мирового класса по академической гребле. Этот спорт всегда ассоциировался с высшим обществом. И команда была хорошим способом прославиться – как для учебного заведения, так и для всего города.

В 20–30-е годы двадцатого века университетские сборные по гребле были очень популярны в Америке, наряду со сборными по бейсболу и регби, о чем можно было судить по количеству статей, которые о них публиковались, и количеству людей, которые собирались поболеть за них на соревнованиях. Выдающихся гребцов чествовали в национальных изданиях, приравнивая их по значимости к великим бейсболистам – Бейбу Руту, Лу Геригу и Джо Ди Маджо. Такие громкие личности спортивной журналистики, как Гретланд Райс и Роберт Келли из «Нью-Йорк таймс», освещали в своих статьях главные регаты страны. Миллионы фанатов тщательно следили за прогрессом своих любимых команд во время тренировочных и гоночных сезонов, особенно на Востоке, где на главный разворот могла попасть даже статья о легкой простуде рулевого. Частные школы Восточного побережья, представлявшие собой последователей элитных британских учебных заведений, таких, как Итон, обучали гребле – спорту истинных джентльменов – и готовили молодых гребцов для команд самых престижных университетов страны – Гарварда, Йеля и Принстона. Самые преданные фанаты даже собирали карточки своих любимых команд.

К 20-м годам начали проявлять интерес к своим командам и западные фанаты, их к этому во многом подстегивало нарастающее и уходившее корнями еще в 1903 год соперничество между Вашингтонским и Калифорнийским университетами. После нескольких лет борьбы за финансирование и признание спорта хотя бы внутри университета, гребные команды обоих учебных заведений в конце концов стали время от времени одерживать победы, сравниваясь в искусности со своими восточными коллегами. Не так давно две команды из Калифорнии взяли олимпийское золото. Оба университета теперь могли рассчитывать на поддержку десятков тысяч студентов, выпускников и просто заинтересованных граждан на ежегодном двоеборье в апреле, когда они будут сражаться за превосходство в гребном спорте на Западном побережье. Но тренерам на Западе платили только малую толику того, что получали тренеры на Востоке, и поэтому в большинстве своем западные команды соревновались друг с другом. В учебных заведениях не только не было денег для найма тренеров, но и никого на примете, кто был бы хорошим специалистом в этом деле. Все знали, что центр американской академической гребли все еще лежал где-то между Кэмбриджем, Нью-Хэйвеном, Принстоном, Итакой и Аннаполисом. Роял Броухэм понимал, что если как-нибудь удастся сместить этот центр на восток, то у Сиэтла есть все шансы им стать и тем самым завоевать столь необходимое уважение и признание. Но, учитывая тенденцию, он понимал, что центром могла стать и Калифорния.

В тот самый день, когда Эл Албриксон изучал своих новобранцев на лодочной станции в Сиэтле, за восемь тысяч километров к востоку, поздно ночью, склонившись над чертежной доской в одном из офисов Берлина, работал тридцатидевятилетний архитектор по имени Вернер Марх.

Несколько дней назад, а именно 5 октября 1933 года, они вместе с Адольфом Гитлером вышли из черного бронированного «Мерседеса» на поле в восточных окрестностях Берлина. С ними были доктор Теодор Левальд, президент Олимпийского комитета Германии, и Вильгельм Фрик, министр внутренних дел Третьего рейха. Они высадились на холме, который возвышался над центром города метров на тридцать. К западу отсюда лежал древний Грюнвальдский лес, где в шестнадцатом веке принцы охотились на оленей и диких кабанов и куда ныне все жители Берлина ходили за грибами, в походы и на пикники. На востоке шпили древних церквей и остроконечные крыши домов центральной части Берлина возвышались над морем деревьев, уже начавших желтеть в прохладном осеннем воздухе.

Представители власти приехали, чтобы осмотреть старый стадион «Дойче», построенный в 1916 году для злополучных Олимпийских игр того года. Его спроектировал отец Вернера, Отто Марх, который впоследствии руководил и постройкой здания самого большого в мире стадиона в то время. Но Игры отменили из-за Великой войны, той войны, которая подвергла Германию такому унижению. Теперь, под руководством младшего Марха, на стадионе проходили работы по реконструкции здания для подготовки к Олимпийским играм 1936 года, которые пройдут в Германии.

Изначально Гитлер вообще не хотел принимать Игры. Его оскорблял почти каждый аспект главной идеи этого мероприятия. Еще год назад он обозвал Олимпийские игры «еврейским и масонским» изобретением. Сама суть олимпийского идеала – спортсмены всех наций и рас, которые объединяются и соревнуются на равных условиях – была полной противоположностью ключевому убеждению Национал-социалистической партии, которое гласило, что люди арийской расы очевидно превосходили все остальные народы. У фюрера вызывало глубокое отвращение любое упоминание того, что евреи, негры и другие кочевые племена со всего мира приедут и будут шататься по Германии. Но через восемь месяцев после того, как он пришел к власти в январе, Гитлер поменял свое мнение.

Этим изменениям больше, чем кто-либо другой, способствовал Йозеф Геббельс, рейхсминистр народного просвещения и пропаганды. Геббельс – ярый антисемит, который оказал очень большую поддержку Гитлеру в его политической карьере – сейчас систематично разрушал то, что осталось в Германии от свободной прессы. Ростом он был чуть более полутора метров, его правая стопа была деформирована, как и вся нога, которая была короче левой, голова его была странной формы, пожалуй, слишком большой для такого маленького человека, и вообще, он ничем не был похож на высокопоставленную фигуру авторитетного политика, хотя на самом деле Геббельс был одним из самых влиятельных доверенных людей Гитлера. Он обладал великолепным умом, невероятной силой убеждения и необыкновенным коварством. Те, кто знал его лично – среди них посол Америки в Германии Уильям Додд, его жена Мэтти и его дочь Марта, – находили его «очаровательным» и «заразительным», «одним из немногих людей в Германии с чувством юмора». Для такого небольшого человека у него был невероятно сильный голос, которым он орудовал, словно рапирой, когда обращался к народу с трибуны или вещал по радио.

На прошедшей неделе он собрал триста берлинских журналистов, чтобы проинструктировать их по поводу положений нового национального закона о печати, введенного партией. Прежде всего, объявил он, впредь, для того чтобы заниматься журналистской практикой в Германии, каждому необходимо будет получить лицензию у его печатной организации, «Рейхсвербанд дер дойчен пресс», и ни один человек, кто имел – или чья супруга имела – еврейские корни с любой стороны, ее получить не смогут. Что же касалось выпускаемого материала, никому не разрешалось публиковать статьи, которые не были сначала одобрены партией. В особенности это касалось тех материалов, которые «расценивались как ослабляющие силу Рейха на родной земле или за границей, общественную волю немецкого народа, ее военный дух, культуру или экономику страны». Но все это и не должно было вызвать проблем, как спокойно убедил Геббельс шокированных журналистов в тот день: «Я не вижу причин, по которым у вас могут возникнуть проблемы с тем, чтобы писать статьи в соответствии с интересами государства. Вполне возможно, что правительство иногда может ошибаться – это касается индивидуальных мер и запретов, – но абсурдно полагать, что есть что-то превыше правительства. Да и в любом случае, в чем польза журналистского скептицизма? Он только ставит людей в неловкое положение и путает их».

Однако планы Геббельса простирались гораздо дальше, чем просто контроль над немецкой прессой. Всегда внимательно относившийся к новым возможностям сформировать более сильную позицию Берлина, он сразу понял, что проведение Олимпийских игр предоставит нацистам исключительную возможность представить Германию на международной арене как цивилизованное и современное государство, дружелюбную, но могущественную нацию, которую весь большой мир станет признавать и уважать. И Гитлер слушал Геббельса, так как хорошо знал, что тот планировал будущее Германии на дни, месяцы и годы вперед, и фюрер постепенно стал осознавать ценность предоставления миру более дружелюбного лица, чем то, которое он показывал до сих пор – бойцов штурмовых отрядов и солдат сил безопасности в мрачной военной форме. По меньшей мере перерыв на Олимпийские игры поможет Гитлеру выиграть время и убедить остальные государства в его мирных намерениях, несмотря на то, что он начал восстанавливать военные и индустриальные силы для грядущего великого противостояния.

В тот день Гитлер стоял с непокрытой головой на олимпийской стройке и спокойно слушал, как Вернер Марх объяснял, что ипподром, прилегающий к старому стадиону, мешает значительному увеличению его площади. Задержав взгляд на несколько секунд на ипподроме, Гитлер сделал заявление, которое поразило Марха. Ипподром должен «исчезнуть». И гораздо больший стадион будет построен, такой, который вместит в себя по меньшей мере сто тысяч посадочных мест. И более того, вокруг него необходимо будет построить один огромный спортивный комплекс, чтобы обеспечить место для широкого разнообразия соревнований, который будет называться «Рейхспортфелд». «Это будет задание для всей нации», – сказал тогда Гитлер. Это станет также свидетельством немецкой находчивости, культурного превосходства нации и ее растущей мощи. И в 1936 году, когда весь мир соберется здесь, на этой возвышенности, с которой открывается великолепный вид на Берлин, он узрит будущее не только Германии, но и всей западной цивилизации.

Через пять дней Вернер Марх, склонясь над своей чертежной доской, торопился закончить предварительные планы, которые утром ему надо было положить на стол фюреру.

В Сиэтле примерно в тот же час Том Боллз и его помощники отпустили первокурсников. Дни уже становились короче, и в половину шестого солнце зашло за мост Монтлейк, который располагался точно на востоке от лодочной станции. Парни небольшими группками стали подниматься обратно на холм к главному зданию университета, приглушенно разговаривая друг с другом о своих шансах попасть в команду.

Эл Албриксон стоял на плавучей пристани, прислушиваясь к шуму воды, разбивающейся о берег, и глядя на удаляющихся студентов. За этим суровым взглядом механизм его могучего мозга работал еще быстрее, чем обычно. Он никак не мог забыть о провальном – в большей или меньшей степени – сезоне 1932 года. Более сотни тысяч человек, столпившихся у берега озера, наблюдали за ежегодными состязаниями между Калифорнией и Вашингтоном. К началу главного события соревнований – университетской гонки – дул сильный ветер, и озеро пенилось белыми барашками. В самом разгаре гонки вашингтонское судно стало черпать воду. Пройдя уже половину дистанции, гребцы на своих подвижных скамьях плескались вперед и назад в нескольких сантиметрах воды. Когда лодка команды Вашингтона приблизилась к финишной линии, она была на 18 корпусов позади калифорнийской, и единственный вопрос, который оставался неясным, – потонет она или успеет пересечь финишную линию. Лодка оставалась более-менее на плаву, но итогом стало самое позорное поражение за всю историю университета.

В июне этого года команда Албриксона попыталась восстановить свое имя на ежегодной регате Межуниверситетской ассоциации гребли в городе Поукипси, в штате Нью-Йорк, но Калифорния опять побила их, на этот раз на пять корпусов. Позже тем летом сборная Вашингтона осмелилась поучаствовать в олимпийских отборочных соревнованиях на озере Квинсигамонд, в штате Массачусетс, чтобы попытаться завоевать признание еще раз. На этот раз их исключили еще в предварительных состязаниях. И вдобавок ко всему в августе 1932 года Албриксон наблюдал, как в Лос-Анджелесе его калифорнийский коллега, Кай Эбрайт, вместе со своей командой получил самую желанную в спортивном мире награду – олимпийскую золотую медаль.

Албриксон быстро перестроил команду. В апреле 1933 года подвергшаяся реформам университетская сборная быстро взяла реванш, одержав несомненную победу над олимпийскими чемпионами, калифорнийской командой «Голден Берс», в их родных водах в проливе Эсчуари, рядом с Оклендом. Через неделю ребята сделали это снова, обогнав Калифорнийский университет и Университет Лос-Анджелеса на двухкилометровой дистанции в Лонг-Бич, Калифорния. В 1933 году регата Поукипси была отменена в связи с Депрессией, но Вашингтон вернулся в Лонг-Бич в то лето, чтобы участвовать в гонке с лучшими командами Восточного побережья: Йеля, Корнелла и Гарварда. Вашингтон обогнал Йель всего на 2,5 метра и фактически стал национальным чемпионом. Эта университетская сборная, как сказал Албриксон журналу «Эсквайр», до сих пор была лучшей командой, которую ему когда-либо удавалось собрать. Она была, как говорили журналисты, «полна стремительности». Принимая во внимание последние события и обнадеживающий вид некоторых из первокурсников, уходивших из лодочной станции этим вечером, у Албриксона было достаточно причин оптимистично смотреть в следующий сезон.

Однако оставался один досадный жизненный факт. Ни один вашингтонский тренер никогда ранее и близко не приближался к олимпийским играм. Принимая во внимание ту враждебность, которая в последнее время разгорелась между командными программами Вашингтона и Калифорнии, две золотые медали калифорнийской команды были для Албриксона ложкой дегтя. Но он с надеждой смотрел в 1936 год. Он хотел привезти «золото» домой, в Сиэтл, сильнее, чем можно выразить словами – и определенно сильнее, чем выражал он.

Албриксон понимал: чтобы это сделать, ему придется пройти через ряд внушительных препятствий. Несмотря на неудачи предыдущего года, главный тренер Калифорнии Кай Эбрайт все еще оставался невероятно коварным оппонентом, признанным интеллектуалом и знатоком гребного спорта. Он обладал почти сверхъестественной способностью приводить команды к победам на всех крупных гонках, на тех, которые были действительно важны. Албриксону было необходимо найти команду, которая сможет выиграть у лучших гребцов Эбрайта и оставлять их позади каждый раз, вплоть до 1936 года. Потом ему придется найти способ снова обойти все элитные восточные школы – а именно Корнелл, Сиракузы, Пенсильванию и Колумбию – на регате Межуниверситетской ассоциации гребли в Поукипси в 1936 году. Потом, на отборочных соревнованиях к Олимпиаде 1936 года, придется столкнуться с Йелем, Гарвардом или Принстоном – учебными заведениями, которые даже не соблаговолят приехать на Поукипси. В конце концов, Йель выиграл «золото» в 1924 году. Частные клубы академической гребли, а именно Пенсильванская спортивная ассоциация гребли и Нью-Йоркский спортивный клуб, скорее всего тоже будут представлены на отборочном туре 1936 года. И в конце, если удастся добраться до Берлина, его команде придется обойти лучших гребцов в мире – самых сильных британских ребят из Оксфорда и Кембриджа, хотя говорили, что и немцы под покровительством новой Нацистской системы воспитывают невероятно сильные и дисциплинированные команды, да и итальянцы едва не взяли «золото» в 1932 году.

И Албриксон знал, что все это начнется здесь, на этой пристани, вот с этими самыми парнями, которые удалялись от него в тускнеющем вечернем свете. Где-то среди них – среди этих еще зеленых и не испытанных на прочность парней – был тот костяк, из которого ему придется набрать и воспитать команду, способную пройти весь этот нелегкий путь. Тонкость была в том, чтобы найти тех ребят, у кого был потенциал силы, почти сверхчеловеческая выносливость, неукротимая сила духа и интеллектуальные способности, необходимые, чтобы усвоить все нюансы и мелочи гребной техники. Но еще сложнее было найти тех, кто, в добавление ко всему прочему, будет обладать самым важным качеством: умением игнорировать свое собственное честолюбие, способностью выкинуть свое самомнение за борт, оставить его болтаться в кильватере лодки и тянуть изо всех сил – не только ради себя, не только ради славы, но и ради своих парней в лодке.

Глава вторая

На этих лесных гигантов стоит посмотреть. Некоторые из них росли тысячи лет, и каждое дерево содержит в себе целую историю многовековой борьбы за выживание. Глядя на годичные кольца дерева, можно сказать, какие времена оно пережило. В особо засушливые годы оно почти умирало, и рост практически прекращался. В хорошие годы дерево росло гораздо быстрее.

Джордж Йеоманс Покок

Тот путь, который преодолел тем днем 1933 года Джо Ранц – через лужайку, к лодочной станции, – был только последней сотней метров гораздо более длинного, тяжелого и временами очень мрачного пути, который он уже преодолел за свою жизнь.

Началась его жизнь очень неплохо. Он был вторым сыном Гарри Ранца и Нелли Максвелл. Гарри был крупным мужчиной, ростом под метр девяносто, с широкими ладонями, большими ногами и тяжелыми костями. У него было простое открытое лицо с правильными и приятными чертами. Женщины находили его привлекательным. Он всегда смотрел собеседнику прямо в глаза, своим честным и искренним взглядом, а за внешним спокойствием скрывался невероятно живой ум. Он был мастером своего дела, изобретателем, любителем электроники и технических приборов, создателем различных механизмов и большим мечтателем. Он легко преодолевал сложные проблемы и гордился тем, что мог придумывать новые нестандартные решения, такие, о которых другие люди никогда бы в жизни не подумали.

Гарри был в том возрасте, который порождает смелые мечты и бесстрашных мечтателей. В 1903 году пара умельцев-самоучек, таких же, как Гарри – Уилбур и Орвилл Райт недалеко от города Китти-Хок, в Северной Каролине, сели в устройство, которое сами сконструировали, поднялись на нем над землей на три метра и пробыли в воздухе целых двенадцать секунд. В том же году калифорниец по имени Джордж Адамс Вайман за рулем своего мотоцикла преодолел расстояние от Сан-Франциско до Нью-Йорка. Он был первым человеком, которому удалось пересечь континент на моторном средстве передвижения, и его путешествие продлилось пятнадцать дней. Через двадцать дней Горацио Нельсон Джексон вместе со своим бульдогом Бадом приехал туда же из Сан-Франциско на грязном побитом «Уинтоне», став первым, кто проделал этот путь на автомобиле. В Милуоки друзья Билл Харли и Артур Дэвидсон – молодые парни, двадцати и двадцати одного года от роду – присоединили двигатель, собранный ими самостоятельно, к модифицированному велосипеду, повесили вывеску над мастерской и открыли свое дело, продавая мотоциклы собственного производства. И 23 июля того же года Генри Форд продал доктору Эрнсту Пфеннингу сверкающий красный автомобиль Модели Эй, первый из 1750 машин, которые он продаст в течение следующих полутора лет.

Гарри, Фред и Джо Ранцы. 1917 год

Во времена таких технологических триумфов Гарри быстро понял, что человек, обладающий определенным уровнем изобретательности и здравого смысла, может совершить практически что угодно, и он не хотел пропускать этот новый вид золотой лихорадки. Уже к концу года он сам спроектировал и построил из разных кусков металла свою собственную версию автомобиля и, к изумлению своих соседей, гордо ездил на ней по улице, используя для управления машиной не руль, а рычаг.

Женился он по телефону, в 1899 году, только из-за того, что это было ново и необычно – обменяться священными клятвами, находясь в разных уголках страны, с помощью такого невероятного изобретения. Нелли Максвелл была учителем фортепиано, дочерью важного министра-протестанта. Первый сын молодой пары, Фред, родился в том же, 1899 году. В 1906 году они стали искать место, где Гарри смог бы заняться своим делом, поэтому молодая семья покинула Уильямспорт, штат Пенсильвания, и направилась на запад, в штат Вашингтон, город Спокан.

Во многом Спокан недалеко ушел от того суматошного и беспорядочного городка, каким он был в девятнадцатом веке. Он был расположен в том месте, где прохладная и чистая река Спокан взбивалась белоснежной пеной, проходя через гряду небольших порогов, и был окружен высокими сосновыми лесами и широкими долинами. Летом здесь было жарко, и сухой воздух наполнялся ванильным ароматом коры орегонских желтых сосен. Осенью с западных пшеничных полей сюда часто приносило вздымавшиеся над землей пылевые бури. Зимы здесь были суровыми и затяжными, а весны – недолгими. Каждый субботний вечер дешевые забегаловки по всему городу наполнялись ковбоями и дровосеками, которые пили виски, дрались и потом, еле волоча ноги, бродили по ночным улицам городка.

Но с конца девятнадцатого века рядом со Споканом пролегла Североатлантическая железная дорога, которая привозила сюда десятки тысяч американцев, впервые попавших на северо-восток. Таким образом, население Спокана перевалило за сто тысяч, и новое, более благородное и воспитанное общество начало формироваться по соседству со старым, потрепанным городишкой.

Процветающий центр торговли расположился на южном берегу реки: здесь возвышались величественные кирпичные отели, суровые банки с толстенными известняковыми стенами и огромное разнообразие магазинов, лавок и других почтенных торговых учреждений. На северном берегу реки теперь раскинулись жилые районы с небольшими деревянными домиками, аккуратно расставленными на квадратных газонах. Гарри, Нелли и Фред Ранц поселились в одном из этих домиков, на улице Ист Нора Авеню, номер 1023, и в марте 1914 года здесь родился маленький Джо.

Гарри вскоре открыл свою автомастерскую. Он мог починить практически любой автомобиль, который привезли или притащили к дверям его гаража. Однако в основном он специализировался на создании новых автомобилей, иногда самостоятельно собирал популярный в то время одноцилиндровый мотоцикл с коляской – «Макинтайр Имп», иногда изготавливал новые модели своего собственного изобретения. Вскоре он и его партнер, Чарльз Холстед, также приобрели местное торговое агентство для продажи гораздо более солидных машин – новеньких «Франклинов», и так как город очень быстро разрастался, у них было столько работы, что они едва справлялись – как в мастерской, так и в агентстве.

Каждое утро Гарри вставал в половине пятого и отправлялся в мастерскую, домой он возвращался только после семи вечера. Нелли давала уроки фортепиано соседским ребятам, а все остальное время посвящала Джо. Она бережно заботилась о мальчиках, внимательно следила за их воспитанием и своим долгом считала уберечь их от греха и человеческой глупости. Фред ходил в школу и помогал отцу в мастерской по субботам. Каждое воскресное утро они всей семьей ходили в Центральную христианскую церковь, где Нелли была главной пианисткой, а Гарри пел в хоре. В воскресный день они отдыхали – иногда выбирались в город за мороженым, иногда уезжали на пикник на озеро Медикал Лейк, что к западу от города, или прогуливались в прохладной тени парка Нататориум, среди трехгранных тополей, растущих вдоль реки. Здесь они предавались развлечениям – лениво играли в любительский бейсбол, беззаботно катались на новой, сверкающей яркими красками карусели или посещали концерты Джона Филипа Суза, проводившиеся на эстраде парка. В общем и целом это была жизнь, близкая к идеальной – по крайней мере, отчасти напоминала ту мечту, ради которой Гарри ехал сюда, на запад.

Но не таким помнил Джо свое раннее детство. Вместо этого у него в голове был калейдоскоп разрозненных событий начиная с весны 1918 года, когда ему только исполнилось четыре. Он помнил, как они с мамой стояли на разросшемся поле, и она очень сильно кашляла в платок, на котором медленно разрастались кровавые пятна. Он помнил врача с черной кожаной сумкой и запах камфоры, долгое время витавший в доме. Он помнил, как сидел на жесткой церковной скамье, болтая ногами, и свою мать, которая лежала в коробке перед церковью и все никак не вставала. Он помнил, как лежал на краю кровати со своим старшим братом Фредом, в верхней комнате дома на Нора Авеню. Он помнил, как весенний ветер завывал в окнах, а Фред спокойно рассказывал о смерти и об ангелах, об учебе в университете и о том, почему он не сможет поехать с Джо в Пенсильванию. Он помнил, как тихонько сидел в поезде много дней и ночей, совсем один, а мимо него за окном мелькали голубые горы, влажные зеленые поля, ржавые железнодорожные станции и темные города, утыканные дымовыми трубами. Он помнил толстого темнокожего лысого мужчину в накрахмаленной голубой униформе, который присматривал за ним в поезде, приносил сэндвичи и подтыкал его одеяло перед сном. Он помнил встречу с женщиной, которая назвалась ему тетей Альмой. И потом, почти сразу, он помнил лихорадку, которая объяла его лицо и грудь, больное горло, высокую температуру, и еще одного доктора с еще одной черной кожаной сумкой. А потом он помнил дни, растягивающиеся в недели, когда он лежал на кровати в неизвестной чердачной комнатке с постоянно задернутыми шторами – ни света, ни движения, ни звука, за исключением свиста редких поездов, проносящихся где-то вдали. Ни мамы, ни папы, ни Фреда. Только редкий звук поезда и эта странная комната, вращающаяся вокруг него. И еще возникало какое-то новое ощущение – тупая боль, мрачное предчувствие, тяжесть сомнения и страха, которая давила на его маленькие плечи и постоянно ноющую грудь.

И пока он лежал, больной скарлатиной, на чердаке женщины, которую едва знал, в Спокане окончательно исчезали остатки его прошлой жизни. Его мать, ставшая жертвой рака горла, лежала в одинокой, оставленной без ухода могиле, Фред уехал, чтобы закончить институт. Мечты его отца, Гарри, были разрушены, и он сбежал в канадские леса, так и не сумев справиться с тем, что он видел в те ужасные последние минуты жизни его жены. Он мог лишь сказать, что в этих воспоминаниях было больше крови, чем, как он думал, может уместиться в человеческом теле, и больше, чем он когда-нибудь сможет смыть из своей памяти.

Прошло чуть больше года, и летом 1919-го пятилетний Джо второй раз в своей жизни сел на поезд, но на этот раз он ехал на восток, к брату. С тех пор как Джо уехал в Пенсильванию, Фред окончил университет, и хотя ему был только двадцать один год, он устроился на работу школьным инспектором в городе Нецперс, штат Айдахо. Кроме того, Фред успел жениться на Телме Лафоллет, одной из сестер-близнецов, дочери зажиточных вашингтонских фермеров-земледельцев. И теперь он надеялся обеспечить своему младшему брату хоть что-нибудь похожее на тот безопасный и уютный дом, в котором оба они жили до того, как умерла их мать, а убитый горем отец сбежал на север. Когда носильщик помог Джо слезть с поезда в Нецперсе и опустил его на платформу, он едва вспомнил Фреда и понятия не имел, чего ждать от Телмы. На самом деле он подумал, что она – его мама, и ринулся навстречу, чтобы обнять ее ноги руками.

Этой осенью Гарри Ранц внезапно вернулся из Канады, купил клочок земли в Спокане и начал строить себе новое жилье, пытаясь по кускам собрать свою жизнь. Так же, как и его старший сын, он хотел жениться, чтобы из этого жилья сделать настоящий дом, и, как и его сын, нашел то, что искал, во второй из сестер Лафоллет. Сестра Телмы, Тула, в свои двадцать два была милой, стройной девушкой с миниатюрным лицом, причудливой копной черных кудряшек и очаровательной улыбкой. Гарри был старше ее на семнадцать лет, но ни его, ни ее это не останавливало. Было понятно, почему она нравится Гарри. А вот интерес Тулы к нему был гораздо менее понятным, и ее семье казался неестественным.

Вероятно, Ранц-старший казался ей фигурой романтической. Она жила далеко от города, в одиноком деревенском доме, окруженном полями пшеницы, и у нее было не так уж много развлечений, разве что звук ветра, шелестевшего каждую осень в высохших после сенокоса стеблях. Гарри был высоким и симпатичным, с горящими глазами. В то же время он был опытным, практичным и наполненным неугасающей энергией, невероятно изобретательным во всем, что касалось техники, но больше всего он казался мечтателем. В обычном разговоре он заставлял собеседника представлять воочию те вещи, о которых никто другой и помыслить не мог.

События разворачивались очень быстро. Гарри закончил постройку дома в Спокане. Он и Тула уехали в штат Айдахо, где поженились на берегу озера Кер д’Ален в апреле 1921 года, к великому неудовольствию родителей Тулы. В мгновение ока Тула стала свекровью своей сестры.

Для Джо вся эта свадебная суета означала только новое место жительства и необходимость заново адаптироваться. Он уехал из Нецперса и перебрался в дом к отцу, которого едва знал, и молодой мачехе, которую не знал вообще.

Какое-то время казалось, что все пришло в норму и вернулось в прежнее русло. Дом, который построил его отец, был большим и светлым, в нем витал приятный запах свежеспиленного дерева. На заднем дворе стояли качели с широким сиденьем, на которых все трое, он, его отец и Тула, могли уместиться и кататься теплыми летними вечерами. Он ходил в школу пешком, срезая путь через поле, где время от времени мог стащить спелую дыню, чтобы пообедать после школы. На свободном клочке земли, граничащем с их домом, он проводил долгие летние дни, выкапывая тщательно продуманные подземные тоннели – прохладные, темные укрытия от обжигающей сухой жары Спокана. И так же, как и старый дом, в то время, когда была жива его мать, новый всегда был наполнен музыкой. Гарри оставил у себя самое драгоценное сокровище Нелли – ее небольшой рояль, и ему очень нравилось садиться за него вместе с Джо и громко играть и петь популярные мелодии. Джо радостно исполнял вместе с отцом «Мы всё веселимся», «Там-парам-бурум», «Великолепна, как цветок» или любимую песенку Гарри «А у нас нет бананов».

Тула считала эту музыку, которая так нравилась Гарри и Джо, вульгарной, и ей не слишком-то приятно было иметь в своем доме рояль Нелли, так что она считала ниже своего достоинства присоединяться к ним. Она получила образование по классу скрипки и очень неплохо играла. В родительском доме ее талант так высоко ценили, что ей никогда не приходилось мыть посуду из страха, что ее нежные пальцы пострадают от мыла и воды. Тула и ее родители вынашивали идею, что однажды она будет играть в большом оркестре, возможно, в Нью-Йорке или в Лос-Анджелесе, а может, даже в Берлине или в Вене. И теперь днем, когда Джо был в школе, а Гарри – на работе, она играла по несколько часов подряд великолепные классические произведения, которые то взмывали до небес, то опускались на пыльные улицы города.

В январе 1922 года у Гарри и Тулы родился первый совместный ребенок, Гарри-младший, а в апреле 1923 года у них появился и второй сын, Майк. К тому времени, когда родился Майк, жизнь в доме семьи Ранц начала разваливаться. Время больших мечтаний проходило мимо Гарри. Генри Форд придумал, а затем внедрил на своем заводе систему производства автомобилей с движущейся линией сборки, и скоро остальные последовали его примеру. Массовое производство, дешевая рабочая сила и большой капитал стали лозунгами того времени. И Гарри оказался на стороне дешевой рабочей силы. Весь последний год он жил и работал на золотодобывающем руднике в Айдахо, проезжая каждую пятницу двести с лишним километров по извилистой горной дороге домой, в Спокан, на своем длинном черном четырехдверном «Франклине» и возвращаясь обратно каждый воскресный вечер. Гарри был рад, что у него есть эта работа. Она приносила стабильный доход и позволяла ему использовать свои технические навыки. Для Тулы, однако, эти изменения означали только длинные, мрачные недели одиночества в доме, где некому было ей помочь, некому с ней поговорить тяжелыми вечерами, некому посидеть за обедом – только трем шумным мальчишкам – еще совсем крошечному младенцу, годовалому ребенку и невероятно осторожному и бдительному пасынку.

Однажды, сразу после того как родился Майк, в один из выходных приездов Гарри, посреди темной, безлунной ночи, Джо внезапно проснулся от запаха дыма и звука пламени, трещавшего где-то в доме. Он сгреб в охапку малыша, схватил Гарри-младшего за руку, вытянув его из кровати, и выбежал из дома вместе с ними. Через несколько мгновений его отец и Тула так же выскочили из дома в опаленной пижаме, растерянно выкрикивая имена своих детей. Когда Гарри увидел, что его семья не пострадала, он бросился обратно, в дым и пламя. Прошло несколько долгих минут, прежде чем его силуэт опять появился на фоне огня, в гаражном проеме дома. Он толкал рояль Нелли – единственную вещь, которая осталась от их брака. На его блестящем от пота лице застыла гримаса муки, каждый его мускул был напряжен, пока он упирался в большой рояль, грубо выталкивая его из дома, сантиметр за сантиметром, через широкие ворота. Когда инструмент был вне досягаемости огня, Гарри Ранц и его семья столпились вокруг него и, охваченные страхом, смотрели, как догорает их дом.

Стоя в мерцающем свете огненных бликов, глядя, как остатки крыши падают в огонь, Тула Ранц, вероятно, удивлялась, почему, во имя Всех Святых, Гарри решился рисковать своей жизнью, чтобы спасти именно рояль. Джо, которому на тот момент было девять, стоял рядом, и в нем опять проснулось то же чувство, которое впервые появилось еще на чердаке его тетушки, в Пенсильвании, пять лет назад – тот же холод, страх и чувство близкой опасности. Ему начинало казаться, что дом – это не то убежище, на которое всегда можно рассчитывать.

У Гарри Ранца просто не было другого выхода – он усадил всю семью в свой большой автомобиль и поехал на северо-запад, в сторону рудника, где последний год работал главным механиком. Основанная в 1910 году человеком по имени Джон М. Шнаттерли, шахта была расположена в самой северной части штата Айдахо, практически на границе с Монтаной, где река Кутеней текла на юг с земель Британской Колумбии. Сначала фирма называлась «Компания по добыче золота и радия в Айдахо», после того, как Шнаттерли заявил, что нашел радиевое месторождение, которое стоило миллионы. В итоге радия так и не обнаружили, и государство приказало Шнаттерли перестать называть шахту радиевой, и он, обрадовавшись, переименовал ее в «Компанию по добыче золота и рубинов Айдахо». Рубинами он называл небольшие гранаты, которые изредка находили среди отходов с шахты. К началу двадцатых годов в руднике добывалось совсем немного золота, рубинов или даже гранатов, если вообще добывалось хоть что-то. Это, однако, не останавливало Шнаттерли, и он все активнее привлекал неиссякаемый поток состоятельных восточных инвесторов, заманивая их вечеринками на своей роскошной яхте на пути в Кутеней, в свою шахту, и, в конце концов, каким-то образом уклонялся от возврата миллионов инвестированных долларов. Пока он занимался этими махинациями, он нажил себе много врагов, участвовал в трех перестрелках и получил три пулевых ранения за свои старания еще до того, как умер из-за взрыва на собственной яхте. Так никто и не узнал, был ли это несчастный случай или месть, но скорее дело попахивало последним.

Около четырех десятков рабочих вместе со своими семьями жили в шахтерском лагере Шнаттерли, который назывался Боулдер-Сити. Его обветшалые постройки, соединенные сетью деревянных дорожек – тридцать пять маленьких одинаковых и грубо построенных хижин с пристройками, кузня, мастерская, ночлежка для одиноких мужчин, церковь, водяная лесопилка и скромная самодельная гидроэлектростанция – прилипли к склону горы вдоль ручья Боулдер-Крик. Маленький школьный домик с одним учебным классом, обшитый кедровой дранкой, стоял среди сосен на плоском куске земли над лагерем, там было очень мало детей, они редко и нерегулярно посещали школу. Изрытая колеями грязная гужевая дорога ныряла вниз по склону – от школы, сквозь длинную гряду подъемов и спусков, потом она выпрямлялась и пересекала мост через Кутеней, уходя на другой берег реки, в штат Монтана, где стояли фабричная лавка и полевая кухня.

Это было довольно унылое поселение, но для Гарри это был рай: здесь он применял свое мастерство и пытался забыть Спокан. Обладая великолепными познаниями в механике, он с рвением принялся чинить и обслуживать лесопилку, функционирующую на водяном колесе, электрическую камнедробильную фабрику, речной экскаватор весом в 45 тонн и множество других необычных машин, работавших на шахте.

Джо, Гарри, Тула, Майк и Гарри-младший в шахте по добыче золота и рубинов

Для девятилетнего Джо городок Боулдер-Сити предстал идеальным во всем своем изобилии развлечений. Когда его отец работал на огромном речном экскаваторе, Джо устраивался на задний край машины и катался на ней, как на карусели, пока Гарри вращал разрывающую реку громадину круг за кругом. Когда это наскучило Джо, Гарри однажды вечером из остатков материалов в городской лавке смастерил ему небольшую легкую машинку-тележку. На следующий день Джо старательно тащил ее наверх по гужевой дороге, на вершину холма, потом, стоя на вершине, направил новое изобретение вниз по склону, сел в него и снял с тормозов. Он пронесся вниз по дороге на головокружительной скорости, накреняясь на крутых виражах и крича во все горло от восторга на пути к реке через мост. Потом он выбрался из тележки и побрел обратно, на холм, и повторял весь этот процесс снова и снова, до тех пор, пока темнота не опустилась на землю, так что невозможно было разобрать дороги. Он постоянно находился в движении, на свежем воздухе, ветер бодрил его, и благодаря этому он чувствовал себя живым, стиралась та тревога, которая понемногу, но неустанно грызла его душу с тех пор, как умерла мать.

Когда наступила зима и склон холма припорошило снегом, Гарри достал где-то сварочное оборудование и собрал для Джо сани, на которых он мог кататься по гужевой дороге на еще более бешеной скорости. И вскоре Джо обнаружил, что, пока никто не видит, он может взять с собой на холм Гарри-младшего, посадить его на расшатанные подмостки металлических санок, потом оттолкнуться, запрыгнуть в них самому и опять прогреметь вниз по холму на сумасшедшей скорости вместе с маленьким сводным братом, сидящим перед ним и визжащим от удовольствия.

Кроме того, что он катался на машинке или санках, помогал на пилораме и ходил в небольшую школу над лагерем, Джо еще изучал лес и иногда забирался на двухкилометровую гору в национальном заповеднике Каниксу, на западе. Он выискивал оленьи рога или другие лесные сокровища, плавал в реке Кутеней и периодически ухаживал за грядкой, которую сам разбил внутри частокола, окружавшего хижину семейства Ранц.

Для Тулы, однако, Боулдер-Сити был самым жалким городишкой, который только можно найти. Там было невыносимо пыльно и душно летом, мокро и слякотно весной и осенью, и почти весь год очень грязно. Но зима была хуже всего. Наступал декабрь, и суровый, холодный воздух приходил с долины Кутеней, с Британской Колумбии, задувая в каждую щель и трещинку в стенах хрупкой лачуги Тулы, пробирая ее сквозь кучу слоев одеял и простыней, в которых она старалась спрятаться от холода. У нее на руках все еще был вечно кричащий младенец, старший ребенок, скучающий здесь, и приемный сын, и по мере того, как Джо рос и выходил из-под ее контроля, Тула все чаще воспринимала его как неприятное напоминание о предыдущем, слишком уж счастливом браке ее мужа. Ухудшало ситуацию то, что Джо брал гавайскую гитару и, чтобы развеяться, пел и насвистывал песенки, которые они с отцом так сильно любили. Еще сильнее усугублялось все тем, что Гарри, приходя домой с работы, часто заносил машинное масло и опилки в дом. Тула решила бороться с этим, когда одним холодным вечером, устало взобравшись на холм после тяжелого рабочего дня, Гарри пришел домой в своем пропитанном машинным маслом комбинезоне. Когда он зашел в хижину, Тула взглянула на него один раз, взвизгнула и вытолкала его за дверь.

– Сними это грязное шмотье, пойди к ручью и вымойся хорошенько, – скомандовала она.

Гарри виновато присел на бревно, снял ботинки, разделся, оставив на себе только длинные хлопковые бриджи, и босиком, запинаясь, побрел по каменистой тропе к Боулдер-Крик. С тех пор, вне зависимости от погоды и времени года, Гарри покорно купался в ручье и приходил домой, держа свои ботинки и рабочую одежду в руках.

Когда Тула росла у родителей, вся семья ее холила и лелеяла – не только за красоту, которой она во многом превышала Телму, и за неординарный талант скрипачки, но и за изящество ее вкуса и утонченность натуры. Она была настолько чувствительна, что все в семье считали, что у нее есть «особый дар ясновидения», и эта мысль особенно крепко укоренилась после одного случая. Когда ее семья читала утреннюю газету 15 апреля 1912 года, все были поражены. Ведь прошлой ночью Тула внезапно проснулась, крича что-то об айсбергах, огромном тонущем корабле и о людях, зовущих на помощь.

Тула была образованной и артистичной и намеревалась заниматься в жизни более утонченными вещами, чем могла предложить ей земледельческая ферма. А теперь она застряла здесь, в Боулдер-Сити, а то общество, которое ее окружало, состояло из измотанных тяжелым трудом и необразованных жен рабочих и шахтеров. Все больше и больше росло в ней чувство неудовлетворенности, ведь сейчас она была настолько далека от исполнения своей мечты – гордо восседать в центре симфонического оркестра в качестве первой скрипки, – насколько было возможно. Сейчас Тула едва могла играть. Зимой ее пальцы слишком мерзли, чтобы выплясывать вверх и вниз по грифу; летом они настолько сильно трескались от сухого воздуха Айдахо и болели, что она едва могла держать смычок. Чаще всего ее скрипка теперь покоилась на полке, как будто издеваясь и смеясь над ней, пока Тула мыла несметные горы посуды и стирала грязные пеленки. Это была та домашняя работа, к которой готовили Телму, а не ее. Однако Телма сейчас жила в удобном и уютном доме в Сиэтле. И чем больше она думала о несправедливости своего положения, тем больше нарастало напряжение в их доме.

В конце концов одним летним вечером это напряжение вышло из-под контроля. Тула была беременна уже третьим ребенком. Она потратила большую часть дня, ползая на коленках, чтобы оттереть сосновый пол хижины, и ее спину пронизывала боль. По мере приближения обеденного времени она начала свои повседневные дела, стала колдовать над горячей печью, кидая хворост в растопку и стараясь получить достаточно пламени для того, чтобы огонь пошел в трубу. Дым вздымался из-под конфорки и попадал ей прямо в глаза. Когда ей наконец удалось разжечь костер, она начала стряпать ужин для Гарри и мальчиков. Учитывая очень ограниченный бюджет и скудный выбор продуктов, которые были доступны в местном магазинчике, ей было сложно подавать хороший ужин на стол каждый вечер. И еще сложнее было найти достаточно еды. Джо рос не по дням, а по часам, и он поглощал блюда с той же скоростью, с которой Тула их готовила. Она постоянно волновалась, что остальным ребятам не хватит поесть.

Она злобно начала расталкивать сковородки на плите, пытаясь освободить место и все еще размышляя, что можно приготовить, когда внезапно она услышала крик с улицы, а потом протяжный вопль боли – голос маленького Майка. Тула уронила горшок на печь и ринулась к входной двери.

Днем Джо был на улице, на овощной грядке, и пропалывал ее, стоя на четвереньках. Его садик был для него священным, ведь там он, а не Тула, был главным, и был источником его огромной гордости. Когда он приносил в хижину корзину спелых томатов или горсть кукурузы, а вечером видел их за ужином на столе, то чувствовал, что вносит свой вклад в семью, помогая Туле, и может быть, исправляя тем самым то, что он натворил за последнее время, то, что ее раздражало. Работая на грядке тем днем, вырывая сорняки, он повернулся и увидел, как полуторагодовалый Майк идет следом и повторяет за ним, радостно выдергивая еще не поспевшую морковку из земли. Джо развернулся и в ярости рявкнул на него, а Майк издал душераздирающий вопль. Через секунду Джо поднял глаза на крыльцо и увидел Тулу с красным лицом, кипящую от гнева. Она сбежала вниз по ступенькам, сгребла в охапку Майка, запихнула его в лачугу и захлопнула за собой дверь.

Когда Гарри поздно вечером вернулся домой, Тула ждала его в дверях. Она потребовала, чтобы Гарри забрал Джо и увел подальше от ее глаз, хорошенько где-нибудь спрятал. Вместо этого Гарри отвел Джо наверх, усадил его на стул и долго с ним разговаривал. Тула взорвалась. Она считала, что это было недостаточным наказанием для мальчика. Чувствуя себя загнанной, почти отчаявшейся, она заявила, что не будет жить с Джо под одной крышей, что либо он, либо она, что Джо придется переехать, если уж ей придется остаться здесь, в этом Богом забытом месте. Гарри никак не мог ее успокоить, но ему была невыносима сама мысль потерять еще и вторую жену, тем более такую красивую, как Тула. Он опять поднялся наверх и сказал своему сыну, что ему придется съехать из дома. Джо на тот момент было десять.

Рано утром отец повел его на вершину холма, по гужевой дороге, в обшитое дранкой школьное здание. Он оставил Джо сидеть снаружи, на крыльце, а сам зашел внутрь, чтобы поговорить со школьным учителем. Джо сидел и ждал в утреннем свете солнца, рисуя палкой круги в дорожной пыли и угрюмо глядя на черноголовую сойку, которая примостилась на ближней к нему ветке и начала чирикать на него, как будто ругаясь. Через какое-то время его отец и учитель вышли из школы и пожали руки. Они заключили сделку. За спальное место в здании школы Джо должен был рубить достаточно хвороста и колоть достаточно дров, чтобы поддерживать огонь в огромной школьной печи день и ночь.

Так началась для Джо жизнь в изгнании. Тула больше не готовила для него, так что каждое утро перед школой и каждый вечер после он плелся вниз по гужевой дороге в полевую кухню у подножия холма, чтобы поработать у местного повара, матушки Кливленд, в обмен на завтрак и ужин. Его работой было носить тяжелые подносы с едой, на которых друг на друга по утрам были наставлены тарелки с блинчиками и беконом, а по вечерам – с тонкими кусками мяса и дымящейся картошкой. Он таскал их из кухни в смежную с ней столовую, где работники шахты и пилорамы в грязных комбинезонах сидели за длинными столами, покрытыми белым плотным пергаментом, громко говорили и жадно ели. Когда мужчины заканчивали трапезу, Джо нес их грязные тарелки обратно в кухню. Вечерами он взбирался обратно на гору, к школе, чтобы опять колоть дрова, учить уроки, а потом уснуть крепким сном.

Он сам себя содержал и стал самостоятельным, но его мир потускнел, стал более одиноким и грустным. В лагере не было мальчиков его возраста, с которыми он бы мог подружиться. Его самыми близкими соратниками и единственными товарищами с тех пор, как он уехал из Боулдер-Сити, всегда были отец и Гарри-младший. Теперь же, живя в школьном доме, он тосковал по тем временам, когда они, все трое, создавали своего рода союз сопротивления против нараставшей язвительности Тулы: изредка прокрадывались за лачугу, чтобы покидать мяч между лесных деревьев, устраивали кучу-малу в пыли или сидели за роялем, выкрикивая их любимые песни, когда она была на безопасном расстоянии. Еще сильнее он скучал по тому времени, когда они оставались с отцом вдвоем и играли в карты за кухонным столом, пока Тула играла на скрипке, или рылись под капотом «Франклина», затягивая и проверяя все части двигателя, и отец объяснял ему назначение и функции каждой из них. Но больше всего он скучал по тем временам, когда они вдвоем сидели поздно вечером на крыльце лачуги и глядели на изумительную воронку звезд, мерцавших на черном небосводе Айдахо, сидели молча, просто наслаждаясь обществом друг друга, дыша холодным воздухом, и ждали падающую звезду, чтобы загадать желание.

– Не переставай смотреть, – всегда говорил отец, – держи глаза открытыми. Ты ведь не знаешь, когда ей вздумается упасть. Ты не сможешь увидеть звезды только тогда, когда перестанешь смотреть на небо.

Джо скучал по этому, ужасно скучал. Сидя ночью на крыльце школы и глядя в небо в одиночестве, он переживал совсем другие чувства.

Джо сильно вырос за то лето, в основном в высоту, хотя из-за постоянных походов с горы и на гору у него быстро стали расти мышцы на ногах и бедрах, а из-за постоянной работы топором на дворе школы и таскания тяжелых подносов на кухне стала формироваться верхняя часть его тела. Он жадно ел у матушки Кливленд, однако никогда не наедался досыта, и мысли о пище редко выходили из его головы.

Одним осенним днем учитель взял Джо и остальных студентов в лес, на урок естествознания. Он подвел их к старому, трухлявому пню, на котором рос большой белый гриб – круглая, витая масса сочных складок и морщин. Учитель сорвал гриб с пня, поднял его в воздух и назвал его грибной капустой – Sparassis radicata. Как заверил учитель, гриб был не только съедобным, но и очень вкусным, если его потушить на медленном огне. Это открытие громом поразило Джо, ведь он теперь мог найти бесплатную еду, просто сев на пень в лесу. В ту ночь он лежал на своей койке в здании школы и, глядя наверх, на темные опорные балки, думал. Это было больше, чем школьный урок естествоведения и открытие нового гриба. Если просто держать глаза открытыми, оказалось, можно найти кое-что ценное в самых непредсказуемых местах. Загвоздка была в том, чтобы распознать хорошую вещь, когда ее увидишь, не важно, насколько бесполезной она может показаться на первый взгляд, и не важно, кто уже прошел мимо, не удостоив ее даже взглядом.

Глава третья

Любой хороший тренер по гребле, каждый по-своему, прививает своим парням тот вид самодисциплины, который необходим для достижения максимальной отдачи от мозга, сердца и тела. И поэтому каждый бывший спортсмен скажет вам, что получил более важные и фундаментальные знания, сидя в лодке, а не сидя за партой.

Джордж Йеоманс Покок

Соревнования по гребле – это событие невероятной красоты и величия, которому предшествуют недели и месяцы жестоких лишений. В отличие от большинства других видов спорта, в которых в основном напрягается какая-то определенная группа мышц, в гребле постоянная и очень сильная нагрузка ложится почти на всю мускулатуру тела человека, несмотря на то, что гребец, как любил говорить Албриксон, «борется с самим собой». И в гребле это напряжение мускулов происходит не случайными интервалами, а быстрыми повторениями в течение продолжительного промежутка времени, следующими без остановки. Однажды, понаблюдав за тренировкой первокурсников Вашингтона, журналист «Сиэтл Пост-Интеллиженсер» Роял Броухэм так восхищался суровостью этого спорта: «Никто еще никогда не брал тайм-аутов в гонке по гребле, – заметил он. – Здесь нельзя остановиться и сделать желанный глоток воды или глубоко вдохнуть прохладного, освежающего воздуха. Ты просто останавливаешь взгляд на красной, потной шее сидящего впереди парня и гребешь до тех пор, пока тебе не скажут, что все закончилось… Друзья, эта игра не для слабаков».

При гребке основные мышцы на руках, ногах и спине – а именно квадрицепсы, трицепсы, бицепсы, дельты, широчайшие мышцы спины, пресс, сухожилия и ягодицы – делают большую часть тяжелой работы, продвигая лодку вперед, преодолевая неумолимое сопротивление воды и ветра. В то же самое время сумма усилий более мелких мышц – в шее, кистях, руках и даже стопах – постоянно отлаживает и регулирует движения, поддерживая тело в постоянном равновесии, сохраняя абсолютный баланс, необходимый, чтобы держать лодку шириной всего полметра, что ненамного шире, чем талия взрослого мужчины – на ровном киле. В результате усилий всех групп мышц – как больших, так маленьких – тело спортсмена сжигает калории и потребляет кислород в огромном количестве. По этим показателям гребля несравнима практически ни с одним другим видом деятельности человека. Ученые-психологи подсчитали, что двухкилометровая гонка – Олимпийский стандарт – требует столько же физической энергии, сколько и два баскетбольных матча, сыгранных подряд. Притом что эта энергия расходуется всего за шесть минут.

Независимо от пола, гребец в хорошей форме, выступающий на высоком уровне, должен потреблять не менее восьми литров кислорода в минуту; среднестатистический мужчина в состоянии переработать четыре, максимум пять литров. С каждым вдохом организм олимпийского гребца перерабатывает столько же кислорода, сколько и породистая скаковая лошадь. Это невероятное количество потребления кислорода само по себе немыслимо. Семьдесят пять – восемьдесят процентов энергии, которая вырабатывается за двухкилометровую гонку – это аэробная энергия, топливом для которой является кислород, однако гонки всегда начинаются, да и заканчиваются, очень сильными, мощными рывками. Эти рывки требуют такого напряжения сил, которое превышает способности человеческого тела производить именно аэробную энергию, вне зависимости от количества потребления кислорода. Вместо этого организму тут же приходится вырабатывать анаэробную энергию. Это, в свою очередь, в больших количествах производит молочную кислоту, которая быстро и эффективно растит мышечную ткань. В итоге мышцы начинают гореть от боли, практически с самого начала гонки и до самого ее конца.

Но болят не только мышцы. Вся опорно-двигательная система, к которой эти мышцы присоединены, также выдерживает невероятную нагрузку. Без надлежащих тренировок и хорошей физической формы – а иногда даже с ними – гребцы во время соревнований подвержены широкому ряду травм коленей, бедер, плеч, локтей, ребер, шеи и всего позвоночника. Эти травмы и заболевания могут быть очень разные – от простых мозолей до тяжелых повреждений сухожилий, воспалений тканей, сорванных позвонков, дисфункции плечевого сустава и усталостных переломов, в частности перелома ребер.

И общий знаменатель у всех этих условий гонки – невыносимая боль. Это, вероятно, первая и самая основная вещь, которую все новички должны усвоить о состязательной гребле в высших эшелонах спорта: боль – это одно из основных условий сделки. Вопрос даже не в том, будешь ли ты ее испытывать и насколько сильна она будет, а в том, какие действия и насколько хорошо ты будешь исполнять, постоянно пытаясь с ней справиться.

Все это быстро стало понятно Джо Ранцу и другим парням, которые надеялись попасть в команду первокурсников Вашингтонского университета осенью 1933 года.

Каждый день после занятий Джо проходил длинный путь к лодочной станции. На тренировки он надевал свитер и шорты. Ежедневным ритуалом было взвешивание. Эта процедура проводилась, с одной стороны, чтобы напомнить ребятам, что каждый лишний грамм веса в лодке должен быть оправдан с точки зрения произведенной энергии, и, с другой стороны, дабы убедиться, что парни не тренировались слишком яростно и их вес не падал ниже оптимального. Каждый день Джо смотрел на доску, где было написано, в какую команду его записали сегодня, и присоединялся к толпе мальчишек, собиравшихся у деревянного пандуса перед лодочной станцией, чтобы послушать речь тренера Боллза перед началом тренировки.

Первые несколько недель Боллз каждый день говорил о разных вещах, в зависимости от того, как менялась погода в Сиэтле, и от того, какие технические неточности он отметил в предыдущую тренировку. Скоро Джо заметил, что две большие переплетающиеся между собой темы неизбежно всплывали в его речах. Парни слышали снова и снова, что они не могли и представить себе, насколько труден был тот путь, который они выбрали. Что их физические и моральные характеристики будут испытаны в течение следующих месяцев. Что только немногие из них, те, кто обладает сверхчеловеческой физической выносливостью и моральной стойкостью, смогут доказать, что достойны носить знак «W» на груди. Что к рождественским каникулам большинство из них сдадутся, возможно, чтобы заниматься спортом менее напряженным как с физической, так и с моральной точки зрения, например футболом. Но иногда Боллз говорил и о выборе, кардинально меняющем жизнь. Он говорил о шансе стать частью чего-то большего, чем они есть сейчас, о поиске внутри себя вещей, о существовании которых они еще не подозревали, о превращении из мальчишки в мужчину. Временами он понижал голос, немного менял тон и скорость речи и говорил о волшебных моментах на воде – о минутах славы, ликования и глубокой привязанности к своим товарищам по команде, о тех моментах, которые они будут помнить, лелеять и о которых в старости будут рассказывать своим внукам. О тех моментах, которые приблизят их к Всевышнему.

Джордж Покок, «Расти» Кэллоу, Кай Эбрайт, Эл Албриксон

Иногда, в то время пока Боллз произносил речь, парни замечали фигуру человека, спокойно стоящего сзади и слушавшего очень внимательно. В возрасте немного за сорок, он был высоким, как почти все, стоявшие на пандусе, на нем были очки в роговой оправе, за которыми блестели внимательные, проницательные глаза. У него был высокий лоб, и он носил необычную прическу «под горшок» – его темные, волнистые волосы были отпущены сверху, но пострижены над ушами и вокруг, за головой, так что уши казались слишком большими. Почти всегда на нем был неизменный столярный фартук, покрытый красными деревянными опилками и завитками кедровой стружки. Он говорил с очевидным британским акцентом, очень аристократическим, который можно было услышать за стенами Оксфорда или Кембриджа. Многие парни знали, что его зовут Джордж Покок и что он строит гоночные лодки на верхнем этаже их станции – не только для Вашингтона, но и для гребных программ по всей стране. Однако никто из них пока не знал, что многие фразы, которые говорил Боллз – самая суть и душа этих речей, – происходили из спокойной философии и глубоких размышлений британца.

Джордж Йеоманс Покок родился с веслом в руках. Он появился на свет в городе Кингстон-апон-Темс 23 марта 1891 года, на расстоянии вытянутой руки от одного из самых лучших водоемов для гребли в мире. Его семья насчитывала много поколений лодочных мастеров. Его дедушка по отцовской линии зарабатывал на жизнь тем, что строил шлюпки для профессиональных лодочников, которые ходили по Темзе в Лондоне, предоставляя услуги перевозки и переправы так же, как и их предшественники на протяжении многих веков.

С начала девятнадцатого века лондонские лодочники придумали себе новый вид развлечений – гонки на шлюпках и организовали импровизированные соревнования. Это были абсолютно неорганизованные мероприятия. Друзья участников иногда специально выезжали на больших лодках или баржах на путь соперника или забирались на мост над маршрутом гонки для того, чтобы кидать тяжелые камни в лодки участников, когда те проплывали под ними. С 1715 года наиболее искусные гребцы стали также проводить гораздо более организованное и изысканное мероприятие – ежегодную гонку от лондонского моста до Челси, призом в которой было право носить яркий эффектный и очень характерный британский знак отличия: ярко-малиновый мундир с серебряной эмблемой размером с обеденную тарелку, вышитую на левом предплечье, а также подходящие к костюму малиновые бриджи и белые чулки до колена. До сих пор эта гонка, регата Догетта, с большой пышностью и размахом проводится на Темзе каждый июль.

Дедушка Джорджа по материнской линии тоже работал в торговле и изготовлении лодок, сам придумывал конструкции и построил невероятное количество судов, среди них и «Леди Элис», изготовленную им по специальному заказу секционную лодку, на которой сэр Генри Стенли отправился искать доктора Давида Ливингстона в Центральной Африке в 1874 году. Дядя Джорджа, Билл, построил первую бескилевую лодку в своей мастерской под лондонским мостом. Его отец, Аарон, также занимался семейным делом и строил гоночные лодки для Итонского колледжа, где сыновья благородных джентльменов занимались греблей с конца восемнадцатого века. И как раз здесь, в старом лодочном ангаре Итона, прямо напротив возвышавшегося над берегами реки замка Виндзор, и рос маленький Джордж. Когда ему было пятнадцать, он подписал бумаги, документально подтвердив свое поступление в подмастерья к отцу, и следующие шесть лет они работали бок о бок, искусно орудуя плотницкими инструментами и увеличивая и без того немалый флот Итонского колледжа.

Но Джордж не только строил лодки, он также научился ими управлять и делал это очень хорошо. Он прилежно изучал стиль гребли лодочников Темзы – стиль, характеризующийся короткими, сильными ударами с быстрыми погружениями и быстрыми подъемами весел – и адаптировал их под гоночную академическую лодку. Этот стиль гребка, который он сам разработал, скоро доказал свою чрезвычайную эффективность по многим параметрам по сравнению с традиционными более длинными гребками, которые преподавали в Итоне. Отдыхая на берегах Темзы после официальной тренировки, молодые аристократы из колледжа скоро увидели, что Джордж и его брат, Дик, хотя и были социально ниже по статусу, в гребле оставляли их далеко позади себя. И очень скоро братья Покок стали неофициально давать уроки гребли молодому Энтони Идэну, сиамскому принцу Пражадипоку, и лорду Гросвенору, сыну герцога Вестминстерского.

Джордж Покок, в свою очередь, тоже научился кое-чему у высокородных парней Итона. По природе он был идеалистом и хотел делать все, за что брался, на самом высшем уровне – например, научиться ловко орудовать каждым из инструментов в мастерской отца, понять, как выполнить самый эффективный гребок, построить самую элегантную и самую подходящую для соревнований лодку. Теперь же, остро чувствуя всю тяжесть британского разделения на классы, размышляя и сравнивая, как говорили он и его отец, и как обращались к ним студенты, Джордж решил направить свои усилия на то, чтобы разговаривать грамотно, не с естественным акцентом лондонских кокни, но ясным, «высокообразованным» языком тех парней, которым они прислуживали. Ко всеобщему изумлению, ему это удалось. Его четкая, грамотная речь, доносившаяся из ангара, скоро стала выделяться, но он не выставлял свои способности напоказ, наоборот, это было для него предметом гордости и демонстрацией его глубокой привязанности идеям изящества и утонченности, и в итоге стремление к идеалу стало делом его жизни.

Впечатленный упорством Джорджа, а также его невероятными способностями на воде, Аарон Покок записал сына на профессиональные гонки – спортивный гандикап в Патни, на Темзе, когда тому было семнадцать. Он сказал Джорджу, что тот может построить собственную лодку для соревнований из кусков бревен и остатков древесины из ангара Итона, и дал ему совет, который Джордж помнил потом всю жизнь: «Никто не спросит, сколько времени ушло на постройку лодки, но все захотят знать, кто ее построил». Итак, Джордж не торопился, бережно и тщательно сколачивая одиночную гоночную шлюпку из норвежской сосны и красного дерева. В Патни он столкнул свою лодку на воду, налег на весла и за три тура опередил в общей сложности пятьдесят девять спортсменов. Он вернулся домой с целым состоянием, ему вручили пятьдесят фунтов призовых денег. Вскоре после этого его брат Дик улучшил этот результат, взяв самый крупный из призов в гребном спорте – двухсотлетний мундир на регате Доггета.

Джордж только начал тренироваться, чтобы и самому выступить на регате, когда в 1910 году его отца внезапно уволили из Итона, из-за его репутации – считалось, что он был слишком мягок с подчиненными. Внезапно и без веских на то причин Аарону пришлось скитаться по Лондонскому побережью в поисках какой-нибудь судостроительной работы. Джордж и Дик, не желавшие быть обузой для отца, быстро решили эмигрировать в западную Канаду, где, как они слышали, можно было получать по десять фунтов в неделю, работая на вырубке лесов. Они собрали свои вещи и некоторые столярные инструменты и потратили выигранные в гонках деньги, чтобы купить места в третьем классе на пароходе «Тунизиан», который отправлялся в Галифакс из Ливерпуля.

Через две недели, 11 марта 1911 года, проехав через всю Канаду на поезде, братья Покок прибыли в Ванкувер, и на двоих у них осталось всего сорок канадских долларов. Немытые, уставшие и голодные, они побрели пешком от железнодорожной станции до каменного центра Ванкувера под холодным проливным дождем. Это был двадцатый день рождения Джорджа. Дик был всего на год старше. Неожиданно и внезапно выброшенные в водоворот жизни, неуверенные в завтрашнем дне, они оба чувствовали себя неуютно в этом примитивном приграничном городке, так непохожем на спокойные и уютные окрестности Итона. И хотя они были еще во владениях Британской короны, казалось, что они приземлились на другую планету. Братья в конце концов нашли грязную комнатушку в одном из городских домов, сняли ее за восемнадцать долларов в неделю и тут же принялись искать заработок. Так как денег у них оставалось только на две недели оплаты за жилье, они принимались за любую работу, какую только могли найти. Дик стал работать плотником в местной психушке, в учреждении для душевнобольных в окрестностях Кокуитлама. Джордж устроился на лесозаготовительное предприятие на реке Адамс, в окрестностях Ванкувера, где каждый день ему приходилось бродить туда-сюда, с горы и на гору, удовлетворяя неослабевающий механический аппетит парового насоса дровами и водой. Через месяц работы, где он только и делал, что яростно пилил лес и постоянно таскал от реки по два тяжеленных оловянных ведра, он уволился и вернулся в Ванкувер и там нашел место на судостроительном заводе, со сравнительно неплохой оплатой – здесь ему хотя бы не приходилось работать со скоростью парового двигателя. Но это была довольно опасная работа, которая стоила ему двух пальцев руки.

В 1912 году дела у братьев Покок стали налаживаться. Клуб гребли Ванкувера, узнав об их репутации в Англии, поручил парням построить две одиночные шлюпки, за каждую заплатив по сотне долларов. Братья устроили мастерскую в старом заброшенном ангаре, который плавал в гавани Кол Харбор на деревянных брусьях в пятидесяти метрах от берега. Они наконец начали заниматься тем, что в итоге станет делом всей их жизни – созданием хороших гоночных судов. Ребята без устали работали в своей мастерской на нижнем этаже, прекращая работу только ночью, чтобы поспать в холодной комнатке наверху.

Условия были далеко не идеальными. Дневной свет просачивался сквозь крышу, а ветер и дождь без труда проникали сквозь широкие просветы между досками в стенах. Для того чтобы помыться, им приходилось нырять из окна своей спальни в холодные воды гавани. Чтобы набрать питьевой воды, надо было плыть к общественному фонтану в парк Стэнли. Время от времени ангар срывался с якоря и бесцельно дрейфовал ночами среди прибывавших в гавань и отчаливавших океанских лайнеров, пока братья Покок спали. Во время отлива ангар садился на илистую отмель, накреняясь на двадцать пять градусов от носа до кормы. Когда вода возвращалась, раскисшие от воды балки, на которых покоилось все сооружение, набухали и прилипали к илу, не давая ангару всплыть. Позже Джордж писал об их ежедневных бедствиях: «Вода поднималась в мастерской, и мы спасались от нее наверху, пытаясь прикинуть, что будет дальше. Внезапно бревно со свистом и хлюпаньем отлипало от ила, все здание выплывало наверх, как поднимающаяся из глубин субмарина, а вода лилась со всех сторон дома из дверей и окон. Потом мы могли снова продолжить работу – до следующего отлива». Тем не менее, когда братья закончили лодки, молва об их мастерстве распространилась по всей Канаде, и они начали получать новые заказы. К середине 1912 года оба они – одному двадцать, другому – двадцать два – начали наконец вставать на ноги.

Однажды пасмурным ветреным днем, когда Джордж Покок посмотрел из окна своей плавающей мастерской, он увидел долговязого и неуклюжего человека с копной рыжеватых, начавших седеть волос, развевающихся на ветру, который греб в их сторону так яростно, что видны были одни локти и колени. Он молотил веслами, «как разъяренный краб» – вспоминал потом Джордж. Мужчина, видимо, пытался добраться до них, но у него это плохо получалось. На самом деле его движения в лодке были настолько неуклюжими и беспомощными, что братья решили, что он пьян. В конце концов они отыскали багор, подцепили им лодку неизвестного и подтянули ее к борту мастерской. После того как они осторожно помогли ему выбраться из шлюпки, мужчина ухмыльнулся, вытянул большую руку и прогремел: «Меня зовут Хирам Конибер. Я тренер Вашингтонского университета по гребле».

Конибер, которого впоследствии нарекут отцом Вашингтонской гребли, стал тренером гребной команды только потому, что никого другого, подходящего на эту должность, просто не было, а не потому, что он знал о гребле хоть что-то. Он был профессиональным велосипедистом – еще в те времена, когда восемь человек могли забраться на один многоместный велосипед и маневрировать по неровным грязным гоночным трекам в яростной борьбе за первенство, которая часто заканчивалась кровавыми столкновениями. Он решил двигаться дальше и стал спортивным тренером университетской команды по футболу и легкой атлетике, а совсем недавно, в 1906 году, обзавелся титулом тренера мировых чемпионов – бейсбольной команды «Чикаго Уайт Сокс». Когда в 1907 году он приехал в Вашингтон в качестве тренера по легкой атлетике, к тому моменту греблей он занимался только четыре недели своей жизни – летом 1905 года, когда тренировался на четырехвесельной барке на озере Чатоква в Нью-Йорке. Тем не менее в 1908 году он заступил на пост командного тренера, можно сказать, по умолчанию, заменяя пару временных тренеров.

Конибер был, по словам тех, кто хорошо его знал, «простым, прямым и бесстрашным». Он с головой ринулся в новую работу – как позже сказал Джордж Покок, с «неукротимым энтузиазмом». Не имея никаких навыков тренера по гребле, он бегал туда-сюда по берегу озера Вашингтон, крича на своих парней через мегафон, яростно перемешивая бейсбольный сленг с терминологией гребли и обильно сдабривая свою речь ругательствами. Он ругался так часто, громко и живо, что оскорбленные до глубины души жители округи скоро стали жаловаться в университет. Таким образом его убедили, что преподавание гребной техники должно быть более научным, и он стал корпеть над книгами по анатомии и физиологии. Потом он стащил скелет человека из кабинета биологии, закрепил его в лодке, привязал руки к черенку метлы и внимательно наблюдал за движениями костей, пока его помощники-студенты управляли скелетом, симулируя различные виды гребка. Как только он решил, что встал на правильный путь изучения механики этого вида спорта, то сосредоточил свое внимание на самих лодках. Вашингтон в то время тренировался на самодельных лодках, большинство из которых были очень пузатые и медленные, а некоторые даже разваливались, если на них слишком уж быстро гребли. У одной из этих лодок было настолько круглое дно, и она так часто переворачивалась, что Гомер Кирби, загребное весло команды 1908 года, как-то пошутил, что для того, чтобы держать эту лодку на ровном киле, волосы необходимо зачесать исключительно на ровный пробор, а жевательный табак распределить поровну за обе щеки.

Теперь Конибер хотел найти лодки, подобные тем, которые делали в Англии: длинные, гладкие, элегантные лодки. Быстрые лодки. И когда он узнал, что пара английских мастеров обосновалась на севере, в Ванкувере, то отправился на их поиски.

Когда он в итоге нашел плавающую мастерскую в Коул Харбор, то сказал братьям Покок, что планирует создать настоящую гребную флотилию. Ему только надо было купить сами суда, вероятно не менее пятидесяти, но уж точно никак не меньше двенадцати восьмиместных лодок. Он хотел, чтобы парни немедленно переехали в Сиэтл, где он сможет обеспечить мастерскую на территории университета – сухое помещение на твердой земле, – в которой они будут строить тренеру флот.

Удивленные, но обрадованные размерами потенциального заказа, братья приехали в Сиэтл, а потом послали телеграмму отцу в Англию, уговаривая его поторопиться в Вашингтон, так как они нашли работу, которой хватит на троих. И когда Аарон уже пересекал Атлантику, Джордж и Дик получили отрезвляющее письмо от Конибера. Оказалось, он давал им несколько преждевременные обещания. У него, как выяснилось, было достаточно средств, чтобы купить только одну лодку, а не двенадцать. Когда Аарону рассказали о неудаче с заказом, он сухо ответил сыновьям: «Вам следовало учесть, что мистер Конибер – американец».

Несмотря на заметно снизившиеся ожидания, семья Покок скоро устроилась на территории Вашингтонского университета, и Хирам Конибер вскоре понял, что в лице Джорджа он приобрел гораздо больше, чем просто хорошего столяра. Когда Джордж увидел вашингтонских гребцов во время тренировок, он быстро приметил те неточности в механике весельных ударов, которые не исправят и сотни экспериментов со скелетом. Сначала он не вмешивался, так как по природе своей не был склонен давать непрошеных советов. Но когда Конибер стал интересоваться мнением братьев о гребле студентов, Джордж понемногу стал говорить. Он начал учить Конибера тем элементам гребка, которым сам научился у лодочников Темзы в детстве и которым потом обучал парней Итона. Тренер же внимательно слушал, быстро учился, и скоро из этих уроков родилось то, что впоследствии назовут «гребком Конибера». В отличие от общепринятого стиля, он характеризовался слабым прогибом, быстрым ударом весла и коротким, но очень сильным толчком от воды. Такая техника позволяла спортсменам в конце каждого гребка занимать более прямую позицию тела, что подготавливало их к скольжению вперед на сиденье и началу следующего гребка быстрее и с меньшими затратами усилий. Он заметно отличался от более длинных гребков, принятых в восточных школах (в том числе и в Итоне), с усиленным отклонением назад и более долгим возвращением на исходную позицию. Практически сразу же первые крупные победы Вашингтона стали результатом новой, улучшенной техники. Вскоре и восточные школы стали замечать «гребок Конибера» и пытались понять, как стиль, столь отличающийся от общепринятого, может быть таким успешным.

Конибер умер всего через несколько лет, в 1917 году, когда, собирая сливы у себя в саду, слишком далеко забрался на ветку дерева и вниз головой свалился с нее. К тому времени, однако, команда Вашингтона стала серьезным соперником на Западном побережье, достойным оппонентом для Стэнфорда, Калифорнии и Британской Колумбии, почти такой, как мечтал, собирая команду, Конибер: «Корнелльский университет Тихого океана».

После Великой войны Дик Покок переехал на восток, чтобы строить лодки для Йельского университета, а Джордж остался в Сиэтле, и заказы на его искусно изготовленные лодки стали стекаться со всей страны. За следующие несколько десятилетий поколения тренеров и команд Вашингтона поняли, что британец, тихо работавший на чердачном этаже их лодочной станции, многому может их научить. Они приходили посмотреть на него, как на какое-то чудо, и на современном жаргоне его можно было назвать «фанатиком гребли». Его понимание всех деталей спорта – физики воды, ветра и дерева, из которого состояли доски лодки, а также биомеханики мыщц и костей человека – было выдающимся.

Но влияние Покока не заканчивалось на технических деталях спорта. Здесь оно только начиналось. Многие годы он наблюдал, как менялись поколения успешных гребцов, и он видел, как невероятно сильные и гордые мальчишки стараются преодолеть все трудности этого спорта. Пока Джордж работал с ними, давал им советы, он слышал, как парни рассказывали о своих мечтах и признавались в недостатках, и многое понял о сердцах и душах молодых людей. Он научился видеть надежду там, где парням казалось, что надежды нет, видеть навыки там, где они были затуманены самомнением или страхом. Он наблюдал за тем, насколько хрупка уверенность и сильно доверие друг другу. Он понял силу тех тонких нитей привязанности, которые иногда возникали между парой молодых парней или между целой командой, вместе прилагавшей все усилия, чтобы достичь одной цели. И постепенно он пришел к пониманию того, как эти практически волшебные связи доверия и привязанности, если их правильно направить, могут поднять всю команду над обыденностью, переместить ее на тот священный уровень, где девять парней становятся одним целым – целым, границы которого невозможно постичь, целым, которое было настолько в гармонии с водой, землей и небом над ней, что тяжелый труд гребного спорта заменялся практически наслаждением. Это было очень редким и почти священным явлением, в которое стоило верить. И за то время, которое он провел здесь, в Вашингтоне, Джордж Покок потихоньку стал первосвященником этой религии.

Через много лет рулевой вашингтонской команды выразит одной фразой чувства сотен мальчишек, на которых он оказал свое влияние: «В его присутствии гребцы команды Вашингтона всегда стояли, так как он был тем символом, в присутствии которого дети Господа не могут сидеть».

Каждый день, после того как Том Боллз заканчивал свою речь, Джордж Покок поднимался обратно в свою мастерскую, а парни брали со стоек длинные весла с белыми лопастями, несли их к воде и готовились к заплыву. Они еще не были готовы сесть в изящную гоночную академическую лодку, так что они ждали очереди на посадку в школьный тренировочный баркас под названием «Олд Неро». Судно – широкий ял с плоским дном, длинным проходом посередине и лавками для шестнадцати гребцов-новичков – служило начальным этапом испытаний для первокурсников с 1907 года, то есть уже практически тридцать лет, с того момента, как у Вашингтона появилась программа гребли.

Пока первокурсники 1933 года молотили веслами по воде, в первые несколько дней Том Боллз и Эл Албриксон каждую тренировку прогуливались туда-сюда по проходу «Олд Неро» в серых фланелевых костюмах и фетровых шляпах. Албриксон чаще всего просто молча наблюдал за мальчиками, пытаясь составить о них свое окончательное мнение. Боллз, наоборот, постоянно командовал ими – взять весла так, а не эдак, погружать лопасти в воду ровно, выпрямить спину, согнуть колени, разогнуть колени, налегать сильнее, потом слабее. Все это приводило ребят в замешательство и казалось им каторжным трудом. «Олд Неро» отчасти был создан для того, чтобы те парни, которые по темпераменту не были способны выступать в команде гребцов – Албриксон звал таких «тряпками», – быстро это поняли и смирились с этим, прежде чем начнут ломать дорогое академическое снаряжение. Ребята напрягались, толкали лодку веслами, шумно и глубоко дыша, но, несмотря на все усилия, «Олд Неро» двигалась медленно и неравномерно, выходя из залива Кат на покрытые рябью просторы озера Вашингтон. Они очень старались усвоить уроки, перенять новый опыт и добиться синхронности усилий, но постоянно боялись совершить одну из тех грубых ошибок, на которые им указывал Боллз.

Одна ошибка, однако, не требовала дополнительных указаний. Скоро ребята поняли, что если весло заходило в воду слишком глубоко, либо под неправильным углом, с большой задержкой от остальных, либо задерживалось в воде на долю секунды дольше в конце гребка, то они, скорее всего, «поймают краба»: весло внезапно и безвозвратно застрянет в воде, обездвиженное, как будто какое-то гигантское ракообразное существо выплыло из глубины и схватило его лопасть огромными клешнями. «Олд Неро» будет плыть дальше, а вот весло нет. И тот парень, который его держал, получит сильный удар черенком в грудь и будет выбит со своего места, или, если он держал весло на слишком длинной ручке, его грубо выкинет за борт. Каждый гребок предоставлял парням возможность такого вот холодного, мокрого и довольно эффектного публичного унижения.

Во всем потоке первокурсников был только один человек, который хоть когда-нибудь чем-нибудь греб, – Роджер Моррис. Перед Великой депрессией семья Моррис приобрела небольшой деревенский домик в восточной части острова Бейнбридж, в Пьюджет-Саунд. Когда Роджер был ребенком, то проводил все лето, лениво плавая на лодке по заливу Манзинита – живописной голубой бухте, расположенной в тени Олимпийских гор. Он был высоким и сильным, и если хотел, то мог на своей шлюпке доплыть практически докуда угодно, что и продемонстрировал в один летний денек, когда ему было двенадцать лет. Страдая от зубной боли и желая вернуться в уютный домик в район Фримонт, в Сиэтл, Роджер прошел двадцать пять километров на север, через пролив Агат Пасседж, десять километров на юго-восток, через относительно открытые воды Пьюджет-Саунд, петляя между грузовыми судами и паромами, потом на восток, через шлюзы Баллард, которые прошел, втиснув свою маленькую шлюпку между рыбными траулерами, буксирами и бесконечными рядами бревен, и наконец через пролив Салмон Бэй, и после этого как ни в чем не бывало появился на пороге дома, к великому удивлению своей матери. Но Роджер быстро понял, что его привычный свободный стиль гребли был скорее помехой, чем помощью, когда на борту «Олд Неро» они стали отрабатывать академический гребок, которому обучали Том Боллз и Эл Албриксон в 1930-х годах.

Он, в общем-то, никому не показался легким для изучения. Чтобы добиться хоть сколько-нибудь ровного и достаточно мощного гребка, им пришлось научиться выполнять ряд точно рассчитанных и координированных движений. Лицом ребята были повернуты к корме, и каждый из них начинал движение с позиции, где корпус наклонен вперед, к коленям, обе руки, вытянутые вперед, держат черенок одного длинного весла. В начале движения, на так называемом «зацепе», парни опускали лопасти весел в воду и откидывали туловища назад, к носу, держа ручку весла прямо. Когда плечи ребят становились вертикально к центру тяжести, они производили «проталкивание лодки», упираясь ногами вперед, пока сиденья, или «банки», под ними скользили к носу на хорошо смазанных полозках. В то же время каждый тянул весло к груди, борясь с сопротивлением воды, прилагая одновременно всю силу мышц рук, спины и ног. Когда весло приближалось к груди, а спина наклонялась под углом где-то пятнадцать градусов к носу, каждый гребец достигал полного выпрямления, или «выхода за вертикаль». Потом они осуществляли «быстрый вывод» весла: руки опускались к талии, весла быстро и решительно выходили из воды с одновременным поворотом кисти ближней к воде руки, чтобы «вывести» весло плашмя над поверхностью воды. Дальше шла фаза «восстановления», ребята заводили плечи вперед, толкали весла руками к корме и одновременно подтягивали колени к груди, таким образом вынося тело на скользящих банках обратно в ту позицию, с которой гребок и начался. Таким образом, лодка двигалась вперед под ними, потом они опять поворачивали весла, чтобы поставить лопасти перпендикулярно поверхности для следующего зацепа, опять ровно опускали их в воду, все как один, повторяя всю эту процедуру снова и снова с той скоростью, которую задавал рулевой через небольшой мегафон, закрепленный на голове. При правильном и четком исполнении всего этого процесса лодка плавно и мощно продвигалась вперед. Но все фазы должны идти одним долгим и непрерывным циклом, тела гребцов должны непрестанно сгибаться и выпрямляться. Все должно происходить быстро и абсолютно одинаково, каждый из ребят должен грести с той же частотой и силой, с которой это делают остальные парни. Это было до безумия сложно, как если бы восемь человек стояли на плавающем бревне, которое грозило перевернуться при малейшем движении, и при этом им надо было ударить клюшками для гольфа по восьми мячикам с одинаковой силой в одинаковом направлении, да еще и попасть в одну точку, – и делать это постоянно, каждые две-три секунды.

Тренировки длились по три часа каждый день. Но дни становились все короче, и они занимались уже темными и невероятно холодными октябрьскими вечерами. Почти ночью парни возвращались на станцию. Их ладони были покрыты мозолями и трещинами, из которых сочилась кровь, руки и ноги дрожали, спины болели, и они были насквозь мокрые – в равной степени и от пота, и от озерной воды. Они ставили на место весла, переодевались, вешали сушиться одежду в шкафчики с паровым обогревом на лодочной станции и пускались в долгий и утомительный путь обратно, на холм, к университетскому городку.

С возраставшей радостью Джо Ранц замечал, что каждый вечер все меньше парней поднимались на холм. Он заметил и кое-что еще. Самыми первыми выбыли мальчики с идеально выглаженными брюками и ярко начищенными ботинками. В то время фотографии самых успешных гребцов появлялись на обложках журналов «Лайф» и «Сатедей ивнинг пост», и университетские команды казались для многих студентов способом повысить свой социальный статус, завоевать престиж в своем учебном заведении. Но они недооценивали экстремальные физические и психологические нагрузки в этом спорте. Каждый день, когда Джо спускался к лодочной станции, то видел, что все больше и больше знакомых парней – тех, кто покинул свои места в лодке – расслаблялись на траве перед библиотекой Сузалло, бросая на Джо мимолетные взгляды, когда тот проходил рядом. Невероятная боль заставляла их отступить, и Джо был этому рад. Для него боль была не в новинку.

Глава четвертая

Тяжело заставить лодку идти так быстро, как ты хочешь. Главный враг, конечно – это сопротивление воды, потому что сначала необходимо вытеснить количество воды, равное весу человека и снаряжения, но в то же время вода поддерживает, и твой главный враг – одновременно становится твоим лучшим другом. Такова жизнь: те препятствия, которые встречаются в жизни, только поддерживают, и их преодоление делает человека только сильнее.

Джордж Йеоманс Покок

В ноябре 1924 года, в ночь, когда на поселок обрушилась буря, Тула Ранц готовилась произвести на свет еще одного ребенка в своей лачуге рядом с шахтой по добыче золота и рубинов. Пока она лежала, стеная, в своей кровати, Гарри отправился в городок Боннерс-Ферри, в Айдахо, за тридцать километров наверх по горному серпантину, чтобы привезти ей доктора. Он сразу увидел, что мост смыло рекой – а это была единственная дорога из города. С помощью нескольких шахтеров он восстановил мост, добрался до Боннерс-Ферри и вернулся как раз вовремя, чтобы доктор помог появиться на свет его первой дочери, Роуз. Но это заняло целую ночь.

Для Тулы это стало последней каплей. Ей уже осточертела та лачуга, в которой они жили, как и шахта, и Айдахо. Через несколько недель они уложили вещи во «Франклин», забрали Джо из школы, уехали в Сиэтл и поселились в подвале дома родителей Тулы, на улице Алки Пойнт. Впервые в этом году они все жили под одной крышей.

Однако ничем хорошим это не обернулось. Тула, которой приходилось теперь заботиться еще об одном ребенке, едва ли была счастливее в их тесной подвальной комнатке, чем в лачуге. И опять Джо, казалось специально, путался под ногами. Так что когда Гарри нашел работу механика в лесозаготовительной компании Гама-Гама, на берегу Худ-Канала, который находился на расстоянии в половину дня пути на машине или автобусе к западу от Сиэтла – Джо тоже пришлось уехать. Гарри увез своего сына, которому было тогда всего десять, и оставил жить с семьей по фамилии Шварц рядом с лесозаготовкой.

Центр города Секим

К 1925 году Гарри скопил достаточно денег, работая на Гама-Гама, и потратил их на первоначальный взнос за мастерскую для шиномонтажа и автосервиса в городке Секим, с северной стороны полуострова Олимпик. Мастерская располагалась прямо в центре улицы Вашингтона, на главной дороге, проходящей сквозь город, и была на пути у каждого, кто путешествовал из Сиэтла в сторону Порт Анджелеса или дальше, на полуостров. Расположение оказалось выгодным, и эта работа вернула Гарри к любимому делу – починке машин. Вся семья переехала в маленькую квартирку над мастерской. Джо начал ходить в школу Секима. Он проводил выходные, помогая отцу в работе с автомобилями, копался вместе с ним в карбюраторах и учился вулканизировать резину, отчасти из желания улучшить свои навыки в механике, отчасти – чтобы не попадаться на глаза Туле. Когда мэр Секима врезался в старый «Франклин» Гарри, отвлекшись на фигуру проходящей мимо девушки, и разбил его деревянный каркас, то купил Гарри более новую модель. Гарри же отдал свой старый автомобиль сыну, чтобы тот потренировался его ремонтировать. В том году в их семье родилась вторая дочь, Полли, и так как бизнес наладился, то Гарри купил 160 акров земли к юго-западу от города. С тех полей только недавно спилили лес, и на них остались огромные пни. Там он своими руками начал строить большую ферму.

Секим располагался на прерии, простиравшейся широко, от заснеженных вершин Олимпийских гор на юге до широкого, голубого пролива Хуан-де-Фука на севере. На горизонте виднелся остров Ванкувер.

Приютившаяся у подножия гор, укрытая от гроз и бурь, которые налетали на побережье с юго-востока Тихого океана, эта местность была гораздо менее дождливой, чем бо́льшая западная часть штата Вашингтон, и небо здесь гораздо чаще бывало ясно-синим. По правде говоря, климат там был такой сухой, что первые поселенцы местами находили здесь кактусы. Это был город, где люди собираются вместе по выходным, чтобы построить новую церковь, провести воскресные посиделки за стаканчиком мороженого и стоптать каблуки на субботних вечерних танцах. В Секиме мясник, в лавку которого ты часто заходишь, мог оказаться добровольцем, который спас твой дом или сарай от пожара, или соседом, который помогает тебе отстроить его заново. Это было место, где уроженка индейского племени из резервации Джеймстаун Склаллам, примыкающей к городу, могла поделиться рецептом индейки с женой министра-протестанта за чашечкой кофе в кафе «У Драйка»; где старики сидели на крыльце у здания почты каждый субботний вечер, сплевывая коричневые остатки табачного сока в заблаговременно расставленные плевательницы; где мальчишки спокойно могли продавать ворованные с местных грядок дыни Питу Гонолулу, в его фруктовый фургон, припаркованный на Сил-стрит; где дети могли забрести в мясной магазин Лехмана и получить бесплатный хот-дог в салфетке просто потому, что они выглядели голодными, или остановиться у аптеки Брэйтона, где малышам дадут конфетку только за то, что они скажут «пожалуйста».

Среди огромных пней, оставшихся от спиленных деревьев, Гарри принялся строить дом, который в итоге стал вечной стройкой. Вместе с Джо они вырыли траншею, чтобы нелегально вывести себе воду из оросительного канала, который вытекал из близлежащей реки Дандженесс. Из подручных материалов Гарри соорудил пилораму, которая работала на энергии проведенной ими воды. Они повалили несколько скрюченных деревьев, оставленных лесозаготовительной компанией, которая совсем недавно обрабатывала этот участок, напилили из них неровных досок, построили двухэтажный каркас и прикрепили кедровую обшивку на одну часть дома. Гарри и Джо набрали гладких камней с реки Дандженесс и кропотливо собрали из них огромный камин. Дом был только наполовину окончен, когда Гарри решил продать мастерскую и переехать всей семьей на ферму.

В течение нескольких следующих лет Джо и его отец продолжали заколачивать гвозди, каждый раз, когда им выдавалась свободная минута. Они построили широкое парадное крыльцо и навес над ним, сколотили курятник, в который вскоре вселили четыре десятка кур, построили хлипкий коровник для шести молочных телок, которые паслись среди пней. Гарри собрал маховое колесо и присоединил его к водяному колесу, которое питало лесопилку, провел электропроводку в дом и подвесил на балки лампочки. По мере того как напор воды из оросительного канала то увеличивался, то уменьшался, лампочки мигали и светили с разной степенью яркости. Но закончить строительство дома Гарри так и не удалось.

Для Джо этап строительства не имел никакого значения. Опять у него было подобие дома и новый мир, который только предстояло исследовать. За домом был луг размером почти в акр, покрывавшийся летом сладкой дикой клубникой. Весной вода текла через водяное колесо отца с такой силой, что рядом с ним образовался прудик почти три метра в глубину и восемь метров в длину. Скоро семга, лосось и форель из реки Дандженесс пробрались вверх по течению канала и стайками плавали в пруду. Джо прикрепил сеть к большому шесту, и, если ему хотелось рыбы на обед, он просто растягивал эту сеть за домом, выбирал понравившуюся ему рыбину и вытаскивал ее этим приспособлением. В лесах, прилегающих к территории участка, водилось множество медведей и пум. Это волновало Тулу, ведь она сильно переживала за своих маленьких детей, но Джо захлебывался от восторга, когда ночью он слышал всплески воды в пруду – это медведи ловили там рыбу, или визги пум – они приветствовали своих сородичей в темноте лесов.

Джо был хорошим учеником и пользовался успехом в школе. Его одноклассники считали его общительным и веселым товарищем с хорошим чувством юмора. Те, кто знал его немного ближе, отмечали, что он временами неожиданно становился угрюмым – не грубым или враждебным, но настороженным, как будто часть его сопротивлялась, когда кто-то вторгался в его личное пространство.

Он был любимцем мисс Флатебо, учительницы музыки. Получая в подарок от друзей, а иногда обмениваясь на разные ценности, он скоро собрал потрепанную коллекцию старых струнных инструментов – мандолину, несколько гитар, старый укулеле и два банджо. Каждый вечер после школы, а временами и ночью, сидя на крыльце, переделав кучу домашних дел, он терпеливо и усердно учился играть на каждом из инструментов, и получалось у него мастерски. Каждое утро, садясь в школьный автобус, он брал с собой одну из гитар. Он садился в заднюю часть автобуса и там играл и пел те песни, которые любил – легкомысленные композиции из водевилей, которые он слышал по радио, длинные комичные баллады и грустные, но ритмичные ковбойские мелодии – тем самым развлекая других школьников, а те группками пересаживались в заднюю часть автобуса, чтобы послушать и даже попеть вместе с ним. Через некоторое время Джо стал замечать, что у него появился один, особенно преданный поклонник – милая, хрупкая девочка со светлыми кудряшками, носиком пуговкой и обаятельной улыбкой, которую звали Джойс Симдарс. Она все чаще и чаще сидела рядом с ним, и они вместе пели в два голоса.

Для Джо Секим потихоньку становился райским уголком. Для Тулы, наоборот, он стал еще одним разочарованием и ненамного отличался от Боулдер-Сити, подвала родительского дома или комнатушки над шиномонтажной мастерской. Застряв здесь, в наполовину достроенном доме, окруженная гниющими пнями и разного рода дикими животными, Тула чувствовала себя далеко, как никогда, от той изысканной жизни, которую она рисовала в своем воображении. Все на ферме было ей отвратительно – ежедневная дойка коров, постоянно круживший в воздухе запах навоза, беспрестанное собирание яиц, ежедневное мытье сепаратора для отделения сливок, вечное мигание лампочек, которые свисали с балок. Она ненавидела постоянную колку дров для печи, ранние подъемы утром и поздний отход ко сну ночью. Ее ужасно раздражал Джо и его школьные друзья, особенно когда они своей шумной компанией засиживались на крыльце ее дома день и ночь.

И все эти горести, казалось, соединились воедино и вылились в трагическое происшествие, произошедшее одним туманным зимним утром. Тула отошла от печи с железным горшком, полным горячего свиного жира, картошки и лука, и, пронося его над Гарри-младшим, который лежал на полу, на спине, уронила горшок и все его содержимое прямо на шею и грудь мальчика. Мать и сын закричали одновременно. Гарри выскочил за дверь, разрывая на себе майку, и бросился в сугроб, но было уже поздно – его грудь была сильно ошпарена, и на ней разрастался огромный ожог. Он выжил, но перенес тяжелую пневмонию и провел несколько недель в ближайшей больнице, пропустив потом целый год школы.

После этого случая дела в семье Ранц опять пошли вкривь и вкось. Осенью 1929 года и в жизни Джо случилась потеря. Двадцать девятого сентября дом семьи Симдарс сгорел дотла, однако там никого не было в тот день. Джойс отправили жить к ее тете в Грейт-Фолс, штат Монтана, до тех пор, пока дом не отстроят заново. Для Джо путь до школы по утрам уже не был прежним.

Через месяц пришла гораздо более серьезная беда. Сельскохозяйственная экономика Соединенных Штатов уже давно была в отчаянном положении, еще задолго до этой осени. Избыточное производство пшеницы, кукурузы, молока, свинины и говядины на Среднем Западе привело к падению цен на фермерские продукты. Пшеница приносила только десятую долю той прибыли, которую приносила девять-десять лет назад. В Айове бушель кукурузы стоил меньше, чем упаковка жвачки. Ценовой спад стал распространяться по всему Дальнему Западу. Дела в Секиме шли пока не так плохо, как на Великих Равнинах, но и этих проблем было достаточно. Ферме семьи Ранц, как и бессчетному количеству других по всей стране, едва удавалось окупать себя. Но когда 30 октября Гарри и Тула Ранц открыли «Секим Пресс» и прочитали, что произошло в Нью-Йорке за последние несколько дней, они тут же с холодной уверенностью поняли, что мир кардинально поменялся и что совсем недолго смогут укрываться от грозы, бушевавшей на Уолл-стрит, даже здесь, в Секиме, на далеком северо-западном уголке такой огромной страны.

В течение нескольких следующих недель события разворачивались с головокружительной скоростью в семье Ранц, в их доме на Сильберхорн Роуд. Через неделю после финансового краха дикие собаки ежедневно стали появляться на ферме. Десятки семей покидали свои дома и участки в Секиме этой осенью, и многие оставляли здесь собак, которые теперь сами пытались как-то прокормиться. По всему участку семьи Ранц стаи оголодавших дворняг охотились на коров, беспрестанно кусая их за ноги. Мычащие, нервные коровы неуклюже бродили среди пней до тех пор, пока не измотались до того, что переставали давать молоко – а это был самый доходный продукт на ферме. Двумя неделями позже семейство норок пробралось в курятник и убило несколько десятков кур, оставляя окровавленные тельца сваленными в кучи по всем углам. Через несколько дней они повторили свою бойню, делая это почти из спортивного азарта, и теперь деньги от продажи яиц тоже перестали поступать в семейный бюджет. Гарри-младший так говорил о событиях той осени: «Все просто замерло, жизнь остановилась. Как будто кто-то сказал Господу: «Гони их прочь».

Однажды дождливым ноябрьским днем Джо выбрался из школьного автобуса и направился домой. Темнота только начала обволакивать все вокруг. Подходя по подъездной дорожке к ферме, перешагивая через рытвины, полные воды, Джо заметил «Франклин» отца с заведенным мотором, и клубы дыма, выпускаемые выхлопной трубой. Что-то обтянутое брезентом было привязано к крыше автомобиля.

Когда он подошел ближе, то увидел, что младшие дети пристроились на заднем сиденье, среди чемоданов, и глядели на него через запотевшие стекла. Тула сидела на переднем сиденье, глядя прямо перед собой, на дом, где на крыльце стоял Гарри. Он ждал приближения сына. Джо поднялся по ступеням. Лицо отца было бледным и вытянутым.

– В чем дело, пап? Куда мы едем? – пробубнил Джо.

Гарри посмотрел вниз, на дощатый пол крыльца, потом поднял глаза в темноту влажного леса за плечами Джо.

– Мы не выживем здесь, Джо. Здесь больше ничего не осталось. Тула не останется в любом случае. Она настаивает.

– Куда же мы поедем?

Гарри посмотрел Джо прямо в глаза.

– Я не знаю. Пока что в Сиэтл, потом, может быть, в Калифорнию. Но, сынок, дело в том, что Тула не хочет, чтобы ты ехал с нами. Я бы остался с тобой, но не могу. Малышам отец нужен больше, чем тебе. Ты теперь уже почти совсем взрослый.

Джо остолбенел. Его серо-голубые глаза остановились на отцовском лице, ставшем внезапно пустым и бесчувственным, как камень. Ошеломленный, пытаясь осознать то, что только что услышал, он не мог вымолвить ни слова, только протянул руку и положил ее на грубо сколоченные кедровые перила, опираясь на них, чтобы не упасть. Дождевая вода капала с крыши вниз, в грязь. Желудок его сжался. В конце концов ему удалось выдавить:

– Но ведь я могу просто уехать с вами?

– Нет, так не получится. Послушай, сынок, есть только одна вещь, которую я усвоил в жизни: если ты хочешь быть счастливым, тебе придется понять, как быть счастливым самому.

С этими словами Гарри вернулся к машине, забрался в нее, закрыл дверь и поехал по подъездной дороге. На заднем сиденье Майк и Гарри-младший глядели на него через овальное заднее стекло. Джо наблюдал, как красные огоньки фар уменьшались и исчезали в темной пелене дождя. Он повернулся, зашел в дом и закрыл за собой дверь. Все это заняло меньше пяти минут. Дождь барабанил по крыше. Дом был сырой и холодный. Лампочки, висящие на балках, какое-то время мигали. Потом они мигнули в последний раз и больше не загорались.

Дождь все еще стучал по крыше недостроенного дома в Секиме, когда Джо проснулся на следующее утро. Ночью поднялся сильный ветер, склонявший теперь верхушки пихт за домом. Джо оставался в кровати долгое время, прислушиваясь к ветру, вспоминая те дни, когда так же лежал в кровати на чердаке своей тетушки в Пенсильвании, слушая угрюмые звуки поезда вдалеке, и страх одиночества, нависавший над ним, давивший на его грудь, вдавливавший в матрас. Это чувство вернулось. Он не хотел вставать, и ему было все равно, поднимется ли он еще когда-нибудь с постели.

Наконец Джо встал. Он развел огонь в печи, поставил воду кипятиться, пожарил кусочек бекона и сделал себе кофе. Очень медленно, пока он ел бекон и кофе, его мысли начали проясняться, напряжение в голове спало, и вскоре в нем начало появляться новое чувство. Его глаза открылись, он уловил это ощущение, принял его и осмыслил одновременно, и понял, что пришло оно вместе с яростной непоколебимостью и нарастающей решимостью. Ему надоело вновь и вновь оказываться в позиции слабого – испуганным, раненым и брошенным всеми, постоянно спрашивая себя, почему так произошло. Что бы ни пришлось ему пережить, он больше не позволит подобному повториться. С этого момента он сам будет принимать решения, найдет свой путь к счастью, как сказал ему отец. Он докажет отцу и самому себе, что может это сделать. Но он не станет одиночкой. Джо слишком сильно любил других людей для этого, и к тому же друзья помогут избавиться от чувства одиночества. Однако он больше никогда не позволит себе полагаться ни на них, ни на свою семью, ни на кого-либо еще ради чувства собственного достоинства. Он выживет и справится со всем в одиночку.

Запах и вкус бекона только разожгли его аппетит, он все еще был голоден. Он поднялся со стула и начал обыскивать кухню, чтобы произвести учет того, что у него было в запасе. Осталось немного – несколько коробок с овсяной мукой, банка огурцов, пара яиц от куриц, которые выжили после норковых атак, половина кочана капусты и немного колбасы в холодильнике. Совсем мало для пятнадцатилетнего мальчика, который ростом уже был под метр восемьдесят.

Он сделал лепешки из муки и опять сел, чтобы немного подумать. Отец всегда учил его, что существовало решение для любой проблемы. Но он всегда подчеркивал, что иногда это решение не там, где люди ожидают его найти, и возможно, придется искать в неожиданных местах и думать по-новому, более творчески, чтобы найти ответы, которые ищешь. Джо хорошо помнил грибы на трухлявых пнях в Боулдер-Сити. Он понял, что сможет выжить сам, если просто будет использовать свой ум, если будет держать глаза открытыми новым возможностям и если не позволит другим людям управлять его жизнью и говорить ему, что делать.

В течение нескольких следующих недель и месяцев Джо стал учиться жить самостоятельно. Он вбил железные столбы в землю, чтобы укрепить курятник и защитить его от будущих атак хищников, и он очень берег те яйца, которые ему удавалось собрать каждое утро. Он обошел влажные леса в поисках грибов и, учитывая недавние дожди, нашел довольно много – красивые, с бороздками, рыжие лисички и пухлые, мясистые белые грибы, которые жарил на свином жире, оставленном Тулой на полке в жестяной банке. Он собрал остатки поздней ежевики, выловил последнюю рыбу из пруда за водяным колесом, потом он набрал листьев водяных растений, добавил ягод и делал из этих ингредиентов салат.

Однако было понятно, что листьями и ягодами он не сможет питаться долго. Ему нужны были деньги. Джо уехал в город на старом «Франклине», который оставил отец, припарковался на Вашингтон-стрит, сел на капот машины и стал играть на банджо и петь, надеясь на пару мелких монет от прохожих. Скоро он понял, что в 1929 году у людей не было лишних денег.

Обвал начался на Уолл-стрит, но скоро охватил всю страну, от одного побережья до другого. Город Секим был почти заброшенным. Государственный Банк Секима все еще держался, но было понятно, что и он закроется через пару месяцев. Каждый день все больше и больше витрин магазинов и лавок люди оставляли заколоченными. Пока Джо пел, его окружали собаки, садясь на деревянную мостовую, голодно глядя на него и вычесывая блох под проливным дождем. Черные машины проезжали, грохоча, по незамощенным улицам, плюхаясь по слякоти рытвин, разбрызгивая тучи коричневой воды, но водители не обращали на Джо никакого внимания. Единственной аудиторией, на которую он мог рассчитывать, был бородатый мужчина, которого все называли «Сумасшедший Русский» и который, сколько помнили его люди, все время бродил босиком по улицам Секима и бубнил что-то себе под нос.

Джо решил включить воображение. Несколькими месяцами ранее он и его друг Гарри Секор нашли местечко на реке Дандженесс, куда огромные лососи – некоторые больше метра в длину – приплывали на нерест и лежали в зеленой воде, на дне глубокой запруды, кружившей водоворотами. Джо нашел рыболовный крюк в сарае и стал носить его в кармане.

Однажды, ранним туманным субботним утром они с Гарри прошли через влажное сплетение тополей и ольхи, обрамлявших Данджнесс, прячась от егеря, который регулярно патрулировал реку во время нереста лосося. Они срезали толстый сук с молодой ольхи, привязали к нему рыболовный крюк и украдкой приблизились к быстрой холодной реке. Джо снял обувь, закатал штаны и тихо побрел по стремнинам наверх от запруды. Когда Джо встал на позицию, Гарри начал кидать большие булыжники в запруду и палкой бить по поверхности воды. Рыба в панике кинулась вверх по течению к Джо, на пороги. Пока они мелькали мимо, Джо нацелился крючком на одну из самых крупных, бросил шест в воду и проворно зацепил рыбу за жабры, там, где крюк не оставит слишком уж явных отметин. Потом, с шумом и плеском, спотыкаясь, он вышел из воды, вытаскивая извивающегося лосося на каменистый берег.

В тот вечер Джо устроил себе целый пир из огромной рыбины, один в большом доме. Потом он решил сделать из браконьерства прибыльное дело. Каждый субботний день Джо проходил по пять километров до города с одним или несколькими огромными лососями за спиной, на ивовом прутике, и рыбьи хвосты волочились за ним по пыли. Он приносил свою добычу на задний двор мясного магазина Лехмана и на дворы нескольких хозяйств по всему Секиму, где продавал лосося за деньги или обменивал на масло, мясо, бензин для «Франклина» или на то, что еще ему было необходимо в то время, с честными глазами клятвенно заверяя своих покупателей, что он, конечно, честно поймал рыбу на удочку, и никак иначе.

Позже той зимой он нашел еще одну возможность для предпринимательства. Так как в Америке все еще действовал сухой закон, то находящийся всего в двадцати пяти километрах от границы с Канадой, через пролив Хуан де Фука, Секим был оживленным портом, куда ввозились крепкие напитки всех сортов. Большая часть товара распределялась между торгующими им подпольно магазинами Сиэтла, но один бутлегер специализировался на местных клиентах. Байрон Нобл каждый пятничный вечер выезжал в пригород на длинном блестящем черном «Крайслере», пряча фляжки с ромом, джином или виски у определенных заборных столбов, где его клиенты потом их забирали. Скоро Джо и Гарри Секор тоже знали, где их искать.

Одетые в темную, плотную одежду, они холодными ночами следовали за Ноблом по его ночному маршруту, выливая содержимое избранных фляжек во фруктовые банки и заменяя ликеры одуванчиковым вином, которое они изготавливали самостоятельно в сарае Джо. Они решили, что таким образом никто не поймет, что товар украли, клиенты Нобла просто будут думать, что им попалась плохая партия алкоголя. Мальчики были достаточно осторожны и не крали слишком часто в одних и тех же местах, опасаясь, что Нобл или его клиенты, укрывшись в траве, могут ждать их с ружьем. После ночной работы Джо молча доставлял фруктовые банки, наполненные качественными напитками, к столбам заборов своих, осмотрительно выбранных им клиентов.

Помимо того, что он занимался браконьерством и крал спиртное, Джо работал на любой законной работе, какую только мог найти. Он рыл подкопы под пни на соседских угодьях, пытаясь вытянуть их из земли длинными железными прутьями. Когда это не работало, он закладывал под пни динамит, зажигал фитиль и бежал изо всех сил, пока динамит посылал высоко в воздух остатки дерева и черные клубы грязи и камней. Согнувшись над лопатой, он копал вручную оросительные каналы. Топором с двумя лезвиями и длинной ручкой он обрубал доски для ограды из массивных кедровых бревен, которые выносило вниз по течению Дандженесс весной. Он рыл колодцы. Он строил сараи, ловко пробираясь по балкам и быстро забивая гвозди. Он вручную заводил сепараторы для сливок и таскал пятидесятилитровые бидоны молока и сметаны на молочных фермах, загружая их в грузовики для доставки на кооперативную маслобойню Дандженесс-Секим. Пришло лето, и он начал работать у своих соседей – косил сено под бледным голубым небом на сухих полях, окружавших Секим, накладывал его в тележки и тоннами сваливал на чердаки больших сараев.

Такая жизнь делала Джо сильнее и увереннее в себе. Хотя он работал не покладая рук, но не бросил школу и даже получал хорошие оценки. Однако в конце дня он оставался всегда один, каждую ночь возвращаясь в пустой недостроенный дом. Он ел в одиночестве, сидя на одном конце большого обеденного стола, где раньше вся его семья собиралась на шумный ужин. Каждый вечер он мыл одну тарелку, которой пользовался всегда, вытирал ее и ставил на место, наверх стопки посуды, которую Тула оставила в кухонном шкафу. Он садился за старый рояль своей матери в гостиной, пробегался пальцами по клавишам и играл простые мелодии, которые плыли по темным пустым комнатам дома. Он садился на верхние ступеньки крыльца, играл на банджо и тихо пел для себя.

В последующие месяцы Джо продолжал искать в Секиме новые возможности. Вниз по улице Сильберхорн Роуд он нашел подработку, помогая своему старшему соседу, Чарли Макдоналду. Макдоналд зарабатывал лесозаготовкой, спиливая огромные тополя, которые росли на песчаных берегах реки Дандженесс. Работа была изнурительной, тополя росли такие громадные, такого большого диаметра, что иногда у Чарли и Джо больше часа уходило на то, чтобы повалить хотя бы один, двигая двухметровой двуручной пилой туда-сюда, проходя ею сквозь мягкую белую древесину. Весной, когда деревья наливались соком, он брызгал в воздух на метр из пня, после того как дерево наконец-то падало. Потом Чарли и Джо отрубали все ветки топорами, оббивали кору с бревен длинными железными прутьями и тащили деревья к тяговым лошадям Чарли, Фритцу и Дику, чтобы вывезти поленья из леса и отправить на целлюлозный завод в Порт Анджелесе.

Чарли во время Великой войны отравился газом, и его голосовые связки были почти полностью уничтожены. Он мог говорить только хриплым шепотом. Пока они работали вместе, Джо все время удивлялся, как Чарли управлялся с огромными тяговыми конями, едва слышно произнося «но» или «тпру», а чаще всего просто свистел и кивал головой. Чарли давал команду, Фритц и Дик одновременно ложились, чтобы он их пристегнул. Он давал другую команду, и оба коня поднимались и тянули так, будто они были одной лошадью, четкими, абсолютно одинаковыми движениями. И они старались от всего сердца. Когда лошади так тянули, Чарли говорил Джо, что вдвоем они могли вытянуть веса намного больше, чем сумма того, что вытянула бы каждая из них. Они бы тянули, говорил он, до тех пор, пока бревна не двинулись, не лопнула упряжь или не остановились их сердца.

Временами Джо стал ужинать с семьей Макдоналдов, которые приглашали его в благодарность за труд. Его очень полюбили две маленькие дочери Чарли – Маргарет и Перли, – оставаясь после ужина и иногда, после долгих вечеров оставаясь на ночь, он играл на банджо и исполнял песни для девочек, или, лежа в гостиной на плетенке, они играли в домино, маджонг или микадо.

Скоро он нашел еще один способ заработать пару долларов и одновременно находя себе развлечение. Вместе с двумя школьными друзьями, Эдди Блейком и Ангусом Хэем-младшим, они организовали группу: Джо играл на банджо, Эдди – на барабанах, а Ангус – на саксофоне. Трио исполняло джазовые песенки во время перерывов в кинотеатре Секима «Олимпик» в обмен на возможность посмотреть кино. Они играли и на вечерах в Карлсборге, в театре Грейндж Холл. Субботними вечерами они играли в танцевальном зале рядом с близлежащим районом Блайн, где один фермер с помощью пары проводов с электрическими лампочками превратил свой амбар-курятник в самое популярное место Секима для танцев. Девушек пускали в Чикен Куп бесплатно, парней – за двадцать пять центов, но Джо и его друзьям не приходилось платить, когда они выступали. Для Джо это многое значило; ведь несколько недель назад Джойс Симдарс вернулась из Монтаны, и бесплатный вход означал, что он мог позволить себе водить ее на свидания. К своему огорчению, он обнаружил, что ей разрешали гулять очень редко – и только в том случае, если ее мама могла пойти с ней, строго и неусыпно следя за ней, сидя на широком плюшевом заднем сиденье «Франклина», контролируя опасную территорию.

Больше всего на свете Джойс Симдарс хотела, чтобы ее мать была менее чопорной. Ее предками были иммигранты из Шотландии и Германии, которые осели в Секиме как первопроходцы. Ее родители верили, что работа была ценностью сама по себе, что она возвращала заблудшую душу на путь истинный и что много ее не бывает. На самом деле отец Джойс уже был на прямом пути к смерти от перенапряжения. Страдая от увеличенного сердца и острого ревматизма, он тем не менее продолжал возделывать землю старым способом – за упряжкой мулов. К концу его жизни мулы просто таскали его через поле, начиная работу сразу после восхода солнца и до позднего вечера, а во время посадочного сезона – по шесть дней в неделю.

Джойс Симдарс, шестнадцать лет

Но именно мать, а точнее, ее религиозные взгляды больше всего расстраивали Джойс. Энид Симдарс приняла для себя религию Христианской науки, веры, которая учила, что материальный мир и все зло, которое в нем есть, – иллюзорно, что единственная реальность – это духовность. Кроме всего прочего это означало, что молитва, и только молитва может залечить такие недуги, как ревматизм, который поразил отца Джойс, и что доктора были пустой тратой времени. Также эти догмы сильно отразились на методах воспитания Джойс. Энид верила, что была только «хорошая Джойс», и что «плохая Джойс» была теологической невозможностью, что любая личность, которая может внезапно появиться, была по определению самозванцем в обличии ее дочери. Когда Джойс вела себя плохо, она просто переставала существовать для своей матери. Плохую Джойс родители заставляли садиться на стул и ни в какую ее не узнавали, ей не разрешалось вставать со стула до тех пор, пока Хорошая Джойс не появлялась снова. В результате Джойс провела большую часть детства, борясь с мыслью, что любая плохая мысль или поведение с ее стороны означали, что она была недостойна любви, даже находилась в неминуемой опасности и могла прекратить свое существование. Через много лет она вспоминала, как сидела на стуле, плакала, ощупывала себя снова и снова, отчаянно думая: «Я все еще здесь, я ведь тут!»

Единственным убежищем для нее была работа вне дома, а не в доме. Она ненавидела домашние дела, отчасти потому, что в доме Симдарсов они никогда не заканчивались, отчасти потому, что они держали ее под постоянным зорким присмотром матери. Ухудшалось все тем, что к пятнадцати годам Джойс начала страдать от артрита, по-видимому, полученного в наследство от отца. И бесконечное мытье посуды, натирание полов и мытье окон были теми видами монотонной работы, которая лишь усиливала боль в руках и запястьях. Когда Джойс выпадал такой шанс, она сразу бежала на улицу, работать на грядках или ухаживать за животными вместе с отцом. Ему трудно было выразить свою привязанность к людям и проще было приласкать дворовую собаку, чем одного из детей, но, по крайней мере, Джойс казалось, что он был рад видеть ее рядом, и она находила его работу намного более интересной, чем домашние дела. Ведь работа на ферме часто включала в себя решение практических задач, надо было изобретать что-то новое, и это очень нравилось ей и только усиливало ее и без того немалую любознательность, которая уже помогла ей стать весьма хорошей ученицей в школе, почти ученой. Она всегда стремилась тщательно углубляться в то, что привлекало ее интерес, от фотографии до латинского языка. Ей нравилось мыслить логически, раскладывать процессы на составляющие, а потом снова собирать, – не важно, была ли это речь Цицерона или ветряная мельница. Однако в итоге мытье посуды, куча домашних дел и неусыпная бдительность матери всегда ожидали ее дома, в темных, маленьких комнатках.

Поэтому, когда Джойс впервые увидела Джо Ранца, который сидел на заднем сиденье автобуса, бренчал на гитаре, пел какие-то веселые старые песенки и сверкал своей улыбкой, показывая большие белые зубы, когда она впервые услышала его громкий смех и заметила радость в его глазах, когда он взглянул на нее впервые, ее сразу начало тянуть к этому мальчику, она увидела в нем окно в мир больше и светлее, чем ее собственный. Он казался самим воплощением свободы.

Она знала о его ситуации, знала, насколько жалким было его существование, насколько ничтожны перспективы. Еще она знала, что многие девушки отвернулись бы от такого мальчишки с фермы и что, возможно, ей следовало поступить так же. Но наблюдая, как он справляется с трудностями, видя, насколько сильным и находчивым он был, замечая, что он, так же как и она, наслаждался поиском решений практических задач и проблем, она все больше и больше им любовалась. Еще со временем она поняла, что он, так же как и она, постоянно ощущал грызущую изнутри неуверенность в себе. И больше всего она радовалась и ликовала от того, что казалось, что он заботится о ней любой, хорошей или плохой. Постепенно она решила, что однажды найдет способ компенсировать то, как мир до сих пор обходился с Джо Ранцем.

Летом 1931 года Джо получил письмо от своего брата Фреда, который теперь был учителем в Старшей школе Рузвельта в Сиэтле. Фред хотел, чтобы Джо приехал в Сиэтл, пожил с ним и Телмой и окончил последний школьный год в школе Рузвельта. Если Джо станет выпускником такого высокоуважаемого заведения, как Рузвельт, то, по словам Фреда, он, вероятно, сможет поступить в Вашингтонский университет. И после его окончания все двери для парня будут открыты.

Джо отнесся к предложению осторожно. С тех пор, как Фред взял его к себе, обратно в Нецперс, когда ему было пять, Джо всегда чувствовал, что Фред – человек слишком властный и склонный не столько помогать Джо, сколько управлять его жизнью. Фред всегда считал, что его младший братик был просто немного глуповат и что ему нужно было прямо указывать на его ошибки. Теперь же, когда Джо наконец-то начал вставать на ноги и сделал это без чьей-либо помощи, он не был уверен, что Фред так уж нужен ему, или, если на то пошло, любой другой человек, который будет указывать ему, как жить. А еще он не был уверен, что хочет жить с сестрой-близнецом Тулы. К тому же до этого он никогда не думал о возможности поступления в университет. Однако, когда он хорошенько поразмыслил над письмом брата, эта мысль начала ему нравиться. Джо всегда хорошо учился, был невероятно любознательным во многих сферах жизни, и ему понравилась идея проверить свои интеллектуальные способности. Более того, он ведь знал, что Секим вряд ли предоставит ему хорошие возможности для будущего, которое он уже начал представлять, будущего, центром которого была Джойс Симдарс и его собственная семья. И он понимал: чтобы все это стало явью, ему придется покинуть Джойс, по крайней мере пока.

В итоге он заколотил окна дома в Секиме, сказал Джойс, что вернется к концу учебного года, сел на паром до Сиэтла, переехал к Фреду и Телме и начал ходить в школу Рузвельта. В его жизни последовали странные изменения: впервые с тех пор, как он себя помнил, он плотно кушал три раза в день, и ему не приходилось тяжело работать, только посещать школу и изучать то, что ему было интересно. Он с рвением принялся заниматься и тем и другим. Джо и в этой школе стал получать отличные оценки и быстро вошел в почетный список директора. Он вступил в школьный хор и по достоинству оценил ту возможность, которую кружок давал ему, теперь он мог петь и играть в школьных спектаклях, писать музыку. Он записался в мужскую команду по гимнастике, его развитые мышцы рук и плеч позволили ему стать выдающимся спортсменом в упражнениях на кольцах, высокой перекладине и на параллельных брусьях. Кроме того, он иногда выходил в город с Фредом и Телмой, чтобы пообедать в настоящем ресторане, посмотреть новый голливудский фильм или даже сходить на мюзикл в театр на Пятой авеню. Для Джо эта жизнь казалась беззаботной и счастливой и только помогла ему еще ярче осознать – он хотел от жизни гораздо большего, чем Секим мог ему предложить.

Одним весенним днем 1932 года Джо отрабатывал упражнение на перекладине в спортивном зале, когда заметил высокого мужчину в темно-сером костюме и шляпе, стоящего в дверном проеме и внимательно за ним наблюдающего. Мужчина исчез, но через несколько минут Фред зашел в зал и подозвал Джо к двери.

– Ко мне в кабинет только что зашел парень и спросил про тебя, – обратился к нему Фред, – говорит, что он из университета. Он дал мне это. Сказал, что ты можешь обратиться к нему, когда поступишь в университет, и что, может быть, он найдет для тебя дело.

Фред передал Джо визитную карточку, на которой было напечатано:

Джо несколько секунд изучал карточку, потом подошел к своему шкафчику и положил ее себе в кошелек. Попытка – не пытка. Гребля вряд ли будет тяжелее, чем вырубка леса.

Летом 1932 года, после того как Джо окончил школу Рузвельта с отличием, он вернулся в Секим. Если он на самом деле собирался поступать в университет, ему нужно было накопить достаточно денег для съема жилья, покупки книг и оплаты за обучение. У него уйдет год только на то, чтобы накопить денег на первый курс. О втором, третьем и четвертом курсах он подумает потом.

Джо был рад вернуться домой. Как он и предполагал, в Сиэтле Фред контролировал каждый его шаг. Джо был уверен, что брат делает это из лучших побуждений, но его душили постоянные советы и возражения – по любому поводу, начиная от того, на какие занятия ходить, до того, как завязывать галстук. Фред даже предлагал ему встречаться с определенными девушками в школе Рузвельта, считая, что дочь Симдарсов в городском обществе может показаться неотесанной деревенщиной и что, вероятно, ему следует обратить свое внимание на какую-нибудь городскую девушку. Но было кое-что еще. Чем дольше Джо находился у них, тем сильнее начинал подозревать, а потом уверился в том, что Фред и Телма точно знали, где его отец, мачеха, сводные братья и сестра, и, очевидно, они были не так уж далеко. Он понял это по обрывкам фраз, по неосторожно брошенным словам, быстрым переглядкам и приглушенным телефонным разговорам. Джо сначала хотел спросить их напрямую, но каждый раз что-то его останавливало, и он выкидывал эту мысль из головы. Меньше всего ему хотелось узнать, что его отец был совсем близко и даже не пытался как-то с ним связаться.

В Секиме Джо продолжал работать. Он посчитал удачей то, что нашел летнюю работу в Гражданском корпусе по защите окружающей среды, где надо было класть асфальт для новой олимпийской трассы за пятьдесят центов в час. Деньги были небольшие, работа – тяжелой. Восемь часов в день он выкладывал дымящийся асфальт из грузовиков и вываливал его перед катками, горячий воздух поднимался от черной асфальтовой гущи и смешивался с обжигающей духотой от солнца, как будто эти два источника жары соревновались между собой, кто быстрее его убьет. По выходным он опять косил сено с Гарри Секором и копал оросительные каналы для местных фермеров. Зимой он вернулся обратно к Чарли Макдоналду, валить лес, приматывать бревна к тяговой упряжке и волочить их из леса по снегу и грязи.

Но был у него в жизни и светлый лучик. Почти каждый день Джойс теперь сходила со школьного автобуса на улице Сильберхорн, вниз по улице от ее дома, к реке в Хэппи Вэлли. Она бросалась между деревьев в поисках Джо. Когда она прибегала, парень всегда крепко ее обнимал, и ее окутывал, как она вспоминала, лежа на смертном одре, запах мокрой древесины, пота и сладкий аромат дикой природы.

Однажды ясным апрельским деньком она, как всегда, торопилась к Джо. Когда Джойс его нашла, он взял ее за руку и повел к маленькой лужайке среди тополей на южном берегу Дандженесс. Джо усадил ее в траву и попросил немного подождать. Он отошел на несколько шагов, присел и начал что-то внимательно изучать и искать в траве. Джойс знала, что он делает. У него была невероятная способность находить четырехлистный клевер, и он любил ей дарить листочки в знак своей привязанности. Ее всегда поражало то, с какой легкостью он их находил, но Джо всегда говорил ей, что эта способность не зависит от удачливости, она зависит от того, насколько пристально ты смотришь.

– Ты только тогда не сможешь найти четырехлистный клевер, – любил говорить он, – когда перестанешь его искать.

Ей это очень нравилось. Эта короткая фраза выражала все то, что привлекало ее в нем.

Девушка откинулась на траву и закрыла глаза, наслаждаясь солнцем, припекающим лицо и ноги. Через некоторое время, быстрее, чем обычно, к ней подошел Джо. Она села и улыбнулась ему.

– Нашел, – сказал он, сияя.

Он вытянул сжатый кулак, и Джойс протянула руку, чтобы взять листочек клевера. Но когда он раскрыл ладонь, то она увидела не клевер, а золотое колечко с малюсеньким, но идеально подобранным, сверкающим в скудных лучах весеннего солнца бриллиантом.

Глава пятая

Гребля – это, наверное, самый тяжелый вид спорта. Во время гонки нет ни перерывов, ни замен. Это спорт на грани человеческих возможностей. Тренер тем не менее должен открыть секреты того особого вида выносливости, которая рождается в человеческом сознании и сердце.

Джордж Йеоманс Покок

В разгар осени 1933 года дневная температура воздуха в Сиэтле упала до плюс пяти, а ночная – до минус пяти градусов. Вечно хмурое небо стало беспощадно поливать дождем потемневший город. Порывистый юго-западный ветер гнал волны, увенчанные белыми барашками, по водам озера Вашингтон. Двадцать второго октября штормовой ветер оборвал почти все вывески в городе и раскидал целый флот из лодок и катеров по озеру Юнион. В Пьюджет-Саунд была предпринята операция по спасению тридцати трех человек, прогулочные катера которых вынесло ветром на отмели.

Для молодых ребят, борющихся за место в команде первокурсников, окончательно испортившаяся погода обозначала только новые мучения и еще более тяжелый труд на борту «Олд Неро». Дождь бил по голым плечам и рукам. Волны и ветер жестко разбивались о весла, холодные брызги воды летели в лицо, обжигая глаза. Руки немели настолько, что без брошенного на них взгляда невозможно было определить, правильно ли они держат весло. Лицо будто сковывало маской. Ледяная вода озера, казалось, высасывала энергию из молодых тел быстрее, чем они ее вырабатывали. Жестокие судороги пронизывали мышцы, как только нагрузка на них спадала. Мальчишек с каждым днем оставалось все меньше и меньше.

К 30 октября из 175 студентов осталось всего 80 ребят, все еще соревнующихся за места в двух первых лодках первокурсников. Они знали, что будут еще третья и четвертая, но также понимали, что гребцы этих лодок вряд ли будут участвовать в весенних гонках, а затем зачислены в команду университета. Том Боллз решил, что настало время проводить тренировки лучших кандидатов не на «Олд Неро», а в барках. В числе избранных оказались оба друга – Джо Ранц и Роджер Моррис.

Джо и Джойс на пляже

Барки были очень похожи на академические суда, которые ребятам еще предстояло освоить. Но эти лодки были на пару десятков сантиметров шире, с более плоским дном и килем. Определенно более устойчивые, чем гоночные, это были странные суденышки – управлять ими было настолько же сложно, насколько легко было их перевернуть. Как и в самом начале, парням снова пришлось привыкать к абсолютно новому набору физических навыков и движений только для того, чтобы держать барку на плаву. Но это было уже что-то – оказаться за бортом «Олд Неро», в судне, которое хотя бы отдаленно напоминало академическую лодку. Уже из-за этого Джо распирала гордость – ведь он хотя бы сел в неё и удобно устроился, крепко привязав ноги к специальной подставке.

Для обоих парней – Джо и Роджера – добраться до барок было отрадной компенсацией за прошедшие дни, с тех пор как началось обучение, такое требовательное и жестокое. Каждый будний день Роджер упорно проходил четыре километра от дома родителей во Фримонте до университета, сидел на занятиях по инженерии, потом шел на тренировку, и когда она заканчивалась, возвращался домой тем же путем, чтобы помогать родителям по хозяйству и делать домашнее задание. По вечерам в пятницу и субботу, чтобы платить за обучение и помогать родителям с деньгами, он играл на саксофоне и кларнете в джазовой группе «Блю Лайрз», где числился еще со школы. По выходным он работал в семейной транспортной фирме – «Франклин Трансфер Компани», перевозя диваны, мягкие уголки и фортепиано из одного дома в другой по всему городу. Почти половина закладных на недвижимость в Америке этой осенью была просрочена, и каждый день тысячам семей приходило уведомление о лишении права выкупа, и поэтому работа Роджера была совсем невеселая – он перевозил семьи из их домов, на которые они зарабатывали всю свою жизнь. Слишком часто мужчины стояли на крыльце с пустым взглядом, а женщины рыдали на пороге дома, пока Роджер погружал последние их вещи в грузовик, который отвозил их не в другой дом, а на аукцион. И каждый раз, когда это случалось, Роджер тихо благодарил Господа, что до сих пор его семье удавалось сохранить хоть какой-то дом. Как и большинству людей, за несколько последних лет им пришлось сменить удобную и безопасную жизнь дельцов среднего класса на существование, в котором каждая копейка зарабатывалась все с бо́льшим трудом, чем предыдущая. По крайней мере, у них все еще был дом.

Роджер был очень странным парнем – немного угрюмый, он был склонен всегда говорить с людьми прямо, почти грубо. С ним было сложно близко подружиться, но Джо иногда сидел с ним в столовой. Они изредка разговаривали, неуклюже обсуждая университетские занятия. Но чаще всего ребята обедали в тишине. Казалось, что тонкая и не выраженная словами привязанность и уважение росли между ними, к остальным парням на лодочной станции Джо не чувствовал большой дружбы. Даже учитывая, что большинство опрятно одетых мальчиков выбыли, он все еще чувствовал, что сильно выделялся среди оставшихся. Каждый день он приходил в одном и том же мятом свитере, единственном, который у него был, и почти каждый день в раздевалке отпускались ехидные замечания по этому поводу. «Бродяга Джо, – ехидничали мальчишки, – как дела в трущобах? Ты что, с помощью этой штуки мотыля ловишь?» Джо старался приходить раньше, чтобы переодеться в форму для гребли прежде, чем появятся остальные.

Каждый день он после занятий торопился на тренировку. Сразу после нее он торопился снова, на этот раз в студенческий спортивный магазин, где работал до полуночи, продавая всякую всячину, от шоколадных батончиков до тех небольших резиновых изделий, которые реклама магазинчика нейтрально называла «охранники деликатной зоны». И после работы он плелся вверх по Юниверсити Авеню по дождю, в темноте, до Юношеской христианской ассоциации (YMCA), где работал уборщиком в обмен на маленькую комнатушку, все место в которой занимали кровать и письменный стол. Это была одна из тех комнат, на которые был разделен подвал угольного склада. Сырые и грязные комнаты стали домом для самых бедных студентов, парней и девушек. Среди них была талантливая и сногсшибательная молодая студентка театрального факультета по имени Френсис Фармер, которую через пару лет все остальные увидят на большом экране. Сквозь тонкие перегородки обитатели подвала слышали все, что происходит вокруг, и для Джо его комната была не больше, чем просто местом для выполнения домашнего задания, местом, где он мог растянуть свое ноющее тело на кровати на пару часов перед тем, как утром опять уйти на занятия. Это было едва ли похоже на место, которое можно назвать домом.

Несмотря на то что осень 1933 года была изнурительной для Джо, она состояла не только из одиночества и работы. Джойс была рядом, и это для него было утешением.

Она уехала в Сиэтл, не только чтобы проводить время с Джо, но также в погоне за своими собственными мечтами. Ее научные успехи направили ее по пути, отличному от того, который ожидал большинство дочерей фермеров, с которыми она ходила в старшую школу в Секиме. Она не искала карьеру где-то далеко от дома; она хотела завести семью, крепкую и счастливую. Но у нее не было желания прожить такую жизнь, какую прожила ее мать, где работа по дому определяла и ограничивала все ее мировоззрение. Она хотела прожить жизнь осмысленную, и университет был билетом в эту жизнь.

По иронии судьбы, единственным способом достижения ее цели была опять работа по хозяйству. Она сошла с парома в Сиэтл в тот сентябрь, и ей отчаянно нужно было найти жилье и способ платить за обучение, еду и книги. Она поступила в университет и переехала на время к своей тетушке Лауре, но вскоре стало ясно, что в тяжелые времена еще один голодный рот был очень нежелательной ношей на плечах тетушки, у которой и без того не хватало денег. Следующие две недели Джойс поднималась каждое утро на заре и спешно проверяла все совсем скудные объявления с предложениями о работе в «Сиэтл Пост-Интеллиженсер». За много дней появилось всего несколько объявлений о найме рядом с длинной колонкой объявлений о предложениях услуг.

Кроме сообразительности и ясности ума, все, что Джойс могла предложить миру работодателей, были ее навыки в том, что она меньше всего любила делать – готовка и уборка. Так что она сосредоточилась на услугах бытового обслуживания. Не желая платить деньги за проезд, она, одетая в свое лучшее выходное платье, проходила километр за километром каждый раз, когда находила объявление о работе служанки, далеко забираясь в модный район Лорелхерст на восток от университета или взбираясь на крутой подъем к вершине Кэпитол Нилл, где величественные дома в викторианском стиле стояли на тихих, темных улочках. Снова и снова у дверей ее встречали надменные жены городской интеллигенции, которые провожали ее в душные гостиные, сажали на богато украшенные диваны и потом требовали рекомендаций и доказательств ее опыта работы, но ни того ни другого у Джойс не было.

И наконец, одним жарким днем, после очередного разочарования после собеседования в районе Лорелхерст, Джойс решила просто походить по округе и постучаться в двери. Дома здесь были большие и изысканные. Возможно, кому-то нужна была помощь, но про объявление в газету они не подумали. Джойс прошлась вниз, потом вверх по улице, ее опухшие от артрита ноги начали болеть, под мышками стал проступать пот, волосы вымокли и растрепались, пока она устало бродила по длинным подъездным дорожкам к гигантским парадным дверям и тихонько стучала в них.

Наконец одну из дверей девушке открыл худой джентльмен, знаменитый местный судья, выслушал, вздернув голову, внимательно ее изучил, но не стал задавать сложные вопросы о рекомендациях или опыте. Повисла долгая, неловкая пауза, пока судья пристально ее рассматривал. В итоге он прохрипел:

– Приходи завтра утром, посмотрим, подойдет ли тебе форма предыдущей горничной.

Форма подошла, и так Джойс нашла работу.

Теперь по выходным вечерами, когда у нее было немного свободного от работы времени, они с Джо садились на трамвай и за несколько центов ехали в центр города, чтобы еще за сорок центов посмотреть кино с Чарли Ченом или Мэй Уэст. Каждую пятницу в клубе «Клаб Виктор» были студенческие танцы с бесплатным входом, и у них был шанс потанцевать под музыку, предложенную местным капельмейстером, Виком Майерсом. По субботам часто проводились футбольные матчи, и после каждой футбольной игры были танцы в женском спортивном зале. Джо и Джойс ходили почти на все, Джо платил за вход двадцать пять центов. Но танцы на баскетбольной площадке под орущую школьную группу были не такими уж романтичными, и не намного лучше, чем в тесном, пропахшем потом помещении «Чикен Куп» в Секиме. Джо не мог позволить себе того, чего больше всего хотел – отвести Джойс в одно из тех шикарных местечек в центре, куда ходило большинство ее подружек. Это были такие места, куда Джойс пошла бы в шифоновом платье, а Джо – в костюме, если бы у кого-нибудь из них была такая одежда. Это были такие места, как зал «Триатон Болрум» в театре «Ферд энд Уолл», где на большой полированной площадке для танцев, выложенной кедровым паркетом, могло уместиться пять тысяч человек сразу, где сверкающие люстры, розовые стены, украшенные тропическими пейзажами, и серебристый ажурный свод нависал над эстрадой. В таких местах можно было танцевать всю ночь под музыку группы «Дорси Бразерс» или Гая Ломбардо. Джойс научилась не обращать на это внимания, но Джо очень задевало, что он не может отвести туда девушку.

В середине ноября весь университет гудел в возбужденном ожидании ежегодной домашней игры с Орегонским университетом. В преддверии матча Джо и вся команда первокурсников устроили с университетской командой свой собственный футбольный поединок и были разгромлены командой старших студентов. Для первокурсников это было поражение, которое невозможно забыть, и они поклялись, что отыграются на воде. Тем не менее по традиции проигравшие должны были организовать застолье для победителей, и студенческая газета, «Ежедневник Вашингтонского университета» не упустила возможности поиздеваться над командой первокурсников: «Выбор блюд будет несложным, ведь в воскресенье они поймали в озере кучу крабов».

Семнадцатого ноября траурная тень нависла над университетом. В самом разгаре праздника случилась трагедия. Первокурсник по имени Уиллис Томпсон, пытаясь разжечь костер для барбекю, пролил бензин себе на одежду и загорелся. Пролежав несколько дней в больнице, изнемогая от боли и обширных ожогов, Томпсон умер.

Но другая, еще более мрачная и более реальная тень продолжала нависать над всей страной в этом месяце. Одиннадцатого ноября фермеры Дакоты проснулись после ветреной ночи и увидели то, чего никогда раньше не видели – светлое дневное небо стало черным от земли, поднятой с полей сильным ветром. На следующий день почернело небо в Чикаго, когда пыльное облако прилетело на восток, а через несколько дней люди в северной части Нью-Йорка смотрели в изумлении на небо бурого цвета. Этого еще никто не знал, но пылевые бури в тот ноябрь, этот первый «черный ураган» был только предвестником того, что надвигалось – того, что будут называть «Пыльным котлом» и который станет вторым актом горестной трагедии 1930-х и ранних сороковых годов. За ветрами ноября 1933 года последуют другие, еще более сильные, и сдуют почти весь верхний плодородный слой почвы с американских полей, и сотни тысяч беженцев направятся на запад, через весь континент, в поисках работы, которой там не существовало. Эти брошенные, неприкаянные, бездомные, выселенные со своей собственной земли люди бежали, но их уверенность в завтрашнем дне, так же как и средства к существованию, сдуло ветром.

И постепенно из Германии начали доноситься отдаленные, но очень грозные раскаты грома, намеки на третий, самый трагический акт. Четырнадцатого октября Гитлер внезапно вышел из Лиги Наций и прекратил переговоры Германии с Францией и ее союзниками о текущем разоружении. Это был очень тревожный поворот событий, по сути отменяющий Версальский договор и подрывающий основу, на которой покоился Европейский мир с 1919 года. Альфред Крупп, легендарный производитель оружия и военного снаряжения, начал неофициально работать над предварительным заказом серии из 135 танков «Панцер-1». В Панамском канале представители наблюдательных постов отметили за последнее время огромное увеличение количества поставок нитратов, использовавшихся в производстве военного снаряжения, которые провозились через канал судами с пустыми приказами о выходе в море и следовавшими от Чили до Азорских островов, направляющимися в сторону Европы с неизвестным пунктом назначения.

Первокурсники на борту «Олд Неро»

На улицах германских городов той осенью американцы и другие иностранные граждане постоянно подвергались нападениям штурмовиков, если отказывались отдавать нацистское приветствие, и США, Великобретания и Голландия посылали письменные предупреждения в Берлин об «очень серьезных последствиях», если нападения продолжатся. Поздней осенью вести об этом дошли и до Сиэтла. Ричард Тайлер, декан инженерного факультета Вашингтонского университета, сам только что вернулся из Германии и в виде статьи передал эти наблюдения в университетский ежедневник: «Народ Германии сейчас боится выражать мнения даже о самых простых вещах, – писал он и продолжил описанием наблюдения: – Кто угодно может сказать всего слово, которое может быть расценено как нелестное для нацистской власти, и ответственный за это слово будет арестован и заключен в тюрьму без суда и следствия». И хотя ни Тайлер и никто из его читателей еще об этом не знали, нацисты к тому моменту уже заключили под стражу тысячи политических преступников в лагерь, который они открыли еще в марте рядом с очаровательной средневековой деревушкой Дахау.

Сообщение и оценка Тайлера ситуации в мире, еще более мрачная о еврейских иммигрантах из Германии, той осенью не была услышана общественностью. Когда студентов Вашингтонского университета просили проголосовать, стоит ли США объединяться с Францией и Великобританией против Германии, результаты были теми же, как и практически везде по стране: 99 процентов человек ответили «нет». Пятнадцатого ноября Уилл Роджерс ясно обобщил типичное отношение американцев к возможности второго франко-германского конфликта простой, грубоватой картиной. США, как он заявил, должны просто «оставить в покое этих двух старых котов, чьи хвосты завязаны над пограничным забором, и попытаться зализать те царапины, которые мы получили, когда в прошлый раз пытались их помирить».

Днем двадцать восьмого ноября, в последнюю тренировку осеннего семестра, первокурсники прошли финальный, до ужаса холодный заплыв. Когда последний из студентов вернулся на лодочную станцию, тренер Боллз сказал мальчикам не расходиться, так как пришло время объявить, кто попал в первую и вторую лодки первокурсников. Потом он скрылся в кабинете Албриксона.

Парни переглядывались. Через запотевшие стекла застекленной будки, которая служила кабинетом тренеров, они видели, как Албриксон и Боллз во фланелевых костюмах склонились над столом, изучая что-то на листе бумаги. В лодочной станции воняло потом, грязными носками и плесенью, как и всегда, когда начинался сезон дождей. Последний слабый дневной свет просачивался из окон наверху. Редкие порывы ветра бились в массивные раздвижные ворота. Пока тренеры обсуждали что-то в кабинете, обычный гомон и шутки мальчишек уступили место неловкой тишине. Единственным слышимым звуком были мягкие удары. Наверху, в глубине чердачной комнаты, Покок сколачивал раму для новой лодки. Роджер Моррис подошел и встал тихонько рядом с Джо, вытирая насухо волосы полотенцем.

Боллз вышел из кабинета и взобрался на скамейку, держа в руках лист бумаги. Мальчики полукругом столпились вокруг него.

Начал он с того, что заверил: это был только предварительный выбор, все парни могут продолжить соревноваться за места, которые он сейчас озвучит, он даже поддерживает это, и что никому не стоит расстраиваться только потому, что он не услышит своего имени в списках. Не следует думать, что это окончательное решение. Такого в спорте нет. Потом он зачитал список, начав с назначения второй лодки, оглашая имена мальчиков, которые стали основными претендентами предполагаемых фаворитов в первой лодке первокурсников.

Когда Боллз закончил оглашать список второй лодки, Джо посмотрел на Роджера, угрюмо уставившегося в пол. Их имена до сих пор не назвали. Но им не пришлось долго ждать. Боллз теперь стал называть ребят из первой лодки: «Носовое место, Роджер Моррис. Место два – Шорти Хант. Третье – Джо Ранц…» Боллз продолжал, а Джо, сжав кулак у бедра, слегка дернул им, не желая выказывать слишком уж бурную радость перед теми парнями, которых не выбрали. Рядом с ним тихонько выдохнул Роджер.

Пока остальные мальчишки направились в душ, те, кого выбрали в первую лодку, сняли барку с подставки, подняли над головами и прошли с ней к темнеющему озеру для победного заплыва. Легкий, но резкий ветер пускал рябь по воде. Пока садилось солнце, они привязали ноги к подставкам и начали грести на запад, через Кат и залив Портаж Бэй в озеро Юнион в поисках более спокойных вод, чем открытое пространство озера Вашингтон.

Температура упала до трех градусов Цельсия, а на воде казалось и того холоднее. Но Джо едва это замечал. Пока лодка скользила по поверхности озера Юнион, городской шум движения отдалялся, и парни погрузились в мир абсолютной тишины. Они слышали только ритмичные команды рулевого на корме. Сиденье Джо тихо и ровно проскальзывало под ним вперед и назад по смазанным направляющим. Его руки и ноги тянули и толкали ручку мягко, почти легко. Когда белая лопасть весла входила в темную воду, она издавала едва различимый всплеск.

На северной стороне озера рулевой скомандовал «Стой!». Парни перестали грести, и лодка проскользила вперед еще немного, до полной остановки, а длинные весла оставляли след в воде по бокам. Темные облака с серебристой окантовкой солнечного света проплывали над ними, уносимые быстрым ветром. Парни сидели молча, тяжело дыша и выпуская клубы белого пара. Даже сейчас, когда они перестали грести, их вдохи и выдохи шли в такт, и в короткий, хрупкий момент Джо показалось, что все они были частью единого, чего-то живого, имеющего свое дыхание и душу. На западе серебряные фары медленно взбирались по стальной паутинной арке нового моста Аврора. На юге янтарные огни центра Сиэтла плясали на волнах. На вершине холма Квин Энн мигали красно-рубиновые огни радиовышек. Джо делал огромные глотки морозного воздуха и сидел, уставившись на этот пейзаж, наблюдая, как размываются его цвета и границы из-за того, что впервые с тех пор, как семья его бросила, слезы наполняли его глаза.

Он отвернулся к воде, поправляя уключину, чтобы остальные не заметили его слез. Он не знал, откуда они взялись и из-за чего появились. Но что-то внутри него шевельнулось, по крайней мере на несколько мгновений.

Мальчики восстановили дыхание и теперь тихонько разговаривали, для разнообразия не шутя, не дурачась, а просто тихонько болтали об огнях и о том, что лежало перед ними. Потом рулевой скомандовал: «Приготовились!» Джо развернулся лицом к задней части лодки, проскользил на сиденье вперед, опустил белую лопасть весла в кромешную тьму воды, напряг мышцы и стал ждать команды, которая толкнет его вперед, к мерцающей темноте.

На второй день декабря 1933 года в Сиэтле начался такой сильный дождь, какого здесь никогда не бывало и с тех пор больше не повторялось. В течение следующего месяца выдался только один день, когда небо не было затянуто тучами, и только четыре, когда не лил дождь. К концу декабря на Вашингтонский университет выпало тридцать шесть сантиметров осадков. Тридцать девять сантиметров выпало в центре города, и это был рекорд по количеству осадков за месяц за все время существования города. В какие-то дни дождь едва накрапывал, в какие-то – лил как из ведра. Но шел он постоянно.

Все реки на западе штата – Чехалис, Сноквалми, Дувамиш-ривер, Скайкомиш, Стилагуамиш, Скокомиш, Снохомиш – вышли из берегов, смывая деревенские дома и миллионы тонн почвы в Пьюджет-Саунд, затопляя торговые районы и населенные пункты на берегах рек от канадской границы на юг вплоть до Колумбии. На севере Сиэтла разлившаяся река Скаджит прорвала земляные каналы рядом с устьем и понесла приливные соленые воды на двадцать тысяч акров самых богатых фермерских земель в штате.

Во многих районах Сиэтла, возвышавшихся на склонах – например, в Алки, Мадрона и Магнолиа, – дома скользили по размытым склонам и падали прямо в озеро Вашингтон или в Пьюджет-Саунд. Дороги трескались и отправлялись вслед за домами. В центре города ливневая вода переполнила канализацию, вырвалась через люки и затопила улицы и бизнес-центры в низине Интернешнл Дистрикт. В несчастных, убогих трущобах, раскинувшихся по берегу залива Элиотт, безжалостный дождь смыл газеты, которыми были забиты щели картонных стен, протек через потрепанную ткань старых палаток и просочился через проржавевшие металлические крыши, пропитывая старые матрасы, лежащие на грязных полах, и до костей пронизывая тех, кто пытался на них спать.

Во время этого вечного ливня, как только итоговые экзамены осенней четверти закончились, Джойс взяла несколько выходных на работе, и они вместе с Джо поехали домой, в Секим, на рождественские каникулы. Джо зашел в гости к Макдоналдам и Сильберхорнам, но остановился в доме родителей Джойс, спал – на кровати на чердаке. Когда он устроился наверху, мать Джойс вытащила откуда-то вырезку из местной газеты и показала ему заголовок: «Джо Ранц попал в команду первой лодки первокурсников». Она доложила, что в городе парень становится почти знаменитостью.

Часть II

1934

Гибкость

Глава шестая

Я всегда хотел стать самым лучшим лодочным мастером в мире; и без лишней скромности я могу сказать, что достиг своей цели. Если бы мне пришлось продавать, например, детали от «Боинга», боюсь, я бы потерял стимул и стал богатым человеком, но при этом второсортным мастером. А я предпочитаю оставаться мастером высшего класса.

Джордж Йеоманс Покок

В январе Джо и Джойс вернулись в Сиэтл, где дождь все продолжал лить почти каждый день. Тренировки команды возобновились 8 января, и в тот же день Джо и семнадцать других парней в первой и второй лодках первокурсников узнали, что теперь им предстояло покинуть барки и впервые сесть в настоящие гоночные лодки – гладкие и красивые изделия из кедра, построенные Джорджем Пококом в своей мастерской, в глубинах вашингтонской лодочной станции.

Еще они узнали, что осеннее расписание, которое казалось суровой программой, было всего лишь разминочным по сравнению с тем, что Эл Албриксон и Том Боллз теперь для них готовили. Им сказали, что в течение следующих нескольких месяцев они в основном будут соревноваться друг с другом, с запасной командой и университетской командой. После этого они, может быть, будут соревноваться с университетом Британской Колумбии и несколькими другими командами северо-западного региона. Но настоящий сезон гребли был очень коротким, а ставки высокими: в середине апреля только одна команда первокурсников – та, которая в итоге станет первой лодкой – сможет посоревноваться с их главным соперником, Калифорнийским университетом, на ежегодной Тихоокеанской регате в Беркли, здесь, на озере Вашингтон. Только если им удастся победить, и только тогда они смогут претендовать на первенство на всем Западном побережье. Это, скорее всего, даст им шанс выступить против команды Академии морского флота и элитных восточных школ на национальном чемпионате первокурсников в Поукипси в июне. И все. Целый сезон – девять месяцев подготовки – всего лишь ради двух главных гонок.

Том Боллз

За все шесть лет работы тренером первокурсников Боллз никогда не тренировал команду, которая бы проиграла гонку Калифорнии, да и кому бы то ни было, на озере Вашингтон. Боллз не хотел, чтобы эта команда стала первой, не важно, насколько хорошей будет подготовка у первокурсников Калифорнии, – хотя все говорили, что они очень хороши. На самом деле Боллз знал, что парни Кая Эбрайта тренировались еще с августа, и друг с другом они начали соревноваться еще в конце октября, когда первокурсники Вашингтона еще только неуверенно сели в барки. Кроме того, Боллз заметил, что Эбрайт в последнее время очень старался нашуметь в прессе во всем регионе о том, как спокойно его первокурсники одержат победу над Вашингтоном в этом году. Боллз сказал своим ребятам, что с этого момента и до самого дня гонки они будут тренироваться по шесть дней в неделю в любую погоду.

Шел дождь, и они тренировались. Каждый вечер они гребли, несмотря на резкий ветер, жестокий град и редкий снег, до самого позднего вечера. Холодная дождевая вода текла по их спинам, образовывая лужи на дне лодки, и плескалась туда-сюда под их скользящими на полозках банками. Местный спортивный корреспондент, который наблюдал в тот месяц за их тренировками, отмечал, что «дождь все лил, лил и лил. А потом снова лил и снова лил». Другой прокомментировал, что они «могли перевернуть свою лодку вверх ногами и грести так, потому что разницы не было бы практически никакой – на поверхности озера было так же мокро, как и в нем самом». И все это время Боллз упорно следил за ними, гоняя их туда-сюда через озеро Вашингтон и вниз, через Монтлейк Кат, в озеро Юнион, где парни шли мимо мокрых черных остовов и бушпиртов старых деревянных шхун, с которых потоками лила вода. Взрезая сквозь волны и полосы дождя, стоя на открытом кокпите своего обшитого медью и красным деревом моторного баркаса, «Алумнуса», в ярком желтом дождевике, он выкрикивал им команды с помощью мегафона до тех пор, пока его голос не становился хриплым, а горло не начинало саднить.

И снова те парни, которые пережили такие холодные тренировки в октябре и ноябре, теперь клали свои весла на полки вечером, устало взбирались на холм и отказывались возвращаться обратно на станцию. Из четырех лодок скоро осталось три, а к концу месяца Боллзу едва удавалось укомплектовать третью. Все парни в лодке Джо еще держались, но то легкое чувство товарищества, дуновение которого они почувствовали, когда впервые вместе вышли на озеро Юнион в ноябре, быстро испарилось. Беспокойство, тревога и постоянные перепалки заменили тот оживленный оптимизм, ведь теперь Боллз снова тщательно исследовал каждого из них, пытаясь оценить, кого оставить в лодке, а кого понизить в звании.

Эл Албриксон работал со старшекурсниками так же упорно, пытаясь выбрать первый и второй составы на гонку против Калифорнии в апреле и против восточных школ в июне. Но по мере того, как сырой январь проходил и уступал место ветреному февралю, тренер был решительно недоволен тем, что видел, особенно своим первым составом. У Албриксона была привычка после каждой тренировки задерживаться в офисе и делать заметки в своем вахтенном журнале. Эти личные комментарии были часто гораздо более экспрессивны, чем те короткие замечания, которые могла позволить себе такая публичная личность, как Эл. Среди недовольных заметок о погоде он также сокрушался из-за нехватки стойкости и духа в старших парнях, когда они соревновались друг с другом. Все чаще он усеивал журнал язвительными комментариями: «это никуда не годится», «слишком много нытиков», «недостаточно огня», «им стоит желать победы сильнее».

Шестнадцатого февраля Албриксон наконец-то увидел то, что ему понравилось – хоть и не там, где искал раньше. Возвращаясь на лодочную станцию в тот вечер, первый университетский состав приблизился к первой лодке первокурсников Боллза, которые тоже возвращались с тренировки. Обе команды были за три километра от берега, и обе лодки в одно мгновение стали идти наперегонки. Сначала первокурсники шли вровень с университетской командой, продвигаясь вперед с одинаковой частотой гребков. Албриксон не был этому удивлен. Он знал, что Боллз очень много работает с первокурсниками. Но обе команды уже тренировались часами, и, наблюдая за этим заплывом, Албриксон ждал, что молодые, менее опытные гребцы сдадут позиции. Вместо этого метров за восемьсот от станции первокурсники внезапно начали толкать еще сильнее, увеличив темп и резко выскочив вперед на четверть корпуса. Это привлекло внимание Албриксона. И это привлекло внимание Харви Лава, рулевого университетской лодки, который тут же скомандовал своей команде увеличить частоту ударов веслами. Университетская команда выложилась за последние тридцать секунд, успев лишь догнать первокурсников вровень, когда те достигли пристани лодочной станции. Язвительное замечание Албриксона в журнале в этот вечер гласило: «Наконец-то хоть что-то продвинулось в университетской команде».

За тысячу сто километров к югу в Оклендском порту Эсчуари – в домашних водах Калифорнийского университета – Кай Эбрайт столкнулся с невероятно схожими проблемами. Только один человек из команды, которая в 1932 году выиграла золотую медаль, все еще выступал за Калифорнию, и его университетская лодка в лучшем случае была посредственной. Эбрайт никак не мог понять, что случилось. «Они высокого роста и очень сильные, но я не вижу в них волю к победе», – жаловался он газете «Сан-Франциско хроникл». Да плюс ко всему за последние недели его первокурсники начали обходить университетскую команду как по времени, так и в гонках друг против друга.

Во многих аспектах Кай Эбрайт был противоположностью Эла Албриксона. Албриксон, бывший загребной команды – один из лучших, которых знал Вашингтон, – был высоким, хорошо сложенным и очень привлекательным. Эбрайт, бывший рулевой, был маленьким, костлявым, вечно носил очки, у него были острые черты лица, очень длинный нос и срезанный подбородок. Албриксон одевался очень консервативно, обычно носил шляпу и фланелевый костюм-тройку; Эбрайт тоже носил фланелевые костюмы, но на голове при этом у него была старая клеенчатая зюйдвестка или широкополая шляпа, передний край которой он задирал, что придавало ему схожесть с напарником Джина Отри, комедиантом Смайли Бернеттом, или с более молодой версией напарника комедианта Хопалонга Кэссиди – Гэбби Хэйеса. Албриксон был неразговорчив настолько, что иногда его молчаливость была сродни грубости; Эбрайт был, наоборот, слишком экспрессивен, что иногда тоже походило на грубость. Один из его гребцов, Базз Шульт, вспоминал: «Он кричал, подгонял, высмеивал нас – делал все, что необходимо, чтобы мотивировать ребят». В гневе он постоянно оббивал своим мегафоном все борта своего тренерского катера, а однажды даже метнул его в гребца, который «поймал краба». Мегафон, не будучи сильно аэродинамичным, не попал в цель и улетел совсем в другую сторону, а именно на колени к рулевому, Дону Блессингу, который, разъяренный таким дерзким нападением на своего товарища, выпихнул мегафон коленкой за борт лодки. И пока тот погружался на дно, разъяренный Эбрайт взорвался:

– Блессинг! Черт тебя подери! Это был дорогущий мегафон. Зачем ты его утопил?

Несмотря на то что Кай Эбрайт был довольно трудным человеком, как и Эл Албриксон, он был выдающимся тренером – как и Албриксону, ему было суждено попасть на стены Зала Славы гребельного спорта – и он очень заботился о молодых людях, за которых нес ответственность. В тот вечер, когда Калифорния выиграла олимпийское золото в Амстердаме в 1928 году, переполненный эмоциями Эбрайт пришел к Блессингу, обнял его и сказал срывающимся голосом:

– Знаешь, Дон, хоть я и проклинал тебя много раз и постоянно выводил тебя из себя, ты – самый лучший рулевой, лучший ученик, который только у меня был, и я хочу, чтобы ты знал, как много это для меня значит.

Позже Блессинг сказал: «Это заставило меня расплакаться. Я имею в виду, он был для меня Богом». Это чувство испытывали все мальчишки, которых Эбрайт тренировал, и среди них были такие личности, как Роберт Макнамара, позже – министр обороны Соединенных Штатов, и звезда кино Грегори Пек, который в 1997 году пожертвовал двадцать пять тысяч долларов команде Калифорнии в память об Эбрайте.

Как и Албриксон, Эбрайт вырос в Сиэтле, поступил в Вашингтонский университет и начал там в 1915 году свою гребную карьеру в качестве рулевого. Как раз он был рулевым у вашингтонской команды, когда однажды ее с позором обошла на пятнадцать корпусов команда Калифорнии. После того как Эбрайт окончил университет, он все еще продолжал часто бывать в лодочной станции Вашингтона, неофициально наставляя студентов и тренеров и в целом оказывая разного рода помощь. В 1923 году, когда главный тренер Вашингтона, Эд Лидэр, ушел работать в Йель, Эбрайт был одной из кандидатур на его место, но Вашингтон решил в пользу Рассела Кэллоу по кличке Расти.

Вскоре после этого в Вашингтоне узнали, что тренер Калифорнии, Бен Уоллис, уезжал из Беркли и что университет рисковал остаться без гребной программы после многих лет довольно впечатляющих результатов. Стюарды гребли в Вашингтоне быстро отреагировали. У Калифорнии была команда еще с 1868 года, то есть самая первая программа гребли в стране. Стэнфорд вышел из этого спорта в 1920 году. Если Калифорния тоже уйдет, стюарды боялись, что у Вашингтона не будет нужды сохранять свою программу, не имея серьезных противников на Западном побережье. Но решение оказалось на расстоянии вытянутой руки: Калифорнии был нужен эффективный тренер, Эбрайт хотел тренировать, Вашингтону был нужен соперник, и в конце концов Кай Эбрайт стал главным тренером Калифорнийского университета в феврале 1924 года, с заданием заново построить гребную программу. Он выполнил задание, и это стало местью.

К 1927 году программа Калифорнии продвинулась настолько, что университет по праву мог соревноваться с Вашингтоном за первенство на Восточном побережье. Между университетами стало нарастать напряжение. С самого начала многие обитатели Вашингтонской лодочной станции чувствовали, что, согласившись работать в Калифорнии, Эбрайт предал университет, который его вырастил. Другие считали, что Эбрайт обиделся из-за того, что не получил должность в Вашингтоне, и это были его личные счеты. Калифорния продолжала совершенствоваться, при этом всплывали другие вопросы, появлялись новые обиды, и отношения между университетами стали, как позже прямо заявил Эбрайт, «жестокими и кровавыми».

Сложно было представить, но больше всего отношения были натянуты между двумя самыми обходительными на обеих лодочных станциях личностями. Еще с времен, когда Кай Эбрайт сам тренировался, он знал, как много Джордж Покок значит для Вашингтонской гребной программы. И по мере того как создавал свою, он все больше стал над этим задумываться.

Отчасти его возмущение касалось оборудования – у Кая появились некие подозрения. Практически каждый тренер в стране, а соответственно, и Эбрайт, к поздним 20-м годам стал закупать почти все снаряжение у Джорджа Покока, так как он вел независимый бизнес в своей мастерской в вашингтонском лодочном домике. Кедровые лодки и еловые весла Джорджа теперь по всей Америке считались непревзойденными в плане мастерства изготовления, долговечности и, что самое важное, скорости на воде. Это были произведения искусства, такие изящные и гладкие, что они, казалось, неслись к победе даже лежа на стеллаже. К середине 30-х годов восьмиместная лодка Джорджа Покока стоила столько же, сколько и новая модель «Кадиллака – Ласалль» от «Дженерал моторс». Но Эбрайт, поддавшись слухам, о которых упоминал еще его отец, стал подозревать, что Покок посылает ему второклассное или испорченное оборудование, чтобы помешать главному противнику Вашингтона. Он написал злобное письмо мастеру: «Мой друг слышал, как Вы говорили, что та лодка, на которой будет ходить Вашингтон, гораздо лучше той, которую Вы изготовили для Калифорнии в этом году». За следующие несколько месяцев целый ряд еще более резких обвинительных писем из Беркли поступило в почтовый ящик Джорджа Покока. Каждый раз британец вежливо и дипломатично отвечал, заявляя, что оборудование, которое он отправил Калифорнийскому университету, было абсолютно идентичным тому, которое он предоставлял Вашингтонскому или любому другому университету в списке его заказчиков: «Вы можете забрать снаряжение у Вашингтона, университет с удовольствием поменяется с Вами лодками, – писал он. – Выбросьте из своей головы и из голов Ваших ребят мысль, что они получают лодки от врага. Это абсолютно не так. Моя работа всегда лучшая, особенно если это касается улучшения соревновательности в гребном спорте». Но Эбрайт оставался подозрительным и продолжал нападки на Покока: «Это абсолютно естественно для моих ребят – чувствовать, что они получают снаряжение от врага. Это задевает их моральные принципы, и нам тяжело таким образом соревноваться на равных условиях».

Пытаясь договориться с Эбрайтом, Покок был в очень трудном положении. К 1931 году последствия Великой депрессии вылились в исчезновение многих команд по всей стране, а оставшиеся очень резко сократили покупку нового снаряжения. Как бы ни были хороши его лодки, Покок в итоге едва удерживался в бизнесе и вскоре стал отсылать письма тренерам по всей стране, умоляя дать ему заказ. Эбрайт, казалось, не упускал возможности отомстить за ту несправедливость, которую он вменял Джорджу. В письмах мастеру он угрожал, что начнет покупать оборудование у английских поставщиков, запрашивал понижение цены, настаивал на улучшении дизайна, если уж он все-таки соблаговолит заказать оснащение у него. Снова и снова Покок объяснял Каю, что он в отчаянном положении и не может снизить цену: «Никто из тренеров, заказывавших у меня лодки в этом году, даже не заикнулся об этом. Люди понимают, что они того стоят». Но Эбрайт только сильнее упрямился: «Вы не сможете долго держать цены на прежнем уровне, платить такие деньги скоро будет просто невозможно… Нет у Вас больше курицы, несущей золотые яйца».

Однако Эбрайт понимал, что ключом успеха программы Вашингтона было не качество или цена снаряжения Джорджа Покока; это были те уникальные советы, которые он давал гребцам из Вашингтона, а его парням – нет. Эбрайт прекрасно знал, что Покок обладает глубоким пониманием каждого аспекта спорта, отдельных элементов техники, а также психологии победителей и проигравших, и он считал, что Вашингтон не должен обладать исключительным правом на мудрость Джорджа. Когда два университета встречались на соревнованиях, его коробило от вида Британца, сидящего на корточках у пристани и разговаривавшего с командой Вашингтона, или плывущего в катере Албриксона, когда он наклонялся к тренеру и шептал что-то на ухо. Учитывая их географическое расположение, он внезапно стал требовать у Джорджа Покока: «Я повторяю: вам не следует выходить с командой на тренировку… вам следует плавать с нами и давать советы по гребле так же, как и Вашингтону».

Для Джорджа его честность, мастерство и, превыше всего, его честь были важнее жизни. Эти письма ранили его чувства. Не было ни единой причины, по которой он должен был Калифорнии что-то большее, чем просто качественное снаряжение, которое он продолжал им поставлять. Но было и еще кое-что. Когда Калифорния впервые сделала запрос в Вашингтон о новом главном тренере осенью 1923 года, университет предложил должность сначала Джорджу. Покок же считал, что принесет гораздо больше пользы гребному спорту, если будет и дальше строить лодки. И именно он впервые порекомендовал Кая Эбрайта в качестве тренера.

Тем не менее Покок пытался сгладить все недоразумения. Когда команды встречались на соревнованиях, он теперь начал подходить и разговаривать с парнями из Калифорнии. Он помогал им подготовить лодки к гонке. Он взял за правило разговаривать с тренерским составом Калифорнии, предлагая им свои подсказки и советы. Но нападки Эбрайта на Джорджа не прошли не замеченными в вашингтонской команде, и к 1934 году отношения между университетами были, мягко говоря, натянутыми.

К середине весны Том Боллз начал каждый день тренировать первокурсников, но казалось, что развитие пошло в обратную сторону. «Ощущение, что каждый день они плывут все медленнее и медленнее», – жаловался на них строгий и расстроенный Боллз.

Одна из самых больших сложностей гребли в том, что, если один член команды ошибется, от этого пострадает вся команда. Бейсбольная или баскетбольная команда может выиграть, даже если их звездный игрок выбыл из игры. Но требования в гребле таковы, что каждый мужчина – или женщина – в академической лодке очень сильно зависит от других членов команды, чтобы практически безошибочно осуществлять каждый толчок веслом. Движения всех гребцов настолько тесно связаны, так точно синхронизированы, что ошибка или одно неточное движение любого члена команды могут выбить не только всех остальных из темпа, нарушить баланс лодки, но и в целом перечеркнуть успех всей команды. Чаще всего это случается из-за невнимательности одного-единственного спортсмена.

Из-за этого, пока первокурсники Вашингтона старались вернуться в форму, они придумали мантру, которую нараспев выкрикивал во время тренировки их рулевой, Джордж Морри. Он кричал: «М-В-Л, М-В-Л, М-В-Л», снова и снова, в такт ударам весел о воду. Это была аббревиатура фразы «мысли в лодке». Это было напоминание, что с того момента, как гребец садится на свое место, и до того, как лодка пересечет финишную черту, спортсмен должен сосредотачивать свое внимание только на ней. Весь его мир должен сжаться до расстояния между бортами. Он должен всегда удерживать внимание на впереди сидящем гребце и голосе рулевого, который отдает команды. Ничто за пределами лодки – ни соперники, плывущие по соседней дорожке, ни ликование толпы зрителей, ни свидание прошлым вечером – не должно занимать мысли успешного гребца. Но казалось, что никакое «М-В-Л» у них не работает. Боллз решил, что ему придется повозиться с основами техники, механикой, которая позволяет судну плыть по воде – или не плыть.

В общем и целом, каждый гребец в восьмиместной лодке делает одно и то же – проталкивает весло через воду настолько плавно, насколько возможно, так сильно и часто, как требует этого рулевой. Но есть небольшая разница в том, что требуется от отдельных гребцов, в зависимости от того, какую позицию они занимают. Из-за того, что вся лодка направляется туда, куда указывает носовая часть, любая неровность или отклонение в гребке спортсмена на носовом, или баковом, сиденье имеет очень большое влияние на курс, скорость и стабильность лодки. Поэтому, кроме того, что баковый гребец должен быть таким же сильным, как и остальные, гораздо важнее то, что он или она должны быть технически более точны, должны уметь, гребок за гребком, выводить весло идеально, без малейших неточностей. То же самое касается, хоть и в меньшей степени, гребцов на втором и третьем сиденье. Четвертое, пятое и шестое сиденья часто зовутся «машинным отделением» команды, и те гребцы, которые их занимают, обычно самые крупные и сильные в лодке. Их техника тоже имеет значение, однако скорость лодки в большой степени зависит от мощности гребка этих ребят и от того, насколько эффективно они передают эту мощность воде с помощью весла. Спортсмен на седьмом сиденье – это нечто среднее. Он или она должны быть почти такими же сильными, как и гребцы «машинного отделения», но также должен быть особенно внимательным, постоянно контролировать и осознавать, что происходит в остальных частях лодки. Он или она должны быть в точном соответствии с ритмом и силой гребка, установленными гребцом на восьмом сиденье, загребным веслом, и должны как можно эффективнее передавать эту информацию назад, «машинному отделению». Загребное весло сидит, прямо спереди, лицом к лицу с рулевым, который управляет лодкой и сидит наоборот, повернутый к носу. Теоретически загребное весло всегда осуществляет гребки с той же частотой и силой, которую озвучивает рулевой, но на самом деле именно загребной это контролирует. Все остальные в лодке двигаются в унисон с ним. Когда все идет хорошо, вся лодка работает как отлично смазанная машина и каждый спортсмен служит незаменимым звеном в цепи, которая продвигает эту машину вперед, что немного похоже на велосипедную цепь.

Для того чтобы побороть наступивший у первокурсников кризис, Боллз должен был тщательно перебрать цепь и починить слабые звенья. И одним потенциально слабым звеном той весной был Джо Ранц. Боллз пробовал пересаживать Джо вперед и назад, на сиденья от третьего до седьмого, но ничего менялось. Проблема казалась технической. С самого начала тренировок первокурсников, с осени, Боллзу никак не удавалось добиться от Джо точности одного движения – он никак не мог повернуть весло так, чтобы лопасть была перпендикулярна поверхности воды перед погружением при загребе, в начале каждого удара. Если весло входило в воду под углом не ровно в девяносто градусов, то сила, затраченная на последующий гребок, будет использована не полностью, и за счет этого снизится эффективность продвижения всей лодки. Чтобы выполнить это движение, были нужны сильные запястья и хорошая координация мелкой моторики, и Джо, казалось, никак не мог с этим справиться. Кроме того, его гребок в целом отличался. Он толкал весло сильно, но всегда по-своему, и с любого ракурса его манера движения казалась очень неэффективной.

В ярости Боллз выгнал Джо из первой лодки в один прекрасный день, перед дальним заплывом на озеро Вашингтон. Лодка ощутимо замедлилась. Озадаченный, Боллз вернул Джо в лодку на обратном пути. Двигаясь по направлению к дому, перегруппированная первая лодка вместе с Джо побила вторую лодку с убедительным запасом. Боллз был в замешательстве. Может быть, проблема Ранца была не в запястьях, а в голове.

Для Джо этот незначительный инцидент стал внезапным напоминанием того, насколько шаткой была его позиция в команде и одновременно его место в университете. Через несколько дней, 20 марта, в «Пост-Интеллиженсер» появилась статья с заголовком: «Ранц получает место под номером 3». Джо вырезал статью, вклеил ее в альбом, который недавно начал вести, и написал рядом: «Неужели я по-настоящему в игре? Глянь, что пишет «Интеллиженсер». Но нельзя быть в этом полностью уверенным». Все, ради чего он так много работал, могло закончиться в любой момент.

Ухудшало положение дел то, что он продолжал чувствовать себя бедным родственником. Погода все еще оставалась прохладной, и ему приходилось носить свой потертый свитер на тренировки каждый день, и мальчишки все еще издевались над ним из-за этого.

Через некоторое время они нашли другую почву для насмешек над ним. Однажды вечером несколько мальчишек заметили, как он ужинает в закусочной. Джо положил себе в тарелку целую кучу еды – кусок мяса с картошкой и кукурузу со сливками. Он набросился на ужин с ножом и вилкой, быстро закидывая куски себе в рот. Как только он очистил свою тарелку, то повернулся к парню, сидящему рядом, попросил у него остатки мяса и быстро умял вторую порцию.

Из-за шума в столовой он не заметил, что кто-то подошел сзади. И не услышал смешков. Когда же в конце концов Джо остановился и поднял голову, то увидел ухмылку на лице парня, сидящего напротив него. Проследив за его взглядом, он обернулся и увидел, что шесть парней с лодочной станции стоят полукругом рядом с ним и с самодовольными ухмылками на лицах протягивают ему свои грязные тарелки. Джо остолбенел, пораженный и униженный, но потом он повернулся обратно, опустил голову и продолжил есть – закидывая еду в рот, как сено в сарай, методично работая челюстями. Его уши покраснели, но глаза были холодными, бросающими вызов. Он почти постоянно был голоден и не собирался отказываться от хорошей еды только из-за кучки дебилов в модных свитерах. Он вырыл слишком много канав, вырубил слишком много тополей, слишком долго бродил по холодным влажным лесам в поисках ягод и грибов.

К концу марта кризис, казалось, миновал. Показатели времени у первокурсников снова начали улучшаться, и Боллз наконец смог сконцентрироваться на правильной рассадке ребят. Второго апреля, когда Джо все еще сидел на третьем месте, Боллз засек их время. В тот вечер Джо пришел домой и написал в своем альбоме: «Две мили: 10.36. Нужно ускориться всего на восемь секунд, чтобы стать самой быстрой в мире командой первокурсников!»

Весь остаток недели было слишком ветрено для гребли, но шестого апреля погода наладилась, и Албриксон решил поставить основной, запасной составы университетской команды и команду первокурсников друг против друга на озере Вашингтон. Это было идеальной возможностью испытать все три команды на воде и посмотреть, повлияет ли на их результаты перерыв в тренировках из-за ветра.

Для справедливости, Албриксон на старте поставил лодку второго состава, который до сих пор не был очень уж многообещающим, на три корпуса вперед от двух других. Он сказал команде первокурсников плыть так, чтобы закончить гонку на отметке в три километра, стандартную дистанцию для первокурсников. Это позволит тренерам получить окончательные и точные данные об их времени прохождения дистанции в условиях гонки перед противостоянием с Калифорнией. Первый состав и второй должны были продолжить гонку до отметки в пять километров.

Албриксон выровнял лодки и скомандовал в мегафон: «Внимание… Марш!» Харви Лав, рулевой основного состава, в это время разговаривал и пропустил сигнал. Первокурсники тут же вырвались на полкорпуса вперед от основной команды. Все три лодки взяли очень высокий темп гребков, и первые полтора километра все выдерживали этот темп и позиции друг относительно друга: второй состав на три корпуса впереди, на своей базовой позиции, первокурсники – вторые, нос лодки основной университетской команды – на половину корпуса позади, вровень с сиденьем номер пять лодки первокурсников. Потом, потихоньку, нос университетской лодки отодвинулся на уровень шестого сиденья, потом седьмого, загребного и, наконец, рулевого. На отметке в два километра первокурсники вырвались еще вперед, увеличивая дистанцию между своей кормой и носом лодки первого состава, и начинали догонять второй состав, идущий впереди. Рулевой еще не увеличивал частоту гребка, а в этот момент им оставалось всего четыреста метров. Он видел, что обе лодки на позициях, которые его устраивали, и чувствовал, что у его команды еще достаточно сил, и Джордж Морри крикнул первокурсникам увеличить частоту на пару гребков, так что они быстро проскользили мимо лодки второго состава, занимая лидерскую позицию. На отметке в три километра Морри выкрикнул: «Стой!» – и теперь, впереди на два корпуса, первокурсники плавно останавливались, а их весла скользили над водой. Когда две другие лодки понеслись мимо них, первокурсники издали радостный клич и подняли кулаки в воздух.

Боллз посмотрел на свой секундомер, увидел время первокурсников и проверил его еще раз. Он знал, что их движения становятся все более четкими, лодка увеличивает скорость, но теперь он знал, хотя еще и не понимал, как выразить это словами, что в его лодке было кое-что исключительное. Однако он не знал, было ли у Калифорнии что-то еще более исключительное, о чем постоянно намекал прессе Кай Эбрайт. Он узнает это уже через неделю, тринадцатого апреля. Тем временем Боллз решил держать то, что увидел на секундомере, при себе.

Есть определенные законы физики, по которым живут и работают все тренеры по гребле. Скорость академической лодки определяется в основном двумя факторами: силой, произведенной суммой гребков всех весел, и частотой гребка, то есть количеством ударов весел, которое производит команда в минуту. Так что если две лодки везут один и тот же вес и у них одна и та же частота гребка, та команда, которая прикладывает больше силы на гребок, будет впереди. Если же у этих команд одинаковая сила гребка, но у одной выше темп, то она будет впереди. Лодка, у которой высокая частота гребка и сами гребки очень мощные, превзойдет ту, которая не будет соответствовать обоим показателям. Но, конечно, гребцы тоже люди, и ни одна команда не может соединить одновременно оба показателя – мощный гребок и очень высокую частоту. И к тому же немаловажно, что чем выше ритм, тем сложнее синхронизировать все индивидуальные моменты спортсменов. Поэтому каждая гонка – это игра на баланс, серия очень аккуратных и взвешенных решений применения силы с одной стороны и частоты гребков – с другой. Возможно, никому никогда не удастся достичь оптимального баланса, но то, что в тот день видел Боллз – команда шла настолько сбалансированно при высоком и постоянном темпе и довольно большой силе гребков, – давало ему все основания полагать, что когда-нибудь его первокурсники с этим справятся.

И дело было не только в их физическом мастерстве. Ему нравился характер членов этой команды. Те парни, которые прошли все испытания, были оптимистично настроены – и этот настрой во многом символизировал их западные корни. Они были уникальными личностями, в основном выросшими в поселениях дровосеков, на молочных фермах, в шахтерских городках, на рыболовных шхунах или верфях. Они выглядели, двигались и говорили так, будто большую часть жизни провели на природе. Они простодушно и легко улыбались, несмотря на тяжелые времена и стесненные обстоятельства жизни. Они с радостью протягивали незнакомцам мозолистые руки для рукопожатия. Они смотрели прямо в глаза собеседнику, но не вызывающе, а открыто и по-доброму. Они весело, без злости, подтрунивали друг над другом. Они смотрели на преграды и видели возможности. И все это, Боллз понимал, давало команде дополнительный потенциал, эта команда имела шансы соревноваться на Востоке.

Тем же вечером на Южной тихоокеанской железнодорожной станции в Окленде Кай Эбрайт загрузил свою команду и их лодки на борт парохода «Каскада» и направился на север, в Сиэтл.

Эбрайт знал, что на северо-востоке ветрено, и выражал свои опасения в прессе по всему побережью залива по поводу того, что его мальчикам не хватает опыта гребли на бурной воде. Он был слишком хорошо знаком с капризами озера Вашингтон еще с той поры, когда сам был рулевым, а вот погода в Окленд Эсчуари была, к несчастью, почти всегда тихая и безветренная. И поэтому, как только подул ветер после того, как его команда прибыла в Сиэтл, Эбрайт решил не терять времени. Десятого апреля он выгнал все три свои команды на волнующиеся воды озера, чтобы посмотреть, на что они способны при такой погоде. Как оказалось, они способны на многое, особенно первокурсники. Калифорнийские новички мягко скользили над водой, выводили свои весла из волн легко и точно между гребками и четко опускали их на загребе, в начале следующего удара. Они провели серию пробных заплывов на время, и Эбрайт решил опубликовать показатели в прессе. Итоги тренировок подтвердили то, на что уже давно намекали Эбрайт и его тренер первокурсников – Расс Наглер, еще один бывший рулевой Вашингтона: их первокурсники этого года, по всей видимости, лучшие из всех, которых они когда-либо тренировали, даже лучше тех, кто в 1932 году выиграл олимпийское золото.

После того как журналист «Сан-Франциско хроникл» шестого апреля расспросил тренера Калифорнии, что он думает о перспективах команды первокурсников, он заявил в своей статье с удивительной прямотой: «Эбрайт принялся за дело с четким взглядом и ясным пониманием дела и совершил прорыв. Наша лодка первокурсников всыплет этим зеленым «Хаски» по первое число».

Том Боллз и Эл Албриксон читали это мнение и теперь смотрели с берега, как Калифорния тренируется с показной самоуверенностью. Они в тот же день устроили своим ребятам тренировку на озере, и под пристальным взглядом Эбрайта и прессы первокурсники через пару километров пути вернулись назад, а их лодка была наполовину наполнена водой из-за слишком тяжелых гребков. Боллз с угрюмым видом вернулся на пристань и с несвойственной для него решительностью относительно спортивных корреспондентов собрал их всех на лодочной станции и выдал краткое и холодное заключение о первокурсниках: «Кажется, нам придется грести на второй позиции».

Этот трюк был частью игры. Было несложно оснастить лодку так, чтобы весла были чуть ближе к воде, чем нужно, и несложно спокойно работать веслами, при этом выглядя уставшими. Когда цитата Боллза появилась в газете на следующий день, Джо вырезал ее, прикрепил в альбом и написал сбоку: «Тренер сказал, что у ребят Калифорнии короны на головах расти начали. Он специально дает в прессу пессимистичные отчеты, чтобы они и дальше продолжали расти. Так будет проще вывести их из гонки».

День соревнований, пятница, тринадцатое апреля, был одним из тех редких в Сиэтле ясных дней, когда легкие ватные облака проплывали по светлому голубому небу, а дневная температура достигла двадцати четырех градусов.

В одиннадцать часов паром «Колман Док», нанятый специально для студентов в Сиэтле, направлялся через шлюзы в Баллард, в озеро Вашингтон. Днем он прибыл к университетской океанографической пристани, где Джойс Симдарс вместе с еще тысячей четырестами громкими студентами, одетыми в пурпурно-золотые цвета, садились на паром в сопровождении ревущих медных труб и стучащих барабанов университетского оркестра, играющего боевые песни. Когда паром отошел от пристани, оркестр переключился на джазовые мелодии, студенты высыпали на верхнюю палубу и начали танцевать.

Джойс обосновалась на лавочке на передней части палубы, потягивая кофе на солнышке, пристально глядя вперед, чтобы не пропустить, как Джо будет участвовать в соревнованиях, и после этого увидеться с ним, несмотря на результат гонки. Однако она не могла справиться с волнением. Она знала, как сильно Джо хочет победить, и понимала, что многое для них зависит от этого. Чтобы поддержать его, она взяла столь редкий выходной у судьи в Лаурелхерсте. Она ненавидела эту работу еще сильнее, чем ожидала раньше. Она выполняла те домашние заботы, которые всегда ее тяготили. Она должна была носить нелепую форму и ходить по дому тихо, как мышка, чтобы не мешать судье предаваться бесконечным и священным размышлениям. Из-за ненавистной работы, корпения над учебниками и необыкновенно долгой и дождливой зимы она стала выглядеть изнуренной и бледной, иногда удрученной, так что теперь Джойс наслаждалась свежим воздухом и ярким весенним солнышком на пароме.

Паром плавно обогнул Лаурелхерст и направился на север, а потом повернул к западному побережью озера. Люди на частных пристанях, палубах кораблей и покрытых травой склонах по всему берегу расстелили покрывала, открыли холодное пиво и кока-колу, вытащили ланчи из корзинок для пикника, открыли пакеты с орешками и настроили бинокли. Здесь и там на тонких полосках пляжа молодые люди без футболок бегали туда-сюда за футбольным мячом. Молодые девушки в скромных слитных купальниках с оборками плескались в воде или отдыхали, растянувшись на теплом песочке.

На северной стороне озера сотни прогулочных яхт собирались на одном участке. Гладкие белые парусники, полированные судна из красного дерева, горделивые яхты, окантованные бронзой и тиковым деревом, скромные ялы и шлюпки – все подходили сюда и бросали якоря, формируя огромный полукруг судов недалеко от пляжа Шеридан-Бич, прямо рядом с баркой, на которой финишная линия гонок была отмечена большой черной стрелкой, указывающей на воду. Шлюпка береговой охраны патрулировала гоночные дорожки, ее команда включала сирены и отдавала приказы по мегафону, освобождая гоночную дистанцию от маленьких суденышек.

Джойс поднялась со скамьи и заняла место рядом у борта, пробравшись через толпу студентов. Она была, точнее решила, что будет оставаться спокойной, что бы ни произошло.

За несколько миль к югу еще две тысячи болельщиков, одетых в пурпур и золото, садились на обзорную электричку на Северной тихоокеанской университетской железнодорожной станции. Более семи сотен человек отдали по два доллара, чтобы сидеть в девяти специальных открытых смотровых вагонах. Остальные заплатили по полтора доллара за обычные места на диванчиках. По мере того как гонки будут проходить, поезд проедет на север по западному побережью озера Вашингтон, параллельно направлению пути гоночных маршрутов, от самого Сэнд Пойнт до финишной линии на Шеридан-Бич, и потом вернется на линию старта перед следующей гонкой. Все, почти восемьдесят тысяч жителей Сиэтла – а это гораздо больше, чем мог вместить вашингтонский футбольный стадион, – встали пораньше в свой выходной и пришли посмотреть гонки. Дальше на юг, в районе залива, внимание публики было сосредоточено в тот день на поимке беглеца, Джона Диллинджера, которого, как утверждалось, кто-то видел в кафе «Сан-Хосе» днем ранее. Но незадолго до трех часов дня тысячи болельщиков по всему заливу переключили свои радио с новостных каналов, чтобы послушать трансляцию гонки в Сиэтле по радиостанции «Коламбия Бродкастинг Систем».

Команды первокурсников Вашингтонского и Калифорнийского университетов быстро приближались к стартовой линии на Сэнд Пойнт. Их гонка будет проходить первой, дистанцией в три километра, потом через час будут соревноваться второй и основной составы команд, каждый заплыв по пять километров. Джо Ранц сидел на месте номер три вашингтонской лодки; Роджер Моррис – на седьмом месте. Оба сильно волновались, как и остальные парни. Несмотря на то что на берегу было жарко, на середине озера понемногу поднимался резкий северный бриз, и они будут плыть по направлению к полосе ветра. Это замедлит их движение и, вероятно, ухудшит стиль гребли. Но сегодня все они представали перед фактом: несколько минут чрезвычайного напряжения сил покажут, чего стоили пять с половиной месяцев тяжелых тренировок. За эти несколько минут каждый из них совершит более трехсот гребков. В лодке восемь гребцов, и это значит, что весла войдут в воду и выйдут из нее более двух с половиной тысяч раз. И если всего один спортсмен ошибется всего в одном из этих ударов – если хотя бы один поймает краба, – гонка тогда, по сути, закончится, и ни у одного из них не будет шанса поехать в Нью-Йорк в июне, чтобы выступить на соревнованиях с лучшими командами Востока на национальном чемпионате. Джо изучал толпу, собравшуюся на береговой линии. Он думал, волновалась ли Джойс хоть наполовину так сильно, как волновался он.

В три часа дня легким толчком весел первокурсники поставили свою лодку параллельно лодке Калифорнии, постарались, насколько возможно, сосредоточить свое внимание только на своем судне и стали ждать стартового сигнала. Том Боллз подплыл на тренерском катере и встал позади своей команды. Сегодня на нем была необычайно потрепанная шляпа – с поникшими полями и усеянной дырками верхушкой. Он купил ее у кого-то, уже поношенную, в 1930 году, решил, что это его счастливая шляпа, и надевал теперь на каждую гонку.

Оркестр на пароме замолк. Студенты перестали танцевать и столпились у бортов, сам паром тихонько накренился в сторону гоночных дорожек. Машинист обзорной электрички положил руку на ходовой рычаг. Многотысячная толпа по всей береговой линии подняла бинокли к глазам. Судья выкрикнул:

– Приготовились! – Парни вашингтонской команды проскользили на сиденьях вперед, погрузили белые лопасти в воду и склонились над веслами, глядя прямо перед собой. Джордж Морри, вашингтонский рулевой, на секунду поднял правую руку и тут же опустил, подавая сигнал, что его лодка готова. Гровер Кларк, калифорнийский рулевой, зажав в зубах свисток, сделал то же самое. Судья выкрикнул:

– Марш!

Калифорния взяла резкий старт, молотя по воде с бешеной частотой тридцать восемь ударов в минуту. Серебристый нос лодки тут же выдался на четверть длины лодки вперед. Выиграв преимущество, калифорнийцы немного снизили скорость, до более спокойного темпа в тридцать два удара, и Гровер Кларк начал дуть в свисток под счет гребка. Вашингтон шел с частотой тридцать гребков, но сохранял свою позицию на четверть корпуса позади. Две лодки всколыхнули воды озера почти на полкилометра вокруг и шли дальше в такой же позиции, весла Вашингтона сверкают в солнечных лучах белым, Калифорнии – всеми оттенками голубого. Джо Ранц на третьей позиции сейчас шел параллельно шестому или даже седьмому сиденью лодки соперника; Роджер Моррис на седьмой позиции был параллельно открытой воде. Все парни теперь полностью сосредоточились на лодке. Повернутые к корме, гребцы видели только движущиеся спины впереди сидящих парней. Они не имели ни малейшего понятия, насколько далеко вперед Калифорния вышла благодаря стартовому рывку. Джордж Морри, который сидел наоборот, знал это точно. Он видел спину Кларка Гровера перед собой, но продолжал держать Вашингтон на устойчивом темпе в тридцать гребков в минуту.

Когда они прошли отметку в полкилометра, лодки стали выравниваться. Вашингтон стал методично, понемногу, сиденье за сиденьем, опережать Калифорнию, при этом ребята все еще гребли с удивительно низкой частотой в тридцать ударов в минуту. К отметке в полтора километра Вашингтон вырвался более чем на корпус вперед. По мере того как лодка калифорнийской команды появлялась в пределах видимости вашингтонских парней, их уверенность в себе все увеличивалась. Боль, которая терзала их руки, ноги и грудь, не уменьшилась, но отодвинулась в их мыслях на задний план, вытесненная чувством гордости и непобедимости.

В лодке Калифорнии Гровер Кларк вытащил свисток изо рта и крикнул: «Идем на большую десятку» – стандартный призыв сделать десять огромных гребков, таких сильных и мощных, какие только мог сделать каждый из парней. Весла калифорнийцев прогнулись, как луки с натянутой струной, и на протяжении этих десяти ударов веслами парням из Калифорнии удалось сохранять свою позицию. Но Вашингтон оставался далеко впереди, и их преимущество, которое теперь составляло почти два корпуса, практически не уменьшилось. На отметке в два километра Кларк опять скомандовал выполнить «большую десятку», но к этому моменту парни Калифорнии уже выдохлись, их силы были на исходе, а вот у ребят из Вашингтона – нет. В начале последнего километра лодки зашли на часть трассы, скрытую холмами на северной оконечности озера, и встречный ветер стих. Стали слышны радостные возгласы от полукруга лодок впереди них, с пляжей, с обзорной электрички, которая ехала вдоль берега, и громче всего с парома, набитого студентами. Лодка Калифорнии еще пыталась их догнать, свисток Гровера теперь визжал, как взбесившийся локомотив. Хотя они уже приближались к линии и уже вышли вперед на четыре корпуса, Джордж Морри наконец скомандовал грести быстрее. Парни из Вашингтона увеличили темп до тридцати двух ударов, потом до тридцати шести, – просто потому, что могли это сделать. Вашингтон пересек финишную черту на четыре с половиной корпуса впереди Калифорнии и почти на двадцать секунд раньше установленного гоночного рекорда первокурсников, даже несмотря на встречный ветер.

Пронзительные гудки и радостные крики поднялись на всех берегах озера Вашингтон. Первокурсники Вашингтонского университета обошли Калифорнию и выиграли традиционные трофеи команд-победителей по всему миру – форменные футболки команды своих побежденных соперников. Они пожали руки грустным калифорнийским парням с голыми спинами и потом уплыли с гоночных линий, чтобы убрать лодку. Радостный Том Боллз посадил их в свой «Алумнус» и перевез на студенческий паром.

Джо, сжимая в руках футболку Калифорнийского университета, резво поднялся по ступеням на верхнюю палубу в поисках Джойс. Она была ростом всего метр шестьдесят, и ее сложно было найти в толпе, которая ринулась поздравлять мальчишек. Однако Джойс его видела. Она проложила себе дорогу через массу стиснутых друг с другом тел, просачиваясь через малюсенькие щели, прижимая локоть тут, аккуратно оттолкнув ногу там, до тех пор, пока не оказалась перед Джо, который тут же подался вперед, заключил ее в свои крепкие потные объятия и приподнял над землей.

Толпа студентов провела команду в камбуз и усадила их за стол, на котором возвышались горы мороженого, – столько, сколько они могли съесть, в благодарность от Студенческой ассоциации Вашингтонского университета. Джо накинулся на еду, как всегда, когда перед ним была бесплатная еда – да любая, если уж на то пошло. Когда он наконец наелся, то взял Джойс за руку и вытянул ее за собой обратно на палубу, где снова оркестр громко играл быстрые танцевальные мелодии. Джо, босой и загорелый, в форменной футболке и шортах, взял Джойс, стройную и тоненькую, одетую в белое летнее платье с оборками, и стал кружить под своей длинной рукой. Они беспечно танцевали вдвоем на палубе, раскачиваясь, улыбаясь, смеясь, еще легкомысленно и просто, под голубым небом Сиэтла.

В тот же день в шикарном районе Берлина, в доме, расположенном рядом с Министерством народного просвещения и пропаганды, у Йозефа и Магды Геббельс появилась на свет еще одна дочь – маленькая темноволосая девочка, которую они назвали Хильдегард. Они звали ее Хильда, но вскоре отец стал называть ее своей «маленькой мышкой». Она была второй из шести детей, которые появятся у Геббельсов и которых Магда Геббельс через одиннадцать лет прикажет убить, отравить цианистым калием.

Для рейхсминистра Геббельса жизнь этой весной текла размеренно. Старый Олимпийский стадион снесли, и Вернер Марх нарисовал великолепные планы огромного комплекса, который заменит его на Играх 1936 года – планы, которые соответствовали амбициям Гитлера и пропагандистским целям Геббельса. «Рейхспортфилд», Олимпийский стадион, раскинется на территории более чем в 325 акров.

В преддверии Игр, еще в январе и феврале, Геббельс сформировал организационный комитет в Министерстве пропаганды. Он, в свою очередь, включал в себя комитеты прессы, радио, кино, транспорта, народного искусства и финансов, и у каждого были свои обязанности и цели по извлечению максимальной пропагандистской ценности из Игр. Ни одной возможности не должно быть упущено, ничего не должно приниматься как должное. Все аспекты, начиная с того, как будут обращаться с зарубежными журналистами, и заканчивая тем, как город будет украшен – были объектом тщательного планирования. На одной из встреч комитета один из министров Геббельса предложил абсолютно новую идею – как часть образа, созданного, чтобы подчеркнуть, что Третий рейх уходил корнями в Древнюю Грецию – факел для переноса огня от Олимпии в Греции до самого Берлина.

Тем временем работа Геббельса по ослаблению еврейского или любого другого «нежелательного» влияния на культурную жизнь Германии неумолимо продолжалась. Еще со времен великих костров 10 мая 1933 года, когда студенты берлинских университетов, подстрекаемые самим Геббельсом, сожгли около двадцати тысяч книг – книг, авторами большинства которых были Альберт Эйнштейн, Эрих Мария Ремарк, Томас Манн, Джек Лондон, Г.Д. Уэллс и Хелен Келлер, – он был непреклонен в стремлении «очистить» искусство, музыку, театр, литературу, радио, образование, спорт и кинематограф Германии. Еврейские актеры, писатели, музыканты, учителя, чиновники, адвокаты и доктора – всех их убрали с должностей и лишили средств к существованию либо введением новых законов, либо путем применения террора руками нацистских солдат в коричневой форме, штурмовых отрядов, или сокращенно СА.

Кинематограф Германии стал одним из главных интересов Геббельса. Он был заинтригован потенциалом пропаганды в кинематографических фильмах и безжалостно подавлял любые идеи, картины или темы, которые не соответствовали усиливавшейся нацистской идеологии. Чтобы убедиться в поддержании фильмами немецких идеалов, отделение кинематографии Министерства пропаганды теперь напрямую отслеживало планирование и производство всех новых немецких картин. Геббельс сам – ведь он сам раньше писал и романы, хоть и неудачно, – просматривал сценарии практически всех кинолент, используя зеленый карандаш, чтобы вычеркивать или переписывать проблемные строки или сцены.

Кроме огромных возможностей активной пропаганды ценностей в фильмах, Геббельс был очарован еще и блеском индустрии кино и особенно очарованием немецких звезд, которые зажгли экраны берлинских кинотеатров. Из-за того, что все немецкие актеры, актрисы, продюсеры и режиссеры своими карьерами были обязаны ему и зависели от него, они стали толпиться вокруг него, подлизываться и искать его благосклонности.

Предыдущим летом, в июне, Гитлер наградил Геббельса роскошной резиденцией на недавно переименованной улице Герман-Геринг-Штрассе, всего в квартале к югу от Бранденбургских ворот. Геббельс быстро сделал ремонт и расширил дом – столетнее здание, бывший дворец маршалов Прусского двора, – чтобы сделать его еще величественнее, чем он был раньше. Он надстроил второй этаж, установил личный кинотеатр, построил отапливаемые оранжереи и заложил роскошные сады. При практически безграничном бюджете Магда Геббельс обставила шикарной мебелью и богато украсила дом – стены были покрыты коврами-гобеленами и картинами, позаимствованными из немецких музеев, на полах расстелены роскошные ковры, и даже установлен комод, который раньше принадлежал Фридриху Великому. Улучшенный по стандартам Геббельса дом теперь служил местом проведения как спокойных вечеров в тесном семейном кругу, так и больших званых обедов и ужинов для нацистской элиты и тех, кто грелся в их лучах.

Среди людей, стремившихся попасть в дом номер 20 по улице Герман-Геринг-Штрассе, некоторые отдельные молодые и подающие надежды актрисы были особенно интересны Геббельсу. Многие из них скоро обнаружили, что, потакая его эротическим желаниям, при этом не обращая внимание на его карликовый рост и физические недостатки, они могут построить отличную карьеру. Однако некоторых он привечал за выдающиеся способности на экране, а также ради чувства безграничности своей власти, которое особенно ярко он ощущал от тесного общения с ними.

В частности, одна девушка, появлявшаяся в доме Геббельса той весной и принадлежавшая ко второй категории, была невероятно близким другом Адольфа Гитлера и обладала властью, с которой стоило считаться. Ни одна другая женщина в Германии в то время не повлияла настолько, насколько она, на формирование националистического движения.

Лени Рифеншталь была красива и умна. Она знала, чего хочет, и понимала, как этого добиться. И больше всего она хотела быть в центре событий, на переднем плане, купаться в аплодисментах.

С самых ранних лет она показывала железную волю и невероятное желание стать успешной. Когда в семнадцать лет Рифеншталь решила танцевать, то проигнорировала общепринятое мнение, что все танцоры должны тренироваться с малых лет. К двадцати годам она профессионально выступала перед битком набитыми театрами по всей Германии, несмотря на яростную критику. Когда из-за травмы ее карьера танцовщицы закончилась, она обратила свои устремления на актерское мастерство. Лени быстро пробилась на главную роль и в одно мгновение стала звездой после первого же ее фильма, «Священная гора» (Der Heilige Berg). Что было характерно для Рифеншталь, несмотря на то что она уже сыграла в ряде успешных фильмов, ее амбиции все продолжали расти. Все меньше желая уступать кому-либо контроль над своим творческим видением, в 1931 году она основала свою собственную киностудию и начала – очень рано для женщины, особенно в 30-х годах ХХ века – писать, продюсировать, режиссировать, издавать и сниматься в своих собственных фильмах.

«Голубой свет» (Das blaue Licht), выпущенный в 1932 году, был не похож ни на что, вышедшее ранее. Это была мистическая сказка, она идеализировала и превозносила простую жизнь немецких фермеров, которые жили в гармонии с природой на родной земле Германии. Она порицала порочность современного индустриального мира. И, как следствие, она также осуждала интеллигенцию. Фильм быстро вызвал международное одобрение, и многие недели шел в кинотеатрах Лондона и Парижа.

В Германии фильм приняли более равнодушно, но Адольф Гитлер пришел в восторг от «Голубого света», видя в нем визуальный и творческий образ самой «крови и земли», идеологии, на которой основывалась вся нацистская система – мысли, что сила нации лежит в ее земле и предках. Гитлер знал о Рифеншталь уже давно, но теперь он стал ей другом. В 1933 году по его личной просьбе она сняла и смонтировала часовой пропагандистский фильм «Победа веры», о съезде Национал-социалистической рабочей партии Германии в Нюрнберге в том же году. Лени сделала фильм за короткий срок, у нее возникли некоторые технические трудности, и она не была удовлетворена результатом, но тем не менее Гитлер был восхищен ее работой. Теперь он надеялся, что осенью она создаст более амбициозный фильм о съезде в Нюрнберге 1934 года.

По мере того как ее звезда все ярче разгоралась на небосводе нацистской элиты, Рифеншталь и Геббельс часто конфликтовали. Геббельса волновало то, насколько большое влияние она имела на Гитлера, и ему не нравился иммунитет, который это влияние давало, к его собственному авторитету. И все же, надо отдать ей должное, он был также увлечен Рифеншталь и преследовал ее в романтическом и сексуальном плане. В то время эта такая неподходящая друг другу пара играла огромную роль в определении того, как весь мир будет смотреть на Олимпийские игры 1936 года в Берлине и, как следствие, на саму природу нового нацистского государства.

Но пока что она была просто одним из водоворота милых личиков, которые приходили и уходили из величественного дома Йозефа и Магды. Хозяева приветствовали их, открывая бутылки шампанского, они пили друг за друга, за свою молодость и красоту, танцевали допоздна, пели, смотрели фильмы и говорили о расовой чистоте, пока маленькая Хильда Геббельс спала у себя в люльке в темной комнате наверху.

Глава седьмая

Выступать на гонке – это целое искусство, а не просто яростная борьба. Необходимо грести, напрягая и голову, не только руки. С первого удара весла все мысли о других командах должны быть заблокированы. Ты должен быть сосредоточен только на себе и собственной лодке, мысли должны всегда быть только хорошие и оптимистичные.

Джордж Йеоманс Покок

Джо Ранц и его товарищи по команде выстроились вдоль борта парома и смотрели на воду, прикрывая руками глаза от яркого дневного солнца. Прошло уже два часа с тех пор, как они обошли первокурсников Калифорнии. Теперь была очередь университетской команды взять верх над парнями Кая Эбрайта.

События, произошедшие за следующие несколько минут, оказались одной из самых великих университетских гонок в истории соперничества Калифорнии и Вашингтона. Сразу после гонки Франк Г. Горри в статье для «Ассошиэйтед Пресс» написал свой подробный отчет и отправил его на восток, для своей аудитории – целой страны: «Знаменитые гоночные восьмерки сверкнули в испещренной солнечными бликами воде и понеслись, будто связанные вместе. Сначала одна, потом другая вырывались вперед, но не больше, чем на пару метров. Калифорния вырвалась вперед в самом начале, потеряла позицию на отметке в полтора километра, высунула нос вперед опять на двухкилометровой отметке, потом ушла назад от Вашингтона, когда тот три раза удачно выполнил по десять мощных гребков на отметке в три с половиной километра, и потом, через мгновение, снова вырвалась вперед».

Джо с восторгом наблюдал, как разворачивается драма. Снова и снова студенты на пароме кричали вашингтонской команде «поторопиться», увеличить гребки и отодвинуть Калифорнию на задний план. Команда соперников взбивала воду в пену с очень высоким темпом в тридцать шесть ударов в минуту, но в первые четыре километра рулевой Вашингтона, Харви Лав, держал частоту гребков на сравнительно низком уровне, тридцати одного удара в минуту, выполняя уровень, необходимый для того, чтобы оставить лодку в соревновании. Он периодически подгонял своих парней вперед, командовал сделать десять больших гребков, когда они были на грани слишком уж сильного отставания, но потом, немного уменьшив отставание, парни снова возвращались на спокойный темп. И только когда в поле их зрения показалась баржа, отмечавшая финишную линию, и после того, как Калифорния, снова и снова пытаясь вырваться вперед, каждый раз все равно стала отставать, Лав наконец скомандовал: «Сейчас! Прибавим ходу!» Частота гребков увеличилась до тридцати восьми и потом почти сразу до сорока. Лодка Вашингтона вырвалась вперед, лодка Калифорнии замешкалась ненадолго, и Вашингтон пересек линию чуть больше чем на секунду впереди Калифорнии, с новым гоночным рекордом в 16:33,4.

Джо и его банджо

Это была волнующая гонка, но для Джо и других первокурсников это было больше – урок и пример, как человек, который осенью станет их тренером, Эл Албриксон, одерживал победы. В некотором роде урок уже был дан Томом Боллзом, когда он скрыл лучший тайминг от Эбрайта и объяснил парням, как важно позволить Калифорнии и дальше себя расхваливать. Но пока он наблюдал за университетской гонкой, Джо усвоил еще один урок. Для того чтобы одолеть равного или даже превосходящего тебя противника, не обязательно выкладываться с самого начала и до самого конца. Нужно просто быть умнее и хитрее своего оппонента. Когда наступал критический момент в гонке, необходимо было понимать то, чего Джо еще не понимал – что внутри у человека есть определенный резерв сил, который он еще в себе не открыл, однажды обнаружив который, перестаешь сомневаться в себе, колебаться тогда, когда это допустимо меньше всего. Как и многое в жизни, в команде многое зависит от ее уверенности в себе и частично от того, насколько хорошо ты знаешь свое сердце.

После гонки 1934 года Калифорния – Вашингтон у первокурсников опять начался спад активности. Изо дня в день они показывали очень неудовлетворительное время. С тех пор, как первокурсники обошли Калифорнию, они, казалось, потеряли концентрацию. Чем больше Том Боллз кричал на них в мегафон, тем хуже они тренировались.

Одним погожим деньком в начале мая, когда теплое солнце жгло их голые спины, ребята гребли настолько вяло, что они не смогли быстро пересечь путь перед надвигающимся буксиром, который тянул за собой баржу. Буксир несся прямо на лодку, выплевывая черные клубы дыма, свистя и гудя парням. Рулевой, Джон Мерилл, крикнул: «Назад! Назад!» Парень с сиденья под номером четыре запаниковал и нелепым образом оказался за бортом, чуть не опрокинув лодку. Буксир тяжело повернул в сторону порта, слегка задел нос лодки и проплыл совсем рядом от парня за бортом. Боллз, глядя на все это со своего катера, был просто в бешенстве. Он вытянул красного, мокрого парня из воды, завел на катере мотор и угнал в сторону лодочной станции.

Парни молча плыли обратно. Боллз их ждал. Он носился по пристани туда-сюда, грозя парням пальцем, пока они сидели в лодке. Том прогремел, что собирается перестроить команду с нуля для регаты в Поукипси в июне. Никто не был в безопасности на своей позиции только потому, что он выступал в команде лодки, которая так впечатляюще обошла Калифорнию. Сердце Джо сжалось. То, что еще недавно казалось решенным вопросом, внезапно опять оказалось в зоне риска. На прошлой неделе он получил уведомление от администрации, в которой говорилось, что он провалил зачет по физкультуре, для которой команда по гребле была заменой. Джо совсем недавно видел смешной мультфильм от студии «Парамаунт» с новым героем на экране, Моряком Попаем, у которого внезапно появлялись силы от банки шпината, так что он написал в своем журнале в стиле Попая: «Я охохо как недоволен».

К середине мая погода в Сиэтле, как иногда случается поздней весной, снова испортилась, и первокурсники снова стали бороться со встречными ветрами, их руки леденели от холода, а белые барашки разбивались о нос их лодки. Однако, к их собственному удивлению и изумлению тренеров, чем хуже становилась погода, тем лучше они стали тренироваться.

Они гребли против резкого северного ветра серыми, промозглыми вечерами в конце мая, брызги летели на них после каждого вывода весел, вода плескалась на дне лодки. Но теперь Джо вместе с членами его команды в первой лодке показали время 10.35, а это всего на четыре секунды позже, чем установленный для такой гонки рекорд. Джордж Покок наблюдал за исполнением заплыва с борта «Алумнуса». Когда он вышел на берег, то поднялся на лодочную станцию к репортеру, задержал его и вынес поразительный вердикт. «У Тома Боллза отличный, очень сильный состав, – тихо, но убедительно сказал он. – Лучший из всех, которые я когда-либо видел». Исходившие из уст Джорджа Покока, тихого и скромного человека, который не был склонен преувеличивать что-либо, особенно способности лодки первокурсников, эти слова были больше похожи на воззвание к божеству. Том Боллз перестал упоминать о наборе новой лодки. Те девять парней, которые обошли Калифорнию, поедут и в Поукипси, чтобы там соревноваться за национальное лидерство.

Вечером первого июня 1934 года марширующий духовой оркестр Вашингтонского университета и вместе с ним более тысячи болельщиков наполнили мраморный холл железнодорожной станции Сиэтла «Кинг Стрит», исполняя боевые песни и издавая радостные возгласы, пока команды первокурсников и университетские команды садились на поезд «Эмпайр Билдер» компании «Грейт Нортен», который отвезет их в Поукипси. Команда первокурсников пребывала в особенно приподнятом настроении. Очень не многие из них когда-либо выезжали за пределы западной части штата Вашингтон; большинство никогда не ездили на поездах. Однако они уже здесь и скоро пересекут целый континент. Для парней, которые выросли, доя коров, махая топорами и таская бревна, которые по именам знали половину населения своих родных городов, чьи родители могли точно сказать, когда впервые увидели автомобиль и дом с проведенным электричеством, это было впечатляюще.

Пока Джо сидел на плюшевом диване и глядел в зеленоватое окно пульмановского спального вагона, слушая гвалт, который доносился с холла на перрон, он никак не мог поверить, что все это с ним происходит. Его никогда ни с чем не поздравляли, но теперь он был частью великого события, не только предмета восторга, но даже поклонения. Это наполняло его гордостью, но в то же время и напряженным, изнутри распирающим беспокойством. И это чувство пробудило те чувства, которые он в последние дни очень сильно старался скрыть поглубже.

Тем вечером, когда их поезд «Эмпайр Билдер» проезжал через Каскадные горы по перевалу Стивенс Пасс и дальше, по засушливым полям восточного Вашингтона, парни развлекались вовсю. Они веселились до поздней ночи, играли в карты, рассказывали пошлые шутки, гоняли туда-сюда по проходам спального вагона, пинали мяч до тех пор, пока в изнеможении не свалились спать на свои койки.

Развлечения возобновились на следующий день, когда кто-то принес упаковку воздушных шариков. Они в уборной наполняли шарики водой, вставали на грохочущие площадки между вагонами, и, пока проезжали через Монтану и Северную Дакоту, радостно швыряли шарики с водой в любую доступную цель – коров, пасущихся на полях, в пыльные машины, ждущие сигнала на железнодорожных переездах, в спящих собак, развалившихся на платформах маленьких городов. Каждый раз они запевали хором «Склонитесь перед Вашингтоном» и проносились мимо своих ошарашенных жертв.

Позже Джо, воодушевленный приключением с водными шарами, немного нервничая, достал из чехла гитару, которую взял с собой. Некоторые старшие мальчишки собрались вокруг него, с любопытством наблюдая, как он крутит колки и перебирает струны, чтобы настроить инструмент. Глядя на лады и сосредоточившись на постановке пальцев, он начал бренчать по струнам и петь, начав с композиций, которые он играл в старшей школе – лагерные мелодии и ковбойские песни, которые он выучил, пока жил в шахтерском поселке, или подобрал, слушая радио еще в Секиме.

Сначала мальчики просто глазели на него, пока он пел; потом они стали посматривать друг на друга, потом хихикать и в конце концов стали кричать и улюлюкать.

– Гляньте-ка, ковбой Джо! – закричал один. Другой крикнул в сторону прохода:

– Эй, мальчишки, идите, послушайте Ранца, гребца-трубадура!

Удивленный, Джо поднял глаза и резко прекратил играть, остановившись на середине песни «Желтая роза Техаса». Он покраснел, но его челюсть сжалась, а глаза стали каменно-холодными. Он быстро и неловко запихнул гитару обратно в чехол и пересел в другой вагон.

Очень немногое могло так сильно расстроить Джо. Его музыка освещала самые хмурые дни его детства. В старшей школе она притягивала к нему людей, делала их его друзьями и даже помогала с деньгами в Секиме. Это был его уникальный талант, особенный предмет гордости. Теперь же, внезапно и неожиданно, музыка обернулась против него, напоминая, насколько неуверенно он себя чувствовал в вещах более утонченных. Когда Джо только-только начало казаться, что он становится частью чего-то большего, его опять изгнали и унизили.

Они прибыли в Нью-Йорк шестого июня, и команды Вашингтона перетащили свои лодки с поезда на старый, разваливавшийся эллинг на западной стороне реки Гудзон – на Хайленде, прямо напротив Поукипси. Эллинг был не больше сарая. Расшатанная, продуваемая сквозняком хибара была помещена на тонкие сваи над рекой и оснащена душами, которые качали вонючую воду прямо из Гудзона, выливая ее на головы ребят.

Том Боллз в тот же день выгнал первокурсников на воду, он беспокоился и хотел посмотреть, как они справятся с неизвестной гоночной дистанцией. Это был первый раз, когда они плыли не по озеру, а по реке, более того, первый раз, когда они плыли не по озеру Вашингтон. Погода тоже была не похожей на ту, к которой парни привыкли дома, но жаркой, тяжелой и душной. Пока они несли свою лодку «Город Сиэтл» к воде, они уже взмокли от пота. На воде дул легкий бриз, но даже ветер казался им раскаленным от жары, пока они садились в лодку. Они стянули майки, опустили их в вонючую воду реки Гудзон и снова надели, но это, казалось, только сделало духоту еще более невыносимой. Боллз дал им указания плыть вверх по течению в разминочном темпе в течение нескольких минут. Он залез в катер и поехал за парнями. Когда Боллз решил, что они готовы, то поднял мегафон и скомандовал им проплыть короткий спринт. Парни налегли на весла со всей силы, но Боллз даже не удосужился посмотреть на секундомер. Он с первого момента понял, что они показывали далеко не свой лучший уровень. Хуже того, они выглядели потрепанными, явно убитыми жарой, болтаясь от одной стороны гоночной дистанции до другой. Они могли справиться почти с любым ветром и волнами на озере Вашингтон, но волны реки Гудзон были другими – длинные и низкие, они ударялись о лодку сбоку, так что лопасти то бесполезно молотили по воздуху, то тут же погружались глубоко в воду. Их также ставили в тупик явления приливов и течения. По их логике, вода сама не должна была двигаться под лодкой, она не должна нести их туда, куда они не собирались плыть. Боллз крикнул: «Стой!» в мегафон и позвал парней обратно на станцию. Ему надо было поговорить с Джорджем.

Парни, удрученные неудачей, положили на место лодку, помылись в едкой речной воде и пошли пешком по длинной дорожке наверх, к железнодорожным путям, которые шли вдоль западного побережья, а потом забрались на отвесный берег Хайлэнда, к пансиону Флоренс Палмер, где они поселились. Домик миссис Палмер был маленький, оплата за него – небольшой. Скудные запасы ее кухни не могли удовлетворить аппетиты двадцати четырех высоких здоровых парней и команды тренеров и рулевых. Парни съели все, что только смогли найти, и потом устало забрались на чердак, в спальни, где, набитые по шесть человек в комнату, попытались уснуть во влажной, удушающей жаре на койках, которые больше походили на орудия пыток, чем на кровати.

Регата Межуниверситетской ассоциации гребли в Поукипси была легендарным мероприятием, корнями уходящим глубоко в историю Американской гребли.

Первое большое соревнование по гребле в Америке прошло в Нью-Йоркской бухте в 1824 году, это были двойные гонки между командами четырех нью-йоркских лодочников, которые плавали на семиметровой гребной лодке под названием «Звезда Америки», против четырех моряков с посетившего город британского военного корабля, которые плавали на такой же лодке под названием «Верная Смерть». У не забывавших войну 1812 года и сожженный Белый дом болельщиков и участников регаты эмоции были на пределе, особенно с американской стороны. Американцы выиграли гонку, а с ней и большой приз в размере тысячи долларов, пройдя дистанцию от Бэттери-парк до Хобокена и обратно на глазах у оживленной публики, составлявшей примерно от пятидесяти тысяч до ста тысяч зрителей, что на тот момент было самым большим скоплением американцев, которое когда-либо присутствовало на спортивном событии.

В 1830-х годах в городах в Америке начали появляться частные гребные клубы, и к 1840-м несколько восточных университетов набрали команды. Первая университетская командная гонка в Америке – и, по сути, первое в Америке межуниверситетское спортивное событие – прошла между Гарвардом и Йелем в 1852 году на озере Уиннипесоки в Нью-Гэмпшире. С несколькими перерывами – широкомасштабными войнами, во время которых власти призывали молодых людей из каждого учреждения для других, более рискованных занятий, – регата между Гарвардом и Йелем проводилась каждый последующий год начиная с 1859-го. Большую часть этого периода регата была одним из главных спортивных событий в стране. В 1869 году Гарвард в соревнованиях на Темзе встретился с самым элитным заведением Британии – Оксфордом. Перед огромной толпой Оксфорд разгромил Гарвард, но событие было так широко разрекламировано в США, что произвело взрыв интереса к гребле. Оно также придало этому спорту ауру элитности, которая витала вокруг него и по сей день.

Другие восточные университеты скоро также начали воспитывать гребные команды, и многие из них стали соревноваться друг с другом в регатах один на один. Но Гарвард и Йель не выступали ни в одном из межвузовских чемпионатов, кроме их собственной ежегодной встречи, да и ничего похожего на национальные чемпионаты не было в США вплоть до 1895 года. Тогда, с подачи Центрального железнодорожного управления Нью-Йорка, университеты Корнелла, Колумбии и Пенсильвании договорились создать Межвузовскую ассоциацию гребли и ежегодно встречаться на прямом шестикилометровом участке реки Гудзон в Поукипси, где любители, так же как и профессиональные спортсмены, соревновались друг с другом еще с 1860-х годов. Почти сразу же после первой их встречи, на которой 21 июня 1895 года победил Корнелл, другие учебные заведения тоже стали приглашать в Поукипси, и регата понемногу становилась самой престижной гонкой гребных команд в стране, затмевая даже ежегодную гонку Гарвард – Йель и понемногу становясь эквивалентом национального первенства.

К началу двадцатого века гребные клубы обустроились и в анклавах богачей. В роскошных отелях и океанских лайнерах, а среди них и на «Титанике» установили по несколько гребных тренажеров, чтобы их клиенты могли оставаться в форме и следовать примеру их героев-гребцов. Ко второму десятилетию нового XX века десятки тысяч фанатов – в 1929 году эта цифра составила 125 тысяч – приезжали в Поукипси, чтобы лично посмотреть ежегодную регату, и еще много миллионов человек слушали радиотрансляцию. Регата стала соперничать по популярности с Кентуки Дерби, Роуз-Боул и Мировой серией как главное национальное спортивное событие.

По большей части в первой четверти века восточные колледжи доминировали в первенстве. Ни одна западная команда не принимала участие в соревнованиях до тех пор, пока в 1912 году не появился Стэнфорд, который, однако, финишировал тогда лишь шестым. На следующий год Хирам Конибер впервые привез университетскую команду Вашингтона на восток. Хотя его деревенские мальчики не выиграли, однако они пришли третьими, и даже этот результат шокировал восточных фанатов и прессу. В 1915 году их опять шокировал Стэнфорд, который пришел вторым. Один пораженный этим фактом нью-йоркский писатель в том году отметил, что «если бы Стэнфорд не использовал грубо сколоченную западную лодку, он мог бы выиграть». На самом деле Стэнфорд плавал на лодке, изготовленной на востоке, оставив свое гладкое судно, изоготовленное Джорджем Пококом, дома, в Пало-Альто.

В следующее десятилетие западные школы – Калифорния, Стэнфорд и Вашингтон – только изредка отваживались показаться на Поукипси. Было сложно оправдать это путешествие. Перевезти всю команду и несколько хрупких академических лодок на восток было довольно дорогим удовольствием, да и западных парней каждый раз встречали неприятной смесью простецкого любопытства, снисходительности, а иногда и открытыми насмешками. Восточные болельщики, выпускники учебных заведений и спортивные корреспонденты, так же как и национальная пресса, привыкли видеть детей сенаторов, губернаторов, титанов промышленности и даже президентов – а не фермеров, рыбаков и дровосеков, – сидящими в изящных лодках на реке Гудзон.

Но одним дождливым июньским вечером 1923 года команда Вашингтона вернулась в Поукипси под предводительством нового главного тренера, Рассела Кэллоу по кличке Расти. Оторвавшись от остальных соперников, Вашингтон и элитная команда Академии морского флота вышли на финишную прямую нос к носу. Когда рев толпы стал заглушать команды рулевого Вашингтона, Дона Гранта, он внезапно поднял красный флаг (который в спешке отрезали от знамени Корнэлла прямо перед гонкой) над головой для того, чтобы подать сигнал своим парням, что настал момент выложиться по полной. Загребное весло вашингтонской команды, Доу Уоллинг, одна нога которого уже была сильно воспалена и на ней были три огромных нарыва, подался вперед на слайдере, уперся обеими ногами в корму и еще увеличил частоту гребков, еще выше, хотя и до этого они шли на бешеных сорока ударах в минуту. Лодка рванула вперед, и Вашингтон почти зубами вырвал первую победу западной команды на регате Межвузовской ассоциации гребли. Неудержимая команда «Хаски» бережно вытащила Уоллинга из лодки, и его увезли в больницу. Пораженные болельщики и журналисты собрались вокруг ребят на пристани, усыпая вопросами: Вашингтонский университет расположен в округе Колумбия? Где именно на карте Сиэтл? У них в команде действительно есть дровосеки?

Парни, сверкая широкими улыбками, говорили мало и все время смущались, так что скоро им просто отдали миниатюрные кубки.

Наблюдая финал гонки с тренерского катера, Джордж Покок кричал и улюлюкал, что для него было очень нехарактерно. Позже обычно сдержанный британец признавался: «Я, должно быть, вел себя как дитя». Но у него была на это причина. Это он построил лодку из испанского кедра, на которой выиграл Вашингтон. Это был первый раз, когда у восточных жителей был шанс увидеть творение его рук. В течение нескольких последующих дней, пока они возвращались в Сиэтл, заказы в общей сложности на восемь новых восьмиместных лодок поступили в его мастерскую. Не пройдет и десятка лет, и большинство лодок у команд, участвующих в Поукипси, будут его. К 1943 году все они – всего тридцать академических судов – будут его.

Доктор Лоял Шауди – выдающийся и невероятно преданный выпускник Вашингтонского университета, был так впечатлен достижением парней, что взял их всех в Нью-Йорк в тот вечер и в их честь организовал званый ужин. На мероприятии каждый парень нашел в своей тарелке купюру в десять долларов и пурпурный галстук. И в течение еще многих лет после этого членов вашингтонской команды в конце каждого сезона гребли чествовали на банкете Лояла Шауди, и каждый спортсмен на своей тарелке неизменно находил пурпурный галстук.

На следующий, 1924 год Вашингтон вернулся в Поукипси с молодым Элом Албриксоном в команде в роли загребного и опять выиграл основную гонку, и на этот раз победа была решительной. В 1926 году они повторили свой подвиг, на этот раз Албриксон греб последние полкилометра с порванной на одной руке мышцей. В 1928 году команда Калифорнии «Беарс» впервые взяла первенство в Поукипси на пути к участию и победе на Олимпиаде в том же году и потом еще раз, в 1932-м. К 1934 году западные школы на этом мероприятии наконец-то стали воспринимать всерьез. Однако для большинства зрителей, которые садились на свои яхты и плыли вверх по реке Гудзон, чтобы посмотреть июньские гонки с Манхэттена или с Хэмптонс, считалось естественным думать, что уж в этом году Восток опять восстановит надлежащую и подходящую им роль в мире гребли.

Успех западных команд, может быть, и шокировал восточных болельщиков, но очень радовал редакторов газет по всей стране в 1930-е годы. История как нельзя кстати вливалась в более широкий контекст спортивных достижений, интерес к которому подпитывал продажи газет и кинохроники еще с тех пор, как началось соперничество двух боксеров – бедного, наполовину индейца Чероки из Колорадо по имени Джек Демпси и бывшего морского пехотинца с Востока по имени Джин Танни, которое привлекло внимание общественности по всей стране в 1920-х годах. Соперничество Восток – Запад после этого перешло в американский футбол вместе с организацией ежегодного матча «Ист-Уэст Шрайн Гейм» и подогревало интерес каждый январь к Роуз-Боул – соревнованиям, которые по масштабности ближе всего были к национальному университетскому первенству. Вдобавок еще больше оживления в это соперничество привнес очень живой и диковатый скакун по кличке Сухарь, который появился на западном горизонте для того, чтобы завоевать кучу наград и одержать победу над любимцем всего мира конного спорта, короля восточных ипподромов по кличке Адмирал.

Главной частью всего этого Восточно-Западного соперничества был тот факт, что представители западного спорта почти всегда являлись ярким контрастом своим восточным коллегам. Как правило, они всего добились самостоятельно, и пусть немного неотесанные и диковатые, это были естественные, крепкие, простые ребята, разве что, по бытовавшему тогда мнению, немного грубоватые; их восточные соперники по большей части были хорошо воспитаны, – утонченные, богатые и изысканные, они, в собственных глазах, по крайней мере, были гораздо более совершенны. Очень часто в этих мнениях действительно был элемент правды. Но восточное восприятие конкуренции очень часто смешивалось со снобизмом, и это очень злило западных спортсменов и болельщиков.

Кроме того, весь Запад был недоволен, что предрассудки Востока чаще всего преобладали в национальной прессе, которая нередко основывалась на убеждениях, что все, расположенное восточнее Скалистых гор, – это Китай. Иногда то же самое отношение проскальзывало и в восточной прессе. Все 30-е годы, даже несмотря на многочисленные победы Вашингтона и Калифорнии в Поукипси, газета «Лос-Анджелес таймс», например, гораздо больше потратила чернил, описывая экипировку, позиции в лодке, смену тренерского состава и пробные заезды восточных команд, чем абсолютные победы и невероятно впечатляющие рекордные показатели западных.

Джо и другие вашингтонские первокурсники, которые приехали в 1934 году на регату в Поукипси, были в самом подходящем составе, чтобы сыграть большую роль в надвигающемся региональном конфликте. Экономические трудности последних нескольких лет только обострили различия между ними и восточными парнями, у которых они собирались выиграть эту гонку. Однако это только сделало их историю более интригующей для всей американской нации. Регата 1934 года вновь обещала стать столкновением восточных привилегий и престижа с одной стороны и западной искренности и грубой силы – с другой. Если смотреть со стороны финансовой, это было аллегорией конфликта старых денег и безденежной системы.

За несколько дней до регаты тренеры большинства восемнадцати выступавших команд начали проводить тренировки очень поздно вечером, чтобы уберечь парней от жестокой полуденной жары и одновременно используя прикрытие темноты, чтобы скрыть временные показатели и гоночную стратегию друг от друга и от легионов пытливых спортивных корреспондентов, которые уже начали прибывать на берег реки со стороны Поукипси.

День гонки, 16 июня, суббота, был ясным и жарким. К полудню, когда зрители начали прибывать на поездах и автомобилях со всего Востока, некоторые мужчины уже избавлялись от пиджаков и галстуков, а женщины надевали широкополые шляпы от солнца и солнечные очки. К середине дня Поукипси пульсировал толпами народа. Залы гостиниц и ресторанов были наполнены поклонниками гребли, которые потягивали разнообразные ледяные коктейли, иногда с доброй долей алкоголя в них, ведь Сухой закон больше не действовал. На улицах продавцы с тележками пробирались сквозь толпу, продавая хот-доги и рожки с мороженым.

Весь день трамваи со стороны Поукипси грохотали вниз, по крутому, обрывистому берегу реки Гудзон, подвозя болельщиков к воде. Серый душный туман висел над рекой. Белые электрические паромы сновали туда-сюда, перевозя толпы людей на западную сторону, где их ждала обзорная электричка с тринадцатью вагонами-платформами, окантованными белой полосой и снабженными местами под открытым небом. К пяти часам более семидесяти пяти тысяч человек выстроились на обоих берегах реки, сидя на скамейках, стоя на причалах, забравшись на крыши, холмы и частоколы вдоль гоночной дистанции, потягивая лимонад и пролистывая копии программок.

Гонка первокурсников должна была начаться первой, на дистанции в три километра, потом, с часовыми перерывами, выступят вторые составы университетских команд на дистанции в пять километров и потом, наконец, университетские основные составы по шесть с половиной километров. Когда Джо и члены его команды вытаскивали «Сити оф Сиэтл» из своего эллинга и опускали его в реку, они впервые хорошенько рассмотрели гоночную дистанцию и окружающий ее пейзаж регаты Поукипси. В полутора километрах вверх по реке от вздымающегося стального и ажурного железнодорожного моста длиной в два километра, построенного в 1889 году, растянулась через реку полоса контрольных шлюпок – семь одинаковых гребных лодочек, поставленных на якорь на линии старта. В каждой контрольной шлюпке сидел судья, задачей которого было держать корму академической лодки, которая поплывет по его дорожке до того момента, пока не прозвучит стартовый выстрел. Внизу, почти в километре от железнодорожного моста, был новый автомобильный мост, на котором стояли десятки дополнительных судей. Между двумя мостами, ближе к финишной линии, река была усеяна яхтами, вставшими на якоря, на тиковых палубах которых толпились болельщики, одетые в большинстве в кипенно-белую морскую форму и ярко-синие фуражки с золотой окантовкой. Каноэ и деревянные моторные лодки шныряли туда-сюда среди больших яхт. Только семь гоночных дорожек посередине оставались открытой водой. Прямо рядом с финишной линией стоял блестящий белый восьмидесятиметровый катер береговой охраны, который назывался «Камплейн». Он был пришвартован в тени внушительного, серого и угрюмого эсминца Военно-морского флота США, команда которого пришла сюда, чтобы поддержать своих курсантов из Аннаполиса. Огромное разнообразие больших кораблей с темными остовами – шхун и баркасов, построенных еще в прошлом веке – тоже стояли на якоре вверх и вниз по течению. Яркие ряды морских знамен висели на их мачтах.

Пока лодки первокурсников приближались к контрольным шлюпкам стартовой линии, позади своих команд примостились катера тренеров, их бортовые моторы урчали и фыркали на холостом ходу, а белый выхлопной дым клубился по воде за ними. Слабый запах дизельного топлива висел над рекой. Том Боллз, который снова был в своей счастливой шляпе, выкрикивал последние напутствия Джорджу Морри, своему рулевому. Вашингтон был на третьей дорожке, прямо рядом с командой «Оранж» Сиракузского университета, на второй дорожке. Тренер Сиракуз, восьмидесятидвухлетний Джим Тен Эйк, был легендой в гребном спорте. Говорили, что он впервые участвовал в гребных конках еще в 1863 году, на следующий день после Битвы при Геттисберге, когда команда «Оранж» взяла три из четырех первых мест, они тогда защищали свой чемпионский титул и считались фаворитами гонок.

Жара к этому времени спала, но всего лишь на один-два градуса. Слабый намек на северный ветер поднимал легкую рябь на воде, дорожки покрылись прозрачной вечерней дымкой. Знамена на больших кораблях лениво болтались на ветру. Когда парни из Вашингтона подошли на стартовую позицию, судья в контрольной шлюпке под номером три вытянул руку и стал держать их лодку за корму. Морри крикнул Джорджу Лунду выровнять носовую часть. Морри поднял и опустил руку, давая судье на выпуске сигнал, что его лодка готова к состязанию. Джо Ранц глубоко вздохнул, настраивая свои мысли. Роджер Моррис перехватил весло поудобней.

Со звуком выстрела сиракузская команда тут же вырвалась вперед, гребя с темпом в тридцать четыре гребка, Вашингтон следовал за ними на очень близком расстоянии, с частотой в тридцать один удар в минуту. Все остальные – Колумбия, Ратгерс, Пенсильвания и Корнелл – начали отставать почти сразу же. Через полкилометра гонки казалось, что Сиракузы, как и предполагалось, будут вести в заплыве. Но на отметке в один километр Вашингтон подтянулся и вышел вперед, даже без увеличения темпа. Когда через полтора километра лидеры проходили под железнодорожным мостом, судьи выпустили очередь из трех петард. Это означало, что лодка на третьей дорожке, Вашингтонский университет, была впереди, притом что у них впереди оставалось еще полтора километра гонки. Понемногу нос сиракузской лодки стал появляться в поле зрения Джо, он увидел, как соперники отстают. Но он не обратил на это внимания, сосредоточившись на весле в руках, на сильном и плавном проталкивании лодки, гребя удобно и мощно, почти не испытывая боли. На отметке в два километра кто-то на средней позиции сиракузской лодки поймал краба. «Оранж» потеряли темп в какой-то момент, но тут же вошли обратно в ритм. Но это уже было не важно. Вашингтон был впереди на два с половиной корпуса. Корнелльский университет, который шел третьим, просто исчез из виду, отставая на восемь корпусов. Джордж Морри покрутил головой, быстро огляделся и был поражен их огромным преимуществом. Но так же, как и на гонке с Калифорнией в апреле, на озере Вашингтон, он скомандовал ускорить темп в последние несколько сотен метров, просто ради зрелищности гонки. Прогремел еще один залп в три выстрела, когда парни Боллза пересекли финишную черту с поразительным отрывом от Сиракуз в пять корпусов.

В Сиэтле и Секиме люди, собравшиеся на кухнях и в гостиных вокруг радио, вскочили на ноги и закричали от восторга, когда услышали финальный залп. Так мальчишки-фермеры, рыбаки и работники верфей из Вашингтона, мальчишки, которые девять месяцев назад еще никогда в жизни не держали весла в руках, превзошли лучшие команды Востока и стали национальными чемпионами среди первокурсников.

Парни пожали друг другу руки, подплыли к сиракузской лодке, собрали трофейные лодки у побежденных парней «Оранж», пожали руки им, а потом медленно вернулись в свой эллинг. Они выбрались из «Города Сиэтла» на плавучую пристань и провели обязательный ритуал команд-победителей: искупали рулевого. Четверо парней схватили Морри прежде, чем он успел сбежать от них по подмосткам, раскачали его вперед-назад три раза за руки и за ноги и закинули его далеко в реку Гудзон. Он сначала перевернулся несколько раз в воздухе, молотя руками и ногами, а потом вошел в воду спиной, подняв внушительный столб брызг. Когда Морри подплыл обратно к пристани, парни помогли ему вылезти из противно пахнущей воды и поднялись наверх, в ветхий лодочный амбар, чтобы принять душ и получить свою долю воды из Гудзона. Том Боллз поспешил в офис «Вестерн Юнион» в Поукипси и послал домой срочную телеграмму. То же самое сделал и Джордж Варнелл из «Сиэтл таймс», написав: «Нет более счастливой компании парней во всей стране. Это достоверная информация».

Но не только земляки болели за ребят, не только их семьи внимательно следили за тем, что только что произошло. Было что-то особенное в том, как первокурсники одержали победу, и это привлекло внимание практически всех обитателей и гостей Поукипси в тот день, как и внимание поклонников гребли по всей стране, которые слушали радио или читали об этом в газетах на следующий день. Несмотря на практически полное отсутствие драматизма в гонке, «Нью-Йорк таймс» – само воплощение восточной мысли – назвал гонку «великолепной». И люди восторгались не только вкусом победы и рекордным временем 10.50. Они были поражены тем, как легко парни прошли эту дистанцию. С первого выстрела и до последнего залпа они гребли так, как будто они могли идти с той же скоростью еще три километра, пять или десять. Они плыли с таким хладнокровием, так «невозмутимо», как написали в «Таймс», настолько сосредоточенно, что на финише, вместо того чтобы развалиться на скамьях и судорожно хватать ртом воздух, как обычно делают гребцы в конце гонки, они сидели ровно и спокойно оглядывались по сторонам. Они выглядели так, будто просто вышли немного поразмяться вечерком, удивляясь, по какому поводу вокруг столько шума. Для всего мира они казались наивными западными простаками.

Через час второй состав Сиракузского университета продлил дни славы своего тренера, когда им удалось справиться с яростным натиском парней Академии морского флота – даже тогда, когда загудели громкие сирены на эсминце, подбадривая кадетов – и выиграть вторую гонку дня.

К началу третьего, самого важного события дня, гонке основных составов университетских сборных, солнце стало заходить, и туманные сумерки разлились над рекой. Эл Албриксон вместе с Джорджем Пококом и Томом Боллзом тихо шагали по береговой линии в ожидании посадки в вагон прессы на обзорную электричку, когда репортер подошел к главному тренеру и спросил, переживает ли он.

Албриксон усмехнулся, сказал, что абсолютно спокоен, и тут же засунул сигарету в рот не той стороной. На самом деле он больше всего на свете хотел выиграть в гонке основных составов в Поукипси. Ему еще ни разу не удавалось это сделать в качестве тренера, и те люди в Вашингтоне, которые выплачивали ему зарплату, начали это замечать. Но больше всего Албриксон хотел, чтобы спортивный мир с ним считался. В апреле, через несколько минут после того, как основная команда финишировала, выиграв у Калифорнии на озере Вашингтон, «Ассошиэйтед Пресс» выпустила статью, которая разошлась на следующее утро по всей стране. Она гласила: «Хотя команде «Беарс» не удалось обойти ветеранов команды «Хаски»… на последнем, разрывающем сердце рывке, они доказали, что нацелены на Олимпийские игры 1936 года». Для всей страны победа Вашингтона была преподнесена как счастливая случайность. И подобные фразы в газетах выводили Албриксона из себя.

Основная гонка на регате 1934 года в Поукипси обернулась дуэлью между парнями Албриксона и Эбрайта. Все лодки безукоризненно стартовали и первую сотню метров шли нос к носу. Но к концу первых полутора километров шестикилометровой гонки две западные школы вырвались далеко вперед восточных команд. Калифорния сначала вела гонку, потом отстала, потом вернулась на прежнюю позицию. К отметке в два километра Вашингтон вырвался вперед. Обе лодки неслись к железнодорожному мосту, и Вашингтон был впереди, но к тому времени, как они прошли под железным сводом, Калифорния сократила отставание до нескольких сантиметров. В последний километр они сошлись вровень друг с другом и так плыли дальше, гребок за гребком, следующие полкилометра. Потом, на последних 500 метрах, в лодке Калифорнии всю свою мощь показал их огромный, высоченный и невероятно сильный загребной – Дик Бернли. Калифорния вырвалась вперед. Команда Вашингтона упала духом и в итоге финишировала на три четверти корпуса позади. Эбрайт получил лишь первое место на регате Поукипси в отместку за проигрыш на озере Вашингтон и в подтверждение тому заключению, которое сделал журналист «Ассошиэйтед Пресс» в апреле.

Для парней основного состава путь домой, в Сиэтл, на поезде был очень долгим и унылым. По всем внешним признакам, Эл Албриксон стойко принял свое поражение. Он шутил и болтал с парнями в поезде, пытаясь их подбодрить. Но когда ребята уходили из купе, он сидел в одиночестве и курил. В последний раз, когда Кай Эбрайт выигрывал регату, он уехал на Олимпийские игры и вернулся с «золотом», и за этот факт быстро уцепилась «Нью-Йорк таймс», точно так же как и «Ассошиэйтед Пресс», газеты предсказали, что Калифорния снова поедет на Олимпийские игры, уже 1936 года. Предположение было не слишком уместным и однозначным, Албриксон это отлично понимал. Следующие Олимпийские игры будут только через два года. Но ему теперь оставалось только принять неумолимый и безжалостный факт: у Эбрайта действительно была способность выигрывать наиболее важные, решающие соревнования.

Через десять дней Джо Ранц снова сел в поезд, наблюдая через испещренное мухами окно вагона, как начинает разворачиваться новая катастрофа для Америки.

После их победы в Поукипси он съездил в Пенсильванию, где навестил своего дядю Сэма и тетю Алму Кастнер, которые приютили его много лет назад, когда умерла его мать. Потом он отправился в Новый Орлеан. Он бродил по задымленному городу, любовался видом огромных кораблей, бороздивших просторы Миссисипи над прибрежными улицами, поедал огромными подносами дешевых креветок и крабов, а иногда – полные чашки с дымящимися похлебками гумбо или джамбалайи, наслаждался ритмами джаза и блюза, которые проносились по улицам Французского Квартала теплыми, шелковистыми вечерами, пахнувшими жасмином и бурбоном.

Теперь он направлялся домой, проезжая через всю Америку, которая медленно начинала высыхать.

Лето в том году было необычайно жарким на большей территории Соединенных Штатов, хотя засуха 1936 года затмит даже эту жару. В Дакоте, Миннесоте и Айове летняя погода началась очень рано. К 9 мая в городке Сиссетон, Южная Дакота, температура поднялась до сорока трех градусов. К 30 мая она составляла уже 45 градусов. В тот же день в Спенсере, штат Айова, было 43 градуса, в Пайпстоне, Миннесота, – 42. Жара все усиливалась, а дожди перестали идти. В Су-Фолс, Южная Дакота, выпало только два миллиметра осадков в мае, прямо посреди сезона роста кукурузы.

С центральных равнин иссушающая жара разошлась по всей стране. К июню более половины Соединенных Штатов были в ужасных условиях экстремально высоких температур и жестокой засухи. В Сент-Луисе тем летом температура восемь дней подряд не опускалась ниже 38 градусов. В аэропорте Мидуэй в Чикаго шесть дней подряд она держалась на 38 градусах и достигла рекорда за всю историю измерений 23 июля, на отметке в 43 градуса. В городе Топика, в Канзасе, ртуть пройдет отметку в 38 градусов сорок семь раз за то лето. Этот июль станет самым жарким месяцем, когда-либо отмечавшимся в Огайо.

На Дальнем Западе было еще хуже. В городе Орофино, штат Айдахо, жара достигнет 48 градусов 28 июля. Десять штатов с самыми высокими средними температурами по стране в то лето все были западными. И наихудшая жара была не на юго-востоке, где этого можно было ожидать, где быт и посев культур были к этому приспособлены. Вместо этого засуха выжгла огромные участки региона между Скалистыми горами и горами на западе и даже кое-где местами вечнозеленые леса Северо-Запада.

В таких условиях ничего не могло вырасти, и без кукурузы, пшеницы и сена погибал домашний скот. Обеспокоенный министр сельского хозяйства, Генри Уоллес, отправил экспедицию в Гоби, чтобы изучить, есть ли какие-нибудь виды трав, которые смогут выжить в тех пустынях, которыми быстро становились Запад и Средний Запад Америки.

Но сейчас жара и засуха были последней проблемой. Девятого мая огромная пылевая буря нависла над восточной Монтаной, прошла по Дакоте и Миннесоте, подняла 12 миллионов тонн грязи в Чикаго, а потом ушла на Бостон и Нью-Йорк. Как и в ноябре 1933 года, люди стояли в Центральном парке и смотрели в небо, пораженные чернеющим над ними небом. Где-то в окрестностях 350 миллионов тонн американской пахотной земли были подняты в воздух этим ураганом. «Нью-Йорк таймс» заявила, что это «самая огромная пыльная буря в истории Штатов». Но на самом деле впереди, всего через несколько месяцев, их ожидали еще более страшные бури и еще более великие страдания.

Пока Джо ехал на северо-запад, пересекая Оклахому и восточную часть Колорадо, мимо него проносились хмурые серо-коричневые пейзажи. Вся страна, казалось, поблекла и потускнела под обжигающим солнцем. Кроме движения самого поезда, все вокруг замерло, будто в ожидании следующей атаки. Мелкая пыль осела на полосах скошенного сена вдоль заградительных линий. Чахлые стебли кукурузы, высотой всего по пояс, с уже пожухлыми желтыми заворачивающимися листьями жалко растянулись в поломанные ряды на иссушенных тусклых полях. Ветряные мельницы стояли без движения, а их оцинкованные стальные лопасти сверкали на палящем солнце. Костлявые коровы с выпирающими ребрами и низко висящими головами апатично бродили по дну маточных прудов, где даже ил высох и потрескался мозаикой черепков, жестких, как камни. Когда его поезд проезжал мимо одного ранчо в Колорадо, Джо наблюдал, как мужчины отстреливали изголодавшихся коров и скидывали их тела в огромные траншеи.

Однако больше всего внимание Джо привлекали люди. Они сидели на крыльцах домов, стояли босиком на иссушенных полях, залазили на изгороди в своих выцветших комбинезонах или потрепанных льняных робах. Они поднимали руки ко лбам, чтобы посмотреть на поезд, пока тот проезжал мимо, тяжелым и холодным взглядом – они завидовали поезду и тем, кого он вез, их возможности покинуть эти Богом забытые места.

И многие из них решались уехать. Скромный и прерывистый поток автомобилей с потрескавшейся на них краской и залатанными шинами тянулся по изрезанным колеями дорогам, которые шли параллельно железнодорожным путям, и все двигались в одном направлении – на запад. К крышам автомобилей были привязаны старые стулья, швейные машинки и корыта. На задних сиденьях примостились пыльные дети и собаки, беззубые старики, тюки с одеялами и коробки с консервами. Чаще всего эти скитальцы просто покидали дома, оставляя двери открытыми, чтобы их соседи могли свободно распоряжаться оставленным имуществом – диванами, фортепиано и каркасами кроватей, слишком большими, чтобы уместить их на крыше машины. У некоторых – в основном у одиноких мужчин – не было машин, на которые они могли погрузить свои вещи. Пешком они брели по путям в своих фетровых шляпах и пыльных черных плащах – в лучших из тех, что были у них – и несли чемоданы, перевязанные бечевкой, или держали за плечами узелки, бросая резкие взгляды на Джо, когда его поезд проносился мимо.

Он проехал через восточную часть Вашингтона и через Каскадные горы, где в высохших лесах национального заповедника были развешаны предупреждения о возможности лесных пожаров и где в последние месяцы отчаявшиеся безработные дровосеки сами разжигали огонь, создавая себе рабочие места – чтобы тушить его. Потом наконец поезд добрался до сравнительно прохладного и зеленого, благодатного района Пьюджет-Саунд, возможно, единственного региона Америки, который не был высушен дотла тем летом.

Когда Джо приехал домой, то узнал, что, хотя температура в Сиэтле не поднималась, там тоже было жарко – из-за давно разгоравшегося трудового конфликта между почти тридцатью пятью тысячами членов Межнациональной ассоциации портовых грузчиков и пароходными компаниями, который теперь вспыхнул в портовых городах по всему Западному побережью. Этот бунт унес жизни восьмидесяти человек, в Сиэтле же он достиг пика 18 июля. Двенадцать тысяч членов ассоциации построились боевыми клиньями и прорвались через кордоны конной полиции, оснащенной слезоточивым газом и полицейскими дубинками, удачно помешав разгрузке судна теми рабочими, кто прекратил бунтовать, – среди них были парни из общины и футболисты Вашингтонского университета, нанятые пароходными компаниями. Разверзся ад. Ужасная битва бушевала дни напролет на пристанях, верфях и улицах береговой линии Бухты Смитта, и обе стороны несли потери. Бастующие, вооруженные деревянными дубинами, атаковали полицейские позиции. Конная полиция начала атаки на скопления бастующих, поражая их полицейскими дубинками. Мэр города, Чарльз Смитт, приказал начальнику полиции приступить к размещению автоматических ружей на 91 причале; начальник полиции отказался это делать и вернул мэру свой значок.

Пока вся страна жарилась под неумолимым солнцем и жестокие схватки разгорались на Западном побережье, политический диалог тем летом тоже становился все горячее. Франклин Рузвельт уже занимал пост президента целых полтора года, биржа стабилизировалась на какое-то время, уровень безработицы немного уменьшился. Однако для миллионов американцев – для большей их части – эти времена казались все еще такими же тяжелыми, как всегда. Оппозиция все чаще озвучивала претензии к новому президенту, обращая пристальное внимание больше на его политические методы, а не на конечный результат. В национальном обращении 2 июля Генри Флетчер, председатель Республиканской партии, раскритиковал «Новый курс» президента, называя его «антидемократическим отступлением от всех истинноамериканских принципов». Свою речь он продолжил мрачными предсказаниями ужасных последствий тех решений, которые казались ему радикальным экспериментом правительства в духе социализма: «Среднестатистический американец думает: «У меня дела может, и идут лучше, чем в прошлом году, вопрос в том, будет ли все хорошо, когда я заполню свою налоговую декларацию, а как же мои дети и дети их детей?» Через два дня сенатор-республиканец Айдахо Уильям Бора, который изначально считался прогрессивным республиканцем, предупредил, что политика Рузвельта ставила под угрозу все основы американских свобод и что их «надвигающийся паралич бюрократии угрожает свободе прессы, влечет за собой огромные расходы и деморализацию народа».

Но в отдаленном уголке страны в то невероятно жаркое лето было положено начало крупному и более позитивному событию. Рано утром 4 августа, еще перед восходом солнца, жители Сиэтла сели в свои автомобили и направились на восток, к возвышающейся цепи Каскадных гор. Люди Спокана отыскали свои корзинки для пикника, положили в них сэндвичи, загрузили их на задние сиденья машин и направились на восток. Вождь Джордж Фридландер и делегация индейцев племени Колвилль надели свои оленьи шкуры, мокасины и национальные головные уборы и направились на юг. Уже поздним утром все дороги восточного Вашингтона были заполнены плотными потоками автомобилей, стекающимися со всех направлений в одно неприметное местечко – Эфрата, маленький одинокий городок с населением 516 человек, расположенный в районе долин и каналов, недалеко от реки Колумбия, и пятидесятиметрового сухого каньона Гранд-Кули.

К середине дня двадцать тысяч человек собрались перед огромной сценой в Эфрате. Где-то среди них находились и Джордж Покок с семьей. Когда Франклин Делано Рузвельт появился на трибуне перед ними, он небрежно взмахнул мундштуком, и толпа взревела в приветственном возгласе. Потом Рузвельт начал говорить, наклоняясь вперед с трибуны и сжимая ее руками. Размеренным тоном, но с усиливающейся эмоциональностью, он стал рассказывать о тех преимуществах, которые принесет новая гидроэлектростанция этой засушливой земле в обмен на 175 миллионов долларов бюджета, которые уйдут на ее постройку: 1,2 миллиона акров пустынной земли станут пригодны для земледелия, будет доступна вода для орошения еще нескольких миллионов акров существующих земледельческих полей, будет вырабатываться огромное количество дешевой электроэнергии, которую возможно провести по всему Западу, а также появятся тысячи новых рабочих мест для строительства гидроэлектрической и ирригационной инфраструктур, которые понадобятся на станции. Пока он говорил, толпа прерывала его снова и снова бурей аплодисментов и хором громких одобрительных криков. Когда он говорил о водах реки Колумбия, которые пока свободно текли к морю, о неукрощенной ее энергии, он подчеркнул общность этого великого дела, лежащего впереди: «Это проблема не штата Вашингтон; это проблема не штата Айдахо; это – проблема, которая касается всех штатов одновременно». Он сделал паузу, вытащил из кармана платок и приложил его к своим блестящим от пота бровям. «Я верю, что мы своими глазами увидим, как электричество и энергия станут настолько дешевыми, что будут совершенно обычной вещью… для каждого дома в районе досягаемости линии электропередачи». Потом он перешел к заключению, обращаясь к мужчине и женщине, которые стояли прямо за ним: «У вас есть великолепные возможности, и вы поступаете благородно, держась за них… Так что сегодня я уеду с чувством, что эта работа в надежных руках; что мы продвигаемся вперед с очень полезным проектом; и что мы, несомненно, будем смотреть на него с точки зрения преимуществ для нашей страны». Когда он закончил, толпа опять взорвалась криками одобрения.

Многие из этих людей никогда не забудут тот день. Для них это было начало, первый реальный проблеск надежды. Пусть лично они ничего не могли сделать, чтобы изменить ситуацию в стране, но, возможно, все вместе они могли что-либо предпринять. Возможно, семена великих перемен лежали не просто в упорстве, тяжелой работе и скрытом индивидуализме. Возможно, они лежали в чем-то более фундаментальном – в простой идее о том, что все будут работать и улучшать ситуацию вместе.

Глава восьмая

Хорошая лодка должна быть живой и обладать определенной силой сопротивления, чтобы быть в гармонии с движениями команды.

Джордж Йеоманс Покок

Лесник подобрался к Джо сзади. Джо стоял на длинной каменистой отмели на реке Дандженесс и изучал запруду, пытаясь поймать лосося, и звук струящейся воды заглушал шаги лесника. Смерив Джо глазами и рассчитав, что он может и проиграть в схватке лицом к лицу, лесник поднял толстую ветку, аккуратно прицелился и ударил ею парня по затылку. Джо без сознания упал вперед, на камни. Очнулся он через несколько минут и сразу увидел взбешенного Гарри Секора, который бросился вслед за лесником вниз по реке, потрясая своим багром, как копьем. Лесник исчез среди деревьев, но Джо и Гарри знали, что он вернется сюда с подкреплением. Рыбалка закончилась. Они никогда больше не будут ловить здесь лосося.

После путешествия через всю страну Джо провел остаток лета 1934 года во все еще недостроенном доме на Сильберхорн Роуд в Секиме, отчаянно пытаясь накопить достаточно денег, чтобы протянуть еще один учебный год. Он скосил еще больше сена, еще больше выкопал каналов, взорвал еще больше пней и положил еще больше горячего черного асфальта на шоссе 101. Но большую часть времени он работал в лесу с Чарли Макдоналдом. Чарли решил, что его фермерскому домику нужна новая крыша. В один прекрасный день он запряг своих тяговых лошадей в телегу и взял Джо с собой, вверх по течению реки на поиски кедра. Лес в северной части его земель был вырублен всего двенадцать лет назад. Лесорубы тогда искали девственные леса, которые все еще росли вдоль этого берега Дандженесс. Здесь были огромные дугласовые пихты и массивные западные красные кедры. Некоторым кедрам было более двух тысяч лет, и их пни – более двух метров в диаметре – возвышались, как древние монументы, над зарослями гаультении, черники, молодых тополей и фиолетовых шапок иван-чая. Эти огромные и массивные кедры были ценны прежде всего тем, что из них получались хорошие доски и дранка для крыши, и те люди, которые их срубали, забирали только среднюю часть деревьев, оставляя длинные верхушки, там, где были ветки, и низ, где стволы начинали расходиться и волокна дерева не были такими ровными и прямыми. Многое из того, что осталось, все еще можно было использовать, если знать, как «читать» дерево и расшифровывать его внутреннюю структуру.

Джордж Покок за работой в своей мастерской

Чарли провел Джо среди пней и поваленных деревьев, объясняя ему, как понять, что кроется за корой упавших бревен. Он перекатывал их специальным крюком – кондаком, постукивал их тупым концом колуна, проверяя на звонкость, которая показывала прочность дерева. Руками он проверял наличие на них спрятанных сучков и неровностей. Он сгибался над спилами и смотрел на рост годичных колец, пытаясь точнее посмотреть, насколько плотно и ровно внутри располагались волокна. Джо был в восторге, его заинтриговала сама мысль, что он может научиться замечать то, что другие не могут разглядеть в дереве, и, как всегда, его увлекла идея, что можно найти что-то ценное в том, мимо чего остальные проходили или выбрасывали за ненадобностью. Когда Чарли нашел бревно, которое ему понравилось, и объяснил Джо, почему оно понравилось, оба они взяли пилу для поперечной резки, разрезали древесину на шестидесятисантиметровые полена – бруски размером с кровельную дранку, – и перетащили их в телегу.

Позже Чарли научил Джо, как расшифровать едва заметные подсказки формы, текстуры и цвета древесины, которые позволяли ему расколоть дерево на ровные дощечки и увидеть скрытые слабые и, наоборот, упругие участки. Он научил молодого человека, как расщепить бревно аккуратно на четыре части молотом и железными клиньями; как использовать молоток, чтобы вбить колун – основной инструмент для изготовления дранки, состоящий из длинного прямого лезвия с одинаково длинной перпендикулярной ручкой – в древесину поперек, а не вдоль волокон; как ровно провести колуном по всей длине дерева; как слушать дерево, когда оно начинает «разговаривать», когда волокна потрескивают и мягко щелкают, отделяясь друг от друга, подавая знак, что они готовы разделиться вдоль той линии, на которую он нацелился; как повернуть колун в древесине резко и в нужный момент, чтобы аккуратно и быстро отделить дощечку с гладкой лицевой стороной, ровную, готовую для того, чтобы класть крышу.

За несколько дней Джо научился работать колуном и кувалдой и мог распилить бревно и наколоть дранки из него почти так же быстро и аккуратно, как Чарли. Год гребли не прошел даром – у него была удивительная сила в руках и плечах, и он работал с кучей кедровых бревен, как машина. Маленькая горка дранки скоро лежала вокруг него на скотном дворе Макдоналда. Он был горд новыми навыками и знаниями и внезапно осознал, что рубка кедра влияла на него едва уловимым, но понятным образом – это занятие удовлетворяло его внутреннюю сущность и очень успокаивало. Это было очень похоже на то удовольствие, которое он раньше получал от того, что учился обращаться с новыми инструментами в автомастерской и решал практические проблемы. И здесь ему нравилось разбираться во всех неровностях и гранях, удар по которым расколет кедр ровно или неаккуратно. И частично это была очень чувственная работа. Ему нравилось, как дерево нашептывало ему перед тем, как расколоться, почти как живое, а когда оно наконец поддавалось под его руками, нравилось, как оно неизменно открывалось перед ним в чудесных и непредсказуемых красках – пятнах оранжевого, бордового и кремового. В тот самый момент, когда дерево раскалывалось, оно всегда наполняло воздух ароматом. Остро-терпкий запах, который поднимался от только что разрубленного дерева, был точно таким же, как и на лодочной станции в Сиэтле, когда Покок работал на чердаке. Джо казалось, что существует какая-то связь между тем, что он изучал здесь, среди кипы свеженаколотой дранки, тем, что Покок создавал в мастерской, и тем, что он сам пытался сделать в тех лодках, которые построил Покок, – это было нацеленное приложение силы, четкая координация движений и мыслей, внезапное открытие тайн и волшебной красоты.

Джо вернулся на лодочную станцию в начале осеннего сезона, 5 октября 1934 года, и это был еще один ясный день, очень похожий на тот, в который он впервые пришел сюда первокурсником. Столбик термометра колебался на отметке чуть ниже двадцати градусов, солнце точно так же сверкало в водах залива, как и год назад. Пейзаж отличался только одним: из-за длинной засухи уровень воды в озере сильно снизился, выставляя напоказ коричневые земляные насыпи и оставив плавучую пристань на берегу, сухую и теперь ненужную. По крайней мере, какое-то время парням придется проносить лодки по брегеру и с него спускать на воду.

Но самая большая разница была в поведении парней, с которыми Джо плавал в прошлом году. Они входили и выходили из лодочной станции в шортах и свитерах, помогая Тому Боллзу зарегистрировать новых первокурсников, и во всех их движениях скользил призрак самодовольства. В конце концов, они же были национальными чемпионами. Теперь они были второкурсниками, и теперь настала их очередь стоять в широком дверном проеме лодочной станции со скрещенными руками и ухмыляться, наблюдая за тем, как первокурсники, волнуясь, выстраиваются в линию для своего первого взвешивания и допускают первые ошибки, пытаясь вытянуть весла со стоек, задевая ими друг друга каждый раз, когда они будут забираться на борт «Олд Неро».

Даже если не брать в расчет трофеи, которые они привезли из Поукипси, у Джо и его сокурсников было много причин оптимистично и уверенно смотреть в грядущий гоночный сезон. Эл Албриксон в прошлый учебный год приложил все возможные усилия, чтобы помешать своей команде читать спортивные новости. Ничего хорошего это не сулило. Парни бы слишком переживали о том, что Роял Броухэм в «Пост-Интеллиженсер» или Джордж Варнелл в «Сиэтл таймс» рассказывали своим читателям каждый день. Но летом он мало что мог сделать, чтобы уберечь парней от чтения газет, а в обоих изданиях было на что посмотреть. Наутро, после регаты в Поукипси, еще в июне, Варнелл прямо написал то, о чем многие в Сиэтле думали после трансляции гонки по радио: «Можно считать этот состав вашингтонских первокурсников потенциальной олимпийской командой на 1936 год». И летом так же звучали предположения, что Эл Албриксон будет достаточно мудр и поднимет их до статуса университетской сборной, ставя их вперед запасного состава и ветеранов из первого, чтобы подготовить их к олимпийским отборочным соревнованиям. Это казалось абсолютно неправдоподобным, но идея витала в воздухе, и парни со второго курса уже потихоньку начали говорить об этом между собой.

И на самом деле, этот вариант уже давно крутился в голове Эла Албриксона. В пользу этого говорило много факторов. Прежде всего первокурсники выиграли в Поукипси с невероятной легкостью. «За» выступал и тот факт, что ребята были довольно крупные, с атлетическим телосложением, причем весь состав, и в среднем гребцы весили по восемьдесят пять килограммов, а это гораздо больше среднего веса гребцов основного и запасного составов. Это значило, что в них очень много потенциала для увеличения мощности гребка. Он видел довольно много недочетов в технике, но это можно было исправить. Но самым важным были их личностые качества. Это были выносливые и суровые парни, может, не слишком практичные, но искренние и привыкшие к тяжелому труду. Да и на характер таких молодых парней все еще можно было повлиять в определенной мере, они были пока довольно податливы. И еще одним важным фактом было то, что никто из них не закончит учебу до летних Олимпийских игр 1936 года.

Конечно, Албриксон об этом ничего им не говорил и старался скрывать как можно дольше. Меньше всего ему было нужно, чтобы кучка второкурсников-новичков начали думать, что они – дар Божий для гребного спорта. И чтобы у них не появилось мысли, что, одержав победу в трехкилометровой гонке первокурсников в прошлом июне, они смогут выиграть и пятикилометровую в следующем году. Это была совсем другая дистанция – почти в два раза длиннее и тяжелее во много раз. Сейчас ему было нужно, чтобы ребята больше думали о том, как тренировать мышцы, развивать дисциплину, чтобы учились вводить и выводить весло из воды, при этом не заливая половину озера в лодку. Они были хороши, но все еще слишком молоды. И если они дейтвительно хотят стать командой, на которую он надеялся, то каждому из них придется развить в себе редкий баланс самоуверенности и смирения, которого добиваются в итоге все великие гребцы. А пока вокруг лодочной станции и в воротах он видел только много самомнения и ни капли смирения.

В прошлом году эти парни в основном тренировались под начальством Тома Боллза. Теперь же, вне зависимости от того, будут ли они в основном или запасном составе, парни были полностью в распоряжении Албриксона. Из того, что рассказал ему Боллз, он понял, что особенно ему придется присматриваться к двоим второкурсникам. Одним был самый младший в экипаже, мальчик семнадцати лет и ростом метр девяносто, который выступал на второй позиции, Джордж Хант по кличке Шорти. Он пахал как вол и был абсолютно незаменим. Но также он был легко возбудимым, нервным, с такими ребятами часто приходится обращаться очень бережно и аккуратно, если приходится их успокаивать, как со скаковой лошадью.

Другим был светловолосый мальчишка с короткой стрижкой на позиции под номером три, Ранц – тот парень, которого он приметил на кольцах в спортивном зале школы Рузвельта два года назад. Он был беден как церковная мышь. Это было видно с первого взгляда. Однако Боллз доложил, что когда Джо Ранц захочет, то может грести сильнее и дольше, чем вся команда, вместе взятая. Проблема была в том, что хотел он не всегда. Всю прошлую весну он был таким же непредсказуемым и рассеянным, как те ребята, кто в итоге выбывал из игры – сегодня выкладывается на полную, а завтра – не двигается вообще. Он плясал под свою музыку. Другие парни стали называть его Мистер Индивидуалист. Физически он был очень силен, казался независимым, уверенным в себе, дружелюбным, но при этом необычайно чувствительным. Было заметно, что он уязвим, у него есть слабые места, которые стоит обходить стороной, чтобы стать ближе к нему, однако никто, даже другие второкурсники, не могли понять, в чем были его слабости, откуда они взялись и стоят ли усилия его расположения. Но Эл Албриксон был не тем человеком, который стал бы тратить время на выяснение проблем ранимого мальчишки.

Он взял мегафон и отдал команду второкурсникам собираться внизу, у помоста. Парни побрели к воде. Албриксон встал чуть выше на помосте, чтобы хоть немного выиграть в росте у этих невероятно высоких парней. Такие вещи были важны для Албриксона. Чтобы руководить такими крупными ребятами, которые были не намного младше него и чаще всего обладали такой же железной волей, он пользовался любым превосходством, которое только мог найти. Он расправил галстук, достал из кармана куртки ключ «Пси Бета Каппа» и стал вертеть его на шнурке, как часто делал в подобных случаях. Он минутку молча глядел на второкурсников, утихомиривая их одним только взглядом. А потом, без вступления, Эл начал рассказывать парням, что их ждет.

– Вам нельзя есть жареное мясо, – начал он сразу, – нельзя выпечку, но обязательно потреблять много овощей. Придется питаться правильной и полезной пищей – такой, которую готовят вам дома. Вам придется ложиться спать в десять вечера и всегда вставать ровно в семь утра. Вам запрещается курить, пить или жевать табак. И вы будете придерживаться этого распорядка весь год, все время, пока вы тренируетесь у меня. Человек не может издеваться над своим телом шесть месяцев, а потом показывать еще шесть месяцев хорошие результаты. Вы должны быть абсолютно трезвыми круглый год. Вам запрещается использование непозволительных выражений на лодочной станции или где-либо еще в пределах моей слышимости. Вам придется усердно учиться и зарабатывать оценки выше средних. Не становитесь разочарованием ни для своих родителей, ни для своей команды. Теперь пойдем тренироваться.

Старания Албриксона поубавить спеси во второкурсниках показали смешанные результаты. Через две недели он предпринял шаг, который показал его высокую оценку этой команды, хотя он и пытался это скрыть. Когда он впервые написал предварительную рассадку в лодках и рабочие графики экипажей на новый сезон на доске, все сразу увидели, что только четыре лодки из пяти состоят, как всегда, из смеси ребят с разных курсов – некоторые из прошлогодней второй лодки первокурсников, некоторые из запасных составов прошлого года, некоторые из прошогодней основной команды. Только одну лодку прошлого года Албриксон не расформировал, лодку Джо, первую лодку первокурсников. По крайней мере, какое-то время второкурсники будут плавать вместе, так же как и в июне, когда финальные выстрелы, означающие их победу, прогремели на мосту в Поукипси: Джордж Лунд на носу, Шорти Хант на второй позиции, Джо Ранц на третьей, Чак Хартман на четвертой, Делос Шоч на пятой, Боб Грин на шестой, Роджер Моррис на седьмой, Бад Шакт загребным и Джордж Морри на сиденье рулевого. Номера их мест были явным и неоспоримым доказательством того, что предположения второкурсников были правдой – в них действительно было что-то особенное, и Албриксон был уверен в них как в своей боевой единице. Но сколько бы второкурсники ни вчитывались в список, они не понимали, почему Албриксон поставил их экипаж в самый конец списка, расположение лодок в котором означало и статус команды в гребной программе. Парни со второго курса не были первой или второй лодкой. Они были лишь пятой командой – самой низкой по рангу, на последнем месте, где вообще не ожидалось увидеть кандидатов на соревнования следующей весной.

Парни не знали, что и думать об этом. Они не были так уж близки друг с другом, но были рады снова плавать вместе, хотя бы потому, что у них это хорошо получалось. Но учитывая чемпионский титул, парни считали, что их понизили неоправданно, и чувствовали себя довольно сильно обиженными отношением тренера к ним. Самодовольство быстро исчезло из их манеры общения. Албриксон был гораздо суровее Боллза, и этот сезон определенно обещал быть более тяжелым, чем предыдущий.

Когда начались осенние тренировки, Джо особенно сильно боролся сам с собой, чтобы не пасть духом. Проблема была не только в статусе лодки. И даже не в суровости долгих тренировок или в неизбежности грядущей холодной и дождливой погоды. Это были личные проблемы. Несмотря на то что он проработал все лето, теперь он стал еще беднее, чем в прошлом году. Даже цена на билеты в кино по субботам ему казалась пустыми и избыточными тратами. Его свидания с Джойс теперь представляли из себя скучные встречи в столовой, где они ели кетчуп, смешанный с горячей водой, называя эту смесь томатным супом, и заедали его пресными крекерами. Кольцо с бриллиантом на пальце Джойс немного утешало их обоих, но временами Джо, бросая на него взгляд, спрашивал себя, сможет ли он когда-нибудь достичь того уровня, который он сам от себя ожидал.

Семейные вопросы также волновали его. Джо наконец осмелился подойти к брату Фреду и открыто спросить его, где отец, и Фред после нескольких минут сдавленного мычания все рассказал ему. Гарри, Тула и все сводные братья и сестры Джо жили в Сиэтле. Все это время все были здесь, еще с той ночи 1929 года, когда они уехали, бросив Джо в Секиме.

Сначала они переехали в разрушенный сарай на берегу, на окраине городских трущоб. Это был не тонкий картонный навес, но не намного лучше, по правде говоря. В сарае было только две комнаты. Одна, с туалетом и раковиной, служила ванной и кухней; другая, с печью в углу, была гостиной и спальней для всех шести обитателей здания. По ночам грузовики проезжали в нескольких сантиметрах от их двери. Бандиты и проститутки слонялись по улице в свете фонарей. Крысы сновали по углам обеих комнат сарая. Гарри не мог найти работу, ради которой они ехали в Сиэтл, и в итоге встал в очередь на получение пособия по безработице.

Они недолго оставались в побережном сарае, но в старом доме на Финни-Ридж, к западу от озера Грин, куда они переехали, было лишь немного лучше. Это здание было построено в 1885 году, и ремонта или хоть какого-нибудь улучшения условий с тех пор там не было. В доме была только одна электрическая розетка и одна дровяная печь для поддержания тепла. Тем не менее печь была им бесполезна, потому что семья Ранц не могла позволить себе купить дров для ее растопки. Расположенный на возвышении, дом был открыт всем ветрам, дувшим с севера. Отчаянно желая обогреть дом и хоть немного раздобыть еды, Тула начала заглядывать в местные благотворительные столовые и продовольственный склад в их районе, устроенные Лигой Безработных Граждан, организацией, основанной местными социалистами. Члены Лиги посвятили себя тому, чтобы обеспечить еду и дрова беднякам, и они тщательно собирали все, что могли, каждое зернышко с полей восточного Вашингтона, каждую ветку из лесов Каскадных гор, привозя в Сиэтл то, что удавалось отыскать. Однако собранный ими урожай был всегда довольно скудным. Та пища, которую Туле удавалось раздобыть для своих детей, состояла в основном из пастернака, брюквы, картошки и тоненьких ломтиков говядины, которые она готовила в виде рагу. Чаще всего у них не было дров для печи, и Тула просто брала свой электрический утюг, переворачивала его, втыкала в розетку, и на нем готовила еду.

Отец Тулы умер еще в 1926 году, но ее мать жила в большом доме всего в нескольких кварталах вниз по склону холма, на улице Аврора Авеню, рядом с озером Грин. Мари Лафоллет была против брака дочери с самого начала, а теперь она абсолютно разочаровалась в Гарри и в том, как обернулась их жизнь. Было лишь единственное одолжение, на которое она согласилась, признавая таким образом свои семейные узы. Каждое воскресное утро Туле разрешалось отправить детей с чашками к дому бабушки, за несколькими порциями для них манной каши. Но на этом ее щедрость заканчивалась. Одна чашка манной каши раз в неделю – и ничего больше в поддержку. И даже этот ритуал, казалось, был придуман, чтобы четко дать им понять ее презрение. Восемьдесят лет спустя голос Гарри-младшего все еще дрожал, когда он вспоминал те дни: «Одна чашка. Один раз в неделю. Я этого так и не понял». Однако Тула поняла намек. Она приказала мужу убираться из дома и не возвращаться до тех пор, пока он не найдет работу. Гарри уехал в Лос-Анджелес. Через шесть месяцев он вернулся с мотоциклом, но по-прежнему без работы.

Тула выдвинула ему еще один ультиматум, и Гарри в конце концов нашел работу главным механиком в магазине-пекарне «Голден Рул», во Фримонте. «Голден Рул» было учреждением, которое являлось ярым противником профсоюзов – и за следующие несколько лет оно побывает в центре охватившего весь город бойкота и трудовых стачек. По этой причине оплата там была довольно низкой. Но это все-таки были деньги, а Гарри не мог позволить себе быть избирательным. Он перевез свою семью в маленький, но приличный домик на углу тридцать девятой и Бэгли, недалеко от пекарни, совсем рядом с северной оконечностью озера Юнион, где Джо тренировался почти каждый день. Там Джо и нашел их осенью 1934 года, по адресу, который в конечном счете дал ему Фред.

Это было мало похоже на счастливое воссоединение семьи. В тот день Джо и Джойс сели во «Франклин» и поехали на указанный адрес. Они оставили машину на Багли, глубоко вздохнули и, держась за руки, поднялись на несколько бетонных ступенек, ведущих к парадному крыльцу. Они услышали, что в доме кто-то играет на скрипке. Джо постучал в желтую голландскую дверь, и скрипка затихла. Легкая тень промелькнула за тюлевыми занавесками на верхней части двери. Потом тень минуту поколебалась, и через несколько мгновений Тула наполовину приоткрыла перед ними дверь.

Она не сильно была удивлена их появлению. Джо показалось, что она ожидала этого уже давно. Тула бросила мимолетный взгляд на Джойс и довольно мило ей кивнула, но в дом так и не пригласила. Долгая и неловкая тишина повисла между ними. Никто не знал, что сказать. Джо подумал, что Тула выглядит измученной заботами и выдохшейся, гораздо старше своих тридцати шести лет. Ее лицо было бледным и осунувшимся, а глаза – опухшими. Джо сосредоточился на мгновение на ее пальцах, красных и истертых.

Наконец Джо прервал тишину:

– Привет, Тула. Мы просто зашли узнать, как у вас дела.

Тула молча уставилась на него на короткое мгновение, выражение лица ее потемнело, а потому она ответила, опустив глаза в пол:

– У нас все хорошо, Джо. Теперь все в порядке. Как твоя учеба?

Джо сказал, что у него тоже в порядке и что теперь он в гребной команде.

Тула ответила, что слышала об этом и что его отец им гордится. Она спросила Джойс, как дела у ее родителей, и выразила сожаление, услышав в ответ, что отец Джойс был сильно болен.

Тула продолжала держать дверь наполовину открытой, загораживая своим телом проход. Даже когда она к ним обращалась, Джо заметил, что его мачеха продолжала смотреть вниз, на крыльцо, как будто изучая что-то, пытаясь найти ответ где-то там, в ногах.

В конце концов Джо спросил, могут ли они войти, чтобы поздороваться с отцом и с детьми. Тула ответила, что Гарри на работе, а дети – в гостях у друзей.

Джо спросил, могут ли они с Джойс прийти к ним в гости в другое время.

Тула, казалось, внезапно нашла то, что искала. Она резко подняла глаза и остановила их на лице Джо.

– Нет, – сказала она холодным голосом, – живи своей жизнью, Джо. А в нашу не лезь.

И с этими словами она резко захлопнула дверь и закрыла ее на засов мягким металлическим щелчком.

Когда они в тот день уезжали от дома по улице Бэгли, внутри у Джойс все кипело. Все эти годы она потихоньку узнавала больше и больше о родителях Джо и о том, что именно произошло в Секиме, а до этого и на шахте по добыче золота и рубинов. Она узнала о смерти его матери, о долгом и одиноком пути в Пенсильванию. И, соединяя все части истории воедино, она никак не могла понять, как Тула могла быть такой жестокой по отношению к маленькому ребенку, оставшемуся без матери, как мог отец Джо быть таким невозмутимым, столкнувшись с этим. Еще она не могла понять, почему Джо почти не показывал злости, почему пытался искать общения с ними, как будто ничего не произошло. В конце концов, когда он припарковался у обочины, чтобы проводить ее к дому судьи, Джойс взорвалась.

Она потребовала объяснить ей, почему Джо разрешает своим родителям так с ним обращаться. Почему он продолжает притворяться, что ничего плохого они ему не сделали? Какая женщина сможет бросить ребенка на произвол судьбы? Какой отец позволил бы ей так поступить? Почему он даже не злится на них за это? Почему он просто не потребовал, чтобы ему позволили увидеться со своими сводными братьями и сестрами? Она почти рыдала, когда договаривала.

Она посмотрела на Джо и тут же через пелену своих слез заметила, что его глаза были полны боли. Но его челюсти были сжаты, а взгляд направлен вперед, поверх рулевого колеса. На нее он не смотрел.

– Ты не понимаешь, – пробормотал он, – у них не было выбора. У них было слишком много ртов, чтобы прокормить всех.

Джойс задумалась над его словами на минутку.

– Я просто не понимаю, почему ты даже не злишься.

Джо продолжал смотреть вперед через лобовое стекло.

– Нужно много сил, чтобы злиться. Это съедает тебя изнутри. Я не могу тратить свою энергию на это и ожидать, что смогу двигаться вперед. Когда они уехали, мне пришлось выложиться по полной, просто чтобы выжить. Теперь я должен сосредоточиться. Я просто обязан позаботиться об этом сам.

Джо полностью погрузился в жизнь лодочной станции. Хотя парни все еще могли иногда подразнить его из-за плохого вкуса в одежде или музыке, а комфортно он себя чувствовал только рядом с Роджером и Шорти, но, по крайней мере, здесь он ощущал свою цель. Особые ритуалы гребли, терминология спорта, технические детали, которыми он пытался овладеть в совершенстве, мудрость тренеров и даже скучные правила и запреты, которые теперь на них легли, – все, казалось Джо, придает миру лодочной станции те стабильность и порядок, которых так не хватает во внешнем мире. После тяжелых дневных тренировок он чувствовал себя изможденным и усталым, но в то же время будто очистившимся, как будто кто-то отскребал его душу жесткой проволочной щеткой.

Станция стала для него домом в большей степени, чем хмурые своды его комнатки в подвале Юношеской христианской ассоциации или чем недостроенный дом в Секиме. Ему нравилось, как свет льется через окна огромных раздвижных дверей, нравились стопки полированных лодок на стойках, шипение пара в батареях, стук дверей от шкафчиков и смесь запаха кедра, лака и пота. Он часто оставался в здании еще долго после окончания тренировки, и все чаще и чаще его тянуло в заднюю часть комнаты, к лестнице, которая вела в мастерскую Джорджа Покока. Джо никогда бы не подумал подняться туда без приглашения, из страха помешать мастеру. Существовал какой-то особый вид почтительности, с которым все обращались к мистеру Пококу, как неизменно называли его мальчики. Однако сам Покок не воспитывал в них это отношение. На самом деле как раз наоборот. Он часто стоял на пристани, когда парни готовились к тренировке, поправляя такелаж на той или другой лодке, болтая с парнями, периодически давая пару советов, предлагая им попробовать то или иное изменение в стиле гребка. На самом деле Покок, у которого из образования была только начальная школа, считал, что это он должен выказывать им почтение, а не наоборот.

Но образование Джорджа совсем не ограничивалось парой школьных лет, это было ясно каждому, с кем он хотя бы раз говорил. Он был очень начитан и обладал знаниями во многих сферах – в религии, литературе, истории и философии. Он мог цитировать Браунинга, или Теннисона, или Шекспира, его цитаты всегда были уместными и подходящими. Как раз из-за его скромности, огромного диапазона знаний и уверенного красноречия он получал абсолютное уважение всех окружающих, особенно когда работал над лодками в своей мастерской. Никто не смел отвлекать Джорджа Покока от его работы. Никогда.

Так что Джо оставался внизу, поглядывая наверх и предаваясь размышлениям, но свое любопытство он держал при себе. Он заметил, что Покок в эти дни очень много работал в мастерской. Отчасти это объяснялось тем, что гребные программы по всей Америке, после обвала 1929 года, очень долго не заказывали новое оборудование, отчасти из-за недавнего успеха вашингтонских команд, которые в Поукипси выступали на лодках Покока, после которого осенью заказы внезапно вновь стали поступать в мастерскую. Сейчас у Джорджа было пять заказов на восьмиместные лодки, по запросам многих элитных гребных программ в стране: Академии морского флота, Сиракузского, Принстонского и университета Пенсильвании. К началу сентября он написал письмо Каю Эбрайту, в Беркли, в абсолютно другом тоне, чем год назад. Он был слишком вежливым, чтобы поддаться мстительности, но теперь он писал с полной уверенностью в себе: «Если Вы собираетесь покупать лодку, юноша, я очень советую Вам не затягивать с этим. Последние два года обернулись ужасным кризисом, но теперь парни на востоке проснулись и решили, что им необходимо купить новое оборудование. Это значит, что мастерская будет занята». Когда Эбрайт ответил на письмо и спросил о цене, Покок твердо повторил цифру: «Цена за восьмиместную лодку 1150 долларов… Кай, одно я точно могу гарантировать: я не буду соревноваться в цене с самыми дешевыми восьмиместками в стране. Я не могу построить все лодки, но я пока могу строить самые лучшие».

На самом деле Джордж Покок уже строил самое лучшее судно и делал это с большей увлеченностью. Он не просто строил академические лодки. Он создавал произведения искусства.

С одной стороны, академическая лодка – это машина с очень узкой сферой применения и единственной целью: предоставить возможность нескольким крупным мужчинам и одному маленькому продвигаться над водной поверхностью как можно с большей скоростью и эффективностью. С другой стороны, это предмет искусства, это выражение человеческого духа, его необозримого стремления к идеалу, красоте, чистоте и грации. Большая часть гения Покока как лодочного мастера заключалась в том, что ему удавалось соединять в себе обычного плотника и искусного художника.

Пока он рос и учился мастерству у отца в Итоне, он использовал самые обыкновенные ручные инструменты – пилы, молотки, стамески, рубанки и шлифовальные колодки. Он продолжал использовать те же инструменты даже в то время, когда более современные и трудосберегающие электрические инструменты появились на рынке в 1930-х годах. С одной стороны, Покок был поклонником традиций. С другой стороны – он верил, что ручные инструменты давали ему более точный контроль над мельчайшими деталями работы. Кроме того, он не выносил звука электрических инструментов. Мастерство требует раздумий, а раздумья требуют тишины. Однако работа преимущественно с ручным инструментом давала ему более тесную связь с деревом – он хотел чувствовать жизнь в древесине своими руками и сам вложить часть своей жизни, гордости и заботы в лодку.

До самого 1927 года он строил суда так же, как отец учил его еще в Англии. Сначала он долго работал над идеально ровной двутавровой балкой длиной более восемнадцати метров и сооружал изящную раму из ели и северного ясеня. Потом он осторожно соединял и прибивал полоски испанского кедра к ребрам рамы, чтобы сформировать остов. По этой технологии ему требовалось терпеливо вручную запилить шляпки тысяч латунных гвоздей прежде, чем он сможет поверх наложить несколько слоев морского лака. Подборка и прибивание обшивки было очень трудоемким и кропотливым трудом. В любой момент движение стамески или неаккуратный удар молотка мог разрушить результат многодневных трудов.

В 1927 году он сделал открытие, которое произвело революцию в строительстве гоночных лодок в Америке. В течение многих лет Эд Лидэр, который сменил Хирама Конибера на посту командного тренера Вашингтона, предлагал Джорджу попробовать сделать лодку из местного, довольно широко распространенного западного красного кедра, стволы которого вырастали невероятно мощными в вашингтонской Британской Колумбии. Все-таки испанский кедр был дорогим удовольствием из-за того, что его приходилось привозить из Южной Америки (испанский кедр, или Cedrela odorata, на самом деле никакой не испанский, и более того, даже не кедр, это растение семейства махагониевых). Кроме того, этот испанский кедр был невероятно хрупким, и лодки, изготовленные из него, практически постоянно требовали починки. Идея испытать местную древесину привлекала Джорджа. Он уже на протяжении многих лет отмечал легкость и маневренность старых кедровых индийских каноэ, которые все еще иногда бороздили воды Пьюджет-Саунд. Но от эксперимента его отговорил главный тренер, Расти Кэллоу. Кэллоу в молодости работал дровосеком и, как и многие лесорубы, считал, что местный кедр годился только на дранки и досточки. Но когда Покок в итоге послушал свое сердце и стал пробовать работать с древесиной красного кедра в 1927 году, он был поражен тем, какие возможности открывал этот материал.

Западный красный кедр (Thuja plicata) – это удивительное дерево. Благодаря не слишком высокой плотности оно податливо, по нему легко работать как рубанком, так и пилой, и долотом. Открытая структура его волокон делает его легким и плавучим, а в гребле легкость обозначает значительную прибавку к скорости. Его частые и ровные волокна делают его прочным и упругим, его легко согнуть и при этом сложно вывести из равновесия или деформировать. В красном кедре нет смолы и сока, но его ткани содержат вещество, которое называется туяплицин, который служит натуральным консервантом и предотвращает гниение древесины и в то же время придает ей приятный аромат. Древесина кедра красивая, на нее приятно смотреть, она хорошо принимает лак и может быть отполирована до степени гладкости, необходимой для обеспечения минимального трения днища, что очень кстати для гоночной лодки.

Покок быстро перешел на новый материал. Он прочесал все северо-западные леса в поисках кедра самого лучшего качества, предпринимая далекие путешествия на пыльные пилорамы полуострова Олимпик и в далекие северные девственные леса Британской Колумбии. Он нашел то, что искал, в туманных дебрях, окружавших озеро Ковичан на острове Ванкувер. Из тех древних кедров, которые он здесь нашел – огромных, высоких, с плотной текстурой и прямыми ровными волокнами, которые легко отделялись друг от друга, – он выпиливал гладкие деревянные доски шириной по полметра и в длину по восемнадцать. И из этих полотен он нарезал одинаковые пары гораздо более тонких дощечек – изящные и тонкие полосы кедра в толщину по 1,3 см, в каждой паре одна – зеркальное отражение второй, с тем же рисунком волокон. Расположив эти зеркальные доски по разные стороны киля, он обеспечивал лодке идеальную симметрию как во внешнем виде, так и в ее показателях на воде.

Эти упругие полоски кедра также упростили процесс присоединения обшивки к ребрам лодки. Вместо забивания тысяч гвоздей теперь он просто стягивал ремнями деревянные полосы, примотав их к остову лодки, таким образом заставив их повторить ее форму, потом укрывал всю конструкцию тяжелыми одеялами и пускал пар из системы отопления лодочной станции под одеяла. Водяной пар размягчал кедр, и тот сгибался, поддаваясь натяжению ремней. Джордж выключал пар и снимал одеяла с лодки через три дня, и после этого кедровые полосы идеально держали форму. Теперь ему оставалось лишь высушить их и приклеить к раме. Такую технику салишские народы побережья Северо-Запада использовали много веков, чтобы изготавливать короба из гнутой древесины, из цельного куска кедра. Гладкие лодки, которые получались при такой технологии, были не только красивее лодок из испанского кедра, но также и очевидно быстрее. Гарвардский тренер ради эксперимента заказал одну из первых лодок, сделанных Джорджем Пококом из нового материала, и тут же написал ему, что на этом судне они на несколько полных секунд побили старые командные рекорды.

Кроме новой кедровой коры, Покок также улучшил в новых лодках полозки и сиденья, такелаж, рулевую сборку и отделку. Он гордился тем, что использовал различные северо-западные породы деревьев в своей продукции – сосну Ламберта для киля, ясень – для остова, ситкинскую ель для бортового бруса и вручную вырезанных сидений, кипарис нутканский для планшира. Последний ему нравился больше всего, потому что с течением времени цвет древесины менялся от оттенка слоновой кости до золотистого медового, который гармонировал с красновато-коричневой расцветкой кедрового остова. Он растягивал тонкую шелковую ткань над кормовой и носовой секциями и красил шелк лаком. Когда лак высыхал и застывал на ткани, то создавал красивый, ажурно-прозрачный декор на задней и передней частях лодки. И в самом конце Джордж часами натирал кедровый корпус размельченной пемзой и рухляком, потом накладывал тонкими слоями морской лак, потом опять натирал и полировал снова и снова, до тех пор, пока дно не блестело на свету, словно водяная гладь. Говорили, что у него уходило пятнадцать литров лака, чтобы достичь той полировки, которая его устраивала. Только когда лодка мерцала, когда казалось, что ее гладкость – живая, будто она вот-вот сама соскользнет с полки и уплывет, Покок считал ее готовой к использованию.

У кедра было еще одно свойство – секрет, который Покок обнаружил случайно, после того, как его первые кедровые лодки какое-то время пробыли в воде. Гребцы стали звать их «банановыми лодками», потому что, как только их опускали на воду, корма и нос судна немного загибались наверх. Покок стал размышлять над этим эффектом и его последствиями и пришел к поразительному выводу. Хотя кедр и не увеличивался в объеме и не разбухал от воды в ширину волокон и, таким образом, остов не деформировался, но древесина все-таки немного растягивалась вдоль волокон. Это могло добавить почти три сантиметра длины к восемнадцатиметровой лодке. Из-за того, что кедр был сухим, когда его прибивали к раме, а потом намокал, то через какое-то время регулярного использования кедровые части немного растягивались. Однако внутренняя обшивка лодки, сделанная из ясеня, который всегда оставался сухим и несгибаемым, не давала ей увеличиться в размере. Кедровая оболочка из-за этого была под давлением, тем самым немного поднимая концы лодки и обеспечивая то, что строители лодок зовут «кривизной». В результате лодка как одно целое всегда оставалась в легком, но постоянном напряжении, вызванном нереализованным давлением в обшивке. Она была похожа на натянутый лук, который ждал, когда его отпустят. Это придавало судну живость, импульс, позволявший ринуться вперед от малейшего удара веслом, и никакой другой дизайн или материал не мог повторить этот эффект.

Для Джорджа в этом неослабевающем напряжении, в готовности лодки в любой момент выпрямиться, прийти в движение, противостоять любому сопротивлению заключалась магия кедра, невиданная сила, которая наделяла лодку душой. И он был глубоко уверен, что лодка, в которой нет души, была недостойна тех молодых людей, которые вкладывали свои сердца в каждое движение веслами, чтобы толкать ее по воде.

В конце октября Эбрайт ответил Джорджу Пококу. Он закажет новую лодку, при условии, что она будет сделана по индивидуальному проекту. Он хотел судно с меньшей кривизной. Покок ужаснулся. Сначала он заявил, что Джордж отправил ему низкосортное оборудование, теперь же Эбрайт запрашивал лодку, которая однозначно не будет плавать так же быстро, как его лучшие суда, что может очень плохо отразиться на нем как на мастере своего дела. Покок ответил тренеру длинным детальным техническим объяснением своей конструкции и предложил несколько небольших модификаций, которые, как он считал, могут удовлетворить Эбрайта, не компрометируя при этом общие показатели лодки. Кай раздраженно ответил, приводя свои собственные технические аргументы, и добавил: «Я думаю, что вы знаете о строительстве лодок больше, чем кто-либо другой в этом мире, но, возможно, новые идеи могут быть для нас полезными… хотя я сомневаюсь, что вам понравится тон этого письма, Джордж». Тон письма ему совсем не понравился, но мастер оставил споры. У него были заказы практически ото всех основных гребных команд в стране. Пускай Эбрайт сам решает, заказывать ему лодку у Джорджа или нет.

И в итоге тренер Калифорнии заказал одну. Когда судно было закончено, Покок заплатил своим восьми парням по доллару, чтобы они доставили ее к пристани Сиэтла, погрузили ее на корабль и отправили на юг.

Парни проплыли на лодке через пролив Кат и подошли к южной оконечности озера Юнион. Там они осторожно вытащили ее из воды, перевернули у себя над головой и начали свое двухкилометровое путешествие по улицам Сиэтла. Словно большая деревянная черепаха с шестнадцатью ногами и длиной более восемнадцати метров, их процессия пересекла улицу Мерсер и направилась на юг, к Уэстлейку, окунувшись в оживленное движение города. С лодкой на головах они видели немного, только собственные ноги и спины парней, идущих впереди, так что рулевой бежал перед лодкой, махая руками, чтобы предупредить встречные машины и людей, и одновременно выкрикивая гребные термины, чтобы командовать парнями: «Оооо… стой, ребята! Лево руля! Поднимай!» Они уворачивались от трамваев и автобусов, далеко обходя каждый угол, время от времени выглядывали из-под лодки, чтобы понять направление движения. Потом они резко развернулись направо и вошли в торговый район на Четвертой авеню. Люди останавливались на тротуарах и выглядывали в окна магазинов, чтобы посмотреть, как ребята идут мимо, смеялись и аплодировали им. В итоге процессия еще раз ушла направо, на Колумбию, пробралась по крутому спуску к воде, быстро пробежала вдоль железнодорожных путей и без происшествий добралась до доков. Там мальчишки отправили лодку в Калифорнийский университет, туда, где скоро они будут соревноваться с его командой на водах Окленд Эсчуари.

В октябре на лодочной станции Вашингтона начало нарастать напряжение. Продолжали ходить слухи, что второкурсников весной могут поставить в качестве основной команды, и это очень многих раздражало. Как всегда, Эл Албриксон ничего не говорил по этому поводу, но старшие парни беспокоились потому, что это само по себе уже было зловещим знаком. Почему он не пресекал эти слухи, почему не заявил, что второкурсники будут университетской сборной на следующий год, как всегда? Когда парни переодевались или снимали со стоек и ставили обратно весла, между ними теперь было мало обычных шуток и веселья. Добродушные смешки сменились ледяными взглядами. На воде же теперь можно было часто услышать презрительные замечания, кидаемые между лодками, пока тренеры не слышали.

Как испортилась обстановка на лодочной станции, так же испортилась и погода. Сначала стал крапать обычный осенний дождик, но потом, утром 21 октября, разверзлись небеса и нагрянули погодные катаклизмы, которыми характеризовалась середина тридцатых годов. Огромный циклонный ураган – буря, по сравнению с которой бури предыдущего года были похожи на легкий весенний бриз, обрушилась на штат Вашингтон.

Казалось, она пришла из ниоткуда. В девять часов утра на озере Вашингтон была только легкая зыбь, начинался обычный серый осенний день, с юго-запада дул легкий ветер – где-то два или три метра в секунду. Через час ветер начал крепчать и достиг скорости двадцати метров в секунду. К полудню порывы до тридцати метров в секунду визжали над озером Вашингтон. В Абердине, на побережье, ветер достигал 40 метров в секунду. Это был самый сильный ураган, который когда-либо видел Сиэтл.

На 41-м причале тихоокеанский лайнер «Президент Мэдисон» щелкнул своими тросами и повалился на пароход «Харвестер», потопив его. На выходе из порта Таунсенд рыболовная шхуна «Агнес» тоже потонула, вместе с пятью рыбаками из Сиэтла на ее борту. Тридцать пассажиров пришлось спасать с «Виргиния Ви», одного из последних судов исторического городского флота торпедных катеров, когда оно врезалось в пристань и его огромный остов дал большую течь. В деревнях вместе с ветром улетали крыши сараев и даже целые дома. Ангар для аэропланов на «Боинг Филд», который был тогда главным аэропортом Сиэтла, развалился, разрушив несколько самолетов внутри. Была разрушена одна из кирпичных стен отеля «Алки Хотел», из-за чего в номере под ее обломками погиб один китайский гость. В трущобах жестяные крыши кувырком летали по небу, лачуги были разорваны на куски, оставив своих ошеломленных обитателей среди обломков хибар. В близлежащей пекарне голодные люди столпились перед витриной, отделявшей их от полок со свежеиспеченным хлебом, в надежде, что она скоро взорвется. На территории Вашингтонского университета ветер разбил стеклянную крышу баскетбольной площадки, повалил несколько огромных дугласовых пихт и унес пять секторов временных сидений на футбольном стадионе. Ураган свирепствовал шесть с половиной часов практически без передышки, и когда наконец ветер утих, было повалено несколько десятков акров лесов, миллионы обломков досок и камней упали, нанося частной собственности урона на миллионы долларов, погибло восемнадцать человек, а Сиэтл был отрезан от всех линий коммуникаций и связи с внешним миром.

Потом, как всегда, в город вернулись дожди. Это было не такое крупное наводнение, как в прошлом году, но в конце октября и начале ноября почти каждый день был дождливым. Ряд ураганов поменьше все еще продолжали налетать с Тихого океана. Одним из немногих преимуществ, которое обычно имели команды Западного побережья перед Восточными, заключалось в том, что команды восточной части Америки не могли тренироваться в естественных условиях зимой, так как все их водоемы замерзали. Зимой они обычно переходили к тренировкам в помещении, на специальных гребных тренажерах – жалкой замене реальной гребли. «Это как сидеть в ванне с лопаткой», – насмехался один из западных тренеров. В результате благодаря их более широкому опыту реальной гребли парни Вашингтона становились год за годом особенно выносливыми и приспособленными к гребле в плохих погодных условиях. Но если лодка потонет, команда вообще не сможет тренироваться, и в начале ноября 1934 года воды Вашингтона стали настолько бурными, что то и дело грозили перевернуть лодки. День за днем Албриксону приходилось оставлять парней на берегу. Он был очень строг с ними, но не собирался топить команду в озере. К середине ноября он на две недели отставал от своей программы.

На другом конце планеты, на богатой киностудии Гайер-Верк, находящейся по улице Харзер Штрассе в Берлине, Лени Рифеншталь весь ноябрь днями и ночами напролет просматривала пленку через двойные увеличительные стекла небольшого киномонтажного аппарата фирмы «Литакс». Одетая в белый рабочий халат и окруженная тысячами метров кинопленки, свисающих с крюков перед прочным стеклом, подсвеченным сзади лампами, она сидела за своим киномонтажным оборудованием по шестнадцать часов в сутки, часто оставаясь на студии до трех-четырех часов утра, очень редко ела и невероятно уставала. У нее было срочное задание – бережно отсмотреть, нарезать и склеить выборку из ста двадцати тысяч метров сырого материала, который она отсняла на Нюрнбергском съезде 1934 года.

Фильм, который она скоро выпустит, «Триумф воли» (Triumph des Willens), определит символы и верования нацистской Германии. До наших дней он остается примером того, насколько пропаганда способна стимулировать абсолютную власть и оправдать высвобожденную ненависть. И Рифеншталь будет известна благодаря этому до конца своих дней.

Нюрнбергский съезд 1934 года сам по себе был хвалебной песней мощи нацистской Германии и бережно созданным инструментом ее будущего усиления и сосредоточения. С той минуты, когда самолет Адольфа Гитлера приземлился в Нюрнберге 4 сентября, каждое мгновение, каждая деталь, каждый образ, каждое слово, которое он и его приспешники произносили, были точно рассчитаны на укрепление идеи, что Нацистская партия непобедимы. И более того: что она была единственно законной, если не на политической, то по меньшей мере на идеалистической арене. И еще: новая идеология Германии воплощалась в лице ее лидера.

Главными режиссерами действа, развернувшегося на съезде, были: Альберт Спир, главный архитектор Гитлера, который спроектировал декорации и огромную сцену, которой для этого события стал весь Нюрнберг; Йозеф Геббельс, который полностью контролировал пропагандные действия на мероприятии, своеобразные заявления всему миру; и Лени Рифеншталь, чьей работой было не просто заснять на пленку сам съезд, но, что более важно, выразить в фильме его основополагающий дух, усилить этот образ и передать его аудитории гораздо более широкой, чем три четверти миллиона членов партии, которые присутствовали на той неделе в Нюрнберге.

Это был сложный альянс с натянутыми внутри него отношениями, особенно между Рифеншталь и Геббельсом. Влияние Рифеншталь продолжало расти, а Геббельс все сильнее пытался понять, как женщина в Германии могла занять такую выгодную позицию и почему его жена так сильно протестовала против его многочисленных интрижек и общения с Рифеншталь.

После войны Лени призналась, что изначально сомневалась, стоит ли браться за фильм, так как боялась вмешательства Геббельса и его Министерства пропаганды. В ее автобиографии, где Рифеншталь пересматривает довольно много ценностей, она утверждала, что согласилась снять фильм только после того, как Гитлер пообещал держать Геббельса подальше от ее работы. Она также писала, что ей до этого приходилось держать Геббельса на расстоянии самой – на более личном уровне. Он был настолько поражен ее чарами, настолько сильно желал заполучить ее в любовницы, что однажды ночью пришел к ней домой, встал перед ней на колени и умолял ее принять его ухаживания, но Лени бесцеремонно выставила его за дверь. Геббельс, по ее словам, так никогда и не простил ее за унижение и отказ.

Несмотря на все это, даже вне зависимости от достоверности рассказов Рифеншталь о ее отношениях с Геббельсом, съезд 1934 года и фильм Рифеншталь в особенности стали невероятным успехом. «Триумф воли» стал тем произведением, которого и добивалась Рифеншталь, и до наших дней этот фильм считается самой удачной пропагандистской кинокартиной всех времен. Рифеншталь и ее команда из 172 помощников и 18 операторов, одетых в форму штурмовиков, чтобы слиться с толпой, сняли все события недели со всех возможных ракурсов, используя технику, которая еще никогда не использовалась в документальных лентах, – камеры были установлены на платформах, которые двигались горизонтально по специальным рельсам, на поднимающихся платформах для динамического вида с воздуха, в ямах, выкопанных на уровне земли для того, чтобы снимать снизу вверх надвигающиеся и величественные фигуры нацистов. И ее камеры запечатлели все: полмиллиона членов партии в форме, маршировавших широкими шагами по улицам и выстраивающихся в огромные одинаковые и ровные ряды; речи Рудольфа Гесса, Геббельса и самого Гитлера, стоявших на трибуне и мечущих молнии из глаз, брызжущих слюной во время своих заявлений; монументальную архитектуру Спира, громоздкие каменные строения, своей массивностью и монолитностью производившие впечатление непомерной силы, огромные открытые площади, олицетворяющие безграничные амбиции; зловещий парад штурмовиков на вторую ночь съезда с мерцающими фонарями, магниевыми факелами и кострами, освещавшими их блестящие лица в темноте той ночи; ряды отрядов охраны в черной форме, шагавших на прямых ногах мимо Генриха Гиммлера, который стоял напротив них с недовольным лицом; огромные баннеры со свастиками, трепетавшими на фоне действа почти в каждом дубле. Если у вас есть хоть какое-то представление о торжественной процессии нацистов, то скорее всего, прямо или косвенно, оно связано с кадрами из «Триумфа воли».

Джо и Джойс в Сиэтле

Но самые ужасающие картины фильма Рифеншталь казались, вероятно, самыми невинными. Они были сняты на третий день съезда, когда Гитлер обращался к десяткам тысяч мальчиков молодежной организации Гитлерюгенд и ее младшей группе «Дойчес Юнгфольк». Участие в гитлеровской молодежной организации не было еще принудительным, как станет позже; это были мальчики, которые уже по-настоящему уверовали в идеологию нацизма и уже наизусть знали все основы антисемитизма. Они были одеты в короткие бриджи, рубашки и шейные платки цвета хаки и выглядели как американские бойскауты со свастиками на наручных повязках. Мальчики были разного возраста – от десяти до восемнадцати лет. Многие из них вскоре станут членами штурмовых отрядов и отрядов охраны.

На трибуне Гитлер обратился прямо к ним, выбросив в воздух руку со сжатым кулаком:

– Мы хотим, чтобы наш народ был послушным, – изрекал он, – и вы должны учиться покорности! Пред нами лежит Германия. В нас горит Германия. И за нами идет Германия!

На площади камеры Рифеншталь медленно двинулись наверх, к лицам ребят. Легкий осенний ветерок трепал их в большинстве своем светлые волосы. Их глаза светились преданностью и подсвечивались доверием. Их лица были наполнены грацией, в них не было ни одного изъяна, они были настолько идеальными, что даже сегодня, даже на старой черно-белой пленке почти виден розовый румянец на их щеках. И все же многие из этих молодых людей с прекрасными ликами однажды станут вырывать плачущих детей из рук их матерей и кидать младенцев в газовые камеры; они прикажут польским женщинам раздеться догола, выстроят их по краю окопа и перестреляют со спины; они запрут всех женщин и детей французского города Орадур-сюр-Глан в церкви и подожгут ее.

Лени Рифеншталь отлично справилась с заданием, Гитлер был доволен. Через два года, в 1936-м, у нее будет возможность сделать еще один пропагандистский фильм, который вновь покажет картины триумфа молодости, красоты и грации и снова обманет весь мир.

Когда закончился осенний семестр в университете, Джо уехал домой, в Секим, чтобы провести Рождество с Джойс и ее семьей. Всю осень он ждал зимних каникул, чтобы побыть со своей невестой где-то кроме скучной студенческой столовой.

Когда он собирался уехать из города, его внимание привлекла статья в «Дейли»: «Выпускники университета выходят в реальный мир с огромными долгами и вынуждены работать на несколько ставок». Эта статья была как нож в сердце. Средняя задолженность среди студентов составляла двести долларов, говорилось в статье, а за четырехлетний период у них накапливается более двух тысяч долларов. Обе цифры казались огромными деньгами в 1934 году для таких парней, как Джо. Но когда он стал читать дальше, больше всего его удивило то открытие, как он вспоминал через много лет, что «более половины опрошенных студентов получают университетское образование без каких-либо затрат со своей стороны, все расходы покрывают их родители или родственники, не ожидая возврата вложенных средств». Целью борьбы Джо за продолжение учебы в университете была надежда на лучшую жизнь после его окончания. Ему и в голову не приходило, что человеку с высшим образованием двери на любом предприятии не откроются просто так, сами по себе. И его поражало, что большинству его одногруппников не приходилось думать о деньгах, у них были родные, которые заботились об их финансах и тратили на них тысячи долларов, не ожидая при этом когда-нибудь их вернуть. Это открытие всколыхнуло в нем то беспокойство и неуверенность в себе, которые периодически вырывались на поверхность его чувств. Но теперь к этой смеси добавилось кое-что новое – ядовитый привкус зависти.

Часть III

1935

Самое важное

Глава девятая

Один из первых советов, который дает хороший тренер по гребле после того, как изучена основная техника, – «старайтесь вытолкнуть из воды свой собственный вес». Когда гребцы следуют этому совету, то скоро понимают, что лодка идет вперед быстрее, чем они толкают ее все, вместе взятые. Здесь присутствует определенный социальный подтекст.

Джордж Йеоманс Покок

Парни дрожали, сидя на жестких скамейках, одетые не по погоде в шорты и тонкие хлопчатобумажные водолазки. Солнце уже зашло, и огромное помещение лодочной станции было очень неуютным, ветер задувал во все щели здания. Снаружи был очень холодный и темный вечер. На стеклянных панелях больших раздвижных дверей разбегались узоры дождевых капель. Это был вечер 14 января 1935 года, первая тренировка команды в новом году. Парни и несколько репортеров ждали Эла Албриксона, чтобы тот рассказал им свой план на предстоящий гоночный сезон. Через несколько десятков минут томительного ожидания Эл Албриксон вышел из офиса, он подошел к ним и стал говорить. К тому времени, как он закончил свою речь, никому в комнате больше не было холодно.

Он начал с изменений в основной стратегии тренировок. Вместо того чтобы начать раскачиваться сравнительно медленно в первые несколько недель зимней четверти, как они обычно это делали, работая над деталями техники и физической подготовки, ожидая улучшения погоды, теперь они будут тренироваться каждый день, прямо с начала года, невзирая на погоду. Они наработают самую лучшую физическую форму сначала, а уже потом будут беспокоиться об улучшении техники. Более того, все они – не только второкурсники – начнут соревноваться друг с другом в уже сложившихся командах, вместо того чтобы постоянно менять составы и пробовать новые экипажи. И ставки на этих гонках будут самые высокие. Это будет очень необычный сезон.

– Несколько раз, – возвестил он, – команды Вашингтона выигрывали самые высокие награды в Америке. Однако они ни разу не участвовали в Олимпийских играх. Это – наша цель.

Первый шаг к поездке в Берлин в 1936 году и к золотой олимпийской медали был сделан уже этой ночью.

Отодвинув в сторону свою обычную молчаливость и несмотря на присутствие журналистов в помещении, Албриксон говорил все оживленнее и эмоциональнее. По его словам, в ребятах в этой комнате было больше потенциала, чем он когда-либо видел на лодочной станции за все годы карьеры гребца и тренера, больше, чем когда-либо еще он ожидал увидеть в своей жизни. Где-то среди них, сказал он парням, была самая лучшая команда, которую Вашингтон когда-либо видел. Лучше великой команды 1926 года, в которой он сам пришел к победе на Поукипси. Лучше команд Калифорнии, которые выиграли олимпийское золото в 1928 и 1932 годах. Может быть, лучше всех, которые Вашингтон когда-нибудь увидит в будущем. Девять человек из них, твердо сказал он, с такой решимостью, будто это было уже решено, будут стоять на пьедестале в Берлине в 1936 году. Только от них самих, от каждого, зависело – будет он там или нет. Когда он закончил, парни вскочили на ноги и стали ему аплодировать, подняв руки над головами.

Это выступлениие было настолько несвойственным для Эла Албриксона, что все в Сиэтле, кто хоть насколько-нибудь интересовался греблей, его заметили. На следующее утро «Сиэтл Пост-Интеллиженсер» ликовал: «Новая эра в гребле вашингтонской команды. Возможный выход на Олимпийские игры в Берлине». «Вашингтон дейли» отметил, что «несмотря на сильный холод, на лодочной станции было в прошлую ночь так тепло от силы духа и огня в молодых парнях, как уже не было много лет».

После этого на станции началась необъявленная война. Соперничество, которое возникло еще осенью, теперь переросло в открытые нападки. Раньше парни просто отворачивались друг от друга, пытаясь не встречаться глазами, но теперь они смотрели друг на друга прямо и холодно. Раньше они изредка могли задеть соперника плечом, а теперь в открытую толкали, проходя мимо. Они хлопали дверями шкафчиков. Они сыпали друг на друга проклятия. Недовольство разрасталось. Братья Сид и Джорди Ланд – один в лодке второкурсников, второй – в экипаже запасного состава – теперь едва здоровались.

Девять парней в лодке второкурсников были уверены, что Албриксон в своей речи говорил о них. Они поменяли свою мантру «М-В-Л» на «М-В-Б». Когда их спрашивали, что это значит, они отвечали: «Машем веслами быстрее». Но это была ложь. Это значило «Мы в Берлин». Это стало секретным кодом, олицетворявшим их амбиции. Но на доске они все еще числились под номером четыре или пять, что бы они там ни кричали на воде. И Албриксон, во всяком случае, при всех, в те дни, казалось, уделял больше внимания другим ребятам. В особенности он взял за правило в последующие несколько недель говорить всем журналистам, с которыми встречался, о больших перспективах потенциального загребного весла университетской команды, парня по имени Бруссэ С. Бек-младший. Отец Бека был заведующим в культовом универмаге «Бон Марше» и ярым оппонентом трудовых организаций, который был известен тем, что нанимал шпионов, проникавших под прикрытием в профсоюзы и докладывавших ему о положении дел. Он также в свое время был выдающимся загребным в команде Вашингтона, а позже – председателем Коллегии гребных стюартов в Вашингтоне. Его отец был одним из самых известных первопроходцев и основателей Сиэтла, который когда-то давно одним из первых разбил свой участок в черте городского парка Равенна, к северу от университета. Все деловое сообщество города и многие выпускники очень хотели видеть молодого Бека загребным в университетской команде Вашингтона. Может быть, он обладал потенциалом, о котором говорил Албриксон, а может, и нет, но, без сомнения, он был таким парнем, которых тренеры любят держать рядом, просто чтобы влиятельные выпускники были счастливы. Джо, пожалуй, единственный заметил это. Бек явно был одним из тех парней, которым не приходилось беспокоиться о деньгах или о чистой одежде. Джо спрашивал себя, беспокоится ли Бек вообще о чем-нибудь.

План Албриксона, по которому парни быстро должны были прийти в боевую форму, начал разваливаться прямо со следующего дня после фееричной речи. Следующий заголовок «Дейли» рассказывал историю их неудачи, по крайней мере, ее начало: «Вашингтонская команда звенит сосульками на веслах». Погода с конца октября была дождливой и ветреной, а теперь в Сиэтле становилось все холоднее и холоднее. В ночь после речи Албриксона холодные и очень сильные северные ветра налетели на Пьюджет-Саунд, выкатывая холодные волны на берега озера, аж на два квартала в глубь Сиэтла, на пляже Алки и по всей береговой линии на западе. За следующие несколько дней температура упала до минус десяти градусов, легкие снегопады превратились в небольшие метели, которые через какое-то время стали полноценными снежными буранами. До середины января пурга бушевала почти постоянно. Так же как и осенью, Албриксону пришлось держать свои команды в тепле лодочной станции день за днем. В лучшем случае он выпускал ребят на залив, чтобы они поплавали туда-сюда быстрыми и короткими спринтами, и парни гребли до тех пор, пока руки не коченели так, что не могли удержать весла. Эл никогда бы в этом не признался, но он наверняка жалел, что у него нет гребных тренажеров для помещения, которые были у команд на востоке. Их парни по крайней мере работали веслами, пока его мальчишки толпились на станции, разглядывая в окна самый лучший в мире водоем для гребли.

Из-за того, что погода ухудшалась, набор первокурсников Тома Боллза быстро уменьшился, и из 210 человек, которые пришли осенью, 14 января на станцию вернулись только 53. К середине января «Дейли» отметил: «Еще несколько дней метелей, и у Тома Боллза не останется людей для команды первокурсников». Боллз, однако, казался невозмутимым. «В командном спорте не обязательно сокращать команду», – заявлял он. И хотя Боллз об этом не говорил открыто, он прекрасно знал, что у тех немногих ребят, кто продолжал приходить на тренировки, были выдающиеся таланты. Он на самом деле начинал думать, что сможет собрать команду первокурсников, которая будет превосходить команду прошлого года.

К концу января, когда снег наконец-то превратился в дождь, вся территория университета превратилась в болото, – в 532 акра слякоти. Больница была настолько переполнена студентами, страдающими от простуды, гриппа и пневмонии, что там не осталось свободных кроватей, а прибывавших больных студентов укладывали на койки в коридорах. Албриксон снова выпустил все пять команд – претендентов на позицию университетской сборной на воду, к ветру и дождю.

Соперничество, которое немного поутихло, пока они сидели в лодочном домике, на воде переросло в полномасштабные битвы. Двадцать четвертого января в «Дейли» вышла статья, которая усилила их вражду. Под большой фотографией Джо вместе с остальными второкурсниками на борту «Город Сиэтл» надпись гласила: «Они мечтают о Поукипси и Олимпийских играх». В подзаголовке автор писал: «Тренера Албриксона радуют успехи в этом году прошлогодних чемпионов в гонке первокурсников». Парни из прошлогодней команды основного состава были вне себя. Уже несколько месяцев они видели, что Албриксон потихоньку отдает предпочтение молодым мальчишкам, но это не было так явно. Теперь заявление было сделано, открыто и четко написано черным по белому, чтобы они, их друзья, и хуже всего, их девушки, прочитали это. Судя по всему, их отодвинут в сторону и унизят таким образом, и все ради драгоценных второкурсников Албриксона.

У одного из парней в лодке второкурсников, Боба Грина, была привычка из-за волнения кричать и подбадривать членов своей команды во время гонки. В некотором роде это было нарушение протокола, так как обычно только рулевому разрешается говорить что-то в лодке, и эта привычка могла мешать счету гребков, особенно во время гонки. Но год назад это, казалось, им только помогло, и Джордж Морри, рулевой команды второкурсников, спокойно смирился с этим.

Однако эти крики выводили из себя некоторых старших ребят из других лодок, особенно Бобби Мока, смышленого маленького рулевого лодки, которая только недавно начала формироваться, одной из лучших команд второго состава. Когда в феврале экипажи начали соревноваться друг с другом за статус в университетской программе, Мок поначалу все больше и больше раздражался из-за поведения Грина. Но скоро он понял, что может использовать его привычку ради своей выгоды. Когда его лодка приближалась вплотную к судну второкурсников, Мок тихонько нагибался к своему загребному и шептал:

– Давайте сделаем пять больших гребков, а потом еще двадцать.

Грин тем временем улюлюкал и свистел своей команде, подбадривая их и крича поторопиться. Через пять больших гребков Мок поворачивал свой мегафон в сторону лодки второкурсников и говорил:

– Ну что ж, Грин опять открыл свой рот. Давайте их обгоним!

К тому моменту, когда он произносил эту фразу, его собственная лодка как по мановению волшебной палочки уже начинала нестись вперед. Грин в лодке второкурсников злился из-за того, что ему сделали замечание, и начинал кричать еще громче. Здесь рулевой второкурсников, Морри, вступал в игру:

– Десять больших гребков!

Но тем временем лодка Мока медленно удалялась от них вперед. Каждый раз, когда Боб проворачивал этот трюк, второкурсники делали одно и то же – они одновременно все теряли хладнокровие. Они молотили веслами, погружая их то слишком глубоко, то слишком близко к поверхности воды, теряли темп, злились, пытались догнать соперников и каждый раз теряли всякое подобие равновесия. Каждый раз они получали, как говорил Мок, они «разбивали свои лбы», соперничая с ним. Джо это больше всего казалось очередной насмешкой в его сторону, и он изо всех сил хотел показать Моку, что к чему. Но его маленькая хитрость всегда работала. Мок каждый раз вырывался на своей лодке вперед, сидел на корме и смотрел на них через плечо, посмеиваясь над внезапно ставшими такими беспомощными и жалкими второкурсниками, когда они выходили из соревнования, и всегда махал им рукой на прощание. Бобби Мок – как все скоро убедились – был парень не промах.

Так же, как и Албриксон. Хотя у тренера уже появились серьезные сомнения по поводу второкурсников. Он ожидал, что к этому моменту они выйдут на уровень гребли, достойный основного университетского состава. Но он ужасался, наблюдая, как они начали проигрывать парням запасного состава. Они перестали выглядеть как та команда, которая с такой поразительной легкостью выиграла регату Поукипси. Наоборот, казалось, что дела у них обстоят все хуже и хуже. Албриксон пристально наблюдал за ними вот уже несколько дней, пытаясь понять, в чем дело, высматривая технические ошибки. Потом он вызвал тех, кто, казалось, старается больше всего – Джорджа Лунда, Чака Хартмана, Роджера Морриса, Шорти Ханта и Джо Ранца в свой кабинет. Это была не вся лодка, но большая и важнейшая ее часть.

Было очень страшно идти на ковер к Элу Албриксону. Такое случалось редко, но если случалось, оставляло неизгладимые впечатления. Как и всегда, он не стал на них кричать или бить по столу, а наоборот, пригласил парней присесть, поднял на них серые глаза и напрямую выложил, что все они были на грани выбывания из соревнований за первую позицию и что им необходимо взять себя в руки. Парни начали рушить его план, он хотел оставить их команду без изменений. Разве не этого хотели и они? А если так, почему они не показывали себя так же, как на регате? Ему это казалось проявлением лени. Они не достаточно старались на тренировках. В них не было огня и воодушевления. Их техника оставляла желать лучшего. Они разбивали воду веслами вместо того, чтобы плавно опускать их. Они не выкладывались так, как могли. Они очень сильно отставали от графика. И, хуже всего, они пускали эмоции в свою лодку, теряя концентрацию и контроль над деталями. Это должно прекратиться. В завершение он напомнил им, что на каждое место в лодке первого состава у него есть по меньшей мере по четыре претендента. Потом он закончил свою речь и жестом указал на дверь.

Парни вышли из лодочной станции потрясенные и даже проигнорировали парней из других команд, ухмылявшихся им в дверях. Джо, Роджер и Шорти начали подниматься под дождем на холм, обсуждая только что состоявшийся разговор и все сильнее распаляясь.

Шорти и Роджер были друзьями с самого первого дня. Шорти по натуре был такой разговорчивый, а Роджер – такой молчаливый и угрюмый, что эта дружба со стороны могла показаться странной. Но их самих все устраивало. Джо был благодарен им обоим за то, они никогда над ним не издевались. Более того, он с каждым днем все увереннее полагался на этих ребят, которые становились на его сторону всякий раз, когда старшие парни его дразнили. Шорти выступал на позиции под номером два и сидел прямо за Джо. И в последнее время, когда Ранц казался расстроенным, он клал руку на плечо товарищу и говорил: «Не беспокойся, Джо. Если что – я тебя прикрою».

По всеобщему мнению, Хант был выдающимся молодым человеком. Однако никто пока еще толком не знал, насколько. Но через несколько лет Роял Броухэм назовет его наряду с Элом Албриксоном одним из самых великих гребцов, когда-либо сидевших в лодке Вашингтонского университета. Так же как и Джо, он вырос в небольшом городке под названием Пуйаллап, расположенном между Такомой и подножием горы Маунт-Рейнир. В отличие от Джо, его семейная жизнь была размеренной и спокойной, так что он вырос в согласии с самим собой и миром и уже был вполне сформированной личностью. В старшей школе Пуйаллап он был суперзвездой. Он играл в футбол, баскетбол и теннис. Он был старостой класса, помощником библиотекаря, членом радиоклуба, и каждый школьный год он появлялся на Доске почета. Хант был активистом научного сообщества, его считали вундеркиндом, ведь он окончил школу на два года раньше. Парень также был довольно красив: высокий и с волнистыми темными волосами, он был немного похож на актера Сизара Ромеро. Когда он поступил в университет, его рост был метр девяносто два, и его одногруппники тут же окрестили его Коротышкой, или Шорти. Он использовал эту кличку как имя до конца жизни. Хант был немного франтом, всегда хорошо одевался и неизменно притягивал взгляды молодых дам, увивавшихся вокруг него, хотя постоянной девушки у него пока не было.

Несмотря на все его интересы и достижения, Шорти был довольно противоречив. Он любил поговорить и обожал быть в центре внимания, но в то же время он был невероятно скрытен во всем, что касалось его личной жизни. Ему нравилось быть в окружении толпы людей, которые постоянно с ним общались, но он всегда держал их на определенном расстоянии. Хант непоколебимо верил, что его мнение единственно верное, и терпеть не мог людей, которые считали иначе. Как и у Джо, Шорти была невидимая граница, которую он не давал другим пересекать. Как и Джо, он был невероятно чувствителен. Невозможно было предугадать, что его расстроит, что заставит замолчать, а что – потерять концентрацию. Насмешки со стороны другой лодки, как оказалось, могли.

Поднимаясь в ту ночь на холм рядом с лодочной станцией после встречи с Албриксоном, все трое, Джо, Шорти и Роджер, обсуждали ее приглушенными голосами, но очень взволнованно и эмоционально. У Эла Албриксона уже давно была установлена следующая политика: первое нарушение со стороны спортсмена ведет к понижению его статуса на две лодки; второе нарушение – к окончательному вылету из гребной программы. Они не были уверены, можно ли считать произошедшее нарушением, но очень боялись, что можно. В любом случае ребята злились из-за полученного выговора. Шорти был настроен особенно яростно, с каждой минутой все больше распаляясь. Роджер приуныл и стал выглядеть еще более угрюмо, чем обычно. Когда они обходили пруд Фрош, то продолжали повторять друг другу: Албриксон несправедлив, он слишком строг и слишком суров с ними, а может, слишком слеп, чтобы понять, насколько усердно они трудились. Лучше бы он время от времени хвалил парней, а не требовал вечно все больше и больше. Однако он вряд ли изменится. Они прекрасно это понимали. Их ситуация становилась опасной. Они договорились, что с этой минуты будут всегда прикрывать друг друга.

Когда Джо попрощался с ребятами, он отделился от компании и направился вдоль Юниверсити Авеню к Христианскому обществу, сутуля плечи и жмуря глаза из-за дождя, лившего по ветру прямо в лицо. Он проходил мимо дешевых ресторанчиков, наполненных веселыми, жизнерадостными студентами, которые были счастливы, сидя в тепле и наслаждаясь китайской лапшой или бургерами, выкуривая одну за другой сигареты и лениво потягивая пиво. Джо поглядывал на них исподлобья, но продолжал идти, наклоняясь против ветра. Он ругался и жаловался на Албриксона всю дорогу вместе с Шорти и Роджером, но теперь, когда остался один, его возмущение утихло, и старый груз беспокойства и неуверенности снова навалился на него. После всего, через что он прошел, его все еще легко можно было выбить из колеи, даже выгнать со станции, из единственного места, где он начал чувствовать себя более-менее дома.

На следующий день после разговора в кабинете Эл Албриксон сделал в своем журнале радостную запись, что лодка второкурсников внезапно стала возвращаться в форму, так удачно обогнав все остальные четыре лодки в первом же заплыве. Пять потенциальных команд основного состава тренировались в дождь и ветер, противостояли волнам, останавливаясь между гонками, чтобы помочь остальным лодкам – и боролись изо всех сил в течение следующих нескольких недель, и все это время второкурсники, казалось, снова обрели себя. Албриксон решил проверить их. Он организовал заплыв на время в полтора километра. Второкурсники тут же вырвались на корпус вперед и даже ни разу не притормозили, решительно миновав половину пути, а потом и всю дистанцию, и выиграли почти без труда. Но когда Албриксон посмотрел на секундомер, то был разочарован. Они на десять секунд отставали от той скорости, на которую он был нацелен к этому этапу подготовки. Тем не менее они теперь были победителями, так что на следующий день на их доске распределения впервые вписал лодку второкурсников как основной экипаж университетской команды.

Но на следующий день они гребли неловко и неуклюже и проиграли с ужасным отставанием. Албриксон тут же опустил их на позицию третьей лодки. В ту ночь, делая записи в своем журнале, расстроенный Албриксон писал о них: «ужасно», «каждый – сам за себя», «нет и намека на командную работу», «полностью уснули», «слишком много критики», «нужна хорошая закалка». Через несколько дней он провел еще одну гонку, на пять километров. Первые полтора километра второкурсники плелись в хвосте. Потом они догнали ведущую лодку – запасной состав прошлого года. В последний километр они гребли гораздо мощнее, чем старшие парни, и им удалось выиграть с отрывом в убедительные полтора корпуса. Албриксон почесал затылок и вернул их на первую позицию в списке на доске. Но как только он поднимал их статус, они снова все портили. «Ленивые овощи», «время никудышное», «Ранц слишком далеко держит сиденье и весло», – писал он в своем журнале. К тому времени легкое замешательство Албриксона начинало перерастать в непонятное оцепенение, почти в сумасшествие. Он становился по-своему одержимым, почти как библейский Ахав, в своем стремлении создать идеальную команду, такую, которая сможет одолеть Кая Эбрайта в Калифорнии в апреле, на Поукипси в июне и займет устойчивую позицию, чтобы на следующий год можно было ехать в Берлин.

Он часто думал об Эбрайте. Обычно поднимавший шумиху вокруг своей команды, тренер Калифорнии внезапно затих. Один спортивный обозреватель в районе Бэй Эреа стал называть его «сфинкс Беркли» и частенько в те дни интересовался, здоровается ли он хотя бы со своей женой. В последний раз, когда он был таким скрытным, Кай готовил команды к Олимпийским играм 1928 и 1932 годов. Теперь же все, что Албриксону удалось найти в газетах Бэй Эреа – это сбивающий с толку намек, что Дик Бернли – великолепный загребной команды Калифорнии, который заметно усилил команду Эбрайта в гонке с парнями Албриксона в Поукипси – вырос еще на полтора сантиметра.

Однако Албриксона запутало не молчание Эбрайта и даже не изменчивые показатели команды второкурсников, на которых он возлагал такие надежды. На самом деле его смущали хорошие новости, внезапно открывшиеся ему сокровища. Он начал видеть очень много неожиданного таланта в остальных лодках.

Прежде всего новый поток первокурсников Боллза. Пока что их нельзя было использовать в основном составе, но Албриксон знал, что он должен учитывать их для планов на следующий год, а следующий год имел самое большое значение. Боллз докладывал ему, что новый состав тренируется отлично и показывает прекрасные результаты, всего на несколько секунд отставая от рекордных показателей, которые в прошлом году установили Джо и его команда, и с каждым заплывом их результаты становились все лучше и лучше. В лодке первокурсников на позиции загребного был один кучерявый паренек по имени Дон Хьюм, который выглядел особенно многообещающе. Его движения еще не были отточены, но казалось, что он никогда не уставал, он никогда не показывал своей боли, а просто продолжал грести, продолжал идти вперед, несмотря ни на что, как хорошо смазанный двигатель. Однако ни в одной другой позиции, кроме, пожалуй, рулевого, опыт не был так важен, как для загребного, и Хьюму предстояло еще многому научиться. Но была еще пара других парней в команде первокурсников, которые тоже выглядели многообещающе – большой, мускулистый и тихий мальчик по имени Горди Адам под номером пять, и Джонни Уайт под номером два. Отец Уайта однажды был выдающимся одиночным гребцом, и его сын жил и дышал греблей.

В одной из лодок второго состава – в той, которой рулил Бобби Мок и которая время от времени опережала лодку второкурсников, если очень старалась – также было несколько многообещающих сюрпризов, и тоже второкурсников. Там был кудрявый парень ростом метр девяносто восемь, немного непропорционально сложенный, с улыбкой, которая могла очаровать кого угодно, по имени Джим Макмиллин. Его команда звала его «Стаб», что означало «бревно». Он не слишком выделялся во второй лодке первокурсников в прошлом году. Но теперь он, казалось, нашел свое место в лодке Мока. Макмиллин был довольно крупным парнем, что обеспечивало хороший рычаг и ту мощь, которая необходима великой команде в середине лодки, и казалось, он никогда не верил в проигрыш. Он толкал весло так же сильно в проигрышной позиции, как и в выигрышной. Стаб был скромным, но в нем было много огня и задора, и он ясно давал понять тренеру, что считает себя достойным плавать в первой лодке. Был в его лодке еще один парень по имени Чак Дэй. Албриксон заметил его, еще когда тот был первокурсником. Чака было невозможно не заметить, – он был жутким болтуном и веселым шутником. Как и Хьюм, Дэй еще недостаточно сформировался как гребец, и в его характере была склонность сначала драться, а потом задавать вопросы, и из-за этого он периодически попадал в неприятности. Но бывали времена, когда команде нужна была такая свеча зажигания, как Чак, чтобы поддать газу и вырваться вперед на полной мощности двигателя.

В начале марта Албриксон решил, что пришло время вновь поменять тактику. Они перестали тренироваться в установленных командах, тренер начал их перемешивать и сажать в разные лодки. Албриксон объявил:

– Я буду менять вас местами до тех пор, пока не наберу лодку, способную оставить позади всех остальных. Только так я пойму, что собрал нужную комбинацию.

Он начал с того, что убрал Джо из лодки второкурсников. Но так же, как и год назад, когда Том Боллз высадил Джо, лодка сильно замедлилась. На следующий день Джо снова сидел в лодке второкурсников. Албриксон попробовал ввести Стаба Макмиллина на седьмую позицию в лодке второкурсников, но на следующий день убрал его. Он снова попробовал высадить Джо, с тем же результатом. Он ввел Шорти Хана в лодку второго состава, где Мок был рулевым. Он пересаживал парней туда-сюда в каждой лодке. На протяжении всего марта он перемешивал составы, и потихоньку начали формироваться два ведущих претендента на статус основного состава университетской сборной: одна – запасная лодка с прошлого года – с Моком, Макмиллином и Дэем, – и лодка второкурсников все еще в начальном составе, несмотря на различные попытки Эла расформирования и улучшения ее. Оба экипажа теперь показывали впечатляющее время, но ни один решительно не мог обойти другой. Албриксону было необходимо, чтобы либо одна, либо другая команда вырвалась вперед, хотя бы ради того, чтобы избавить его от дальнейших мучений и неуверенности, но этого не происходило.

Албриксон знал, в чем была настоящая проблема. Он исписал свой судовой журнал вдоль и поперек описаниями технических ошибок, которые замечал: Ранц и Хартман все еще не сгибали руки в нужный момент гребка; Грин и Хартман слишком рано погружали весла в воду; Ранц и Лунд – наоборот, слишком поздно; и так далее. Но настоящая проблема была не в этом, не в мелких недочетах. Еще в феврале он дал интервью Джорджу Варнеллу из «Сиэтл таймс», сказав, что «выдающихся личностей в наборе этого года больше, чем в любом другом, который я когда-либо тренировал». И проблема была в том, что он был вынужден использовать слово «личности» в заявлении. Слишком часто парни соревновались не как команды, а как лодки, наполненные отдельными личностями. И несмотря на то, что он постоянно твердил о командной игре, чем больше он ругал их за отдельные технические ошибки, тем больше парни, казалось, погружались в их собственные закрытые от внешнего вмешательства миры.

Плохая погода, которая бушевала в Сиэтле с предыдущего октября, наконец закончилась после сильной метели, которая обрушилась на город 21 марта. Второго апреля теплое солнышко засияло над озером Вашингтон. На территории университета студенты поторопились покинуть затхлые своды библиотеки Сузалло и темноту комнатушек общежития, и, когда их глаза привыкали к яркому свету, искали место на траве, чтобы погреться на солнышке. Впервые с предыдущего лета парни надели спортивные майки и белые теннисные туфли. Девушки надели юбки в цветочек и гольфы до колена. Во дворе перед библиотекой расцвели вишни. Дрозды прыгали по траве, опуская головы и выискивая в земле червей. Первые в году ласточки с переливающимися разными цветами перьями кружили среди шпилей библиотеки. Солнечный свет просачивался в окна классных комнат, где преподаватели проводили нудные лекции, а студенты поглядывали наружу, на залитый солнцем двор университета.

На лодочной станции парни сняли свои свитера и растянулись на пандусе, наслаждаясь солнцем, словно гибкие, белые ящерицы. Смотритель домика каноэ отметил внезапный спрос на его лодки, и все их снимали молодые парочки. В «Дейли» заголовок гласил: «Весь университет одурманен запахом весны и любви».

Джо и Джойс были одними из первых, кто покатался на каноэ. Джойс все еще жила и работала в доме судьи и ненавидела эту работу с каждым днем все больше и больше. Джо подумал взять ее на прогулку по воде, чтобы помочь ей развеяться. Он отыскал Джойс, одетую в очаровательное летнее платье, на лужайке перед библиотекой, где она болтала со своими подружками. Он взял ее за руку, и они побежали к домику каноэ. Там Джо снял футболку, помог своей даме залезть в лодку и быстро направил судно по заливу. Он лениво проплыл среди зеленого великолепия кувшинок и бобровых запруд на южной стороне Юнион Бэй и нашел милое местечко, которое ему понравилось. Потом он поднял весла, позволив лодке свободно дрейфовать на водной глади.

Джойс откинулась назад, опустив руку в воду и впитывая лучи солнышка. Джо, как мог, растянулся на корме, глядя на прозрачное голубое небо. Время от времени лягушки квакали и шлепали в воде, потревоженные медленным приближением их каноэ. Голубые стрекозы мельтешили над головами ребят, их крылышки сухо трещали. Дрозды-белобровики висели на камышах вдоль линии берега, фыркая. Убаюканный легким покачиванием каноэ, Джо начал засыпать.

Пока Джо спал, Джойс сидела в лодке и изучала лицо молодого человека, которому полностью себя посвятила. Он стал еще привлекательнее с тех пор, как окончил старшую школу, и в такие моменты, когда он был полностью расслаблен, его лицо и хорошо сложенное тело были настолько полны грации и спокойствия, что он напоминал Джойс древние мраморные статуи греческих атлетов, которые она недавно изучала на занятии по истории искусства. Глядя на спокойно спящего Джо, ей было трудно поверить, что у него вообще когда-то были проблемы.

Гладкий катер из красного дерева пронесся мимо, направляясь из озера Вашингтон в залив Кат, и студентки в купальниках, примостившиеся на задней палубе, помахали их лодочке, проплывая рядом. Широкие волны от катера прошли сквозь листы лилий и резко качнули каноэ из стороны в сторону, от чего Джо проснулся. Он улыбнулся Джойс, которая глядела на него, примостившись на носу лодочки. Джо сел, потряс головой, чтобы очистить мысли и окончательно проснуться, вытащил гитару из старого потрепанного чехла и начал петь. Начал он с песен, которые они с Джойс исполняли вместе в школьном автобусе еще в Секиме – веселых и задорных, это были песенки, которые заставляли обоих смеяться – и Джойс радостно присоединилась к нему, как и много лет назад.

Потом Джо перешел на мягкие, мелодичные баллады о любви, и Джойс затихла, внимательно слушая, испытывая другие чувства, гораздо более глубокие. Потом Джо закончил играть, и они говорили о том, как сложится их жизнь, когда они поженятся и у них будут дети и свой дом. Они говорили долго и откровенно, не прерываясь, забыв о времени до тех пор, пока солнце не начало заходить за холм Кэпитол и Джойс не замерзла в своем легком платье. Тогда Джо подплыл к той стороне залива, где находился университет, и помог ей выбраться из лодки. Этот день они оба помнили во всех деталях до самой старости.

На следующий день Джо, все еще чувствуя прилив хорошего настроения, заправил свой старый «Франклин», поехал в Фримонт и припарковался перед пекарней «Голден Рул». Он опустил стекла и ждал, стараясь насладиться богатым ароматом свежего хлеба, но он слишком нервничал, чтобы по-настоящему его оценить. Вскоре после полудня мужчины, одетые в белую форму, вышли из здания и стали устраиваться на газоне, открывая свои коробки для ланча. Еще чуть позже появилось несколько мужчин в черной форме, и Джо сразу же приметил среди них своего отца. Ростом метр восемьдесят восемь, он был самым высоким мужчиной из этой группы. Казалось, что он совсем не изменился. Даже его одежда выглядела так же, как та, которую он всегда носил на ферме в Секиме. Джо выбрался из машины и перебежал на другую сторону улицы.

Гарри посмотрел наверх, увидел его и застыл на месте, вцепившись в свою коробку с ланчем. Джо вытянул руку и сказал:

– Привет, пап.

Ошарашенный, Гарри молча пожал сыну руку. Прошло пять с половиной лет после того, как он в последний раз видел Джо. Перед ним стоял не тот тощий паренек, которого он оставил в Секиме. Он настороженно вглядывался в сына. Он пришел, чтобы обвинять его или простить?

– Привет, Джо. Очень рад тебя видеть.

Они пересекли улицу и сели на передние сиденья «Франклина». Гарри развернул бутерброд с колбасой и так же молча предложил половину Джо. Они поели и потом, после долгой и гнетущей паузы, начали говорить. Сначала Гарри рассказывал в основном об оборудовании пекарни – огромных печах и миксерах для теста и целом рое грузовиков для доставки хлеба, которые он чинил. Джо не прерывал отца, хотя ему не было так уж интересно, он получал удовольствие от знакомого звука его глубокого, низкого голоса, который рассказывал ему столько историй, пока они сидели ночами на ступеньках хижины в шахте по добыче золота и рубинов, и который многому научил его, пока они копались в автомобильных двигателях в Секиме и рыскали по лесу в надежде найти улей.

Потом Джо начал говорить, но он в основном осыпал отца вопросами о его братьях и сестрах: «Как поживает Гарри-младший? Он догнал школьную программу после несчастного случая с горячим горшком? Сколько сейчас Майку? Как девочки растут?» Гарри уверил его, что все дети были в порядке. Потом последовала долгая пауза. Джо спросил, может ли он заглянуть как-нибудь и повидаться с ними. Гарри опустил взгляд на колени и сказал:

– Я так не думаю, Джо.

Глубоко внутри, в животе Джо, что-то всколыхнулось – злость, разочарование, обида – он и сам не мог разобрать, что, но это было старое, знакомое и очень болезненное чувство.

Но потом, после еще одной паузы, Гарри добавил, не поднимая глаз:

– Хотя иногда мы с Тулой выбираемся на небольшие прогулки. Дома остаются только дети.

Он посмотрел в окно, как будто отвлекая себя от произнесенных только что слов. Гарри чувствовал облегчение – Джо не собирался спрашивать его о той ужасной ночи в Секиме, когда они его бросили.

В гребле есть одно невероятное явление, которое трудно достигается и его почти невозможно описать словами. Очень многим командам, даже командам-победителям, так и не удается достичь этого. Некоторым удается достичь, но не могут повторить. Это явление называется «раскачка». Происходит она лишь тогда, когда все девять ребят гребут настолько идеально и одинаково, что ни одно действие каждого не выбивается из действий остальных. Дело не только в том, что весла входят и поднимаются из воды в одну и ту же секунду. Шестнадцать рук толкают, шестнадцать коленей сгибаются и разгибаются, восемь тел проскальзывают вперед и назад, восемь спин сгибаются и выпрямляются одновременно и абсолютно одинаково. Ежесекундные действия – каждый легкий поворот кистей, стоп, локтей и коленей – должны в точности повторяться каждым гребцом, от одного конца лодки до другого. Только тогда судно между толчками весел будет идти почти беспрепятственно, стремительно и грациозно. Только тогда возникнет ощущение, что лодка – часть каждого из них, что она движется сама по себе. Только тогда боль полностью сменяется торжеством и гордостью. Тогда гребля становится идеальным универсальным языком, своеобразной поэзией – именно такие ощущении вызывает правильная раскачка.

При хорошей раскачке лодка не обязательно идет быстрее, однако, если действия отдельных людей не тормозят движение лодки, гребцы неизменно получают больше отдачи от каждого гребка, повышается коэффициент полезного действия. В основном это позволяет им сохранять силы, грести на более низкой частоте, при этом двигаться по воде максимально эффективно, часто гораздо быстрее, чем та команда, которая делает более трудозатратные гребки при более высоком ритме. Это позволяет им сохранить энергию для невероятно мощного, стремительного и очень тяжелого спринта в конце гонки. Держать раскачку очень сложно, когда команда увеличивает частоту гребка. Когда темп увеличивается, каждое из миллиардов мелких движений должно произойти в более сжатые временные интервалы, так что в какой-то момент становится практически невозможно удержать лодку в таком состоянии при высокой частоте гребков. Но чем ближе подходит команда к этому идеалу – достигая и удерживая раскачку на высокой частоте, – тем ближе она к более высокому уровню, к уровню чемпионов.

Команда второкурсников уловила свою раскачку в тот день, когда выиграли регату в Поукипси еще на первом курсе, и Эл Албриксон этого не забыл, он не мог выбросить эту картинку из головы. Что-то невероятное, почти магическое, было в том, как они завершили ту гонку. И он верил, что они это не растеряли.

Но по мере приближения Тихоокеанской регаты, погода в начале апреля опять испортилась, и второкурсникам никак не удавалось вернуть и удержать эту магию. В один день они ловили раскачку; на следующий день они ее теряли. Они выигрывали у второго состава в понедельник, проигрывали с огромным отставанием во вторник, потом опять побеждали в среду и плелись в самом хвосте в четверг. Когда ребята приходили первыми, то делали это с непередаваемой легкостью; когда проигрывали – то казалось, что они впервые сели в лодку. Дымящийся от напряжения, Албриксон официально поднял этот вопрос в «Сиэтл таймс» 2 апреля: «Я никогда не видел подобной ситуации… Никогда раньше за весь мой тренерский опыт в Вашингтонском университете не было такого, что к середине апреля я не мог четко ответить на вопрос, какая команда – лидер». Ему все еще предстояло принять решение.

Наконец он сделал то, что хотел сделать уже давно. Он официально объявил лодку второкурсников основным университетским экипажем 1935 года. Местные газеты объявили это всему миру. И второкурсники на следующий же день проиграли гонку с командой второго состава, члены которой тут же потребовали отдать им статус университетской команды на время регаты. Албриксон, вскидывая глаза к небу, объявил, что передумал. Они еще раз будут соревноваться друг с другом, уже в Калифорнии. И тогда тот экипаж, который покажет лучшее в Окленде, будет объявлен основным составом на Тихоокеанскую регату.

Позиционирование команды второкурсников в качестве университетской команды было необычным ходом, но далеко не новым. Кай Эбрайт, на самом деле, двигался в том же направлении – возможно, отреагировав на статьи, которые он читал о второкурсниках Вашингтона. По мере приближения Тихоокеанской регаты довольно неожиданно Эбрайт убрал из основного состава тех ребят, которые выиграли национальный титул в Поукипси в прошлом году, и посадил в свою лодку в основном второкурсников и прошлогодний запасной состав. Только один из чемпионов прошлого года теперь сидел в основной лодке, и Эбрайта озадачивали неудовлетворительные результаты старших парней. Когда Роял Броухэм прибыл в Окленд, чтобы осветить регату, Эбрайт взывал к нему: «Скажите мне, пожалуйста, почему команда, которая в прошлом июне была лучшей в США, не может поднапрячься и побить лодку, собранную из малышей-второкурсников и запасного состава?» Броухэм понятия не имел, почему, но он был счастлив сообщить полученные разведданные Албриксону, в Сиэтл. А еще в свое сообщение он добавил предупреждение. Он замерил время гонки у лодки Эбрайта. «Было бы ошибкой считать новую университетскую команду «Беар» медленной, мистер Албриксон… но этой лодке еще расти и расти». Когда Албриксон изучил все детали, особенно тот факт, что Эбрайт поменял даже Дика Бернли, огромного загребного, который привел Калифорнию к победе над его парнями в Поукипси, он был потрясен. Он знал, что Эбрайт смотрит в будущее, в 1936 год, и ищет молодые таланты, как и он сам. Но кого нашел Эбрайт, кто мог превзойти такую машину, как Бернли, загребного лодки национальных чемпионов?

В восемь часов утра седьмого апреля все три вашингтонские команды уже были в Калифорнии, гребя под дождем в своей лодке по грязным бурным водам Окленд Эсчуари, против ветра скоростью тринадцать метров в секунду, который в тот день носился над бухтой Сан-Франциско и кидал соленые брызги им в лица. За исключением соленого вкуса воды, все остальное было как дома. Они привезли с собой частичку Сиэтла на юг. Они проплыли по всей длине Эсчуари, и дальше, вдоль отмелей, на восточное побережье бухты. Серебристые опоры моста Бэй возвышались из воды перед ними, элегантные шпили его с удивительной грацией тянулись наверх, выстроившись через бухту в сторону острова Треже-Айленд и Сан-Франциско. На открытой воде залива, однако, волны были более тяжелые и мощные и угрожали перевернуть лодки. Албриксон повернул их назад.

На пути туда ему показалось, что лодка запасного состава движется лучше, чем второкурсники. На пути обратно второкурсники шли лучше, чем запасной состав. Все ждали, когда Албриксон устроит решающую гонку на время, как и обещал перед тем, как они покинули Сиэтл. Экипажи едва разговаривали друг с другом.

Кай Эбрайт

Тем временем Эл Албриксон и Кай Эбрайт исполнили свою ежегодную сложившуюся традицию. Каждый пытался сделать как можно более мрачные прогнозы на грядущую регату. Албриксон заявил, что его парни слишком поправились и потеряли форму из-за отмены тренировок в Сиэтле. Он надеялся, но не смог к этому времени вернуть их в боевое состояние. Он оценил их как «темных лошадок» для этой регаты. «Мои парни не готовы к гонке. Они вчера тренировали заплыв на пять километров и едва дышали под конец второго. У нас в этом году было меньше всего возможности поработать над физической гоночной формой». Репортеры, однако, отметили, что парни выглядели довольно подтянутыми, когда те вышли из поезда. Потом, когда у него спросили, почему он приехал с целой лодкой второкурсников, Албриксон злобно посмотрел на репортера и ответил: «Они – лучшее, что есть». Эбрайт пытался повернуть разговор в другую сторону. Он сказал прессе меньше, но говорил о позиции своих ребят более прямо. В разговоре с «Нью-Йорк таймс» Кай заявил: «У Калифорнии есть шанс, но я думаю, что Вашингтон победит». И добавил: «Наши шансы на победу невелики. Основная команда в этом году, без сомнения, медленнее, чем прошогодняя, моим ребятам не хватает опыта». Он ничего не рассказал о своих новых парнях.

Десятого апреля Албриксон наконец-то объявил официальное состязание на время, которое определит, кто будет выступать в качестве основной команды. Экипаж второкурсников вместе с Джо пришел на целый корпус позади второго состава. Они сидели в своей лодке с отчаянием и неверием на лицах. Парни во второй лодке ликовали. Эл Албриксон вернулся в отель и процарапал в своем журнале: «Теперь все уже решено». Но он все еще не объявил состав основной команды.

Утром 12 апреля гонка повторилась с тем же результатом, но теперь Албриксон испробовал одну уловку. Второкурсники поехали на юг в новой, еще ни разу не использованной лодке. Она им сразу не понравилась. Ребята жаловались, что судно просто не дает им раскачаться. Албриксон устроил им еще один заплыв, на этот раз в старой лодке, в той, с которой они так убедительно выиграли в Поукипси, «Город Сиэтл». Они прекрасно гребли и сравнялись по времени с запасным составом. «Старая лодка заставляет их чувствовать себя как дома», – отметил Албриксон в журнале.

После обеда в отеле «Окленд» в тот вечер он разочаровал команду второго состава. Он поставит второкурсников на состязания как основную университетскую команду, несмотря на их постоянные поражения.

– Мне жаль, – говорил он. – Вероятно, мне не следует этого делать, но я принял решение.

Члены экипажа второго состава вышли из отеля в ярости, разъяренные до исступления, они пытались справиться со злостью на улицах Окленда. Объясняя изменения в командном составе «Ассошиэйтед Пресс», Албриксон приоткрыл завесу, отбросил свои уловки и просто сказал, что всем сердцем верит во второкурсников. Они были, по его словам, «потенциально лучшей командой, которую я когда-либо тренировал». Но в своем журнале в тот вечер он написал: «Ужасная ситуация накануне гонки».

День гонки, 13 апреля, снова выдался дождливым, резкий ветер дул с юга вдоль всего Окленд Эсчуари. Пролив и без того едва можно было назвать идеальным местом для гребли даже в погожие дни. Длинная, узкая полоса воды между Оклендом и островом Аламеда была просто необходимой полосой морской воды на начавшем ржаветь пейзаже индустриального района. Гоночная дистанция, над которой нависало несколько стальных мостов, делала небольшой поворот напротив парка Юнион Пойнт, прямо перед линией финиша, располагавшейся на мосту Фрутваль Авеню. Осыпающиеся кирпичные пакгаузы, мрачные нефтяные резервуары, проржавевшие краны и огромные песчаные заводы обрамляли обе стороны пролива. На его берегах пришвартовались все возможные виды судов – китайские джонки, паромы, расшатанные плавучие дома, старые шхуны и баржи с наваленными на них кучами индустриального груза. Сама по себе вода была грязная, серо-зеленого цвета даже в солнечные дни, пропитанная нефтью, воняющая бензином и водорослями. Прямо рядом с лодочной станцией Калифорнии десятисантиметровая труба выбрасывала сточные воды прямо в пролив.

Было трудно в этом пейзаже найти место, с которого можно было посмотреть командную гонку, но к середине дня 13 апреля почти сорок тысяч зрителей собрались под зонтами на свободных проплешинах берегов, на широких палубах кораблей, на крышах складов и на небольших катерках, которые проплывали мимо гоночных полос. Пока что самое большое скопление любителей гребли было на финишной линии, на мосту Фрутваль Авеню. Там тысячи болельщиков Калифорнии, разодетые в голубые и золотые цвета, бок о бок с сотнями поклонников Вашингтона в пурпурно-золотом, боролись за хорошие места с открытым видом на воды Эсчуари. Радиодикторы сидели группками под навесом рядом с мостом, готовые передавать результаты соревнований на всю страну.

В 15.55 регата началась трехкилометровой гонкой первокурсников. Дон Хьюм, загребной Вашингтона, всего несколько дней назад вышел из больницы и все еще оправлялся после сильного воспаления миндалин, но этого не было заметно в его выступлении на гонке. Первокурсники Вашингтона быстро вышли вперед на полкорпуса. На середине дистанции они оторвались уже на целый корпус, при этом обе команды гребли с частотой в тридцать два удара. Когда ребята обогнули поворот и вышли на финишную прямую, первокурсники Калифорнии попытались ускориться, увеличив ритм до тридцати четырех гребков. Вашингтон тоже ускорил ритм. Обе лодки шли в одном темпе, и мощь гребков Хьюма составляла всю разницу. Последние полкилометра Хьюм двигался так плавно, толкал лодку так сильно и эффективно, и остальные парни так точно повторяли его гребки, что лодка Вашингтона оторвалась от соперников еще сильнее и пересекла финиш на три корпуса впереди Калифорнии. Судьи на мосту развернули белый флаг, чтобы обозначить победу белых весел Вашингтона.

Гонка запасных составов для внезапно униженных старших парней из Вашингтона была теперь заявлением их несогласия с такой позицией. Она была для них пропуском в будущее. В 16.10 ребята Вашингтона, все еще кипевшие из-за решения Албриксона, поставили лодку на линию старта, располагавшуюся у подножия улицы Вебстер, к северу от площади Джека Лондона и в пяти километрах от финиша. Когда прозвучал стартовый сигнал, лодка Калифорнии рванула вперед, а потом установила темп на частоте в 32 удара. Бобби Моком кричал ребятам в такт гребка, огромный Стаб Макмиллин мощно толкал весло в машинном отделении, и Вашингтон медленно и методично сравнялся с Калифорнией и потом начал вырываться вперед. На середине пути между их лодкой и калифорнийской было уже приличное расстояние.

Теперь они начали грести еще более целеустремленно. Мок скомандовал увеличить частоту и потом снова увеличить. Они мощно опускали весла в воду. Каждым ударом ребята пытались доказать Калифорнии, Албриксону, второкурсникам и всем, кто сомневался в них, на что способна их команда, высвобождая месяцами накопленное разочарование, вздымая водную гладь и подставляя свои спины встречным волнам и ветру. У Бобби Мока была привычка отдавать команду для десяти больших гребков, подставляя в нее чье-нибудь имя – чтобы звучало более эмоционально. Иногда это было «Давайте, десять гребков Элу» или «Покажите десятку мистеру Пококу». Теперь он кричал в мегафон: «Большую десятку для Джо Бизли!» Никто в лодке, даже сам Мок, никогда не слышали о Джо Бизли, Мок просто горячился. Но ребята сделали большую десятку. Потом он крикнул:

– Большую десятку для наглых второкурсников! – их лодка рванула вперед. Когда парни зашли за поворот и попали в поле зрения толпы на мосту, они были впереди калифорнийцев на пять корпусов. Когда лодка Вашингтона пересекла финишную линию и проплыла под мостом, она вырвалась вперед на восемь корпусов и все еще увеличивала отрыв.

Когда подошло время гонки основных лодок, болельщикам Калифорнии наконец было чему радоваться.

Когда команда второкурсников, а в ней и Джо, подошли к стартовой позиции, они поняли, что теперь уж точно должны победить, особенно после того, что показал только что второй состав, – не только, чтобы оправдать веру Албриксона, но и чтобы сохранить свои олимпийские амбиции. Они понимали, что с этого момента им придется выигрывать каждую гонку, или их олимпийская история закончится, так и не начавшись. В следующие шестнадцать минут они сделали все, что могли, чтобы продолжить сражаться и дальше. После гонки суровый спортивный редактор «Сан-Франциско хроникл» Билл Лейзер написал: «Это была великая битва. Лучшая гонка на Эсчуари, которую я когда-либо видел».

Калифорния всю неделю отрабатывала быстрый старт, но они так и не были готовы. Как только прозвучал стартовый сигнал, Вашингтон взял раннее лидерство в гонке. Калифорния ответила быстро и решительно – парни увеличили ритм и догнали соперников, а потом быстро вырвались вперед на половину корпуса. Обе лодки удерживали такие позиции на протяжении следующих двух километров, и лопасти вашингтонской лодки входили и выходили из воды почти одновременно с веслами Калифорнии, удерживая постоянный темп в тридцать гребков. Когда лодки приблизились к острову Говермент и к отметке в половину дистанции, Калифорния понемногу стала увеличивать частоту и теперь вела с преимуществом в целый корпус. Рулевой Вашингтона Джордж Морри скомандовал ребятам ускоряться, и удары веслами посыпались с частотой тридцать два в минуту, но Морри оставил тот же ритм и не поддался панике и искушению рвануть вперед, когда Калифорния еще ускорилась до тридцати четырех с половиной ударов. Очень медленно, но уверенно Вашингтон стал возвращать свои позиции, продвигаясь сантиметр за сантиметром, все еще двигаясь в медленном темпе, но увеличивая силу гребков. К тому моменту, когда они достигли южной оконечности острова, Калифорния была впереди всего на четверть корпуса. Потом лодки какое-то время шли нос к носу. Приближаясь к повороту, лодка Вашингтона медленно стала выдвигаться вперед Калифорнии. Теперь команда Вашингтона подняла темп до тридцати трех ударов, а Калифорнии, чтобы не отстать, пришлось ускориться до изматывающих тридцати восьми ударов в минуту.

Две лодки повернули, плывя бок о бок, и скоро их увидели болельщики на мосту. За командами следовала армада катеров и прогулочных яхт. Наблюдатели на катерах, изучая парней сквозь бинокли, видели, что обе команды выглядят невероятно усталыми.

Калифорния еще подняла ритм, начав конечный спринт, до сорока ударов в минуту, и опять вырываясь вперед, перенимая преимущество у Вашингтона. Болельщики Калифорнии разразились аплодисментами. Их парни вышли вперед на четверть корпуса и уже приближались к финишной линии. Но Джордж Морри выполнял то, что ему было сказано. Албриксон дал ему наставление – держать низкий темп так долго, насколько было возможно. Его парни до сих пор шли на уровне всего в 34 удара, и Морри не поддавался искушению поднять частоту, даже когда Клифорния начала нестись вперед на сорока, а мост Фрутваль Авеню стал вырисовываться перед ними. Частота гребка – это одна характеристика, а вот его сила – это совсем другое. Морри знал, что у ребят в его распоряжении еще достаточно сил. А еще он понимал, что в распоряжении Калифорнии их практически не осталось. Он наклонился вперед и скомандовал:

– Гребем большую десятку!

Парни Вашингтона напряглись. Лодка ринулась вперед. В конце десятого гребка носы обеих лодок снова сравнялись. Мост и финиш неумолимо приближались, и Морри крикнул опять:

– Еще десятку!

Джо, Шорти, Роджер и все остальные вложили все силы, которые у них оставались, в эти последние несколько толчков. В тренерском катере, несущемся прямо за парнями, Эл Албриксон задержал дыхание. Лодки промелькнули под мостом бок о бок.

Голубой и белый флаг на мосту опустили одновременно. В смятении болельщики замолчали, наступила тишина. Кто-то в одной из шлюпок, плывших за соревнующимися, крикнул:

– Вашингтон вышел на полметра! – и поклонники Вашингтона взревели.

Потом прогремел голос в громкоговорителе официальных организаторов:

– Калифорния вышла на метр, – и теперь болельщики Калифорнии начали ликовать. Под навесом радиодикторы замешкались, поколебались несколько мгновений, а потом объявили на всю страну: «Калифорния победила». Это сообщение быстро разлетелось по всем новостям и радиостанциям. Болельщики Вашингтона на мосту были непреклонны, указывая на воду и яростно жестикулируя. Их парни в конце вырвались вперед, и все это видели. Болельщики Калифорнии, которые свешивались с перил, когда лодки проходили внизу, настаивали, что нос их лодки первый прошел под мостом, по меньшей мере на полтора метра. Скандал нарастал. Время тянулось. Наконец голос из репродуктора снова доложил:

– Судьи на финише официально заявили, что Вашингтон выиграл на два метра.

Громкий стон одновременно вырвался у всех фанатов Калифорнии. В Сиэтле новость из Окленда пронеслась по всем каналам, прерывая стандартную программу радиопередач. Люди, уныло слушавшие о победе соперников, вскакивали со своих мест, хлопали друг друга по плечам, обнимались и пожимали друг другу руки.

Оказалось, что ни у команд, ни у одного из официальных судей не было и тени сомнения об итогах гонки. Судьи просто никак не могли добраться до репродуктора через ту толпу народу, которая собралась на мосту. Большинство зрителей просто не знали, что мост пересекал реку под небольшим углом. Финишная черта же, наоборот, шла под прямым углом к берегам, со стороны гоночной дорожки Калифорнии проходя ровно под мостом, а со стороны дорожки Вашингтона – за несколько десятков метров до него. Нос калифорнийской лодки действительно прошел под мостом раньше, но к тому моменту первые два метра вашингтонской лодки уже пересекли финишную черту. Когда Албриксон вернулся в отель в тот вечер, он написал в своем журнале просто: «Ну и денек».

Обратная дорога была полна ликования. Все противоречия и ссоры, разгоревшиеся осенью и зимой, были забыты; все вышли победителями. Том Боллз теперь был уверен, что его нынешние первокурсники по крайней мере так же хороши, как и прошлогодняя команда. Второй состав показал себя с хорошей стороны, по крайней мере сейчас. Второкурсники были основной университетской сборной, чемпионами Тихоокеанского побережья. Все вместе они разгромили Калифорнийский университет у него дома. Теперь все казалось возможным.

На следующий день после гонок на первой полосе новостей в Сиэтле большой заголовок в «Сиэтл таймс» провозглашал: «Команды «Хаски» одержали чистую победу».

Восемнадцатого апреля весь город торжественно встречал команды, а вместе с ними и женскую команду по плаванию, которая только что вернулась из Чикаго с кучей медалей и шестью национальными рекордами, и Джека Медику, пловца-суперзвезду, который совсем недавно вернулся с Запада, одержав там убедительную победу. Восемьдесят членов марширующего оркестра «Хаски» повели процессию по Второй авеню и улице Пайк, конфетти и серпантин взлетали в воздух, смешиваясь с каплями холодного дождя, падающими с высоких облаков. За оркестром в украшенной цветами машине ехали мэр города, Смитт, Эл Албриксон и Том Боллз, которые махали руками под аплодисменты толпы, выстроившейся по обе стороны улицы в четыре-пять рядов. Медика и женская команда по плаванию ехали во второй машине. Потом шло главное действо – длинный открытый грузовик, украшенный цветами и зеленой листвой, вез основную гребную команду и их лодку. Парни были одеты в белые свитера с большими пурпурными «W», нашитыми на груди. Каждый держал в руках весла длиной по три с половиной метра, лопастями вверх. Пока они ехали по центру города, грузовик выглядел как огромная зеленая рептилия с гладкой кедровой спиной и восемью колышущимися нарядными перьями. Время от времени родственники или друзья одного из парней выкрикивали поздравления с тротуара или выбегали на дорогу за быстрым рукопожатием. Джойс была на работе, но Джо все равно разглядывал лица в толпе, в поисках своего отца или сводных братьев и сестер, но их нигде не было видно.

Процессия дошла до Вашингтонского спортивного клуба на улице Юнион. Там парней проводили в душную комнату, в которой уже сидели сотни важных граждан города. Каждый из них заплатил семьдесят пять центов, чтобы поприсутствовать на особенном званом обеде и получше рассмотреть вернувшихся героев. Роял Броухэм руководил церемонией, события которой транслировались по радио.

Мэр, Том Боллз и Эл Албриксон выступили с небольшими речами. Албриксон осыпал похвалами все три команды и закончил под аплодисменты: «С такой поддержкой мы выиграем в Поукипси и тогда будем на пути в Берлин, к Олимпиаде». Потом говорил декан факультета, потом президент финансовой палаты. Почти все, кто имел в городе хоть какой-то статус, хотели поучаствовать в церемонии. Потом экипажи всех трех лодок вызвали на сцену. Каждый был представлен по имени, и каждому посвящались долгие и бурные овации.

Когда настала очередь Джо, он замер на какое-то мгновение, глядя на картину перед собой. Белый свет лился в комнату с высоких окон, задрапированных тяжелыми вельветовыми занавесками. Огромные сверкающие хрустальные люстры свисали с высокого лепного потолка. На него были направлены все взгляды – радостных пузатых мужчин в костюмах-тройках и почтенно выглядевших женщин, увешанных дорогими украшениями. Они сидели за столами, устеленными кристально-белыми льняными скатертями, уставленными бестящими столовыми приборами и хрустальными фужерами и блюдами, ломящимися от обилия блюд. Официанты в белых пиджаках и черных бабочках бегали среди столов, держа подносы с еще большим количеством еды.

Когда Джо поднял руку, чтобы ответить на волну аплодисментов в его честь, он понял, что отчаянно пытается сдержать слезы. Он никогда и не мечтал находиться в подобном месте в окружении таких людей. Это его пугало, но в то же время, пока он стоял перед всем залом в тот день, вызывая аплодисменты, он почувствовал внезапный прилив чего-то неизвестного ранее – чувства гордости, которое было глубже и откровеннее всего, что он когда-либо чувствовал. Теперь он снова поедет в Поукипси, а потом, может быть, даже в Берлин. Дела шли великолепно.

Глава десятая

Лодка – вещь очень чувствительная, особенно восьмиместная лодка, и если не дать ей свободы, то она не станет тебе подчиняться.

Джордж Йеоманс Покок

Во времена, когда все американцы наслаждаются десятками возможных спортивных каналов, когда профессиональные спортсмены получают ежегодно зарплату в десятки миллионов долларов, когда целая нация берет выходной ради практически национального праздника – Супербоула, национального кубка по американскому футболу, нам сложно до конца понять, насколько важным было восхождение команды Вашингтонского университета для людей Сиэтла в 1935 году. Сиэтл был городом, который очень долго считался, даже скорее считал сам себя, по многим статьям, захолустным, одним из самых последних в мире спорта. Хотя университетская футбольная команда была очень долгое время непобедимой – рекордные шестьдесят три игры подряд были сыграны без единого проигрыша за период между 1907 и 1917 годами. Во время этой полосы побед, под предводительством тренера Джила Доби, Вашингтон набрал 1930 очков, а его противник – только 118. Однако необходимо заметить, что правила не слишком точно соблюдались Джилом Доби. Говорили, что однажды он заставил пару его самых худых игроков надеть железные наплечники, в добавление к основному снаряжению, что дало парням великолепную способность поражать и отталкивать гораздо более крупных игроков. В любом случае вашингтонские «Сан Доджерс» (переименованные «Хаски» по предложению команды 1922 года) играли почти по всему Западному побережью, но добрались до национального уровня Роуз-Боул только дважды, один раз сыграв вничью с Военно-морской академией и один раз проиграв Алабаме.

Бейсбольные команды Сиэтла вообще никогда не выходили на национальный уровень. Существовал ряд профессиональных бейсбольных команд начиная с 24 мая 1890 года, когда «Редс» из Сиэтла бросили вызов «Фоллз Спокейнс» из Спокана. В последующие годы город видел бейсбольные команды, которые назывались по-разному – «Сиэтлес», «Клондайкерс», «Рэйнмейкерс», «Брэйвс», «Джайентс», «Рэйниерс», «Сиуошес», «Индианс» и, пожалуй, самый неудачный состав, «Сиэтл Кламдиггерс». Но все это были команды второй лиги, и играли они лишь в местных и региональных поединках. Да и вообще бейсбол в Сиэтле в последнее время переживал очень неприятный кризис – один из многих – с того дня, когда деревянные стойки на бейсбольном стадионе «Индианс», в парке Дагдэйл, сгорели дотла в июле 1932 года. Команда переехала на «Сивик Филд», футбольный стадион старшей школы. Но на поле не было травы, им был отведен только небольшой треугольник пыли и камней. Во время тренировок и между играми команды бегали по полю с мешочками, собирая камни, чтобы игроки не споткнулись о них, в попытке поймать мяч и не содрать с себя всю кожу при скольжении до базы. Это оказалось безнадежным делом и бесконечным заданием. Один из старшекурсников, игравших на этом поле, Эдо Ванни, который позже стал менеджером команды «Рэйнерс», говорил о площадке: «Если бы там привязали лошадь, она бы умерла с голоду. Там не было ничего, кроме камней». В течение многих десятилетий бейсбольным фанатам Сиэтла приходилось выбирать восточную команду в Высшей лиге, за которую можно болеть и на которую делать ставки.

Только однажды спорт в Сиэтле поднялся до международного значения – в 1917 году, когда профессиональная хоккейная команда, «Метрополитанс», стала первой американской командой, выигравшей Кубок Стэнли и одержавшей победу над «Монреал Канадиенс». Но «Метрополитанс» обычно играли только в Тихоокеанской хоккейной ассоциации, и когда владелец их ледовой арены не обновил лицензию в 1924 году, команда распалась.

Учитывая такое скудное спортивное наследие, победы вашингтонских команд давали жителям Сиэтла то, чего у них не было уже давно – да и, по сути, никогда не было. Благодаря разгрому Калифорнии и последним победам на Поукипси, а теперь и разговорам о будущих победах на Олимпиаде, каждый житель города мог немного поважничать и похвастаться этими достижениями. Каждый мог написать об этом своим друзьям и родственникам на восток. Каждый мог прочитать об этом в «Пост-Интеллиженсер» утром и потом, еще раз, уже вечером, – в «Сиэтл таймс». Каждый мог поговорить об этом с парикмахером, пока ему делали прическу, и узнать, что парикмахеру это было так же интересно. Эти парни в лодках – гребок за гребком, победа за победой – помогали Сиэтлу появиться на карте Америки, и они, скорее всего, в ближайшем будущем приложат к этому еще больше усилий. Каждый теперь в это верил, это сплотило горожан, заставило гордиться собой и приободрило их в те трудные времена.

Но если жители Сиэтла читали «Таймс» или «Пост-Интеллиженсер», они не могли не заметить предвестников грядущих бурь.

14 апреля, на следующий день после Тихоокеанской регаты на Окленд Эсчуари, песчаные ураганы последних нескольких лет затмила катастрофа, которую до сих пор помнят в равнинных штатах как Черное воскресенье. В течение нескольких часов холодные сухие ветра, пришедшие с севера, подняли с сухих полей в два раза больше земли, чем вырыли экскаваторы из Панамского канала, и подняли их над землей на две с половиной тысячи метров. Во всех пяти равнинных штатах лучи дневного солнца уступили место тьме. Частицы пыли, которые нес ветер, генерировали столько статического электричества в воздухе, что ограждения из колючей проволоки слегка просвечивались в темноте посреди темноты того дня. Фермеры, работавшие в тот день в полях, падали на колени и на четвереньках бесцельно ползали туда-сюда, в надежде найти дорогу к домам и укрытиям. Машины летели с дорог в канавы, где их пассажиры прижимали ткань к лицам, пытались хоть как-то дышать, но только давились и кашляли пылью. Иногда они бросали свои машины, находили стоящие неподалеку здания и стучали в двери, умоляя жильцов дать им приют.

Тренировка в заливе Монтлейк Кат

На следующий день глава канзасского отделения «Ассошиэйтед Пресс» упомянул фразу «пыльный котел» по отношению к тому опустошению, которое пришло на американскую землю, и новый термин вошел в народный лексикон. В течение следующих нескольких месяцев, оценив размер ущерба, люди стали собираться в путь. Тонкая струйка оборванных беженцев, за которой наблюдал Джо Ранц, когда ехал на запад предыдущим летом, превратилась в широкий поток. За несколько лет два с половиной миллиона американцев закинут на плечи узелки и направятся на запад, в неуверенное будущее – без средств к существованию, покидая свои корни, бросая все, лишая себя простого комфорта, возможности иметь место, которое они могли бы назвать домом.

Но дела в Америке к тому моменту потихоньку начали идти в гору. Предложения о работе снова появлялись в «Сиэтл таймс» и «Пост-Интеллиженсер», так же как и в сотнях других газет по всей стране; такие люди, как Гарри Ранц, наконец стали находить нормальную работу. Но ветра 14 апреля внезапно сдули вроде бы появившуюся надежду миллионов людей. В течение нескольких недель «Пост-Интеллиженсер» предупреждал местных жителей ожидать прироста населения и, соответственно, увеличения конкурса на рабочие места. «Великое Переселение на Запад скоро начнется: люди ищут приюта на северо-востоке, как на Земле обетованной», – гласил заголовок в «Пост-Интеллиженсер» от 4 мая. Кадровые агентства в Сиэтле получали запросы о работе – о любой, не важно, насколько низкой была оплата – из далеких земель Миссури и Арканзаса. Большинство мигрантов были фермерами, и агентства недвижимости были переполнены письмами с вопросами о покупке дешевой земли в окрестностях Сиэтла. Воодушевленные агенты отвечали на вопросы заверениями, что здесь доступно очень много недорогой земли. Но они редко упоминали, что земля вокруг Пьюджет-Саунд обычно шла вместе с остатками вырубок – с сотнями пней на акр, каждый из которых надо было вытаскивать, выкапывать из земли или взрывать; также не говорили они, что земля под этими пнями была промерзшим тилем, твердой глиной, перемешанной с камнями; не рассказывали и том, что климат здесь был прохладный и суровый, не пригодный для взращивания тех видов кукурузы, на которых строилось хозяйство американского Среднего Запада.

В то же время зловещие заголовки о событиях в Европе все громче стали кричать со страниц газет. Только в «Сиэтл таймс» количество таких статей за четыре недели было достаточной причиной для беспокойства: «Принят закон о смертной казни для пацифистов; Германия затягивает пояса» (19 апреля); «В новых нападениях на христианскую веру нацисты отправляют в тюрьму престарелых монахинь и монахов» (27 апреля); «Намерение Германии построить подводную лодку вызывает волнение Великобритании» (28 апреля); «Британия сравнивает самолеты нацистов; Гитлера призывают соблюдать лимиты вооружения» (2 мая); «Британия предупреждает Гитлера не вооружать зону Рейнланда» (7 мая); «У нацистов новое оружие: судно, развивающее скорость выше 60 узлов» (17 мая); «Полиция Гитлера сажает в тюрьму гражданина США» (18 мая). Мрачные новости было сложно игнорировать. Но все же возможно. Большая часть американцев, как в Сиэтле, так и везде, именно так и поступали. Дела Европы все еще казались далекими, за миллионы километров от них, где большинство американцев и хотело их оставить.

В первый день тренировок для подготовки к Поукипси Албриксон удивил толпу спортивных корреспондентов на лодочной станции, объявив, что второкурсники не обязательно и дальше будут удерживать статус основного состава на гонке в Поукипси, несмотря на их победу в Окленде. Он указал, что в экипаже второго состава присутствуют старшекурсники с хорошим опытом и превосходным талантом. Некоторые из них заслуживают шанса выступить в национальном командном чемпионате прежде, чем они окончат университет. И до сих пор дела шли так, что Албриксон был с ними абсолютно откровенен на этот счет. Он чувствовал себя неуютно из-за того, что разочаровал старших ребят в Окленде, особенно учитывая тот факт, что они выиграли соревнования на проливе, хоть он и не сдержал данного им обещания. Кроме того, старшие парни очень сильно вышли вперед на гонке в Окленде. В то время как второкурсники, наоборот, выиграли с очень небольшим преимуществом, и это стоило их тренеру большого количества седых волос, пока он ожидал официальных результатов. Это сильно ухудшило их мотивацию.

Джо, так же как и остальные второкурсники, не мог в это поверить. Они не просто обошли другую команду на заливе; они обошли университетскую команду Калифорнии, действующих национальных чемпионов. Они сделали все, что могли, и даже больше, чтобы выстоять перед старшими и более опытными парнями, той же командой, которую Эбрайт, вероятно, привезет в Поукипси. Однако внезапно их статус основной команды снова оказался под угрозой. В ярости они решили поставить команду запасного состава на место, как только они все выберутся на воду.

Вместо этого они сильно навредили себе и своей силе духа. Девятого мая Албриксон провел еще одно соревнование между двумя лодками. В катере Албриксона гонку сопровождал важный гость: Д. Лиман Бингэм из Союза любительского спорта, близкий друг Эйвери Брэндеджа, президента МОК и Американского олимпийского комитета. Когда Албриксон крикнул команду старта в свой мегафон: «Внимание… Марш!» – лодка второго состава с Бобби Моком на корме ринулась вперед резко, легко и решительно, оставив второкурсников позади. Албриксон завел мотор на катере, догнал обе лодки и рявкнул: «Стоп!» Он опять выстроил их на одной линии и еще раз дал старт. И вновь лодка второго состава решительно вышла вперед. Бингэм повернулся к Албриксону и спросил сухо:

– Которая из них, вы сказали, основная? Может быть, я наблюдаю не за той командой.

Албриксон был в шоке.

В течение следующих нескольких недель тренер снова и снова заставлял команды гоняться друг с другом. Изредка выигрывали второкурсники, но чаще всего они оставались позади. Они показывали хорошие результаты, когда оказывались на воде одни, но как только они видели на горизонте старших парней, команда разваливалась. Долгие месяцы насмешек въелись в их сердца.

Еще в апреле Албриксон заявил двум национальным информационным агентствам, что команда из второкурсников была великой, «потенциально одной из самых великих команд, которые я когда-либо тренировал», – заявил он на весь мир. Теперь, казалось, они решили сделать из него дурака. Он проводил их в свой кабинет, закрыл дверь и опять сделал строгий выговор: «Если вы не можете никак собраться, я рассажу ваш экипаж», – прорычал он. Албриксону было противно даже говорить это. Он все еще не забыл ту удивительную манеру, с которой второкурсники выиграли титул национального чемпиона среди первокурсников в Поукипси годом ранее. И никто не забыл. Почти любое упоминание о них в прессе шло вместе с упоминанием того дня в Нью-Йорке, когда их лодка вышла вперед всех, будто в ней сидели молодые боги, а не молодые люди. Но Албриксон знал, что они были не богами, а просто парнями, которые выиграли командную гонку, и, в отличие от богов, молодые люди умели ошибаться. В этом и заключалась его работа – находить их ошибки и исправлять их, если это было возможно, и заменять парней другими, если не было.

Гребля во многом – спорт парадоксальный. С одной стороны, восьмивесельная лодка, в которой сидят необычайно крупные и физически сильные женщины или мужчины, управляется, контролируется и направляется, по факту, самым маленьким и самым слабым в ней человеком. Рулевой (в наши дни это часто женщины, даже в мужских командах) должен иметь силу характера, чтобы смотреть в лицо мужчине или женщине вдвое больше, давать им команды и быть уверенным, что эти великаны сразу же беспрекословно кинутся их выполнять. Это, вероятно, самые нелепые отношения в спорте.

Другой парадокс лежит в самой физике гребли. Целью прилагаемых ребятами усилий, конечно, является движение лодки на воде настолько быстро, насколько это возможно. Но чем быстрее идет лодка, тем сложнее делать идеальные гребки. Невероятно сложную последовательность движений, каждое из которых спортсмен должен выполнить с великолепной точностью, становится выполнить все сложнее с увеличением частоты гребков, и сложность увеличивается в геометрической прогрессии. Двигаться с частотой тридцати шести ударов в минуту во много раз сложнее, чем с частотой в двадцать шесть ударов. С увеличением темпа наказание за неточность – если весло коснулось воды на долю секунды раньше или позже всех, например – становится более суровым, возможностей совершить ошибку – все больше. При этом физические усилия, необходимые, чтобы удерживать высокую частоту гребка, вызывают сильную боль, и таким образом еще больше увеличивается вероятность недочета. В связи с этим скорость – это одновременно и главная цель гребца, и его худший враг. Говоря другими словами, красивая и эффективная гребля часто означает непереносимую боль для спортсменов. Тренер, имя которого неизвестно, однажды сказал: «Гребля – как красивая утка. На поверхности она кажется воплощением изящества, но внизу эта дурочка перебирает лапами, как сумасшедшая!»

Но самый большой парадокс этого спорта имеет отношение к физиологическим характеристикам людей, которые держат весла. Великие гребцы обязательно состоят из конфликтных составляющих – жира и воды, огня и земли. Кроме того, они должны обладать огромной уверенностью в себе, титанической силой воли и крепким иммунитетом к грусти и отчаянию. Те, кто не верит в себя – в свою способность переживать трудности и смеяться над несчастьями, – такие, вероятно, даже не попытаются соревноваться в академической гребле на сколько-нибудь приличном уровне. Этот спорт предоставляет огромное количество боли и страдания и так мало удовлетворенности и величия, что только самые упорные и самонадеянные смогут преуспеть в нем. В то же время – и в этом вся соль – ни один другой спорт не требует от спортсмена настолько абсолютного отказа от своего «эго», как гребля. В великих командах могут быть мужчины или женщины с выдающимся талантом и с удивительной силой; в них могут быть великолепные рулевые или загребные или кормовые; но в них нет звезд. Командные усилия – это идеально синхронизированный поток мускулов, весел, лодки и воды; та единая и прекрасная симфония, которой становится команда в движении – это все, что важно. Не индивидуальность, не эго, не отдельные личности.

Это очень сложная психология. Гребцы должны отодвинуть в сторону их часто усиленное чувство независимости и уверенности в себе, но в то же время они должны оставаться верны своей индивидуальности, своим уникальным способностям как гребцов и просто как человеческих существ. Даже если бы это было возможно, очень немногие тренеры стали бы просто клонировать самых больших, сильных, умных и талантливых гребцов. Командная гонка выигрывается не одинаковыми солдатами. Она выигрывается командой, а великая команда – это четко сбалансированный набор не только физических способностей, но и типов личностей. С точки зрения физики, например, рука одного гребца может быть длиннее другого, но у последнего может быть гораздо более крепкая спина, чем у первого. Нельзя сказать, кто из них лучший или более ценный спортсмен; и длинные руки и сильная спина – это плюсы в гребле. Но если оба этих парня хотят хорошо выступать в одной команде, каждый должен подстроиться под достоинства и недостатки другого. Каждый должен быть готов пожертвовать чем-нибудь, чтобы оптимизировать стиль гребли для общей пользы лодки – парень с короткими руками должен наклоняться чуть больше вперед, с длинными – немного уменьшить наклон корпуса. Делается это для того, чтобы весла каждого в экипаже шли параллельно друг другу, чтобы входили в воду и выходили из нее одновременно. Эта четко отточенная координация и сотрудничество между собой должны распространяться на восемь спортсменов различного телосложения и физиологии, чтобы каждый смог использовать свои силы по максимуму. Только таким образом настолько разные способности, – легкие, более техничные гребцы на носу и сильные, более тяжелые и мощные в середине лодки, – могли превратиться в преимущества, а не стать недостатком в команде.

Извлекать выгоду из этой разницы, вероятно, еще важнее, когда дело касается черт личности каждого из ребят. Команда, составленная полностью из восьми импульсивных и чрезмерно агрессивных гребцов, часто устраивает абсолютно бесполезные скандалы в лодке или тратит все силы на первом этапе длинной гонки. Так же и лодка, полная сильных, но слишком спокойных интровертов, может никогда не поймать того ощущения яростной решительности, которое позволяет лодке прорваться вперед соперника, когда все, казалось бы, потеряно. Отличные команды – это правильные сочетания личностей: кто-то ведет за собой, кто-то держится за других и остается в резерве; кто-то дерется, кто-то успокаивает; кто-то все взвешивает, кто-то несется вперед, не раздумывая. Каким-то образом все это должно сойтись воедино – и это самая тяжелая задача. Даже после того, как подобран правильный состав, каждый мужчина или каждая женщина в лодке должны найти свое место в команде, принять его, а потом принять своих товарищей такими, какие они есть. Когда все это сходится воедино, происходят невероятные вещи. То чувство радости и единения, которое получают тогда гребцы – то, ради чего плавают многие спортсмены, часто значит для них гораздо больше, чем любые трофеи и победы. Но для такой сложной комбинации необходимо подобрать молодых людей или девушек с одновременно выдающимися личностными качествами и отличными физическими показателями.

Эл Албриксон верил, что именно это он видел в лодке вашингтонских второкурсников в Поукипси в прошлом июне. Они стали для него тем идеалом, который ищут все тренеры. И теперь он отчаянно отрицал необходимость разрывать те узы, которые связали их тогда, но парни, казалось, не оставляли ему выбора. Казалось, что теперь эти узы исчезли, что каждый плавал сам за себя.

Двадцать второго мая Албриксон опять испытал обе лодки в гонке на три километра. Старшие парни выиграли на корпус. На следующий день он прогнал их все пять километров. Старшие парни показали впечатляющие 15 минут 53 секунды, что на 8 секунд быстрее, чем второкурсники. Наконец Албриксон сказал репортерам, ожидающим на пандусе, то, что они уже несколько недель ожидали услышать. Если не произойдет чуда, старшие парни будут выступать как основной состав на Поукипси; второкурсники почти однозначно получат статус запасного состава, несмотря на их победу в Калифорнии. Однако он добавил, что второкурсники продолжат выступать в старом составе. Албриксон заявил, что будет мыслить широко и еще раз посмотрит, как лодки себя покажут на реке Гудзон перед регатой. Всем, однако, было ясно, включая Джо и его удрученных товарищей по команде, что он окончательно все решил.

Однако многие спортивные корреспонденты не были уверены, что решение Албриксона было верным. Роял Броухэм в газете «Пост-Интеллиженсер» поддерживал второкурсников в своих статьях уже долгие месяцы, несмотря на последние неудачи команды. Джордж Варнелл из «Сиэтл таймс» пристально наблюдал за несколькими последними испытаниями и заметил кое-что, однако было непонятно, обратил ли на это внимание Албриксон. В гонках на три и пять километров второкурсники стартовали ужасно, очень неаккуратно цепляя воду, как будто были чем-то обеспокоены и взвинчены, и таким образом позволяя старшим парням вырваться вперед. Но к концу первых полутора километров они восстанавливались и начинали грести так же хорошо, как и вторая лодка. Более того, в гонке на пять километров старшие парни к началу последнего километра выглядели очень скверно. Кларенс Деркс, корреспондент «Пост-Интеллиженсер», месяцем ранее уже упоминал об этом. Второкурсники же, казалось, успокаивались с каждым толчком весла и ускорялись в конце пятого километра. Дистанция в Поукипси составляла шесть с половиной километров.

Дорога в Поукипси не была такой же радостной и беззаботной, как год назад. Пока они ехали, погода стояла жаркая, и поезд казался душным и неудобным. Эл Албриксон был на пределе. После тройной победы в Калифорнии он умудрился пообещать гражданам Сиэтла, что выиграет и регату в Поукипси в этом году, обойдя противников во всех трех гонках. В ответ обрадованные горожане вытащили из карманов драгоценные четвертаки и пятицентовики и собрали целых двенадцать тысяч долларов, чтобы послать команды на восток. Албриксон понимал, что ему придется выплатить долг, выполнив свое обещание.

Напряжение между второкурсниками и старшими парнями становилось почти осязаемым. Всю дорогу они старались не попадаться друг другу на глаза, насколько это вообще было возможно в узком и ограниченном пространстве поезда. День за днем тренеры и команды в маленьких хмурых группках играли в карты или читали дешевые журналы, болтали друг с другом, выбирая, с кем они пойдут в вагон-ресторан, а с кем не хотят пересекаться. Джо, Шорти Хант и Роджер Моррис в основном держались обособленно от всех, рядом с тренером. На этот раз никто не пел; Джо оставил гитару дома.

Через пять дней они прибыли в Поукипси. Когда ребята сошли с поезда в воскресенье утром, они с облегчением обнаружили, что стоят под прохладным, освежающим ливнем, и на улице нет и следа той изматывающей, давящей жары, которую они предвкушали. Под руководством взволнованного Джорджа Покока они осторожно выгрузили лодку из багажного вагона. Огромный строительный кран поднял тренерский катер с вагона-платформы и аккуратно поставил его прямо в реку Гудзон. Потом парни стали разгружать десятки бидонов из-под молока, которые они привезли с собой. В каждом было по сорок литров чистой пресной северо-западной воды. Они будут грести на воде реки Гудзон. Может быть, они даже будут принимать в ней душ. Но пить они ее больше не собирались.

Журналисты столпились вокруг Албриксона, когда тот вышел из поезда. Он еще официально не объявил назначение команд, но был предельно откровенен: «Меня глубоко разочаровала команда второкурсников». Эл продолжал: «Мы не можем понять, что с ними произошло… Они стали терять хватку еще задолго до гонки с Калифорнией… если они не вернутся в форму, то будут выступать как запасной состав». Восточные репортеры были поражены. Они не могли поверить, что Албриксон решит понизить в звании парней, которых они видели в прошлом году и которые так легко одержали решительную победу здесь, а потом и над командой Калифорнии всего пару месяцев назад.

На следующий день все экипажи «Хаски» произвели давний ритуал Поукипси, посетив эллинги всех своих противников, чтобы выразить свое уважение участникам гонки прежде, чем добраться до воды. На каждой станции Албриксон должен был объяснять, снова и снова, своим коллегам-тренерам, что да, действительно, он планировал поставить второкурсников в гонку запасных составов. Тренеры были так же поражены, как и репортеры. Почтенный Джим Тен Эйк из Сиракузского университета, которому теперь было уже восемьдесят три года, покачал седой головой и сказал, что не верит, что Албриксон на самом деле так сделает. По его мнению, это была хитрость и 18 июня второкурсники выйдут на основную университетскую гонку. После того как Албриксон и его команды уехали, Тен Эйк снова покачал головой и сказал:

– У Албриксона, должно быть, две великие лодки, если он так поступает.

Лодка второкурсников на самом деле теперь состояла не только из второкурсников. Албриксон посадил Уинка Уинслоу, рулевого из второй лодки, на место Джорджа Морри, чтобы использовать большой опыт Уинслоу в управлении лодкой на реках. В остальном это была та же команда, которая год назад так просто пришла здесь к победе.

К тому времени, когда они добрались до залива, вода разволновалась еще сильнее. Шел дождь, было холодно, резкий ветер порывами дул по течению. На воде поднимались волны, темные, с тонкой маслянистой пленкой на них. Это были такие погодные условия, которых больше всего боялись парни из Вашингтона – не из-за дождя или ветра, к которым ребята привыкли больше всего, а из-за необычных для них боковых движений речной воды, когда волны, поднимавшиеся на ветру, взаимодействовали с приливным течением. Албриксон дважды выгонял парней на воду в тот день, чтобы они смогли наработать как можно больше опыта в таких тяжелых для них условиях. Вашингтонские лодки были единственными на воде. Все остальные команды – которых уже посетили «Хаски» и которые уже понаблюдали за их действиями – приняли решение остаться в тепле своих эллингов до конца дня.

Самый теплый и уютный из них был у «Беарс» из Калифорнии. Кай Эбрайт, его первокурсники и два состава команды прибыли несколько дней назад и переехали в сверкающий новизной эллинг на более удобной стороне реки – стороне Поукипси, где была подведенная городская канализация, горячие души, столовая, кухня, электричество и просторные помещения для сна. Контраст с их собственными условиями не очень понравился вашингтонским парням. Дождь все продолжал лить, а ветер – дуть, и их расшатанный старый ангар на берегу реки со стороны Хайланда, с протекающей крышей и холодными душами с речной водой, казался по сравнению с роскошным новым эллингом калифорнийцев таким жалким и неудобным, насколько это возможно себе представить. И питание в пансионе Матери Палмер, расположенном на обрывистом берегу, в этом году было еще более скудным и заставляло ребят почти голодать. Вместо того чтобы спать по шесть человек в комнате, как год назад, теперь они каждый вечер искали место, чтобы растянуться на полу по восемь или девять парней в каждой комнате. Даже при отсутствии удушающей жары предыдущего года такое положение было необычайно неудобным.

Однако больше всего дискомфорта Албриксону доставляли последние новости, которые он только что получил от Эбрайта: незадолго до отъезда из Беркли Кай посадил четырех парней его команды, международных чемпионов предыдущего года, обратно в свою лодку основного состава. Теперь шесть парней из восьми в лодке Калифорнии были ветеранами прошлогоднего чемпионата. Албриксону пришлось задуматься: по всей видимости, проигрыш команды Калифорнии в Окленде был уловкой, подстроенной Эбрайтом в погоне за более крупным призом национального чемпионата Поукипси. Албриксон понял, что все даже хуже, чем он думал, после того как несколько дней понаблюдал перестроенный состав университетской лодки Калифорнии на тренировках по Гудзону. Толпа букмекеров и спортивных корреспондентов, которые приехали на Поукипси, уже начали сравнивать эту команду Калифорнии и тот великий экипаж, который выиграл олимпийское золото для Калифорнии в 1932 году. Картину дополнял еще и стройный мощный загребной Калифорнии, Евгений Беркенкамп. В табачных лавках Поукипси, где мужчины собирались, чтобы обменяться последними новостями и сделать ставки, которые предлагали букмекеры, начали ходить слухи, что Беркенкампа можно запросто сравнить с великим Питером Донлоном. Донлон был загребным в 1928 году, в команде, которая принесла Калифорнии другую олимпийскую золотую медаль. В том году в Поукипси команда Питера Донлона показала самое лучшее время за всю историю соревнований.

Двенадцатого июня, за шесть дней до гонки, Албриксон снова поставил обе свои лодки нос к носу, и второкурсники потерпели очередную неудачу, только завидев на воде старших парней. Они финишировали на восемь корпусов позади. Это окончательно все решило. Албриксон дал отмашку. Второкурсники теперь официально являются запасным составом; старшие парни будут грести в гонке основных лодок. Для Джо и его соратников это был ужасный удар, но с точки зрения Албриксона, преимущество в восемь корпусов его новой университетской команды предвещало хорошее развитие событий в самой важной гонке 18 июля. И он больше всего хотел выиграть именно университетскую гонку. Вашингтону не удавалось этого сделать с 1926 года, когда он еще сам был загребным в команде «Хаски». Албриксон сразу же официально объявил о понижении статуса лодки второкурсников. Роберт Келлэй из «Нью-Йорк таймс», глядя на пробный заплыв основного состава Вашингтона, заметил то же самое, что и репортеры в Сиэтле – на пятом и шестом километрах старшие парни заметно замедлялись.

Позже в тот же день Албриксон получил письмо от президента Соединенных Штатов. Несколько дней назад Албриксон пригласил Франклина Делано Рузвельта – очень ярого фаната команды «Хаски», чей сын Франклин-младший через несколько дней будет выступать за Гарвард в гонке против Йеля – поплавать с ним в тренерском катере и понаблюдать за гонкой на время. Президент ответил, что, к сожалению, не сможет приехать, так как он должен присутствовать в Вашингтоне, чтобы подписать указ о расширении Национальной администрации восстановления до того, как уедет в Нью-Лондон, чтобы поболеть за Франклина-младшего. Но в тот вечер Албриксон получил весточку из Гайд-парка, находящегося выше по течению Гудзона. Это было письмо от Джона Рузвельта, младшего сына президента. Он также выступал за Гарвард и интересовался, сможет ли поплавать с Албриксоном вместо президента.

На следующий день вместе с Джоном Рузвельтом – высоким, красивым юношей с приветливой улыбкой и аккуратно зачесанными назад волосами – Албриксон сел на свой катер и провел еще одно финальное испытание, просто чтобы посмотреть, чего можно ожидать от ребят в гонке на следующий день. Он начал со старших парней, его новой основной команды, на дистанции в шесть с половиной километров. На отметке в полтора километра к ним присоединились Джо и остальные второкурсники. Они быстро оторвались от основного состава. На отметке в три с половиной километра великолепные первокурсники Тома Боллза присоединились к гонке. Весь оставшийся путь второкурсники и первокурсники сражались за первенство, а явно измотанная команда основного состава безуспешно пыталась догнать обе лодки. В итоге первокурсники пришли на полкорпуса впереди второкурсников, и обе лодки оставили новый основной состав университетской команды далеко позади. Удивленный Джордж Покок прокомментировал:

– Второкурсники сегодня плавали так, как уже давно не плавали. Они явно выглядели как команда, которая только набирает обороты.

Насколько нам известно, Эл Албриксон не сказал ничего – ни официально, ни самым близким его друзьям, – но он, должно быть, в тот вечер разгромил свою комнату. К этому моменту жребий уже был брошен, программки напечатаны, и старшие парни в любом случае будут выступать как команда университета. Но ему очень не понравилось то, что он только что увидел.

Четырнадцатого июня Албриксон пригласил Рояла Броухэма в пансион, в комнаты, где обитала команда, чтобы показать ему кое-что. Долгие месяцы Броухэм использовал свою ежедневную спортивную колонку «На следующее утро», чтобы воспевать хвалебные песни команде второкурсников, иногда за счет старших парней, которые сейчас составляли университетскую сборную. Старшие парни расценивали это как вызов. Теперь в раздевалке они нарисовали плакаты, чтобы мотивировать самих себя: «Помни «На следующее утро!» и «Давайте зададим ребятишкам Броухэма!» Более того, Албриксон сказал Броухэму, что у Бобби Мока была новая мантра: «Покажите большую десятку РБ!» Когда Мок впервые стал использовать ее, Албриксон сказал: «Парни настолько разгорячились, что им придется обернуть асбест вокруг весельных ручек, чтобы лодка не сгорела».

Но скорее всего Албриксон не знал, что Бобби Мок разработал изощренный набор вербальных кодов, истинное значение которых знали только он и его команда. Некоторые из них были просто аббревиатурами более длинных команд, которые он иногда выкрикивал в лодке. «МСС», например, обозначало «медленнее скользим на слайдерах». «ОК» означало «остаемся на киле». Большинство, однако, были закодированы потому, что ни Мок, ни его парни не хотели, чтобы другие команды или тренеры знали точное значение. «НИЗ» значило «намылим им зад». «ПВ» значило «побьем второкурсников». А был еще «БАМ», что означало «бьем албриксоновских малышей».

Наутро перед регатой на лодочной станции Вашингтона было тихо. В отличие от футбольных тренеров, которые часто настраивают своих игроков на крупные матчи, тренеры по гребле часто выбирают противоположную тактику. Хорошо тренированные гребцы, по опыту Албриксона, были как легковозбудимые скаковые лошади. Как только они начинают двигаться, то выжмут из себя все соки, чтобы выиграть. Их сила неукротима. Но крайне нежелательно приводить их к выпускным воротам в шорах. Он всегда до гонки сдерживал напряжение, так что парни все утро спали, играли в карты и тихо болтали.

Зрителей на регате ожидалось более ста тысяч человек, но днем появилась только где-то треть этого количества. Был очень ветреный день, и дождь лил с темного неба потоками – не самая удачная погода, чтобы мерзнуть на улице и наблюдать за гонкой. Эсминец морского флота «Тэмпа» и катер береговой охраны длиной в семьдесят пять метров были на месте, но менее сотни судов поменьше – яхт, плавучих домов и парусников – прибыли на финишную линию, где и стояли, покачиваясь, на якорях. Почти все люди на бортах этих судов оставались на нижних палубах вплоть до самого начала гонки.

Днем зрители стали выходить на верхние палубы в непромокаемых плащах и бушлатах. В Поукипси группа болельщиков принесла ярко-розовую клеенчатую скатерть и соорудила из нее капюшоны и шапки. Другая компания заглянула в строительный магазин, откуда они притащили рулон рубероида и придумали, как соорудить из них дождевики. Потихоньку темные толпы людей, прятавшихся под зонтиками, спускались вниз по крутому склону от главной улицы к воде, где занимали свои позиции вдоль берега либо ждали в очереди, чтобы переплыть реку на паромах. В обзорный поезд начали садиться зрители, хотя в этом году открытые вагоны не были так популярны, как закрытые, которые быстро наполнились до отказа. В эллингах по обе стороны реки парни заканчивали оснащать и проверять свои судна. Из шестнадцати лодок, выступавших на регате в тот день, Джордж Покок построил пятнадцать.

Незадолго до 4 часов дня первокурсники Тома Боллза под проливным дождем проплыли вверх по реке к выпускным шлюпкам и заняли стартовые позиции, с одной стороны от них стояла лодка Колумбийского университета, с другой – Калифорнийского. Том Боллз и Эл Албриксон сели в вагон прессы вместе с Джоном Рузвельтом, который за одну ночь стал ярым фанатом «Хаски». Вода капала с поношенной счастливой шляпы Боллза. С тех пор как он начал носить ее в день гонки с 1930 года, его команды ни разу не проигрывали.

На воде было еще хуже, чем на берегу. Лодки выстроились в линию, прозвучал сигнальный выстрел, и регата – и попытка Вашингтона опередить всех на Гудзоне – началась раньше, чем все успели осознать. Роял Броухэм, склонившись над микрофоном «Эн-би-си», начал комментировать заплыв. Выстроившись вдоль береговой линии, болельщики вглядывались в пелену дождя, пытаясь отличить одну лодку от другой.

В первые тридцать гребков это было настоящее соревнование. Потом лодка Вашингтона с сидящими в ней загребным Доном Хьюмом, крупным Горди Адамом в «машинном отделении» и упорным Джонни Уайтом на корме, на первой позиции, установила ритм и начала вырываться вперед гребок за гребком, почти без усилий.

К концу первого километра все уже было решено. Остаток пути был плевым делом. Весь второй километр лодка Вашингтона увеличивала свой отрыв с каждым ударом. Наблюдая последнюю сотню метров в вагоне прессы, Том Боллз сначала начал переминаться с ноги на ногу, потом стал ходить туда-сюда, и потом у него, по всем признакам, началась истерика: Боллз махал своей старой вымокшей шляпой в воздухе, когда его первокурсники – команда даже лучше, чем в прошлом году, как он говорил уже много месяцев, – проскользили через финишную линию, оставив Калифорнию позади себя на четыре корпуса.

К 5 часам, ко времени гонки запасных составов, погода немного улучшилась, ливень уступил место прерывистому дождику, но было все еще ветрено, и по воде шли крупные волны. Пока Джо плыл в лодке вверх по реке к стартовой линии, у него, так же как и у его товарищей по команде, было много пищи для размышлений. Калифорния не заявила запасную лодку на Поукипси в этом году, но и в лодках восточных университетов сидело много талантливых соперников. Отдельной угрозой была Военно-морская академия. Однако самая великая опасность притаилась в их собственной лодке. Постоянные поражения старшекурсников поколебали их веру в себя. К тому времени вот уже несколько недель подряд вся лодка была объектом постоянного унижения и осуждения. Все, болельщики, команды и тренеры, от Сиэтла до Нью-Йорка, хотели знать одну вещь – что с ними произошло? Ни Джо, ни кто-либо другой в их лодке не мог ответить на этот вопрос. Все, что они знали – их вера в себя и друг друга после победы в Калифорнии уже давно разбилась и уступила место смеси отчаяния, волнения и яростной решимости, перерастающей в гнев, во всепоглощающее желание завоевать до конца гребного сезона хоть какую-то толику уважения. И когда они сидели на линии старта в своей лодке «Сити оф Сиэтл» и покачивались на прерывистых волнах в ожидании звука стартового пистолета, а вода текла по их шеям, спинам и лицам, перед ними встал вопрос: хватит ли им зрелости и дисциплины, чтобы сосредоточить свои мысли в лодке или ярость и страх и неуверенность в себе снова победят их? Они вертелись на сиденьях, поправляли захват весел, переносили вес тел, подстраивали углы, разминаясь, чтобы их мышцы не застыли под холодным дождем. Изменчивый ветерок обдувал их лица, заставляя их щуриться.

По звуку выстрела они довольно медленно стартовали и сразу оказались позади остальных трех лодок: Военно-морской академии, Сиракузского и Корнелльского университетов. На протяжении первого километра их команда выглядела так, как часто происходило в последнее время. Потом произошло то, чего так не хватало парням в последнее время. Каким-то образом решительность переборола отчаяние. Они стали толкать лодку длинными, красивыми и абсолютно одинаковыми гребками, продвигаясь вперед со сдержанным ритмом тридцать три удара в минуту. К концу первых полутора километров они поймали раскачку и вырвались в лидеры. Корнелльский университет какое-то время пытался их догнать, но потом отстал. Военно-морская академия сделала рывок, тоже пытаясь вырваться вперед, когда лодки проходили под железнодорожным мостом на отметке в три километра, но Уинк Уинслоу скомандовал ускориться. Частота гребков увеличилась до тридцати четырех, потом до тридцати пяти. Лодка морской академии какое-то мгновение поколебалась и потом тоже стала отставать.

Оставшиеся два километра второкурсники установили четкий темп и великолепно шли – длинной, гладкой и идеальной стрелой проплыв под автомобильным мостом и финишировав на целых два корпуса впереди лодки Академии. Залп петард послышался с моста, сигнализируя их победу. Сидя рядом с радиомикрофоном, Роял Броухэм радовался триумфу своих любимчиков. В конце гонки на пять километров, как возвестил он, второкурсники выглядели так же, как в конце трехкилометровой гонки годом ранее – как будто, даже не вспотев после гонки, они решили и дальше грести вниз по реке до Нью-Йорка, чтобы посмотреть город.

В вагоне прессы обзорного поезда Эл Албриксон молча наблюдал за происходящим. И таким, внешне спокойным, он оставался все время, пока поезд ехал обратно на стартовую линию, взбираясь на шесть с половиной километров вверх по реке ради гонки основных составов. Внутри же его переполняла неуверенность. Сейчас он был на грани достижения, которое до сих пор ни разу не удавалось ни одному тренеру: он собирался выиграть все три гонки в Поукипси на восьмиместных лодках. Он выполнит таким образом обещание, данное жителям Сиэтла, и вернется домой с четкой целью поехать в Берлин.

По мере приближения главной гонки погода все улучшалась, хотя дождь продолжал идти, но он был слабый и с большими перерывами. Еще больше людей покинули уютные бары и отели Поукипси и спустились вниз, к реке. Несмотря на погоду, никто в городе в тот день не хотел пропустить главную гонку и все желали знать, что за команду собрал Албриксон, раз она смогла заменить талантливых второкурсников.

В слабом вечернем тумане семь университетских команд подошли к стартовой линии, чтобы посоревноваться за национальный титул. Калифорнийский университет вытянул самую удачную дорожку – под номером один, ближайшую к западному берегу реки, где течение меньше всего влияло на лодку. Вашингтонский был следующим, на второй дорожке. Военно-морская академия, Сиракузы, Корнелл, Колумбия и Пенсильвания растянулись по реке на дорожках с третьей по седьмую.

Судья крикнул: «Приготовились!» Один за другим рулевые выкрикнули несколько предстартовых команд своим ребятам, и каждый опустил руку. Стартовый пистолет выстрелил. Одновременно все семь лодок вышли со старта. Какое-то время они оставались на близком расстоянии друг от друга, в пределах сотни сантиметров. Потом Вашингтон медленно вышел вперед всех, взяв небольшой отрыв на пару метров. На корме новенькой «Таматавас» сидел Бобби Мок, который скомандовал своим ребятам удерживать темп. Он был рад, что они оставались лидерами при темпе в тридцать два гребка. На первом километре Вашингтон продолжал вести в гонке с тем же отрывом, дальше шли Сиракузы, потом – кадеты Академии, в нескольких метрах позади Сиракуз. Корнелл и Калифорния порядком отстали.

За следующий километр Корнелл медленно догнал лидирующие лодки и встал на третью позицию. Но и Вашингтон увеличил отрыв от Сиракуз. Калифорния все еще плелась в хвосте. В своем вагоне обзорного поезда Кай Эбрайт начал беспокоиться. Он наклонился вперед, глядя в бинокль, и внимательно изучал лодки. Он решил, что парни слишком отстали, чтобы ближе к финишу набрать достаточно скорости. На отметке в два с половиной километра Вашингтон был впереди больше, чем на корпус, и все еще усиливал свои позиции. В вагоне прессы журналисты и фанаты Вашингтона стали кричать, свистеть и хлопать в ладоши под предводительством Джона Рузвельта, который начал скандировать: «Давай, Вашингтон, давай…» Болельщики на пристанях и яхтах Поукипси стали повторять вариации той же кричалки, когда лодки показались в поле их зрения. Многие хотели увидеть нечто историческое – тяжелую и единоличную победу на Гудзоне, пусть даже и западной команды, которой удалось совершить такой подвиг. Когда лодки пересекли отметку в четыре километра, Вашингтон все еще оставался впереди, хотя его преимущество уменьшилось до всего трех метров. Эл Албриксон внимательно и тихо наблюдал за командой со своего сиденья в вагоне прессы, среди бури горланящих болельщиков. До его такой желанной победы оставалось еще целых два с половиной километра. Он видел, что Калифорния и Корнелл все ближе начали подходить по обеим сторонам его лодки. Академия и Сиракузы, наоборот, отстали. Победу одержит Вашингтон, Корнелл или Калифорния.

Сантиметр за сантиметром, обе лодки стали догонять Вашингтон. Бобби Мок теперь сидел на носу «Таманавас», как жокей, наклонившись вперед, все яростнее подгоняя лодку вперед, командуя парням грести большими десятками, поднять частоту гребка, а потом еще поднять. В середине лодки Джим Макмиллин делал огромные, мощные и плавные толчки. Впереди Чак Дэй, под вторым номером, пытался сгладить их, удерживая баланс лодки гребок за гребком, даже когда ребята все больше увеличивали частоту. Но у них заканчивались силы, а Калифорния и Корнелл только начали борьбу. К тому моменту, как все три лодки прошли под железнодорожным мостом на отметке в пять километров, Корнелл вырвался вперед. Потом Калифорния сравнялась с ним. Медленно, все еще пытаясь вернуть преимущество, Вашингтон ушел на третью позицию. Последний километр Калифорния и Корнелл шли нос к носу, настолько близко друг к другу, что никто не мог сказать наверняка, кто в какой момент был впереди. Но с первого взгляда было понятно, что Вашингтон отстал на два корпуса.

Когда лидеры финишировали, раздался рев аплодисментов. На автомобильном мосту Майк Бого, бармен из Поукипси весом в сто сорок килограммов, ответственный за размещение взрывчатых материалов, которые сигнализировали номер линии победителя, взорвал пять петард в честь Корнелла. Болельщики Калифорнии взорвались. Болельщики Корнелла поторопились взбежать на холм и заглянуть к главному букмекеру города, у которого потребовали свой выигрыш. Через несколько минут были провозглашены официальные результаты: Кай Эбрайт и Калифорнийский университет выиграли уже третий раз подряд национальный титул университетской команды, выйдя вперед на одну третью долю секунды. Теперь болельщики Калифорнии побежали к тому же букмекеру и потребовали свой выигрыш, и ему опять пришлось заплатить. Теперь у букмекера был долг в тридцать тысяч долларов, и стало очевидно, что скоро он официально закроется. Майк Бого, опечаленный, позже прокомментировал: «Мне было все равно, кто выиграл. Я просто хотел взорвать для них петарды».

Калифорния не просто победила – она пришла к финишу очень близко к рекордному времени в 18 минут и 52 секунды, несмотря на резкий боковой ветер и неспокойную воду. Единственная команда, которая показала меньшее время, была команда самого Эбрайта, выигравшая в 1928 году олимпийскую золотую медаль.

Эл Албриксон не показал и тени своих эмоций. Перед тем как покинуть вагон прессы, он, как должно, поздравил Эбрайта и потом храбро вышел к нескончаемому потоку журналистских вопросов. Роял Броухэм задал первый и потенциально самый смертельный для него: «Ошибся ли он, когда убрал из основного состава второкурсников?»

– Определенно нет! – взорвался Албриксон. – Второкурсники замечательно завершили гонку, но они никогда бы не финишировали третьими в основном заплыве. Это была одна из самых быстрых гонок за всю историю регаты… у нас не было мощности и веса, чтобы обойти этих парней.

Но на следующее утро Броухэм снова упомянул в своей колонке, что «эти мои второкурсники» выглядели невероятно свежо, по его мнению, в конце пяти километров своей гонки, а вот университетская команда – совсем нет.

Албриксону же пришлось смириться перед очень важным и суровым фактом: ему опять не удалось сдержать своих публичных обещаний. Представится ли ему еще один шанс – теперь спорный вопрос.

Двадцать первого июня в «Пост-Интеллиженсер» напечатали еще один весомый заголовок на спортивной страничке: «Предложение на 10 000$ будет сделано Боллзу». В статье ниже утверждалось, что предпочитавший оставаться анонимным восточный университет через несколько часов после гонки первокурсников предложил Боллзу должность. Зарплата составляла 164 000$, если перевести в современные деньги – и была намного больше, чем мог предложить Вашингтон, как сразу ему ясно дали понять официальные представители в Сиэтле. В тот день Боллз отрицал этот факт, скорее всего из-за того, что уже отказался от предложения. Ходили слухи, что вместо того, чтобы ехать на восток, Боллз заменит Албриксона в Сиэтле. Боллз еще заканчивал степень магистра истории, и казалось очень сомнительным предположение, что он бросит Вашингтон до того, как закончит обучение. Так или иначе, ситуация с тренерским составом Вашингтона внезапно стала очень неопределенной, и пока популярность Боллза росла, популярность Албриксона резко падала. Двадцать третьего июня Роял Броухэм посоветовал своим читателям игнорировать все слухи, утверждая, что у него есть сведения из надежного источника: Боллз обещал Албриксону, что не станет претендовать на его должность в Вашингтоне до тех пор, пока дела Албриксона не пойдут на лад. Но никто, включая Эла Албриксона, кроме университетской администрации, на самом деле не знал, что происходит. Однако тренер был уверен в одном: он слишком много работал и привел командную программу к слишком впечатляющим результатам, чтобы его бесцеремонно выставили за дверь.

– Я не буду ждать, пока меня уволят, – признался он другу, – я уйду раньше.

Глава одиннадцатая

Когда мозг гребца-спортсмена натренирован университетскими занятиями, а тело – физическими упражнениями, он чувствует себя на другом уровне… Я думаю, каждый гребец понимает, о чем я говорю. Ребята все к этому приходят. Я видел много таких гребцов – я даже знаю одного парня, который настолько был воодушевлен, настолько физически силен и умен, что я видел, как он пытался проломить лодкой стену. Неужени это не кажется нелепым? Но он чувствовал такое воодушевление, что хотел разрушить эту стену.

Джордж Йеоманс Покок

Старый «Франклин» Джо, скрипя и откашливаясь выхлопными газами, взбирался по длинному, крутому склону перевала Блветт Пасс, наверх, в Каскадные горы. Снег все еще лежал в тени самых высоких пиков, воздух был прохладный, а «Франклин» едва справлялся с крутым подъемом, и Джо волновался, что машина может не доехать до вершины. Казалось, будто прошло уже гораздо больше, чем несколько часов с того момента, как он забросил свое банджо и одежду на заднее сиденье, попрощался с Джойс на все лето и выехал из Сиэтла, направляясь в поисках работы на восток.

Он проехал через перевал и начал спускаться через сухие леса желтых сосен к яблочным и вишневым садам Уэнатчи, где черно-белые сороки мелькали среди вишневых деревьев, в поисках спелых красных ягод. Он пересек реку Колумбия по узкому железному мостику и выбрался из ущелья реки на поля пшеницы на Колумбийском плато. Еще много километров он ехал на восток, и дорога лежала перед ним как на ладони, волнами извиваясь между желто-зеленых полей пшеницы.

Потом он повернул на север и спустился в комплекс долин и каналов – диковинный пейзаж, сформированный серией катаклизмов, произошедших где-то двенадцать-пятнадцать тысяч лет назад. Когда закончился ледниковый период, 600-метровый ледник, огораживавший озеро в Монтане – который геологи позже назовут озером Мизула, – отступал не один, а несколько раз, вызывая серию потопов невероятных масштабов. Во время самого большого из них, в период около сорока восьми часов, 220 кубических километров воды выплеснулось на землю, на большую часть северного Айдахо, восточную часть Вашингтона и северную оконечность Орегона, принося с собой поток, более чем в десять раз превышающий все реки мира. Огромная стена воды, грязи и камней – местами более трехсот метров в высоту – устремилась в сторону юго-запада, к Тихому океану, со скоростью свыше ста пятидесяти километров в час, достигая вершин гор, вымывая миллионы тонн плодородной почвы и оставляя глубокие шрамы в подстилающей породе, которые теперь мы называем каньонами.

Город Гранд-Кули, справа улица Би-стрит

Когда Джо спустился в самый большой из этих каньонов, Гранд-Кули, то столкнулся с миром, который казался ему чуждым, но ослепительно красивым – с миром разбитых камней, серебристой полыни, редкой пустынной травы, вздымаемого ветром песка и низкорослых сосен. Под бледным голубым небом он проехал вдоль подножия высоких, отвесных базальтовых скал. Зайцы размером с небольших собак неуклюже прыгали поперек шоссе. Костлявые койоты пробирались через полынь. Бледнолицые кроличьи совы сидели не мигая на придорожных столбах и наблюдали за ним. Взволнованные суслики грелись на острых камнях, то глядя на заросли полыни под ними и остерегаясь гремучих змей, то, поднимая головы, выглядывали ястребов, круживших высоко в небе. Небольшие завихрения воздуха танцевали по дну каньона. Резкий, сухой и постоянный ветер дул вдоль, по всей длине восьмидесятикилометрового каньона, принося с собой сладкий аромат шалфея и резкий, минеральный запах разбитых камней.

Джо поехал по каньону, чтобы добраться до обветшалого, но быстро разраставшегося города Гранд-Кули, который приютился прямо над рекой Колумбия. Гранд-Кули находился рядом с местом, где правительство США недавно решило построить электростанцию, такую огромную, что к тому времени, когда ее закончат, это будет самое крупное каменное строение со времен Великих пирамид в Гизе, возведенных более четырех тысяч лет назад. Он спустился вниз по крутой гравиевой дороге к реке, пересек широкую полосу зеленой воды по железному мосту и припарковался перед зданием Национальной службы занятости населения.

Через полчаса он вышел из офиса с новой работой. Как ему объяснили, большинство вакансий в городе были на строительстве электростанции, где обычным рабочим платят пятьдесят центов в час. Но изучая форму заявления, Джо заметил, что за определенную работу были ставки и выше – особенно у тех людей, в чьи обязанности входило свешиваться со скал в специальной страховочной системе и отбивать от них ненужные камни с помощью перфораторов. За такую работу в час платили семьдесят пять центов, так что Джо поставил крестик напротив этой должности и зашел в комнату для медицинского осмотра. Работа в таких условиях требовала развитых мышц в верхней части тела, чтобы гасить отдачу перфоратора, достаточно силы в ногах, чтобы удерживать тело на расстоянии от скалы весь день, большого количества энергии и ловкости, чтобы карабкаться на скалы, пока сверху валятся камни, и огромной доли самоуверенности, чтобы только забраться на вершину. Когда Джо стянул майку и шорты и сказал врачу, что занимается академической греблей в университете, его тут же утвердили на эту работу.

В длинных, тлеющих сумерках позднего июньского северо-западного вечера Джо сидел на капоте «Франклина» перед офисом и изучал земли, которые лежали перед ним. На другой стороне каньона, на гравийном откосе западного берега речки примостился небольшой поселок, выстроенный правительством. Работник офиса сказал Джо, что это инженерный городок – дома для технического и управленческого персонала. Домики были скромные, но аккуратные и чистые, с квадратами газона, отчетливо зеленевшими перед ними и абсолютно выпадающими из общей картины однообразно-коричневого окужения. Вверх по течению на четыре с половиной километра через реку растянулся тонкий подвесной мост, слегка покачиваясь на ветру, словно легкая паутинка. Рядом с ним, чуть ниже и ближе к воде, был другой, более устойчивый мост, по которому шла огромная конвейерная лента, переносящая груды камней и земли с одного конца реки на другой. Огромная водонепроницаемая крепь из стальных листов была построена на западном берегу реки, для отведения воды от основания скал. Местность позади крепи была наполнена людьми и машинами, которые поднимали огромные клубы пыли.

Паровые и электрические экскаваторы царапали груды наваленных камней; бульдозеры перетаскивали землю вперемешку с камнями с одного места на другое; гусеничные дизельные тракторы ползали туда-сюда, обрезая террасами грунт; огромные грузовики «Мак Ап Супер-Дьюти» обрабатывали дороги, ведущие из каньона, унося валуны, каждый размерами с автомобиль; фронтальные погрузчики поднимали куски скал и бросали их в грузовики с боковой погрузкой, которые, в свою очередь, отвозили их на конвейеры; высокие краны раскачивали металлические столбы над водой, где сваебойные машины, установленные на баржах и выпускавшие белые клубы пара, загоняли эти столбы в дно реки. У подножия скал сотни людей с отбойными молотками и ломами взбирались на груды упавших камней и разламывали их для погрузки в машины. На самих скалах, на веревках висели люди. Словно огромные полчища пауков, они ползали по каменной стене и раскачивались на системах, перелетая с одного места на другое. Наблюдая за ними, Джо заметил, что рабочие сверлят дырки в плоскости скалы с помощью перфораторов. Прозвучал длинный, пронзительный свист, и они быстро поднялись на вершину по своим веревкам. Люди с кирками и ломами поторопились отбежать от основания скал. Глубокий, низкий, сотрясающий воздух взрыв прогремел через весь каньон, отдаваясь в скалах, когда клубы белой каменной пыли вырвались из западной стены, а дождь из камней и валунов понесся вниз, на уже сваленные там груды породы.

Джо наблюдал за всем этим с глубоким восхищением и естественной опаской. Он совсем не понимал, во что он ввязывается. Но Джо твердо намеревался это выяснить. Пока он преодолевал холмистые пшеничные поля на плато, у него было достаточно времени подумать о том, что происходит у него в жизни и что будет дальше.

Пока то, что происходило, было очень запутанно и немного обескураживало. И дело было не только в постоянной проблеме с деньгами, – он уже начал сомневаться, стоило ли вообще связываться с греблей. Этот год эмоционально вымотал его. Падение, взлет и снова падение. Он чувствовал себя как игрушка йо-йо в руках тренеров, а может, судьбы (он не был уверен, в чьих), – в одно мгновение уносясь на самый верх, в следующее – падая неумолимо вниз. То чувство целеустремленности, которое давала ему команда, шло в комплекте с постоянным опасением и страхом неудачи, а следовательно, и с потерей драгоценной, но такой хрупкой гордости, которую ему придал ранний успех.

И все же упоминание об олимпийском золоте запало ему в голову и неизбежно действовало на него. Медаль – реальное и осязаемое доказательство. Ее наличие никто не станет отрицать, никто ее не заберет. Джо очень удивило, как много это стало для него значить. Он подумал, что, может быть, это каким-то образом связано с Тулой. Или с его отцом, Гарри. Это определенно было связано с Джойс. В любом случае он с каждым днем все сильнее и сильнее желал добраться до Берлина. Однако, чтобы добраться до Берлина, необходимо быть в основном составе университетской команды. Чтобы быть в основном составе университетской команды, нужно заплатить за еще один год обучения. А чтобы заплатить за еще один год обучения, надо затянуть потуже ремень и спуститься утром на скалу.

В тот же день Албриксон снова зализывал раны после очередного поражения. Прежде чем покинуть Поукипси, он договорился встретиться с Калифорнией, Пенсильванией, Сиракузами, Висконсином и Калифорнийским университетом Лос-Анджелеса на одном из соревнований университетских команд дистанцией в два километра на Лонг-Бич, в Калифорнии.

Два километра – это олимпийский стандарт, и после гонок в Поукипси национальная пресса снова начала выдвигать предположения, что команда Калифорнии теперь уж точно будет представлять Соединенные Штаты в Берлине в 1936 году. Албриксон хотел доказать журналистам, что они не правы. Он прекрасно знал, что гонка в два километра – это абсолютно другое испытание, нежели изнурительные шесть с половиной километров первенства в Поукипси. И было очень сложно воспитать команду, которая могла бы выиграть на обеих дистанциях. В теории хорошо натренированная команда производит одинаковые действия на обеих дистанциях. Вначале она мощно стартует, чтобы создать хороший импульс, потом настолько, насколько возможно, сохраняет энергию для финиша, при этом оставаясь на достаточно близком расстоянии от соперника, чтобы не выбыть из соревнования, а в конце все оставшиеся силы команда тратит на спринт к финишной прямой. Разница в том, что в гонке на два километра все это надо было делать гораздо быстрее и выкладываться больше. Импульс, который лодка приобретает вначале, значит гораздо больше, понимание расположения лодок и собственной позиции в гонке более критично, а финальный спринт – неизбежно более яростный и мощный. Хотя на всех дистанциях гребцы тратят невероятное количество мышечной энергии, гонка на два километра требует еще и очень быстрой реакции. И Албриксон знал, в чем его преимущество на более коротких дистанциях – на месте рулевого у него сидел Бобби Мок.

Победа над Калифорнией на этой дистанции предоставит Албриксону возможность отыграться, шанс изменить сложившиеся убеждения относительно будущей олимпийской гребной команды и, если слухи, разносившиеся по Сиэтлу, были правдой, способ спасти свою должность.

Каким-то образом более шести тысяч фанатов столпилось в Парк Марин Стадиум в день гонки. Они сидели на открытых трибунах, стояли на песке по обеим сторонам ровной и прямой линии гоночной дистанции, за которой темнел лес нефтяных вышек. По гоночным дорожкам гулял легкий ветерок, прилетевший с Тихого океана. Легкий, но резковатый запах бензина висел в воздухе.

Вашингтон и Калифорния вышли вперед с самого начала. Две лодки установили темп, гребя на полном ходу, и неслись всю гонку, будто приклеенные друг к другу. За двести метров до финиша Калифорния всего на несколько сантиметров вышла вперед Вашингтона. За сто метров они увеличили отрыв на четверть корпуса. Бобби Мок внезапно крикнул что-то своей команде. Он добавил новую кричалку: «КЭМ», напротив которой не было пояснения в записной книжке, только заметка рядом: «Неприличное слово, относящееся к Эбрайту». Возможно, именно это и крикнул. Мок так и не признался. Однако, как бы то ни было, это произвело эффект. На последних пятидесяти метрах лодка Вашингтона опять дернулась вперед, быстро догоняя Калифорнию.

Но этого было недостаточно. Калифорнийская команда «Беарс» Кая Эбрайта пересекла финиш со временем 6:15,6 – на полсекунды впереди Вашингтона. Вместо того чтобы отыграться, Эл Албриксон возвращался домой с еще одним поражением. Возможно, последним для него.

Работать с перфоратором было тяжело, но Джо начинало нравиться. По восемь часов в день он висел на веревке в обжигающей печи каньона, продалбливая каменную стену перед собой. Перфоратор весил тридцать пять килограммов и, казалось, жил своей жизнью, беспрестанно толкая Джо, пытаясь вывернуться из захвата, когда он пытался воткнуть инструмент в скалу. Постоянный звук нескольких десятков скорострельных перфораторов оглушал. Каменная пыль, назойливая и жесткая, кружила вокруг него, забивалась в глаза, рот и нос. Острые обломки и осколки камней летели из-под молотка и жалили его лицо. Пот капал со спины и падал в пропасть под ним.

Сотни метров непрочного внешнего камня – «перекрывающие породы», как называли их инженеры – должны были быть сняты с поверхности скал для того, чтобы добраться до более древней и прочной гранитной плиты, на которой будет возведен фундамент самой дамбы. Потом надо было придать форму самому граниту, чтобы она соответствовала будущей дамбе. Это было очень трудно. Настолько трудно, что ежедневно стиралось почти шестьсот метров стальных наконечников отбойных молотков и пневматических бурильных машин, которые работали в каньоне.

Несмотря на всю тяжесть работы, она во многом подходила Джо. В то лето он научился близко работать с мужчинами, которые висели по обе стороны от него. Каждый из парней следил за падающими сверху камнями и предупреждал тех, кто работал снизу, и одновременно выискивал трещины в камнях. Ему нравилось это естественно сложившееся товарищество, его простота и мужество. Чаще всего он работал без майки или шляпы. Его мышцы быстро загорели на солнце, а волосы стали еще светлее под палящим пустынным солнцем. К концу каждого дня он был вымотан, иссушен жаждой и ужасно голоден. Но ощущения были очень похожи на те, которые испытываешь после хорошей тренировки по гребле дома, на озере Вашингтон, – он так же чувствовал себя словно очищенным работой. Он чувствовал гибкость и проворство в своем теле, его силу и свободу.

Три раза в день, а по выходным – иногда и по четыре, он ел в большой светлой рабочей столовой в городке Мейсон-Сити – построенном на скорую руку, владельцем которого было объединение компаний, отвечавших за возведение электростанции. Сидя плечо к плечу с мужчинами, на выстроенных рядами вдоль длинных столов скамьях, он ел так же, как в детстве, в шахте золота и рубинов – опустив голову и запихивая в рот сразу всю еду, которая подавалась на дешевой глиняной посуде. Блюда были довольно простыми, но подача и масштабы потребления были невероятные. Каждое утро тридцать человек, работавших на кухне, готовили четыре тысячи яиц, две с половиной тысячи блинов; двести килограммов бекона и сосисок и семьсот литров кофе. В обед они готовили двести полуметровых буханок хлеба, шестьсот литров молока и тысячу двести стаканчиков мороженого. На ужин они преподносили своим посетителям сто пятьдесят килограммов красного мяса (за исключением воскресенья, когда готовили шестьсот килограммов курицы) и триста тридцать пирогов. Джо сметал все до крошки со своей тарелки и с остальных в радиусе его видимости.

Каждый вечер он взбирался на холм, в местечко под названием Шэктаун, где снимал дешевую комнатку в длинном, расшатанном здании, похожем на сарай. Этот корпус был построен специально для одиноких мужчин. Приютившийся на каменистых склонах холма и пыльной равнине над стройкой, Шэктаун был сырой и запыленной версией трущоб на побережье в Сиэтле. Большая часть зданий была построена из грубо высеченных досок, некоторые – просто из рубероида, прибитого к деревянной раме. Как и в большей части хижин, в домике Джо не было сантехники, а в комнате электричества хватало только на одну лампочку над головой и нагревательную плитку на полке. На каждой из шести улочек Шэктауна, посыпанных щебнем, был общий душевой домик, но вскоре Джо обнаружил, что, как бы сильно он ни желал смыть с себя каменную пыль после работы, принимать здесь душ было не самым приятным делом. Полчища пауков черной вдовы копошились в балках над душами, и время от времени они падали вниз, на плечи ребят, как только те включали воду и пар поднимался наверх. Он понаблюдал, как некоторые из его соседей выбегали голыми из душа, крича во все горло и хлопая себя по бокам, и с тех пор взял за привычку брать с собой в душ щетку, каждый вечер очищая балки от восьмилапых оккупантов перед тем, как включать воду.

В течение первых пары недель Джо после работы и во время ужина держался особняком. Он сидел в тени хижины, играл на банджо, его длинные, тонкие пальцы плясали вверх и вниз по грифу инструмента, а он тихонько пел сам себе. Раз в несколько ночей он садился под свою лампочку и писал длинные письма Джойс. Иногда он шел гулять после заката, сидел на скале и оглядывал каньон, просто любуясь видом. Прожекторы ярко освещали большую часть стройки, и из-за этого казалось, что его окружает бесконечная темнота пустыни. Стройка под ним казалась широкой панорамой на освещенной витрине. Прозрачные вуали пыли колыхались в свете прожекторов, как туман под уличными фонарями. В темноте моргали желтые передние и задние красные фары грузовиков и тяжелого оборудования, проезжавшего по неровному грунту, появляясь в темноте и пропадая на ярком свету. Моргали сварочные горелки работников, трудящихся на стальной водонепроницаемой крепи, моргали – то включались, то выключались, переливаясь оранжевым и голубым цветами. Контуры подвесных мостов через реку очерчивал белый свет прожекторов. Сама река под ними была черной, почти невидимой.

Через две недели после начала работы на Гранд-Кули Джо узнал, что среди множества студентов, ринувшихся сюда в поисках работы на лето, были двое из лодочной станции Вашингтона. Ни с одним из них он не был близко знаком, но это продолжалось недолго.

Джонни Уайт занимал вторую позицию в удивительном прошлогоднем экипаже первокурсников Тома Боллза. Джонни был на несколько сантиметров ниже Джо и более изящного телосложения, однако при этом был в хорошей физической форме, на него было приятно смотреть. У парня были правильные и светлые черты лица, ровные и пропорциональные руки и ноги, открытое, энергичное лицо. У Джонни были теплые, приветливые глаза и солнечная улыбка. Если вам нужна была модель на плакат типичного американского парня, он как раз подошел бы на эту должность. Уайт был очаровательным, но почти таким же бедным, как Джо Ранц.

Он вырос в южной части Сиэтла, на восточном берегу озера Вашингтон, к югу от Стюард Парка. До 1929 года у него в семье все шло хорошо. Но после финансового краха дело его отца – экспорт стального скрапа в Азию – полностью угасло. Джон Уайт-старший покинул свой офис в здании «Аляска» в центре города и организовал кабинет в своем доме у озера. В течение следующих нескольких лет он сидел там день за днем, вглядываясь в озеро и слушая тиканье часов, ожидая телефонного звонка и надеясь на какие-нибудь заказы. Но ждал он зря.

Через какое-то время он наконец встал со стула, спустился к озеру и начал сажать свой огород. Детей нужно было кормить, а у Джона закончились все сбережения, – но ведь еду можно выращивать. Вскоре у него появился самый луший огород в округе. В плодородном черноземе на берегу озера он выращивал крупную сладкую кукурузу и большие, сочные томаты, над которыми вечно бились огородники в Сиэтле. Он выращивал логанову ягоду, собирал яблоки и персики со старых деревьев на участке, выращивал кур. Мать Джонни, Мэйми, обменивала яйца на другие товары, закручивала банки с помидорами, делала вино из логановых ягод. Она выращивала пионы в своем садике вдоль дома и продавала их флористу в Сиэтле. Она ходила на мельницу за мешками из-под муки, отбеливала их, шила кухонные полотенца из получившейся ткани и продавала по всему городу. Раз в неделю она покупала мясо и подавала жаркое на воскресный ужин. Всю остальную неделю они питались объедками. Потом в 1934 году городской совет решил открыть пляж для отдыхающих вдоль побережья перед их домом. Власти конфисковали огород Уайтов.

У отца Джонни была одна страсть, которая была сильнее остальных его интересов и держала его на плаву все эти тяжелые годы, – гребля. До того как их семья переехала на восток Сиэтла, Джонни-старший был первоклассным одиночным гребцом в престижном Пенсильванском спортивном клубе в Филадельфии. Он привез свою лодку в Сиэтл и теперь долгие часы мог плавать туда-сюда по озеру Вашингтон в одиночестве, мимо своего дома, пляжа и того, что раньше было его огородом, пытаясь разогнать тоску.

Джонни был его радостью и гордостью, и больше всего на свете он хотел, чтобы сын стал гребцом. Джонни, в свою очередь, больше всего на свете хотел соответствовать часто слишком высоким ожиданиям отца. И до сих пор Джонни его не разочаровал. Он был необыкновенно умным, зрелым и амбициозным и даже окончил старшую школу Франклина на два года раньше, в возрасте шестнадцати лет.

Из-за этого возникла небольшая проблема. Он был слишком молод и пока недостаточно развит для того, чтобы стать гребцом в университете – в единственной гребной команде в городе. Так что с согласия отца Джонни пошел работать – чтобы заработать достаточно денег для поступления в университет и одновременно наработать достаточно мускулатуры и стать лучшим гребцом в команде. Он выбрал самую тяжелую, самую физически трудную работу, какую только смог найти: сначала он ворочал стальные балки и тяжелое оборудование на верфи на побережье Сиэтла, потом валил деревья и вручную перетаскивал массивные пихтовые и кедровые бревна с помощью багров на близлежащую пилораму. К тому времени, когда он поступил в университет – двумя годами позже, – у него было достаточно денег, чтобы прожить пару лет, и достаточно мышц, чтобы быстро стать одним из самых впечатляющих первокурсников Тома Боллза. Теперь же, летом 1935 года, он прибыл в Гранд-Кули, чтобы заработать еще больше – и денег, и мышц.

Другого парня из Вашингтона, оказавшегося на Гранд-Кули в то лето, звали Чак Дэй. Как и Джонни Уайт, он сидел на втором сиденье. Его тело, казалось, состояло только из мускулов, он был широкоплечим, но чуть более изящным, чем парни в середине лодки. У него были каштановые волосы и квадратное лицо с сильной, широкой челюстью. Его глаза могли быть веселыми в один момент, а через мгновение загореться яростью. Чак производил впечатление задиры и драчуна. Он носил очки, но, несмотря на это, выглядел суровым. И почти всегда он курил «Кэмел» или «Лаки Страйк», конечно, если Албриксона не было поблизости. Он мог быстро вспылить, но тут же успокоиться. Он любил розыгрыши, ему нравились шумные компании, и у него всегда в рукаве была припасена какая-нибудь шутка. В прошлом году он был одним из соперников Джо в лодке второго состава команды. Поэтому раньше они с Джо едва обменивались парой слов, да и то не совсем цивилизованно.

Дэй во всех смыслах был ирландским американцем. Он вырос совсем рядом с Вашингтонским университетом, в районе, где были расположены университетские братства. Его отец был преуспевающим стоматологом, поэтому его семью миновали все самые худшие эффекты Депрессии. Они жили довольно комфортно, так как зубы у людей болят вне зависимости от экономической ситуации. Первое время Джо все никак не мог понять, что заставило такого парня, как Дэй, работать в грязном и опасном каньоне.

На самом деле – Джо скоро это осознает – для Чака Дэя в то лето не было места лучше, чем Гранд-Кули. Чтобы это понять, надо было слушать сердце Дэя. Он был борцом по своей натуре. Если кто-то бросал парню вызов, он кидался в схватку, словно бульдог. Чак не знал слова «сдаваться». Если уж на реке нужно возвести плотину, ничто не могло ему помешать это сделать.

Джо, Джонни и Чак быстро сплотились в дружную компанию. По взаимному молчаливому согласию они отложили в сторону соперничество с лодочной станции, забыли об обидах прошедшего года и игнорировали то соревнование, которое, насколько они знали, предстоит им в будущем году. Гранд-Кули был не похож ни на одно из мест, где ребята когда-то бывали. Работа здесь была непомерно тяжелой, солнце – жестоким, пыль и беспрестанный грохот – почти невыносимыми, но горизонт был широким, пейзаж – ошеломляющим, а компания – веселой. Все разнообразие человеческого рода, казалось, было представлено в каньоне тем летом, и самые колоритные представители его обосновались в Шэктауне. Здесь были студенты разных учебных заведений, фермерские мальчишки, безработные дровосеки и мрачные шахтеры со всего запада. Были здесь филиппинцы, китайцы, валлийцы, жители островов южного моря, афроамериканцы, мексиканцы и коренные индейцы, большинство из которых прибыли из близлежащей резервации Колвилль. Однако не все жители Шэктауна работали на самой электростанции. Многие из них обслуживали рабочих – стирали белье, готовили еду в столовой, продавали в лавках всякий хлам, который они доставали из мусора. Здесь были и женщины, и почти все они практиковали одну профессию.

На вершине холма, справа от главной улицы Гранд-Кули, лежала Би-стрит, небольшой отрезок грязи и щебня, с каждой стороны которого выстроились сколоченные на скорую руку здания, в которых ютились развлечения любого вида, о каких только могли помыслить молодые парни – игорные комнаты, бары, публичные дома, ночлежки и танцевальные залы. В дневное время, когда все мужчины были на работе внизу, на стройке, Би-стрит спала. Даже собаки ложились посреди улицы, чтобы подремать. Изредка одинокая машина въезжала на склон холма из центра и, петляя между спящими дворнягами, подъезжала к бару «Пирлес Пэйнлес Дэнтист», куда ее водитель нервно заглядывал на огонек. Миловидные молодые дамы время от времени выходили из салона Рэд Рустер или Грейсис Модел Румс и уходили на соседнюю улицу, чтобы купить наряд в магазине платьев Бланшес или заглянуть в косметический салон Ла Джеймс на химическую завивку. Гарри Вонг, повар из ресторанчика «Ву Дип Китчен», обычно появлялся еще днем, таская ящики с овощами в ресторан, а потом закрывал заведение до позднего вечера, готовясь принимать посетителей.

Но ночами – особенно по пятницам и субботам, после того как мужчины, отстояв в очереди у кассы, получали свои деньги – Би-стрит расцветала. Джаз и кантри лились из всех баров и танцевальных залов. Мужчины сидели в ресторанах, освещенных мерцающим светом керосиновых ламп, и наслаждались дешевыми стейками и выдохшимся пивом за столиками, представляющими из себя сосновую доску, прибитую к козлам для пилки дров. Работающие дамы, или на местном жаргоне, «девочки-припевочки», свешивались с верхних комнат дешевых отелей, танцевальных залов и даже пожарной части, приглашая мужчин к себе прямо с улицы. Другие ждали наверху борделей, таких, как Ред Рустер и Грейсис, пока на улицах их сутенеры, разодетые в дешевые костюмы, пытались утащить клиентов за собой. Карточные шулеры, облокотившиеся на столы, обтянутые зеленой тканью, курили сигары в ожидании своих жертв. В клубе «Гранд-Кули и Сильвер Доллар» небольшие группы играли зажигательные мелодии для платных танцовщиц. За десять центов одинокий парень мог один раз потанцевать с привлекательной девушкой. Вечер перерастал в ночь, алкоголь лился рекой, оркестр играл все быстрее и быстрее, так что промежутки между танцами становились все короче, и мужчины опорожняли свои карманы с увеличивающейся скоростью, отчаянно пытаясь оставить прелестное создание в своих объятиях и зарыться лицами в надушенные волосы танцовщиц.

В предрассветные часы рабочие возвращались обратно в свои койки, в Мейсон-Сити, Энджинер-Сити или Шэктаун. Тем, кто направлялся в Мейсон-Сити, предстояло преодолеть определенную трудность на пути домой. Самым прямым путем через каньон был узкий подвесной мост длиной в два с половиной километра, раскачивающийся над рекой. Ни у кого никогда не возникало проблем с переходом по нему днем или ранним вечером, когда народ в сумерках шел в сторону Би-стрит. А вот вернуться домой в 3 часа утра, хорошенько накачавшись алкоголем в баре, было совсем другим делом. Если на нем одновременно оказывалась пара десятков пьяных ребят, мост вздымался и раскачивался из стороны в сторону, как растревоженная змея. Почти каждые выходные кто-то срывался с него. На самом деле с этого моста в реку падало столько народу, что строительная компания организовала внизу по течению наблюдательный пункт – одного человека в лодке, который дежурил по ночам в пятницу и субботу и вылавливал из воды слетевших пьянчуг.

Джо, Джонни и Чак прогуливались по Би-стрит по вечерам в субботу и смотрели на все с ошалевшими глазами. Никто из них никогда в жизни не видел ничего подобного, ребята не знали, как вести себя в этом новом мире. Правило Эла Албриксона «не курить, не пить, не жевать табак и не выражаться» всегда звенело колокольчиком в их сознании. Как спортсмены они должны были подчиняться дисциплине. Но соблазнов была уйма. Так что парни взволнованно прокрадывались в бары, игровые комнаты и танцевальные залы, пили пиво, реже – пару рюмок виски, и пели вместе с разношерстными ковбойскими музыкантами. Изредка Чак или Джонни отдавали десять центов за танец с юной особой, но для Джо эта цена казалась слишком высокой. За десять центов можно купить буханку хлеба или дюжину яиц в овощном у Карстена, вниз по улице. К тому же дома его ждала Джойс, о которой он постоянно думал. Ребята скромно глядели наверх, на девочек-припевочек, зазывавших их из окон, но старались держаться подальше от их логовищ. Иногда они заходили и в игровые комнаты, где все толпились вокруг обтянутых фетром столов, но Джо держал кошелек у себя в кармане. Деньги доставались ему слишком тяжело, чтобы рисковать ими ради карточной игры, даже в том редком случае, если игра была честной. Когда Чак Дэй садился за стол, оба, Джо и Джонни, стояли рядом и внимательно за ним следили, готовые вытащить друга из любых передряг. Перебранки здесь, как они уже заметили, обычно заканчивались кулачными драками, которые выливались на улицу, да и не такой уж большой неожиданностью было напороться на нож или пистолет, иногда припрятанные за пазухой.

Кинотеатр Гранд-Кули показывал премьеры кинофильмов каждые выходные. Джо, Джонни и Чак решили, что это было хорошее место для субботних дней – они прятались от солнца и пыли, ели попкорн, пили холодный рутбир, общались с другими зрителями, многие из которых были платными танцовщицами и девочками-припевочками, одетыми в повседневную одежду. Болтая с ними перед сеансом и во время антрактов, мальчики обнаружили, что многие из них были дружелюбными, простыми и честными молодыми девушками, не слишком отличающимися на самом деле от тех, с которыми они выросли в своих родных городах, за исключением того, что тяжелые времена привели этих леди к отчаянным мерам.

На Би-стрит они иногда приходили, чтобы перекусить: китайское рагу в ресторане «Ву Дип Китчен»; домашние тамали в «Хот Тамали Мэнс Шак»; огромные порции мороженого с орехами и фруктами на стойке с прохладительными напитками в аптекарском магазине Атуотера; свежеиспеченный вишневый пирог в кафе «Догхаус». И магазинчик Бэст Литл был отличным местом, чтобы купить пару угощений и немного побаловать себя. Здесь продавалась всякая всячина – от дешевых сигар до шоколадных батончиков «О, Генри!».

Когда они хотели убежать от шума и пыли Би-стрит и самого Гранд-Кули, ребята иногда уезжали в Спокан и останавливались в старом доме Джо или исследовали местность вдоль каньона. Они часто плавали в озере Соап – уникальном водоеме, на поверхности которого теплые ветра взбивали минеральный мыльный раствор, который и дал озеру его название, в кремово-белые шапки, растягивающиеся на полметра-метр от берега вдоль всего пляжа.

Однако большую часть свободного времени они проводили в Гранд-Кули, где играли в футбол в зарослях полыни, бросали валуны с вершин скал, грелись на каменных выступах в теплом утреннем солнце, собирались ночью вокруг дымного костра, где рассказывали истории про призраков, вздрагивая от воя койотов вдали, и просто вели себя как обычные подростки, коими они и являлись – как свободные и простые парни, гулявшие по широким просторам западной пустыни.

Глава двенадцатая

Говорят, что искусный наездник должен стать частью своей лошади – так же и искусный гребец должен стать частью своей лодки.

Джордж Йеоманс Покок

Пока Джо Ранц, Джонни Уайт, Чак Дэй и тысячи других молодых американцев трудились в горячей каменной нише каньона Гранд-Кули летом 1935 года, тысячи молодых немцев работали над строительством другого великого национального проекта, только уже в Берлине. С момента визита Адольфа Гитлера в 1933 году, раскинувшийся на 325 акров олимпийский стадион был кардинально изменен. Прилегающий скаковой круг снесли, и теперь более пятисот компаний, нанятых нацистским правительством, готовили объект к Олимпийским играм. Для того чтобы вовлечь в проект максимальное количество людей, Гитлер издал постановление, что весь труд, по сути, должен осуществляться вручную, даже тот, который более эффективно осуществляли машины. Все рабочие, однако, обязательно должны «соответствовать нашим нормам, являться полноправными гражданами арийской расы и не состоять в профсоюзах».

Все в этом проекте было впечатляющим. Гигантская чаша олимпийского стадиона, дно которой лежало на тринадцать метров ниже уровня земли, была уже вырыта и выровнена, а центральное поле, засеянное травой, уже зеленело на солнце. Сто тридцать шесть ровно расположенных квадратных колонн уже были возведены по всему периметру будущей двухэтажной колоннады. Каркасы для семидесяти двух ярусов сидений уже были построены и могли разместить 110 000 человек. Семнадцать тысяч тонн бетона работники как раз разливали по этим формам. Семь тысяч триста тонн листового металла были сварены вместе. Более тридцати тысяч кубометров натурального камня уже привезли на стройку, и сотни каменщиков с помощью молотков и зубил придавали форму внешней части стадиона, собранной из блоков высококачественного франконского известняка цвета слоновой кости. Хоккейный стадион, плавательный бассейн, ипподром, огромный монолитный выставочный павильон, спортивный зал, греческий амфитеатр, теннисные корты, рестораны и растянувшиеся по всему строению административные здания были на различных стадиях завершения. Как и сам стадион, большинство зданий было построено из натурального камня, привезенного исключительно из Германии: известняк из Франконии, базальт – с гор Айфель, гранит и мрамор – из Силезии, травертин – из Тюрингии, порфир – из Саксонии.

Мастерская Джорджа Покока

В западной части стадиона, на идеально ровном поле, которое называлось Майфилд, уже был возведен остов огромной известняковой колокольни. Сама башня в конце строительства будет возвышаться на семьдесят шесть метров. На огромном колоколе, который туда поместят, по краю будет выведена надпись, заключенная между двумя свастиками: «Ich rufe die Jugend der Welt!» («Я призываю молодежь всего мира!»). Молодежь обязательно соберется здесь. Сначала на Олимпийские игры, а потом и по другому поводу. Всего через десять лет, в последние отчаянные дни Третьего рейха, представители «Гитлерюгенда» – мальчики в возрасте десяти-двенадцати лет – соберутся под колокольней и среди блоков высококлассного франконского известняка, в руинах того здания, которое пока только возводилось, будут расстреливать приближающихся русских парней не намного старше их самих. И в те последние несколько дней, когда улицы Берлина будут исчезать в огне, некоторых из этих немецких мальчишек – тех, кто плакал, или отказывался стрелять в противника, или пытался сдаться – офицеры выстроят напротив этих известняковых плит и перестреляют.

В двадцати пяти километрах на юго-восток, в зеленом и уютном районе Грюнау, на берегу озера вовсю шла подготовка к соревнованиям по олимпийской академической гребле и гребле на байдарках и каноэ. Грюнау располагался на западном берегу длинного узкого озера Лангер-Зее, одного из озер, образованных рекой Даме в том месте, где пригород заканчивался и взору открывались обширные луга и полоски темного леса на юго-западе Берлина. Озеро Лангер-Зее, глубокое и чистое, давно уже было центром гребного спорта в Берлине. Гребные и парусные регаты проводились здесь еще с семидесятых годов XIX века. Император Вильгельм II построил обширный летний павильон в Грюнау, чтобы императорская семья могла купаться в роскоши, наблюдая за соревнованиями или выбираясь на воду самостоятельно. К 1925 году десятки гребных клубов обосновались в Грюнау и вокруг него – среди них некоторые исключительно еврейские, некоторые – только для людей скандинавского происхождения, а некоторые принимали в свои члены представителей любой расы и религии. С 1912 года женщины наравне с мужчинами состояли в этих клубах, хотя дресс-код для женщин был уж очень неудобным для гребли: ботинки с высокой шнуровкой, длинные юбки и кофты с длинными рукавами и застегнутыми наглухо воротничками.

Для Европейского гребного чемпионата 1935 года инженеры совсем недавно завершили строительство огромной крытой трибуны вместительностью в семь с половиной тысяч человек. Длинная, покрытая травой полоса, на которой могло разместиться еще десять тысяч стоячих зрителей, простиралась вдоль берега на восток от трибуны. Теперь, в свете приближения Олимпиады, власти планировали поставить несколько массивных деревянных трибун на противоположную сторону озера. Тем временем каменщики и плотники работали над строительством большого и величественного эллинга под названием Хаус Вест, на востоке от крытых трибун, дополняющего два уже существующих эллинга – Хаус Митте и Хаус Ост. Ни один из них нельзя было даже сравнивать с теми лодочными станциями, которые знали Джо и его команда – старый ангар для гидропланов в Сиэтле и шаткие лодочные сараи в Поукипси. Здесь были величественные современные известняковые здания с красными черепичными крышами. В каждом были размещены двадцать отдельных раздевалок, четыре душевые комнаты по двадцать кабинок с горячей водой, склад на первом этаже для девяноста семи гоночных лодок и комнаты с массажными столами для чересчур уставших гребцов. Во время Олимпийских игр Хаус Вест, самый близкий к финишной линии, предполагалось отвести под административные службы, подготовить кабинеты для новостных корреспондентов, оборудовать их радиопередатчиками, телетайпами, телефонами, лабораториями быстрой проявки пленок и таможенным пунктом для помощи международной прессе с въездом и выездом из страны и с другими вопросами. В Хаус Весте также была большая открытая терраса на втором этаже. С нее открывался великолепный вид на гоночную дистанцию, так что она будет служить обзорным пунктом, откуда влиятельные мужи Германии будут смотреть олимпийские гонки, и одновременно одной из сцен, на которых они предстанут перед миром в следующем году.

В середине сентября Джо вернулся из Гранд-Кули. Он заработал достаточно денег, чтобы протянуть еще один год в условиях строгой экономии. Он ненадолго заехал в Секим, где увиделся с Макдоналдами и родителями Джойс, а потом поскорей вернулся в Сиэтл, чтобы побыть с самой Джойс. Тем летом Джойс внезапно ушла с работы на Лаурельхерст после того, как в один прекрасный день судья начал гоняться за ней вокруг обеденного стола, пытаясь воспользоваться у нее теми услугами, которые обычно не входят в перечень обязанностей горничной. Она довольно быстро нашла работу в другом доме, неподалеку, но вначале дела стали складываться не совсем удачно. В первый же ее день на работе Миссис Теллрайт, хозяйка дома, попросила ее приготовить утку a l’orange на ужин. Джойс была в ужасе. Она знала, что такое утка, и знала, как по-французски апельсины, но как эти два продукта соединить в одном блюде – было за пределами ее компетенции. Во всем, что касалось приготовления пищи, у нее были совсем простые деревенские познания. Жареная курица и мясной рулет составляли весь спектр ее блюд. Но она хотела произвести впечатление, так что старалась изо всех сил. Результат оказался не слишком вкусным, если не сказать несъедобным. Миссис Теллрайт попробовала кусочек, немного скривилась, положила вилку и сказала весело:

– Ну что ж, дорогая, придется тебе немного поучиться.

И это положило начало долгой и преданной дружбе. Миссис Теллрайт платила за уроки кулинарного искусства для Джойс и даже сама начала посещать занятия вместе с девушкой. Еще несколько следующих лет они вместе провели очень много счастливых часов на кухне за плитой.

Однако Джо и Джойс были сильно обеспокоены проблемой более серьезной, чем утка в апельсинах. Джо еще раз навестил отца в пекарне, и пока они сидели в машине и обедали, Гарри упомянул, что они с Тулой теперь проводят много времени вдвоем, подолгу уезжая из города на прогулки – или «пикники», как они сами говорили, – разъезжая по всему штату. В основном они посещали свои любимые места на востоке Вашингтона и планировали продолжать подобные поездки осенью. Сначала Джо даже обрадовался, ведь теперь он мог приезжать к своим сводным братьям и сестрам, не переживая, что Тула вышвырнет его за дверь. Но когда впервые Джо и Джойс заглянули на Бэгли Авеню в отсутствие взрослых, то обнаружили, что Гарри и Тулы не было дома уже три дня. Они оставили Гарри-младшего, Майка, Роуз и Полли одних, без присмотра и практически без еды. Гарри, самый старший, сказал, что родители упаковали скороварку, полную тушеной говядины, картошки и овощей, взяли буханку хлеба и несколько консервов и поехали на прогулку на озеро Медика Лейк, у которого они впервые встретились. Он не знал, вернутся ли родители. Пока же их не было, малыши повытаскивали все из шкафов и с полок, пытаясь найти для себя хоть какую-то еду.

Джо и Джойс взяли всех детей и повели их кушать мороженое, а по пути назад остановились в бакалее и купили немного продуктов. На следующий день, когда Джо проверил дом, Гарри и Тула вернулись. Но он все никак не мог понять, о чем только думали родители. Вероятно, это происходило все лето.

Для Тулы Ранц это лето было отличным. Ее звезда наконец начала восходить. С тех пор, как Гарри нашел работу в «Голден Рул», у нее появилось свободное время, чтобы вплотную заняться карьерой скрипачки, и теперь годы беспощадных, но упорных тренировок в хижине в Айдахо и в недостроенном доме в Секиме начали наконец окупаться. Ей удалось добиться прослушивания в Лос-Анджелесе, и не у кого-то там, а у самого Фритца Крейслера.

Крейслер был одним из величайших скрипачей двадцатого века. Австриец, сын семейного врача Зигмунда Фрейда, он в возрасте семи лет стал самым молодым учеником Венской консерватории во всей ее истории. В возрасте десяти лет он окончил ее с золотой медалью, а потом продолжил обучение в Парижской консерватории, где его наставником были Жозеф Массар и Лео Делиб. После этого он прославился, в течение десятилетий играя в переполненных залах самых почитаемых концертных площадок в мире – в Берлине, Вене, Париже, Лондоне, Нью-Йорке – и записываясь на самых главных звуковых студиях как в Европе, так и в Соединенных Штатах. Он был серьезно ранен во время Первой мировой войны, но выжил и вернулся оттуда еще более великим маэстро. Но когда нацисты пришли к власти в 1933 году, он отказался играть в Германии, стал гражданином Франции и переехал в Соединенные Штаты.

Тула вернулась в Сиэтл после прослушивания, торжествуя. По ее собственным словам, Крейслер назвал ее «самой великой женщиной-скрипачкой, которую я когда-либо слышал». Конечно, это признание не было обещанием места в оркестре, но открывало определенные возможности. Музыкальная карьера так давно стояла на первом плане в жизни Тулы, и наконец оправдались все надежды, которыми она сама и ее родители тешили себя. Кроме того, благодаря высокой оценке мастера она даже обрела определенную известность, по крайней мере на местном уровне. Весной и летом 1935 года радио «КОМО» в Сиэтле транслировало серию живых концертов Тулы, и впервые тысячи людей услышали, на что она была способна. Теперь она могла строить свою жизнь вокруг музыки, да и у Гарри теперь был стабильный доход, так что ей захотелось вырваться из дома и немного это отпраздновать – пожить для разнообразия такой жизнью, какой она хотела.

Теперь Джо каждый день появлялся на лодочной станции, чтобы набрать необходимую форму для предстоящего сезона. Джонни Уайт и Чак Дэй тоже приходили туда, загоревшие и пропитанные пылью Гранд-Кули, с широкими улыбками на лицах, вызывая множество вопросов у всех остальных парней одним упоминанием таинственной улицы под названием Би-стрит.

Эл Албриксон тоже вернулся. Как и предсказывал Роял Броухэм в июне, слухи о его увольнении были преждевременными, к большому облегчению Джо и остальных ребят. Каким бы сильным ни было желание начальства заменить его после поражений в Поукипси и на Лонг-Бич, в межсезонье оно испарилось или, по крайней мере, ослабло. Администрация не просто пожалела Албриксона, на самом деле ее члены не верили, что парни могут показывать лучшие результаты. Однако было неясно, сколько еще они будут платить ему хоть какие-то деньги.

Однажды ранним сентябрьским утром его жена, Хейзел, проснулась утром и нашла Албриксона сидящим в пижаме за старой печатной машинкой. Он прилежно нажимал на клавиши с хмурым и решительным выражением лица. Эл вырвал страницу из печатной машинки, крутанулся на своем стуле и передал бумагу Хейзел. Это было заявление для «Сиэтл таймс». Суть его утверждения была проста – восьмивесельная лодка Вашингтонского университета собирается выиграть «золото» в Берлине, на Олимпиаде 1936 года. Хейзел оторвала глаза от текста и уставилась на него в изумлении. Она подумала, что муж не в своем уме. Эл Албриксон, которого она знала, никогда не сделал бы такого громкого заявления, он вообще редко говорил что-то, что могло хотя бы намекнуть на его надежды и мечты, даже у себя дома, не то что в газете. Но Албриксон поднялся, свернул документ и положил его в конверт, адресованный в «Таймс». По-своему, он пересек Рубикон. Он сказал Хейзел, что если хочет остаться в гребном спорте, в этом году у команды не должно быть вторых мест. Ни на Поукипси, нигде. Он собирался пройти весь путь, от и до. Скорее всего, у него больше никогда не будет таких парней, такой команды, сказал он своей жене. Если уж он не сможет выиграть с ними, если не сможет составить нужную комбинацию в этот раз, если он не сможет пройти этот путь без поражений и завоевать «золото» в Берлине в 1936 году, то в конце сезона он просто закончит свою тренерскую карьеру.

Десятого сентября Албриксон встретился с журналистами на лодочной станции. Он не поделился с ними тем обещанием, которое он дал Хейзел, но ясно дал понять, что в этом году ставки для него повышаются. Спокойно, в сдержанном тоне, без какого-либо преувеличения, Албриксон заявил, что он и его мальчики возьмут главный приз в «самом тяжелом соревновании в нашей стране, чтобы завоевать право нести национальный флаг в Берлине… У нас есть амбиции, и с самого начала осенних тренировок гребцы Вашингтона постоянно будут думать об отборочном туре Олимпиады». Он утверждал, что понимает все трудности этого начинания. Все знали, что у Калифорнии шансов больше. Но, как в заключение он добавил, «мы определенно не можем не попытаться».

Но сказать все это было проще, чем сделать. Чтобы добиться успеха, необходимо было задействовать все ресурсы и принять крайне сложные решения. Албриксону придется пересмотреть свои взгляды на тех парней, которые ему лично нравились, равно как и на тех, кого он недолюбливал. Он собирался провести самого Кая Эбрайта – а это само по себе уже нелегкое дело. Он собирался найти финансирование, хотя тот год, казалось, снова будет голодным. И он собирался как можно чаще и полнее использовать свой мощнейший ресурс – Джорджа Покока.

Эл и Хейзел Албриксон часто обедали с Джорджем и Френсис Пококами у той или другой семьи дома. После ужина мужчины заводили разговоры о гребле и могли болтать часами. Они обсуждали дизайн лодок и технику оснащения, спорили о стратегиях гонки, вспоминали старые победы и поражения, анализировали сильные и слабые стороны других команд и тренеров. Это был шанс для немногословного Албриксона расслабиться, открыться и довериться британцу, отпустить пару шуток по поводу событий на лодочной станции и выкурить сигарету вне поля зрения студентов. Но, что важнее всего, это был шанс научиться чему-нибудь у Джорджа, как учились все тренеры Вашингтона с 1913 года. Он говорил обо всем – от цитат Шекспира до лучшего способа выстроить гоночную стратегию и секретов понимания психологии гребца. Теперь же начинался Олимпийский год, так что центром их разговоров неизбежно становились парни из команды Албриксона, их сильные и слабые стороны.

Чтобы удачно пройти весь путь до олимпийского золота, им надо будет найти девять молодых людей в отменной физической форме, выносливых и, что важнее всего, морально устойчивых. Ребятам придется грести без единой ошибки как на длинных, так и на коротких дистанциях, в любых погодных условиях. Им придется научиться уживаться друг с другом в тесных комнатушках в течение долгих недель – путешествовать, есть, спать и грести без ссор и перепалок. Им надо будет показать свои лучшие результаты в условиях жесткого психологического давления на самой выдающейся спортивной арене перед целым миром.

В их разговоре неизбежно всплыл вопрос о Джо Ранце. Албриксон изучал Джо вот уже год с тех пор, как Том Боллз впервые предупредил его, что парень был непредсказуемым и обидчивым и что в некоторые дни он мог грести быстрее всех – так плавно и мощно, что казался частью лодки, весла и воды одновременно, а в другие дни был неуклюжим растяпой. С тех пор Албриксон перепробовал, казалось, все – он и ругал Джо, и подбадривал его, то понижая его статус, то вознося на пьедестал почета. Но он не подошел ни на шаг к пониманию этого феномена. Теперь Албриксон обратился к Джорджу за помощью. Он попросил британца взглянуть на Ранца – поговорить с ним, попробовать разгадать его и, если это возможно, решить эту проблему.

Теплым и прозрачным сентябрьским утром, когда Покок поднимался по ступеням его чердака на лодочной станции, он заметил, что Джо делает приседания на скамейке в задней части комнаты. Он махнул парню рукой, подзывая его, сказал, что заметил, как тот иногда заглядывает в мастерскую, и спросил, хотел бы Джо осмотреть ее? Парень тут же взбежал по ступеням.

Чердак был высоким и просторным, утренний свет лился из нескольких больших окон в задней стене. Воздух там был пропитан кисло-сладким запахом морского лака. Кучки опилок и завитки деревянной стружки устилали пол. Длинная двутавровая балка вытянулась почти во всю длину чердака, на ней лежала рама строящейся восьмивесельной лодки.

Покок начал с того, что показал ему все инструменты, которыми пользовался. Он вытащил рубанки, деревянные ручки которых десятилетиями полировались у него в руках во время работы, а лезвия их были настолько остры и точны, что ими можно было снимать с досок тонкие, почти прозрачные завитки деревянной стружки толщиной как лист бумаги. Он дал Джо подержать старые рашпили, сверла, стамески, напильники и колотушки, разной толщины и формы, которые он привез с собой еще из Англии. Некоторым из них, сказал он, было по сотне лет. Покок объяснил, что у каждого инструмента есть сотни вариаций, каждый напильник, например, слегка отличался от другого, и каждый служил для разных функций, но все были необходимы, чтобы изготовить высококачественную лодку. Он провел Джо к деревянной полке и вытащил оттуда досточки из разных видов древесины, которую использовал – мягкую, пластичную сосну Ламберта, твердую желтую ель, ломкий кедр и чистый белый ясень. Каждый кусок Джордж поднимал вверх, на солнце, исследовал его, вертел в руках и говорил об уникальных свойствах каждого вида древесины, о том, что все они вносили общий вклад своими уникальными качествами и в итоге соединялись в лодку, которая оживет на воде. Он вытащил длинную кедровую доску с полки и показал годичные кольца. Джо уже довольно много знал о свойствах кедра и о годичных кольцах еще с тех дней, когда колол дранку с Чарли Макдоналдом, и он очень увлекся, когда Покок стал рассказывать о том, какое значение он в них усматривал.

Джо присел рядом с мастером, изучал дерево и внимательно слушал. Покок говорил, что кольца могут поведать гораздо больше, чем просто возраст дерева; они рассказывали всю историю его жизни на протяжении порой двух тысяч лет. Их толщина говорила о тяжелых сезонах борьбы за выживание и плодородных годах мощного стремительного роста. Разные цвета колец говорили о почве и минералах, до которых дотягивались корни дерева, и некоторые мешали ему расти, другие же питали и укрепляли. Трещины и неровности в древесине говорили о том, что растение переживало пожары, удары молнии, бури и нашествия паразитов, однако продолжало расти.

Покок говорил, а Джо все больше увлекался. Ему нравилось не только то, о чем говорил британец, и даже не мягкое, низкое звучание его голоса. Его очаровала та почтительность и нежность, с которой Джордж говорил о древесине – как будто это было что-то священное и неприкосновенное, – и это и притягивало Джо. Дерево, продолжал Покок, учило нас выживать, преодолевать трудности и бедствия, но также показывало, что переносить все это помогала прежде всего внутренняя стойкость и непоколебимость. Он говорил о вечной красоте, о неиссякающей силе духа, о тех вещах, которые значат гораздо больше, чем отдельные существа. Он говорил о том смысле, ради которого все мы пришли в этот мир.

– Конечно, я могу построить лодку, – сказал он, а потом добавил, цитируя поэта Джойса Килмера: «Но только Бог может создать дерево».

Покок вытащил тонкий лист кедра, один из тех, которые были выпилены до толщины в 0,8 сантиметра для обивки лодки. Он согнул дерево и отпустил его, а потом попросил Джо сделать то же самое. Он говорил о гибкости дерева и той важной капле жизни, которую она вдыхала в лодку, когда дерево находилось под напряжением. Он говорил о внутренней силе отдельных волокон в кедре, о том, какую упругость и способность возвращать свою начальную форму они придавали дереву, и как под влиянием пара и давления эти доски обретали новую форму, оставались такими навсегда. Способность показывать результат под давлением, но одновременно прогибаться, подчиняться и приспосабливаться, объяснял Покок, была источником силы в людях точно так же, как и в дереве, если она направлялась внутренней решимостью и самодисциплиной.

Он подвел Джо к концу длинной двутавровой балки, на которой он возводил раму для новой лодки. Покок поглядел вдоль соснового киля и подозвал Джо, чтобы и он сделал то же самое. Балка должна быть абсолютно прямой, сказал он, все девятнадцать метров, и ни на сантиметр не отклоняться, или лодка никогда не поедет по-настоящему. Этот идеал и жизнь изделия идет всегда только от его создателя, от той заботы, с которой он относится к своему мастерству, от тех стараний, которые он в него вложит.

Покок замолчал, отступил от рамы лодки на полшага, положил руки на бедра и стал внимательно изучать ту работу, которую уже проделал. Он сказал, что для него лодочное ремесло – это религия. Недостаточно просто мастерски исполнять технические детали. Необходимо работать от всего сердца; надо было полностью посвятить, до конца отдать себя этому делу. Когда мастер заканчивает работу и отходит от лодки, он должен испытывать чувство, что он навсегда оставил в ней часть своей души. Покок повернулся к Джо.

– В гребле, – сказал он, – должно быть то же самое. И во всех самых важных вещах, по-настоящему важных в жизни. Ты понимаешь, о чем я, Джо?

Джо немного нервничал и не совсем был уверен, что понял, но осторожно кивнул, спустился вниз и продолжил делать приседания, прокручивая разговор в голове и пытаясь разобраться во всем.

В сентябре 1935 года Нацистская партия провела седьмой ежегодный съезд в Нюрнберге, с невероятной иронией названный «Съезд свободы». И опять отряды штурмовиков и эсэсовцев в черной форме, сотни тысяч человек, прибыли в Нюрнберг. Опять Лени Рифеншталь, которой на тот момент было тридцать три года и она была уже состоявшимся любимым режиссером Гитлера, работала там, чтобы запечатлеть это зрелище, хотя единственная пленка, которая вышла в свет об этом съезде, была короткая съемка с военной игрой. Сам Гитлер организовал игру, чтобы показать пренебрежение Германией Версальского запрета на перевооружение Германии. Через много лет, уже после войны, Рифеншталь постарается скрыть свое участие в «Съезде свободы». Это мероприятие потомки помнят не из-за военной игры, а из-за событий 15 сентября.

Съезд достиг своего апогея в тот вечер, когда Адольф Гитлер выступил перед Парламентом Германии, Рейхстагом, чтобы представить новые законы. Рейхстаг был собран в Нюрнберге впервые с 1543 года, чтобы провести – и сделать его проведение публичным зрелищем – закон, который делал эмблему Нацистской партии, свастику, официальным символом на флаге Германии. Но теперь Гитлер представил еще два закона, и именно за второй и третий законы этот съезд 1935 года запомнят навсегда и из-за которых Рифеншталь позже захочет убрать себя из истории этого события.

Закон о гражданине Рейха определял, что все граждане должны иметь национальность «германской или родственной ей крови», кто «своим поведением доказывает желание и способность преданно служить германскому народу и Рейху». По умолчанию, человек любой национальности не с «германской или родственной ей кровью», таким образом, переставал быть субъектом или обладать каким-либо статусом перед государством. Целью закона было лишить немецких евреев своего гражданства и всех прилагающихся к нему прав начиная с января 1936 года. Закон крови, который официально назывался «Закон об охране германской крови и германской чести», запрещал браки между евреями и гражданами Германии; упразднял любые подобные браки, совершенные в пренебрежение закону, даже если проводились они на территории другого государства; запрещал внебрачные сексуальные отношения между евреями и остальными национальностями; запрещал евреям нанимать немецких женщин младше сорока пяти лет в качестве домашней прислуги; и запрещал евреям вывешивать над домами принятый новый национальный флаг. Это было только начало. В следующие несколько месяцев и лет Рейхстаг добавит десятки дополнительных законов, регулирующих все аспекты жизни немецких евреев, до тех пор, пока они как нация не будут по сути объявлены вне закона.

Еще перед принятием Нюрнбергских законов все более нетерпимым становилось отношение к евреям в Германии. С тех пор как власть перешла к Нацистской партии в 1933 году, евреи были – с помощью законов, устрашения и неоправданной жестокости – исключены из работы государственных структур и любых общественных учреждений; они были отстранены от таких профессий, как, например, медицина, юриспруденция и журналистика, от участия в биржевых рынках, и им запрещалось появление во многих публичных и частных учреждениях. В каждом немецком городе и деревушке у входов в отели, аптеки, рестораны, общественные бассейны и магазины появлялись знаки «Juden unerwunscht», «Евреям вход запрещен». Если владельцем бизнеса или предприятия был еврей, то дело становилось целью для проспонсированных государством массовых бойкотов. Рядом с городом Людвигсхафен дорожный знак гласил: «Осторожно, водитель! Резкий поворот! Евреям – 120 км/ч». К 1935 году около половины евреев в Германии не имели никаких средств к существованию.

Все эти признаки расовой борьбы были очевидны во всех уголках Германии, даже в самых мирных и отдаленных. Березы и липы начали желтеть, Лангер-Зее – приобретать желто-красный оттенок в ту осень, а мужчины, женщины и дети, состоящие в многочисленных гребных клубах, все так же приходили на берега озера рано утром или по выходным, погружали свои лодки в чистую голубую воду и плавали вверх и вниз по дорожкам, как и на протяжении вот уже десятков лет. После тренировок они все еще собирались в местном ресторанчике Гастстаттен, чтобы выпить бокал пива, поесть кренделей, или отдыхали на лужайках перед эллингом, наблюдая за постройкой новых олимпийских объектов.

Но, несмотря на внешние мир и спокойствие, многое изменилось в Грюнау. Большую часть гребных фестивалей уже давно не проводили. Огромный еврейский гребной клуб «Гельвеция» был объявлен вне закона еще в 1933 году. Теперь многие клубы, допускавшие членство представителей разных национальностей, были под угрозой расформирования в том случае, если они не очистят свои списки от евреев. Некоторые скромные маленькие еврейские клубы все еще продолжали существовать, но теперь, когда их члены больше не являлись гражданами Германии, они стали объектами произвола официальных лиц Нацистской партии – в любой момент мог пройти рейд, закрыть их, а снаряжение конфисковать.

Люди, которые всю жизнь плавали в одной лодке, начали поворачиваться друг к другу спиной, к своим бывшим членам команды и добрым соседям. Имена вычеркивались из списков членства. Запрещающие знаки стали появляться над дверями лодочных станций и эллингов. Двери запирались, менялись замки. В милых деревушках, окружавших Грюнау, большие, уютные дома, когда-то принадлежавшие еврейским торговцам и специалистам в различных областях, теперь были заколочены или сняты немецкими семьями за малую толику их цены, а их хозяева были достаточно богаты и дальновидны, чтобы сбежать из Германии.

В США разговоры о бойкоте Олимпийских игр 1936 года начались еще с тех пор, как нацисты пришли к власти в 1933 году. Теперь в разных частях страны эти разговоры начались с новой силой.

В Сиэтле Эл Албриксон отложил тренировки до 21 октября. Ему нужно было больше времени, чтобы изучить все фигуры на шахматной доске и разработать стратегию завершающего олимпийского эндшпиля прежде, чем он начнет двигать фигуры.

Эта задержка предоставила Джо несколько более свободных недель, за которые он сильнее погрузился в учебу и проводил больше времени с Джойс, когда ей удавалось взять выходной или освободиться хотя бы на половину дня. По выходным, в те дни, когда воздух был прозрачный и спокойный, наполненный запахом горящей листвы, они опять брали напрокат каноэ и катались в Портэдж Бэй. Они ходили на футбол и на танцы, которые проводились после каждого матча. Они периодически заезжали в дом на улице Багли, когда Гарри и Тулы не было в городе, сажали малышей во «Франклин», покупали вареной колбасы, вчерашнего хлеба и молока в магазинчике за углом и ехали на небольшие пикнички на озеро Грин. Потом они быстро отвозили детей домой, прежде чем возвращались Гарри и Тула. Ясными звездными ночами они ехали в город и прогуливались по его улочкам, глазея на витрины магазинов «Бон Марше», «Фредерик энд Нельсон» и «Нордстромс», разговаривая об их будущей свадьбе и о грядущих днях, когда они смогут покупать вещи в таких местах. По воскресеньям они иногда выбирались в кинотеатр, покупали билеты за пятнадцать центов и ходили на фильмы: «Печенье на столе» с Джорджем Бернсем и Грейси Аллен в Парамаунт; «Она вышла замуж за босса» с Клодетт Колбер в Либерти; «Цилиндр», с Фредом Астером и Джинджер Роджерс в Орфеуме.

Когда Джойс не могла отпроситься с работы, Джо большую часть времени проводил на лодочной станции. Соревнования за места в основном составе начнутся только через несколько недель, а соперничество прошлого года уже кануло в Лету, и пока он наслаждался общением с Джонни Уайтом, Чаком Дэем, Роджером Моррисом и Шорти Хантом. Они вместе занимались физической подготовкой, иногда играли в футбол, брали лодки для импровизированной гребли, в общем, делали все, что могли, чтобы избежать разговоров о грядущем сезоне.

В конце концов, после того как остальные разъезжались по домам или на подработки, Джо часто задерживался на станции допоздна, так же как и предыдущей весной. В один из таких вечеров он вышел из парилки, завернутый в полотенце, и столкнулся с крупным и высоким гребцом, выступавшим под номером пять в прошлогодней запасной лодке, Стабом Макмиллином. Парень натирал щеткой полы и выбрасывал из контейнеров мусор. Джо понял, что Макмиллин, должно быть, нанялся уборщиком на лодочную станцию. Из-за противоборства двух команд Джо никогда особо не общался с Макмиллином, но теперь, глядя, как он работает, Ранц почувствовал внезапное родство с парнем. Он приблизился к Стабу, протянул ладонь для рукопожатия, завел разговор и в конце концов признался в том, что так долго скрывал от других парней – что и сам работал в ночную смену уборщиком в Юношеской христианской ассоциации.

Стаб Макмиллин ему быстро понравился. Он вырос в Сиэтле, на холме Анн Куин, и был почти таким же бедным, как и Джо. Чтобы оставаться в университете, он брался за любую работу, какую только мог найти – стриг газоны, разносил газеты, отскребал полы. Он занимался греблей, учился, иногда спал, а все остальное время – работал, и при этом Макмиллину едва хватало на одежду и еду. Джо обнаружил, что ему комфортно общаться со Стабом. Он чувствовал, что с ним может не напрягаться, если заходили разговоры о его собственном финансовом положении. Вскоре Джо стал оставаться на станции допоздна каждый день, отскребая полы щетками бок о бок с Макмиллином, помогая ему закончить работу, чтобы тот мог побыстрее вернуться домой и сделать домашнее задание.

Иногда по вечерам, вместо того чтобы помогать Макмиллину, Джо поднимался по лестнице в задней части лодочной станции и спрашивал Джорджа Покока, есть ли у того время поговорить. Если британец все еще работал, Джо присаживался на скамейку, скрестив перед собой ноги, и молча наблюдал, как мастер придает дереву форму. Если Покок уже заканчивал работу, Джо помогал ему разложить инструменты и доски по местам и подмести опилки и стружку с пола. Покок больше не заводил таких длинных разговоров о древесине, гребле или жизни, как в первый раз. Вместо этого он старался узнать побольше про самого Джо.

Однажды он спросил, как Джо оказался здесь, на станции. Он задал вопрос по-простому, но Джо понял, что подразумевал он нечто большее. Парень отвечал с сомнением и осторожностью, не привыкший к тому, чтобы открываться людям. Но Покок был настойчив, мягко и спокойно расспрашивая его о семье, о том, откуда он и чего хочет достичь в жизни. Джо отвечал импульсивно и нервно, урывками выдавая истории о его матери и отце, о Туле, Спокане и золотодобывающей шахте в Секиме. Покок спрашивал, что ему нравится и не нравится, о том, что заставляло его двигаться вперед и вставать с кровати каждое утро, о том, чего он больше всего боялся. Постепенно Покок приблизился к вопросу, ответ на который он хотел знать больше всего:

– Почему ты занимаешься греблей? Что ты надеешься здесь найти, Джо?

И чем больше он узнавал историю Джо, тем больше начал раскрывать сущность его загадочности и непостоянства.

Мать самого Джорджа умерла через полгода после его рождения. Вторая жена отца тоже умерла через несколько лет после свадьбы, и Джордж ее даже не помнил. Он прекрасно понимал, каково расти в доме без матери, и знал о той дыре, которая осталась в сердце мальчика. Он сам переживал мучительное и бесконечное желание заполнить чем-то эту дыру. Понемногу он приближался к пониманию феномена Джо Ранца.

Двадцать первого октября была назначена дата распределения по командам, и на лодочную станцию пришли четыре команды парней, уже проверенные и показавшие себя гребцы. Уже в тот день ожили соперничество и обиды прошлого сезона. Осязаемое чувство напряженности наполнило просторное помещение лодочной станции, когда гребцы переоделись в форму. Албриксон даже не пытался смягчить ситуацию.

На этот раз не было вдохновляющих речей. В этом не было необходимости. Все прекрасно понимали, что стоит на кону в этом году. Он собрал всех парней на пандусе, подтянул галстук и сделал ряд кратких объявлений: кроме подготовки к заплывам в честь выпускного весной, отныне не будет разделения на второкурсников, запасную команду или основной состав в этом году, не будет и лодок, составленных исключительно из парней одного курса. Может быть, на некоторые тренировки он будет пробовать оставлять их в старых составах, но большую часть времени будет перемешивать и составлять команды, как ему вздумается, и экспериментировать до тех пор, пока не найдет ту лодку, которая будет явно превосходить остальные. До тех пор, пока не будет найден идеальный состав команды, каждый будет выступать сам за себя. С самого начала тренировочного сезона они будут оттачивать двухкилометровые спринты наравне с более длинными дистанциями. Для того чтобы победить в Поукипси и в Берлине, ему нужна была лодка, в которой скорость для спринта сочеталась с выносливостью для долгой гонки в шесть километров, лодка, подобная той, которую Кай Эбрайт привез на Поукипси и Лонг-Бич прошедшей весной и привезет еще раз в следующем году.

У Албриксона были отменные, почти волшебные материалы для работы – прошлогодние выдающиеся чемпионы-первокурсники Тома Боллза, которые теперь стали второкурсниками; парни из лодки Джо, которые теперь доросли до университетского состава и еще ни разу не проигрывали на соревнованиях; а также особенно выдающиеся ребята из запасной команды прошлого сезона, которые теперь представляли собой смесь основного и запасного составов. И стратегия Албриксона, многократно обдуманная им в сентябре, начала приносить плоды с самого начала. Он посвятил много времени размышлениям о начальном распределении по лодкам, и в первые несколько дней тренировок две новые команды начали подавать особые надежды. Первая была составлена в основном из прошлогодних первокурсников: крупный Дон Хьюм, загребное весло; Горди Адам на седьмой позиции; Уильям Симэн – на шестой; и Джонни Уайт – на четвертой. Единственным членом старой команды Джо в этой лодке был Шорти Хант на второй позиции. Вторая подающая надежды лодка состояла из трех ребят из старой команды Джо: Боб Грин под номером шесть, Чарльз Хартман под номером два и Роджер Моррис на носу. Но Джо Ранц не попал ни в одну из этих лодок. В течение следующих нескольких недель Албриксон пересаживал его туда-сюда между двумя другими лодками. Он показывал неплохие результаты, но снова начал падать духом, когда понял, насколько большим будет конкурс в этом году.

Но не только распределение по лодкам расстраивало Джо и даже не понимание того, что попасть в Берлин будет сложнее всего, что он уже преодолел в жизни. Как часто бывает у гребцов хорошего уровня, его притягивали сложности. Вызов и испытание всегда интриговали его, в некоторой степени из-за этого он и занимался греблей.

Но теперь его волновал не столько страх поражения, как нарастающее чувство утраты. Он скучал по тому сдержанному духу товарищества, которое сложилось среди его одногруппников-второкурсников за два года существования команды, совместных тренировок и ослепительных побед. Он скучал по Шорти Ханту, который сидел позади него и всегда шептал: «Не волнуйся, Джо. Я тебя прикрою», когда Албриксон отчитывал их. Он скучал по легкой, хотя по большей части молчаливой дружбе, которая объединяла их с хмурым и насмешливым Роджером Моррисом с самого первого дня тренировок. Раньше он и не подозревал, насколько для него было важно, что эти два парня плавали с ним в одной лодке, но теперь он это почувствовал. И теперь к нему пришло болезненное понимание того, что он потерял нечто ценное, что раньше воспринимал как должное. Это чувство возникало всякий раз, когда он видел, как его новый приятель с Гранд-Кули, Джонни Уайт, и Шорти проезжали мимо него в другой лодке. Теперь они являлись частью чего-то нового, той команды парней, которая была решительно настроена обойти лодку, в которой сидел Джо. Когда его бросили родители в Секиме, он пообещал себе, что никогда не будет зависеть от кого-либо, даже от Джойс, ради своего счастья и чувства самодостаточности. Теперь он понимал, что он снова позволил себе привязаться к ребятам, и снова результат получился болезненным. Он не ожидал этих чувств, не был к ним готов, и теперь земля, казалось, уходит у него из-под ног в совсем неподходящее время.

Через несколько дней после начала сезона события в жизни Джо приняли другой, еще более неожиданный поворот. Двадцать пятого октября, когда он вернулся на лодочную станцию после долгой и холодной тренировки, его ждал Фред, его брат. С бледным и осунувшимся лицом он стоял под дождем на пристани, хмуро глядя на него из-под фетровой шляпы. Гарри позвонил ему из больницы, и он уже съездил в дом на Бэгли, чтобы сказать детям. Тула умерла. Сепсис, вызванный непроходимостью кишечника.

Джо остолбенел. Он не знал, что думать, как чувствовать или вести себя после этих новостей о Туле. Как бы громко это ни звучало, она заменяла ему мать с тех пор, как ему было три. Ведь были и хорошие дни в Спокане, когда они сидели все вместе на качелях на заднем дворе, вдыхая сладковатый ночной воздух, или когда они собирались вокруг рояля в зале, чтобы спеть пару песен. Позже, когда начались проблемы, он постоянно думал, как улучшить отношения между ним и Тулой. Он старался наладить с ней контакт, посочувствовать ее вынужденному положению, старался увидеть хоть малую толику того, что отец видел в ней. Теперь у него уже никогда не будет шанса показать ей, каким он может стать. Но он также чувствовал, что у этого сожаления были свои пределы, и, по большому счету, он почти ничего не чувствовал по отношению к ней. В основном Джо беспокоился о своем отце, и еще больше – о сводных братьях и сестрах. По крайней мере, Джо знал наверняка, каково было ребенку жить без матери.

На следующее утро Джо заглянул в дом на улице Бэгли. Он тихонько постучал в дверь. Никто не ответил, так что Джо прошел по кирпичной дорожке через кусты гортензии и зашел за дом, чтобы попасть внутрь через заднюю дверь. Отец и дети сидели за столиком для пикника на сыром газоне. Гарри перемешивал в кувшине вишневый «Кулэйд», любимый напиток детей. Джо молча сел за стол и внимательно изучил их лица. У Роуз и Полли были красные глаза. У Майка тоже. У Гарри-младшего был отвлеченный, утомленный вид, как будто он всю ночь не спал. Отец Джо выглядел измученным и внезапно будто постарел.

Джо сказал отцу, что ему жаль. Гарри поблагодарил его, налил «Кулэйд» в бумажные стаканчики и устало сел.

Какое-то время они вспоминали Тулу. Джо, понимая, что дети смотрят на него поверх бумажных стаканчиков, тщательно отбирал только приятные воспоминания. Гарри стал рассказывать о путешествии, которое они недавно совершили в Медиал Лейк, но потом подавился, и ему пришлось остановиться. В общем и целом, однако, он казался Джо относительно спокойным для человека, который потерял уже двух молодых жен. На этот раз вроде бы не намеревался сбежать в Канаду или куда-то еще. Вместо этого казалось, что внутри он принимал какое-то трудное решение.

Наконец он повернулся к Джо и сказал:

– Сынок, у меня есть план. Я собираюсь построить дом, где мы все сможем жить вместе. Как только у меня все получится, я хочу, чтобы ты вернулся домой.

После этих слов Джо опустился на стул, уставившись на отца так, будто его ударили по голове. Он не знал, что и думать, не знал, может ли доверять этому человеку. Джо пробурчал в ответ что-то неопределенное. Они еще немного поговорили о Туле. Джо сказал детям, что теперь будет периодически заглядывать к ним. Но в ту ночь он уехал в Юношескую христианскую ассоциацию, полный сомнений, раздумывая, как поступить. Его нерешительность перерастала в негодование, негодование выливалось в тихую злость, и злость снова уступала место нерешительности, накатывавшей волнами на него.

Джо эмоционально застывал внутри и одновременно физически застывал снаружи. Уже третий год подряд необычно холодная и ветреная погода поднималась в Сиэтле сразу после того, как начинались тренировки команд. 29 октября штормовой ветер со скоростью двадцать метров в секунду набросился на западное побережье Вашингтона; ветер со скоростью четырнадцать метров в секунду разбросал лодки по всему озеру. В ту ночь ртуть в термометрах резко опустилась до отметки в минус шесть градусов, и с неба начал падать тяжелый снег. Девять домов сгорели в Сиэтле из-за того, что снег забил каминные трубы. Всю неделю каждый следующий день был еще холоднее, чем предыдущий.

Эл Албриксон тем не менее все равно проводил тренировки со своими четырьмя потенциальными университетскими лодками на озере Вашингтон. В такой холод грести было очень тяжело. Парни двигались, но костяшки пальцев у них белели, зубы отбивали мелкую дробь, руки замерзали так, что ребята едва могли чувствовать ручки весел, сжатые в ладонях, а ноги пульсировали от боли. Сосульки свешивались с носа, кормы и такелажа, который держал уключины. Слой за слоем чистая твердая ледяная корка нарастала на лопастях весел, утяжеляя их. Когда вода расплескивалась, ледяные капли тут же оседали на их толстовках и плотно прилегающих к голове шляпах, спущенных на самые уши.

Они тренировались грести с позиции в полслайда и четверть слайда. В один день они тренировали гонку на короткую дистанцию, а на следующий день проходили долгие, изнуряющие марафоны по пятнадцать-двадцать километров. Албриксон, казалось, не обращал внимания на холод. Он следовал за лодками, катаясь по озеру туда и обратно в своем катере и кричал на них через мегафон, кутаясь сильнее в пальто и теплый шарф. Когда они, наконец, переставали грести в холодной вечерней темноте и возвращались к пристани, парням приходилось сначала откалывать лед с уключин, чтобы вытащить весла. Когда они переворачивали лодки, украшенные огромными сосульками, над головами, мускулы их ног и рук испытывали судороги в холодном воздухе и парни сначала скользили вдоль обросшей льдом пристани, а потом осторожно поднимались по пандусу на станцию. Внутри они растягивались на скамейках и вскрикивали от боли, пытаясь восстановить свои мышцы и обмороженные руки в паровой комнате.

К середине ноября погода наладилась – то есть стало холодно и дождливо, как всегда в Сиэтле в ноябре. Для мальчиков такая погода казалась тропической по сравнению с тем, через что они уже прошли. Албриксон объявил, что он завершит осенние тренировки 25 ноября соревнованиями на два километра в гоночных условиях, приближенных к реальным. Результаты дадут им понять, на какой стадии подготовки они находятся перед длинным и еще более тяжелым тренировочным сезоном, ожидавшим их после рождественских каникул.

Двадцать пятого числа наступило еще одно похолодание. Албриксон скомандовал рулевым всех четырех лодок идти с частотой не выше двадцати шести гребков. Он хотел понаблюдать мощности гребка разных команд, и низкий ритм должен был это показать. Результаты удовлетворили Албриксона. Он был, по собственным стандартам, в приподнятом настроении, когда встретился с журналистами в тот вечер.

– В этом году, – сказал он, – у нас гораздо более сильный состав, чем весной 1935 года, и мы в январе устроим состязание между тремя лучшими лодками.

Та же лодка, которая доминировала всю осень – в которой сидели четыре первокурсника прошлого года, – выиграла с впечатляющим отрывом в три корпуса и временем в 6 минут 43 секунды. Это, конечно, не было сильно впечатляющим результатом для двух километров, но для низкого темпа гребков время было отличным. На втором месте была команда, которая всю осень показывала третий результат – лодка со Стабом Макмиллином посередине и Роджером Моррисом на носу. Экипаж Джо пришел третьим.

Джо боролся сам с собой за хороший результат в гребле вот уже несколько недель после того, как умерла Тула. Он получил письмо из Секима. Чарли Макдоналд тоже умер, погиб в автомобильной аварии на шоссе 101. Это был более оглушающий удар. Чарли был его советником и учителем, единственным взрослым человеком, который поддерживал его и давал ему шанс, которого не давал никто. Теперь Макдоналда не стало, и Джо все никак не мог сосредоточиться на чем-либо, кроме недавних потерь.

В конце осеннего сезона его мысли блуждали и уносились далеко от лодки и от команды, что отразилось на его показателях. Джо немного утешало заявление Албриксона прессе о том, что третья лодка все еще входит в соревнование. Но он не мог отогнать от себя мысль, что Албриксон на самом деле так не считал. Джо теперь прекрасно видел, что он больше не интересует никого в тренерском катере.

Но на самом деле за ним очень внимательно наблюдали. Джо заметил, что Джордж Покок стал плавать в тренерском катере этой осенью чаще, чем раньше. Вот только он не заметил, куда Покок направлял свой бинокль.

Второго декабря, чуть больше чем через месяц после смерти Тулы, Гарри Ранц внес первый взнос за участок земли, который стоил две тысячи долларов и находился по соседству от дома Фреда и Телмы, рядом с северной оконечностью озера Вашингтон. Потом он достал карандаш и бумагу и стал чертить план нового дома, который он снова построит своими руками и в котором он наконец соединит всю свою семью.

Через несколько дней, восьмого декабря, в отеле Комодор в Нью-Йорке Союз спортсменов-любителей Соединенных Штатов проголосовал против решения о направлении комитета из трех человек в Германию, чтобы подробнее изучить заявления о жестоком обращении с евреями. Когда все голоса – включая голоса фракций – были посчитаны, их процентное соотношение составляло 58,25 к 55,75. И вместе с этим событием – после нескольких лет борьбы – последние серьезные усилия бойкотировать Олимпийские игры в Берлине начали угасать. Это была в некотором роде победа для многих молодых американцев, которые боролись за шанс поучаствовать в этих Олимпийских играх. Это также была победа для Эйвери Брэндеджа, главы Американского олимпийского комитета, и его союзников, которые боролись изо всех сил, чтобы не допустить этого бойкота. Но преимущественно это была победа Адольфа Гитлера, который все яснее понимал, насколько мир готов быть обманутым.

Еще в конце ноября движение за бойкот росло и процветало. Двадцать первого ноября десять тысяч антинацистских демонстрантов под эскортом полиции мирно промаршировали в час пик по улицам Нью-Йорка. Они несли плакаты и баннер, гласивший: «Антинацистская федерация призывает всех американцев бойкотировать Олимпийские игры в нацистской Германии», марширующие мрачно двигались по Восьмой авеню и потом на восток, на двадцать третью улицу, чтобы собраться в парке на Мэдисон-сквер. Там эта толпа – в основном евреи, рабочие лидеры, профессора университетов и ярые католики – прослушали речи более двадцати спикеров, в деталях описывающих события, происходившие в Германии, способы маскировки этих действий нацистами, и объясняющих, почему участие в этих Играх для Соединенных Штатов неприемлемо.

Эйвери Брэндедж и его союзники в Американском олимпийском комитете неистово сопротивлялись. Брэндедж искренне верил в олимпийский дух и особенно в тот принцип, что политика не должна играть в спорте никакой роли. Он не без причины спорил, что будет несправедливо по отношению к американским спортсменам позволить политике Германии отнять у них шанс соревноваться на мировой арене. Но ситуация в Германии все еще вызывала вопросы, и борьба с возможностью бойкота все усиливалась, так что многие из его доводов стали принимать иную форму. В сентябре 1934 года Брэндедж отправился в тур по Германии. Для него подготовили краткую, но исчерпывающую экскурсию по всем спортивным объектам Германии, и нацистские власти заверили его, что к еврейским спортсменам их отношение настолько же честное, насколько и ко всем остальным. Он вернулся в Соединенные Штаты, где доложил во всеуслышание, что еврейские протесты возникли на ровном месте.

Университетская команда 1936 года

Однако нацистам даже не пришлось слишком стараться, чтобы убедить Брэндеджа. На самом деле его взгляды – как и многих американцев его уровня, – как оказалось, были запятнаны его собственными антисемитскими предубеждениями. Еще в 1929 году он в ужасающих терминах писал о возможности возвышения высшей расы, «расы физически сильных, психически уравновешенных и морально устойчивых; расы, над которой никто и ничто не стоит». Теперь же, борясь с движением в поддержку бойкота, он разработал несколько неоднозначных аргументов. Он указал, что евреи не признавались в спортивных клубах, в которых он сам состоял, будто бы одна несправедливость оправдывала другую. Так же как и нацисты, он постоянно смешивал понятия евреев и коммунистов и часто подписывал всех поддерживающих движение бойкота под одну и ту же родовую категорию. Он и его союзники, даже разговаривая публично, постоянно подчеркивали различие между американцами и евреями, как будто человек не мог быть одновременно и тем и другим. Возможно, самый важный из его союзников, Чарльз Х. Шерилл, бывший посол США в Турции, часто публично объявлял себя другом американских евреев. Но, как и Брэндедж, он недавно посетил Германию. И даже не просто Германию, он был приглашен на Нюрнбергское ралли 1935 года как личный гость Гитлера. Там, а также на личной аудиенции с фюрером он был очарован, как и многие посещавшие Германию американцы, силой личности Гитлера и его неоспоримыми достижениями в возрождении экономики страны. Возвращаясь домой с такими же пустыми заверениями, как и Брэндедж, Шерилл стал систематически отрицать все более явственные признаки того, что происходит с евреями в Германии. Он также вставлял угрозы в свои «дружественные евреям» заявления: «Я сразу как друг хочу предупредить американских евреев. В этой олимпийской агитации таится определенная опасность… Мы почти определенно привлечем волну антисемитизма среди тех, кто раньше никогда об этом не задумывался. Люди могут решить, что пять миллионов евреев в этой стране используют сто двадцать миллионов американцев, чтобы решить свои проблемы». Однако именно сам Брэндедж использовал, возможно, самую извращенную логику, чтобы продвинуть свои доводы против бойкота: «Спортсмены этой страны не будут спокойно мириться с использованием американского спорта как средства для перемещения споров и разногласий Старого Света сюда, в США». «Разногласия Старого Света», другими словами, исходили не от нацистов, а от самих евреев и их приверженцев, которые смели говорить что-то против политики Германии. К концу 1935 года, умышленно или нет, Брэндедж из обманутого превратился в обманщика.

Тем не менее вопрос был решен. Представители Америки едут на Олимпиаду в Берлин. Оставалось только выбрать спортсменов, которые будут достойны держать Американский флаг в самом сердце нацистского государства.

Часть IV

Путь к совершенству

Глава тринадцатая

Когда вы все ввосьмером ловите ритм, гребля доставляет непередаваемое удовольствие. Грести становится очень просто, когда спортсмены ловят идеальный ритм – или раскачку, как его еще называют. Я слышал, как парни кричали от восторга, когда у лодки появлялась эта раскачка; это невозможно забыть, они будут помнить ее всю свою оставшуюся жизнь.

Джордж Йеоманс Покок

Вечером девятого января Эл Албриксон собрал ребят на лодочной станции и сделал решительное заявление: все, кто появится на соревновании в следующий понедельник, сказал он, «должны быть готовы принять участие в самом великом и самом изнурительном соревновательном сезоне Вашингтона». После стольких разговоров об Олимпийском годе он наконец наступил. Албриксон не хотел, чтобы кто-то из ребят недооценивал ставки или жестокие условия участия в Играх.

Когда Джо явился на станцию в тот понедельник и взглянул на доску, он был удивлен, увидев свое имя среди ребят основного университетского состава, в который также попали Шорти Хант и Роджер Моррис. После того как он плавал в третьей и четвертой лодках всю осень, Джо не мог никак понять, почему его внезапно пересадили в первую. Оказалось, что это было на самом деле не таким уж значительным повышением. Албриксон частично восстановил некоторые из старых назначений лодки с сезона 1935 года исключительно на временной основе. Он хотел потратить первые несколько недель, работая над технической базой. «В основном, – сказал Албриксон, – люди лучше воспринимают указания, когда работают в уже известных им командах». Как только ребята начали плавать в гоночном режиме, он снова расформировал лодки, и каждый снова стал грести сам за себя. Назначения в лодке пока что не значили ничего.

Итак, парни вновь вышли на воду. До конца января и первую половину февраля тренировки проходили по шесть дней в неделю, и ребята гребли с разных позиций – в половину слайда и четверть слайда и пробовали делать более короткие гребки, чтобы сосредоточиться на технике. Они тренировали гоночный старт. Они работали над индивидуальными недочетами. Каждые несколько дней над озером Вашингтон поднимались сильные метели. Если снега не было, воздух был чистым, но погода стояла все еще очень холодная и ветреная. Парни тренировались все равно. Некоторые из них надевали потрепанные тренировочные костюмы, некоторые плавали, одетые совсем не по погоде – в шортах, зато в вязаных шапках. На одну из тренировок приехали операторы из «Юниверсал Пикчерз» и сняли о них выпуск для киножурнала, на случай, если это будет необходимо для Олимпийских игр. Иногда Албриксон проводил небольшие соревнования между своими командами гонки. Пока что лодка, в которой был Джо и которую он обозначил первой, все время приходила третьей. Третья лодка приходила первой. Албриксон заметил, что парни в первой лодке начинали грести хорошо на старте, потом теряли раскачку, потом снова ее ловили, потом опять теряли и так по три раза за каждую гонку. Их зацеп в начале гребка был худшим из первых трех лодок.

Однажды февральским пасмурным днем Албриксон плыл на своем катере и пытался исправить недочеты в лодке под номером один. Он все больше расстраивался из-за тщетности своих усилий, как вдруг заметил Джорджа Покока, гребущего по направлению к ним в одиночной академической лодке. Он крикнул парням «Стоп!» и выключил двигатель катера, все еще наблюдая за Джорджем.

Парни заметили действия Албриксона и повернулись на своих сиденьях, чтобы посмотреть, что привлекло его внимание. Покок летел по воде словно без усилий, его лодка выглядела воздушной в легкой дымке, которая нависала над водной гладью. Его стройное прямое тело скользило вперед и назад плавно, без колебаний и запинок, его весла входили в воду и выходили из нее бесшумно, оставляя за собой на воде широкие и плавные завихрения.

Албриксон схватил свой мегафон, указал на лодку и крикнул:

– Джордж, объясни им, чему я пытаюсь их научить. Скажи, чего мы здесь пытаемся добиться.

Покок медленно кружил вокруг большой лодки на своем маленьком судне и спокойно разговаривал с каждым парнем по очереди, едва заметно наклоняясь к кедровой лодке. Потом он помахал Албриксону и уплыл. Все это заняло не более трех минут.

Потом Албриксон выкрикнул «Марш!», и парни стали толкать свою лодку вперед, внезапно и зацеп, и сам толчок веслом стали плавными и аккуратными. С того момента Джордж Покок плавал рядом с тренерским катером почти каждый день, одетый в пальто, шарф и шляпу, натянутую на уши, делал замечания и указывал Албриксону на некоторые недочеты.

В общем и целом Албриксон был доволен. Несмотря на плохую погоду и непредсказуемые показатели лодки под номером один, дела шли очень хорошо; заплывы на время были многообещающими для этого этапа тренировочного сезона. Однако с приходом свежих сил из прошлогодней лодки первокурсников он опять столкнулся с дилеммой, обладая слишком большим выбором талантливых ребят. Иногда сложно было отличить просто хорошее от самого лучшего, а самое лучшее – от великого. Тем не менее к концу февраля у него начало формироваться мнение относительно того, как будет выглядеть лодка основного состава – команда для Берлина, хотя он еще не был готов обсуждать это ни с прессой, ни с самими парнями. До тех пор, пока они соревновались друг с другом на равных условиях, они будут продолжать двигаться вперед. Однако ему было очевидно одно. Если лодка Вашингтона на самом деле появится на водах Лангер-Зее в Берлине в том году, Бобби Мок будет однозначно сидеть на корме с мегафоном, привязанным к голове.

Мок был почти идеального размера для рулевого – ростом метр семьдесят и весом в пятьдесят четыре килограмма. Джордж Покок создавал свои лодки так, что они показывали наилучший результат с рулевым весом в пятьдесят пять килограммов. В общем-то меньший вес был даже желателен, но только чтобы при этом у спортсмена было достаточно сил для управления лодкой. Как жокеи перед скачками, рулевые часто прибегали к крайним мерам, чтобы держать свой вес как можно меньше – они голодали, проводили чистку организма, постоянно делали упражнения, тратили по несколько часов в сауне, пытаясь выпарить лишних полкилограмма пота. Иногда гребцы, которые считали, что их рулевой тяжеловат, брали дело в свои руки и закрывали маленького капитана в парилке на несколько часов. «Типичная шуточка над рулевым», – позже сказал один спортсмен из Вашингтона, усмехаясь. Для Бобби никогда не составляло большого труда оставаться маленьким. В любом случае, даже если время от времени он и набирал лишних пятьсот граммов, те полтора килограмма, которые весил его мозг, более чем компенсировали это.

Главная задача рулевого – держать лодку прямо по курсу на всей дистанции гонки. В лодке Покока, построенной в 1930-х годах, руль контролировался двумя веревками на корме, на концах которых была прикреплена пара деревянных штифтов. Ребята называли эти штифты «молоточками», потому что рулевой иногда пользовался ими, чтобы увеличить частоту гребков – бил молоточками по эвкалиптовой «набивной» доске, которая была прикреплена сбоку от лодки. Когда восемь очень крупных парней постоянно двигаются в лодке шириной чуть больше полуметра, дует ветер, а течение или прилив постоянно пытается вытолкнуть судно с гоночной дорожки, рулить – не такая уж простая задача. Но это самое последнее, о чем должен переживать рулевой.

С момента запуска лодки на воду рулевой одновременно становится и капитаном. Он или она должны брать под контроль, как физически, так и психологически, все, что происходит в лодке. Хорошие рулевые знают своих гребцов от и до – сильные и слабые стороны каждого, они знают, как выжать максимум из каждого гребца в любой момент гонки. У них должно быть достаточно силы воли, чтобы вдохновлять изможденных гребцов толкать лодку и глубже погружать весла в воду, даже когда кажется, что все уже потеряно. Им необходимо отлично знать всех своих соперников: как им нравится грести, когда начнут ускоряться, когда имеют привычку затаиться и ждать. Перед заплывом рулевой получает план гонки от тренера, и он (или она) становится ответственным за его виртуозное исполнение. Но в ситуации, настолько быстро и динамично меняющейся, как командная гонка, обстоятельства часто складываются так, что приходится выкидывать план гонки за борт. Рулевой – единственный человек в лодке, который сидит лицом вперед и может видеть, как формируется соревнование на протяжении всей гонки, и он должен быть готов моментально реагировать на непредвиденные изменения. Когда согласно плану гонки не удается получить результат, решение об изменении этого плана, часто за долю секунды, должен принять именно рулевой, а потом быстро и оперативно передать его команде. Часто это подразумевает много криков и эмоций. В гонке за олимпийскую золотую медаль в Амстердаме в 1928 году рулевой Калифорнии, Дон Блессинг, изверг то, что «Нью-Йорк таймс» назовет «одним из ужаснейших и демонических криков, который когда-либо раздавался на этой земле… Но какой язык, какие выражения! Если закрыть глаза, то непременно начнешь ожидать звук финального жестокого удара хлыстом по спинам рабов на галере». Говоря футбольными терминами, рулевой – это и капитан команды, и группа поддержки, и тренер в одном лице. Он или она – глубокие мыслители, хитрые, как лисы, вдохновляющие, и во многих случаях – самые жестокие и стойкие люди в лодке.

Маленький Бобби Мок был именно таким, и даже лучше. Он вырос в Монтесано, в маленьком туманном поселке дровосеков на берегу реки Чехалис в юго-западной части Вашингтона. Это был вечно мокрый и сумрачный мирок; мирок, в котором доминировали большие деревья, большие грузовики и большие мужчины. Массивные дугласовые пихты и кедры росли на туманных холмах вокруг города. Тяжеловесные грузовики, увозящие лес, проезжали сквозь город по 41-му шоссе днем и ночью по пути на пилорамы, в Абердин. Мускулистые дровосеки в толстых фланелевых рубашках и подбитых гвоздями ботинках прогуливались вверх и вниз по главной улице, напивались в баре Стар Пул Холл субботними вечерами, а по воскресеньям с утра сидели в кафе Монтесано, выпивая по три литра кофе.

Отец Бобби, Гастон, – мастер швейцарских часов и ювелир – был некрупным мужчиной. Но он был влиятельным гражданином в городе, членом добровольческой пожарной станции, и стал первым человеком, который впервые проехал на автомобиле двадцать километров из Абердина в Монтесано и сделал это всего за каких-то полтора часа. Когда Бобби было пять, он чуть не умер от неудачной операции на аппендиксе. Он тогда выкарабкался, но навсегда остался низким, худым и болезненным, с астмой в тяжелой степени. Он решил, что его хрупкое здоровье не помешает ему нормально жить, так что в старшей школе он стал заниматься всеми видами спорта, какими только была возможность, и пусть ни в одном не стал мастером, но занимался всеми очень упорно. Когда он не смог попасть в школьную футбольную команду, то вместе с остальными мальчишками, которые не прошли отбор, они собрали свои команды и на свободном участке земли недалеко от его дома, вниз по улице Броад-стрит, играли в жесткий американский футбол, без шлемов, щитков и другой защиты. Он был самый маленький из ребят на поле, и Бобби всегда выбирали последним, и хотя большую часть игры он проводил на земле, он быстро усвоил урок, который помог ему добиться успеха в жизни. «Не важно, сколько раз тебя столкнут на землю, – говорил он своей дочери Мэрилин, – важно то, сколько раз ты встанешь». В последний год старшей школы, благодаря одной лишь силе воли, он записался на баскетбол – выбрав его из всех возможных вариантов. Те полтора килограмма серого вещества, которые он носил в своем черепе, хорошо ему служили на школьных занятиях. Он был самым лучшим в классе и был удостоен чести произнести прощальную речь на выпускном старшей школы в 1932 году.

Когда он поступил в Вашингтонский университет, его внимание тут же привлекла позиция рулевого в гребной команде. И, как обычно, ему пришлось приложить все усилия, чтобы выбить место на корме одной из лодок Албриксона. Но как только он получил это место, его упорство быстро заставило тренера поверить в него. Как и все остальные на лодочной станции, Албриксон быстро обнаружил, что у Мока была одна проблема – он был полностью счастлив и уютно чувствовал себя на позиции рулевого до тех пор, пока не оказывался впереди соперника. До тех пор, пока он видел другие лодки, пока их нужно было обгонять, пока нужно было кого-то обойти, парень горел. В 1935 году Мок сидел с мегафоном в запасной лодке, которая соревновалась с Джо и другими второкурсниками за статус первого состава университетской команды. Сначала он не был популярным среди гребцов. На месте рулевого он заменил парня, которого очень любили члены команды, так как он тренировался и выступал с ними на протяжении двух лет, и изначально они лишили Бобби того уважения, от которого зависит любой рулевой. Из-за этого Мок только заставлял их яростнее грести. «Это был трудный год. Меня совсем не любили, – рассказывал он позже. – Я требовал лучших результатов и поэтому нажил много врагов». Мок вел этих ребят, как Симон Легри, хлыстом. У него был глубокий баритон, что удивительно для такого маленького парня, и Бобби умел им пользоваться, эффектно выкрикивая команды, с абсолютным авторитетом. Но он был достаточно осторожен и знал, когда следует нажать на ребят, когда польстить им, когда задобрить и когда пошутить. Понемногу он завоевал парней.

Ко всему прочему, Бобби Мок был умен и знал, как использовать свой потенциал. К концу сезона 1936 года у него уже будет свой собственный ключ «Пси Бета Каппа», который он сможет крутить на пальце так же, как и Эл Албриксон.

В конце февраля Албриксон, когда он отбирал мальчишек, стал уделять больше внимания тому, чтобы лодкам присвоить правильные номера. Джо пересел из лодки номер один во вторую лодку. Двадцатого февраля в сильный снегопад и при сильном восточном ветре в очередном заплыве вторая и первая лодки финишировали одновременно. У Джо снова появилась надежда. Но через неделю Албриксон пересадил его в лодку под номером три.

Погода продолжала свирепствовать. В основном парни тренировались, несмотря ни на что. Холод, дождь, слякоть, град и снег они просто игнорировали. Но были дни, когда ветер разрывал гладь озера Вашингтон настолько сильно, что на ней невозможно было грести или просто держать лодку на ровном киле. Несмотря на погоду, гонки на время показали, что первые лодки все еще были в форме, хотя и не улучшали результаты с той скоростью, на которую рассчитывал Албриксон на этом этапе подготовки. Он еще не нашел лодку, которая бы оторвалась от других. И так как тренировки в дикий холод прерывались лишь днями, когда они вообще не могли тренироваться, боевой дух парней начал падать. «Слишком много нытиков», – написал Албриксон в бортовом журнале 29 февраля.

В один особенно ветреный день в начале марта, когда парни угрюмо прогуливались вокруг лодочной станции, Джордж Покок постучал Джо по плечу и попросил его зайти на чердак. У него было несколько мыслей, которыми он хотел поделиться с парнем. В мастерской Покок облокотился на борт новой лодки и стал наносить лак на перевернутый остов. Джо отодвинул козлы для распилки к другому концу лодки и сел на них лицом к мастеру.

Сначала Покок сказал, что наблюдал за тренировками Джо какое-то время и что он был отличным гребцом. Джордж отметил несколько технических ошибок – например, Джо сгибает руки в локтях немного раньше при гребке и не ловит воду так чисто, как мог бы, двигая руками с той же скоростью, с которой вода двигалась под лодкой. Но не об этом хотел поговорить с ним Покок.

Он сказал, что временами казалось, будто Джо считает себя единственным человеком в лодке и что его задачей было в одиночку вытолкнуть лодку через финишную черту. Когда гребец так себя ведет, сказал Джордж, то он наказывает за что-то воду вместо того, чтобы работать вместе с ней, хуже того, он мешает своей команде грести.

Он предложил Джо сравнивать греблю с симфонией, а себя – с музыкантом оркестра. Если один человек в оркестре ирал, не попадая в мелодию или в такт, то он портил всю пьесу. То же самое касалось и гребли. То, насколько его действия в лодке гармонировали с действиями остальных членов команды, значило гораздо больше силы его гребка. И спортсмен не мог быть в гармонии с членами команды до тех пор, пока он не откроет им свое сердце. Он должен заботиться о своей команде, она должна иметь большое значение в его жизни. Гребец должен отдавать себя полностью не самому спорту, но своим соратникам, даже если это означало, что его чувства будут задеты.

Покок сделал паузу и поднял глаза на Джо.

– Если тебе кто-то не нравится в лодке, Джо, тебе придется принять этого человека. Для тебя должно быть важно, выиграет каждый из вас гонку, а не только, выиграешь ли ты.

Он попросил Джо быть осторожнее и не упустить свой шанс. Джордж напомнил ему, что парень уже научился грести, преодолевая боль, изнеможение и голос внутри, который постоянно твердит, что это невозможно. Только это показывало, что Джо способен на поступки, многие из которых у обычного человека никогда не будет шанса совершить. И в конце он сделал замечание, которое Джо никогда не забудет:

– Послушай, когда ты начнешь по-настоящему доверять другим парням, то почувствуешь нарастающую силу, которая находится за пределами того, что ты можешь себе представить. Тогда ты сможешь почувствовать такой подъем духа, будто ты плывешь уже не на нашей планете, а на небесах, среди звезд.

На следующий день было воскресенье, так что, как и каждый выходной на протяжении вот уже многих недель, Джо забрал Джойс с работы и поехал на тот участок земли рядом с озером Вашингтон, где его отец строил новый дом. Подвал был уже почти закончен, и так как первый этаж уже тоже начали строить, Гарри переехал в подвал с детьми. Это было больше похоже на пещеру, чем на жилье, с одной большой, как в гараже, дверью для входа и только одним малюсеньким окном, выходившим на озеро. Но Гарри собрал дровяную печь, и, по крайней мере, внутри было сухо и тепло.

Джо и его отец все утро таскали бревна от дороги к стройке под проливным дождем, потом поднимали их на уровень первого этажа дома. Джойс развлекала детей внутри, играла с ними в карточные игры и готовила в печи сливочную помадку и какао. Они с Джо волновались обо всех четырех малышах – они все никак не могли привыкнуть к потере матери. Гарри почти все время занимался стройкой, и они не получали от него должного родительского внимания. Дети часто страдали от ночных кошмаров, Роуз и Полли плакали, если оставались одни, и хотя все они по-прежнему ходили в школу, их отметки стали ухудшаться. Теперь Джойс пыталась придумать, как она поступила бы, будь она их матерью.

Играть роль матери для детей Тулы было легко и естественно для Джойс. Перед собой она видела убитых горем малышей, которые нуждались в помощи, и все инстинкты в ней побуждали Джойс прижать их всех к груди и взять на себя заботу о них. Именно это она и сделала с самой их первой встречи после смерти Тулы. Возмущение и злость, которые она все еще чувствовала по отношению к Туле, Джойс держала при себе, глубоко в душе, и скрывала от детей. Гораздо сложнее для Джойс было понять, как себя вести и что чувствовать по отношению к отцу Джо. По всем внешним признакам они хорошо ладили. Гарри дружелюбно общался с девушкой, даже тепло, и она пыталась отвечать ему взаимностью. Но внутри Джойс все еще негодовала. Она не могла ни забыть, ни простить Гарри то, что тот не поддерживал Джо все эти годы, за его слабость, за то, что позволил Туле выкинуть Джо из своей жизни, как будто он был бродячей собакой. И чем больше она раздумывала над этим, тем сильнее злилась.

Джо в новом доме Гарри на озере Вашингтон

К вечеру Джо с отцом перетаскали все бревна на свои места, и так как дождь начал лить еще сильнее, Гарри пошел погреться в дом. Джо крикнул ему в спину:

– Я скоро приду, пап.

Он вышел на пристань рядом с домом Фреда, стоящего по соседству, и стал смотреть на вздымающиеся светло-серые изгибы озера, раздумывая о своем ближайшем будущем.

Финишная черта Тихоокеанской регаты, которая пройдет в апреле, была почти в полутора километрах вверх по озеру отсюда. Будет ли Джо сидеть в лодке основного состава команды, когда она проедет мимо этой пристани? Он подумал, что, скорее всего, нет. Порывы ветра ударялись об него; дождевая вода текла по лицу. Но ему было все равно. Он уставился на озеро, размышляя над тем, что Покок сказал ему накануне, и прокручивая слова мастера у себя в голове снова и снова.

Для Джо, который потратил последние шесть лет, упрямо пытаясь самостоятельно пробиться в мире, который научился рассчитывать только на собственные силы, страшнее всего было позволить себе зависеть от других. Люди разочаровывают. Люди бросают. Зависимость от людей, доверие им в конце концов ранят. Но оказалось, что доверие было ключом к тому волшебству, о котором рассказывал Покок. Он говорил о гармонии в команде. В этом был определенный смысл, и ему еще только предстояло найти определение этому феномену.

Он долго стоял на пристани и разглядывал озеро, не замечая дождя. Мысли блуждали в его голове, соединяясь друг с другом и формируя новые вопросы. Как музыкант он понимал, что такое гармония. Он и Гарри Секор работали вместе, в гармонии, чтобы загарпунить гигантского лосося в реке Дандженесс. Он очень удивлялся лошадям Чарли Макдоналда, Фритцу и Дику, которые вместе приседали и тянули за собой гигантские тополя, как будто это были спички, и ведь лошади работали в союзе и согласии, как одно существо. Чарли сказал ему, что они будут тянуть до тех пор, пока не порвется упряжь или не перестанут биться их сердца. На скале в Гранд-Кули Джо и те парни, с которыми он работал, наблюдали друг за другом и заботились друг о друге, предупреждая о камнях, падающих сверху. Вечерами и по выходным они вместе с Джонни Уайтом и Чакой Дэем пробирались на Би-стрит вместе, одной компанией, в поисках приключений, вместо того чтобы соперничать и ссориться друг с другом.

Джо повернулся и стал глядеть сквозь стену дождя на дом, который строил его отец. Прямо за домом товарный поезд прогрохотал мимо по рельсам, по которым будет ходить обзорная электричка во время гонки с Калифорнией. В доме дети, Джойс и его отец прятались от дождя под одной крышей и сейчас сидели перед камином и ждали, пока он придет погреться. Пока он стоял там, под дождем, чувства Джо стали меняться – складываться, как музыкальная пьеса, в которой новый ритм и ноты новой мелодии начали заменять старые звуки.

Когда он вернулся в теплое убежище, которое построил его отец, Джо насухо вытер голову полотенцем, распаковал свое банджо и поставил стул перед печью. Он собрал малышей вокруг себя, бережно настроил банджо, подкручивая колки и слегка задевая стальные струны, прочистил горло, улыбнулся широкой белозубой улыбкой и начал петь. Один за другим дети, а потом Джойс и Гарри присоединились к нему.

К 19 марта Эл Албриксон понял, что нашел лучший состав для олимпийской лодки. Она все еще числилась на его доске под вторым номером, но ее экипаж начал раз за разом одерживать победу над первой лодкой, и Албриксон потихоньку выстраивал окончательную рассадку.

На носу сидел Роджер Моррис. Под номером два значился Чак Дэй. Под номером три был прошлогодний первокурсник Боллза, Горди Адам, мальчишка с молочной фермы, что вверх по течению реки Нуксек, рядом с канадской границей. Горди ходил в домашнюю деревенскую школу, потом в старшую школу Маунт Бейкер в маленьком городке Деминг. Потом он потратил пять месяцев, занимаясь ловлей лосося в Беринговом море, на Аляске, чтобы заработать достаточно денег и поступить в университет. Он был тихим молодым человеком. Настолько тихим, что на предыдущей гонке против Калифорнии в прошлом году он проплыл целых три километра с большим пальцем, рассеченным до кости, и даже никому и словом об этом не обмолвился. Из-за этой истории Роял Броухэм теперь упоминал его не иначе как Горди «Отважный» Адам.

На четвертой позиции в лодке Албриксона сидел гибкий Джонни Уайт. Высокий поджарый Стаб Макмиллин был под номером пять. Шорти Хант – под номером шесть. На седьмой позиции значился еще один из прошлогодних первокурсников Тома Боллза, Мертон Хэтч. На позиции загребного сидел четвертый член команды прошлогодних первокурсников: человек со стальным лицом, Дон Хьюм.

Посадить девятнадцатилетнего второкурсника на критическую позицию загребного было довольно необычным, если не сказать, критичным решением, но Хьюм показал себя выдающимся гребцом еще будучи первокурсником, и многие уже говорили, что он может стать самым лучшим загребным веслом Вашингтона с тех пор, как сам Албриксон выступал на этой позиции, а может быть, и лучше. Дон был родом из городка Анакортс, который во времена его детства был маленьким портом с консервным заводом и пилорамой в восьмидесяти километрах к северу от Сиэтла. В старшей школе он преуспевал во всех видах спорта. Хьюм был звездой футбола, баскетбола и беговой дорожки – и почетным учеником. Он также окончил музыкальную школу по классу фортепиано, был поклонником Фэтса Уоллера и мог сыграть что угодно из Мендельсона. Когда он садился за пианино, вокруг него почти всегда собиралась толпа. После аварии его отец потерял работу на целлюлозном заводе и переехал в Олимпию в поисках работы. Дон же остался в Анакортс, в семье друзей, и через какое-то время нашел работу на лесопилке.

Однажды, гуляя по каменистому пляжу канала между Анакортс и островом Гемс, он наткнулся на брошенную и клинкерную гребную шлюпку длиной метра в четыре. Он починил ее, спустил на воду, сел и быстро понял, что ему нравится гребля, и нравится больше, чем все остальные виды спорта, которыми он раньше занимался. Он самостоятельно занимался греблей весь год после окончания школы – плавал вверх и вниз по каналу в плохую погоду и уходил на острова Сан-Хуан в солнечные дни. Когда его подработка на лесопилке закончилась, он решил уехать к родителям в Олимпию и поехал туда на своей шлюпке. Это путешествие заняло у него шесть дней, по воде он прошел более ста пятидесяти километров. Той же осенью он переехал в Сиэтл, поступил на факультет геологии Вашингтонского университета и в тот же день прибежал на лодочную станцию, где Том Боллз и Эл Албриксон быстро распознали в нем выдающегося гребца.

Хьюм толкал весло гладко и плавно, беспрерывно и точно двигаясь, словно большой метроном величиной с человека. У него было просто невероятное внутреннее чувство ритма. Кроме того, его мастерство обращения с веслом, его надежность и каменная уверенность в себе были настолько очевидны, что все другие парни в лодке моментально ощущали его присутствие и легко ловили такт Хьюма, несмотря ни на погодные условия, ни на статус гонки. Он был ключом.

На корме звездной лодки Албриксона, с мегафоном, привязанным к голове, естественно, сидел Бобби Мок.

Джо был в третьей лодке. Казалось, что там он и останется. До сих пор его даже не пересадили в предварительный запасной состав университетской команды, и он думал, что уже он не будет соревноваться ни в гонке с Калифорнией, ни после нее. Но когда 21 марта он зашел на лодочную станцию, то нашел свое имя на доске, под номером семь во второй лодке, о которой все говорили как о наиболее вероятном претенденте на позицию основной. Джо не мог в это поверить. Он не знал, поговорил ли Покок с Албриксоном, или Мертон Хэтч просто натворил что-то, или Албриксону нужно было просто поменять его на седьмой позиции в тот день. Какой бы ни была причина, это был шанс для Джо.

Парень знал, что от него требуется, и внезапно все оказалось просто. В тот момент, когда Джо сел во вторую лодку в тот день, он почувствовал себя дома. Ему нравились эти мальчишки. Он не слишком хорошо знал Горди Адама и Дона Хьюма, но оба поприветствовали его, когда Джо садился в судно. Его самый старый и самый надежный друг на этой станции, Роджер Моррис, который сидел прямо впереди, на носу, помахал ему и крикнул через весь ряд сидений:

– Эй, Джо, я вижу, ты наконец-то нашел нужную лодку!

Его приятели из Гранд-Кули, Чак Дэй и Джонни Уайт, тоже сидели в передней части. И пока он привязывал свои ботинки к подставке и завязывал шнурки, Стаб Макмиллин радостно возвестил:

– Ну что ж, теперь эта лодка будет летать, ребята.

Шорти Хант похлопал его по спине и прошептал:

– Я тебя прикрою, Джо.

В тот день Джо греб как никогда раньше – как говорил ему Покок, отдавая полностью свои мысли и душу командным усилиям, двигаясь, словно он был продолжением ребят, сидящих впереди и позади него. Он безошибочно следовал движениям Хьюма и передавал их назад, Шорти, и они двигались все ввосьмером, вместе с лодкой и веслами, одним продолжительным усилием мускулов и дерева. Джо чувствовал в себе какую-то трансформацию, словно какая-то магия подействовала на него. Подобные ощущения он испытывал только раз в жизни – в ту ночь, когда еще первокурсником они с командой вышли на озеро Юнион, огни Сиэтла тогда мерцали в глади воды, а дыхание всех ребят из его команды казалось единым, белыми клубами растворяясь в темном холодном воздухе. Теперь, когда он вышел из лодки в сумерках, то понял, что это изменение произошло не из-за его стараний грести так, как сказал ему Покок, а из-за того, что в лодке сидели именно те парни, с которыми он мог это сделать. Он просто доверял этим ребятам. В конце концов, все оказалось очень просто. Албриксон написал в журнале: «Поменял Ранца и Хэтча, и это сильно помогло».

Однако эта фраза была приуменьшением той значительной разницы, которая произошла в лодке. Это была последняя замена, сделанная Албриксоном. В течение нескольких следующих дней лодка действительно начала летать, как предсказал Стаб Макмиллин.

Двадцать второго марта она с самого старта и до финиша шла впереди остальных лодок. Двадцать третьего марта она выиграла с отрывом на невероятные семь корпусов в одной гонке и на внушительные три во второй. Утром 27 марта в сильный снежный буран она снова пришла на три корпуса впереди всех. В тот же день, на спринте в три километра, Дон Хьюм поднял частоту удара до сорока, парни безошибочно повторяли за ним, и лодка промелькнула через финишную линию опять намного впереди остальных. Двадцать восьмого марта Албриксон официально объявил их экипаж основным составом университетской команды. Он еще несколько дней скрывал это от прессы, но тренер принял решение, изменившее его карьеру. Это была команда, с которой он попробует прорваться на Олимпиаду в Берлин.

В тот день Джордж Покок лично окрестил новое судно, в которой парни будут выступать на отборочных соревнованиях. Пока Джо и остальные члены его команды держали лодку в воздухе, Покок вылил банку загадочной жидкости на ее носовую часть и произнес:

– Я нарекаю эту лодку «Хаски Клиппер». Да пребудет с ней успех на любых водах, где бы она ни плавала. Особенно в Берлине.

И пока парни понесли лодку вниз по пандусу к воде, они начали морщиться, пытаясь справиться со странным запахом неизвестной жидкости. Покок усмехнулся.

– Сок квашеной капусты. Чтобы начать привыкать к Германии, – ухмыльнулся он.

Четвертого апреля Албриксон устроил финальную четырехкилометровую гонку на время, прежде чем официально провозгласить места позиции лодок для Тихоокеанской регаты. Через три километра после начала гонки Бобби Мок увеличил ритм до тридцати двух гребков и больше его не поднимал. Рекорд в гонке на четыре километра, 16 минут и 33,4 секунды, был установлен основным составом Вашингтона, в заплыве, который Джо смотрел с парома в 1934 году. Теперь Джо и его соратники пришли к финишу за 16 минут 20 секунд, и в конце гонки они прямо и спокойно сидели на банках, легко дышали и чувствовали себя превосходно. Каждый раз, когда они все вместе садились в «Хаски Клиппер», они показывали все лучшие и лучшие результаты.

Тому, что происходило в их лодке, было прямое объяснение. Каждый в «Клиппере» пережил в жизни тяжелые испытания, их характер был одного происхождения, и это играло решающую роль в будущем: они все были мастерами своего дела, несгибаемыми парнями, наполненными яростной решительностью, но все же они оставались очень добрыми и отзывчивыми. Каждый из них был родом из скромных семей, смиренных тяготами тяжелых времен, в которые они росли. Каждый по-своему, они все в какой-то момент поняли, что ничего в жизни нельзя принимать как должное, что, несмотря на их молодость и красоту, в мире существовали силы более величественные и могучие, чем они сами. Те трудности, с которыми они сталкивались в жизни, научили их покорности, необходимости отодвинуть свое эго ради лодки как целого – и покорность была тем ключом, благодаря которому они теперь могли собраться вместе и показать результаты, которых не могли добиться раньше.

Но прежде чем выйти на отборочные туры к Олимпиаде в Принстоне, Элу Албриксону и его команде предстояло столкнуться с внушительной серией испытаний. Сначала их ждала Первая Тихоокеанская регата с Калифорнийским университетом на озере Вашингтон. Албриксон решил, что если его ребята выиграют все три гонки, то он убедит граждан Сиэтла снова профинансировать поездку в Поукипси, на национальный чемпионат в июне для всех трех лодок. Потому – не важно, выиграет он или проиграет в Поукипси, – в июле он отвезет университетскую команду в Принстон. Победа там будет означать путешествие в Берлин, где сначала пройдет еще одна-две квалификационных гонки, и, наконец, медальная гонка против лучших команд мира. Это было трудное дело, но каждый раз, когда Албриксон смотрел, как его новый основной состав выходит на воду, его уверенность в успехе все росла.

В Беркли Кай Эбрайт был, вероятно, даже более уверен в своей команде, чем Эл Албриксон, как на счет грядущей регаты в Сиэтле, так и по поводу его олимпийских надежд. Он определенно читал о впечатляющем времени 16 минут 20 секунд, которое показала команда Албриксона в гонках на время на четырех километрах, но эти новости его не волновали. Ребята Эбрайта уже показывали еще более ошеломительное время на участке Эсчуари в четыре километра – 15 минут 34 секунды. Лодка шла по приливному течению, однако все же разница была почти в минуту. Восьмого апреля он провел еще один замер времени на спокойной воде. Его основной состав пришел к финишу за 16 минут 15 секунд, и этот результат все равно был на 5 секунд лучше, чем у команды Албриксона. Преодолевая свое самодовольство, Эбрайт позволил себе отпустить лишь короткое замечание, когда его команда подошла к пристани: «Вы неплохо там смотрелись наконец-то». На самом деле у Эбрайта были все причины чувствовать себя уверенно, в свете того, как складывались обстоятельства к 1936 году, и он не видел в Сиэтле ничего, что заставило бы его начать переживать.

Однако рисковать он не собирался. Наоборот, Эбрайт все свои силы направил на то, чтобы начать Олимпийский год победой над Вашингтоном в Сиэтле. В начале сезона тренер Калифорнии написал имена каждого из своих гребцов на клочках бумаги и бросил их в шляпу, перемешав чемпионов Поукипси вместе со всеми остальными претендентами – второкурсников вместе с запасным и основным составом. Потом он вытаскивал имена одно за другим и таким образом сделал основное распределение по лодкам. Суть этого мероприятия была в том, чтобы показать парням: никто из них не сможет завоевать место в университетской команде исключительно благодаря прошлым своим победам. Каждый из них должен был заново заслужить это право.

И дела с тех пор пошли отлично. Отличная вода в Калифорнии позволяла ему работать с ребятами в спокойном режиме. Он провел серию четырехкилометровых заплывов на Окленд Эсчуари, которая показала, что они в лучшей форме и в выгодных условиях. Потом он испытал парней на более коротких дистанциях, и они показали себя также хорошо. Учитывая эти результаты, а также разгром Вашингтона на гонках в Поукипси и Лонг-Бич прошлым летом, он решил, что он находится в отличной позиции. Пока он будет готовиться к длинным гонкам в Вашингтоне и Поукипси, а уже после победы там будет тренировать ребят для коротких заплывов на отборочных Олимпийских гонках и в Берлине.

В последние несколько недель он возобновил традицию, которую обычно применял перед большими гонками еще с триумфа на Олимпийских играх 1932 года – стол для спортсменов университета. Любой парень, который состоял в двух самых лучших лодках университета, удостаивался чести вместе со всей своей командой ужинать в столовой Стивенс Юнион в университете Беркли бесплатно. Учитывая трудные времена, это давало ребятам дополнительный стимул бороться за места в этих лодках. Такая традиция также давала Эбрайту возможность контролировать питательную ценность блюд, которые ребята потребляли. На стол для спортсменов подавали исключительно здоровую пищу – богатую протеином и кальцием в особенности. Чаще всего по вечерам это был большой сочный стейк и неограниченное количество молока.

Но для тренировочного стола в Сиэтле не было бюджета. Эл Албриксон был настолько же уверен, как и Эбрайт, что его ребята хорошо питаются в начале гоночного сезона. Предписания Албриксона насчет питания были не такие приятные, как бесплатный стейк. Каждый день парни из Вашингтона выпивали сначала стакан раствора кальция, по вкусу напоминающего мел, а потом стакан гранулированного желатина «Нокс». Желатин иногда оказывался проблемой, в зависимости от того, как и когда он был смешан. Нужно было очень быстро проглотить весь стакан, прежде чем смесь начнет застывать, в противном случае в горле не слишком удачливого спортсмена образовывалась желатиновая заглушка. В том же году, после прочтения статьи о режиме питания, разработанном Албриксоном, и опираясь на успех его парней, берейтор по имени Том Смит начнет искать сено с высоким содержанием кальция для своей скаковой лошади по кличке Сухарь.

Кай Эбрайт и его команды прибыли в Сиэтл во второй половине дня 14 апреля, во вторник, и заселились в гостиницу «Эдмонд Меани». За несколько часов до их прибытия Албриксон провел с Вашингтоном тренировку. Погода была ужасная, парни не гребли в таких условиях с того дня в 1932 году, когда Калифорния побила Вашингтон на восемнадцать корпусов, и их лодка едва пересекла финишную черту прежде, чем окончательно потонуть.

Но когда парни Калифорнии вышли на Монтлейк Кат в среду утром, солнце светило изо всех сил, а вода была спокойной, как стекло. Пока они спускали свои лодки по пандусу к воде, весь Сиэтл мог увидеть, что парни из команды национального чемпиона – Калифорнии – представляли собой устрашающее зрелище. Журналисты Сиэтла восхищались, насколько загорелыми выглядели калифорнийцы, особенно когда стояли бок о бок с бледными парнями из Вашингтона. И если раньше кто-либо из репортеров, собравшихся в тот день на пандусе, и сомневался, что Кай Эбрайт представлял серьезную угрозу для Вашингтона, эти сомнения тут же развеялись. Эбрайт сам быстро надел мегафон, примостился на сиденье рулевого в лодку первого состава под названием «Калифорния Клиппер» и стал выкрикивать команды, уводя своих ребят на двенадцатикилометровый заплыв на просторы озера Вашингтон, подальше от глаз тренерского состава Вашингтонского университета.

В течение следующих пары дней ни Албриксон, ни Эбрайт не засекали время, во всяком случае, они никому об этом не говорили. Оба тренера снова продолжали обычный ритуал неутешительных прогнозов для своих парней. Эбрайт, зевая, говорил, что о его команде было нечего сказать – «хорошей средней комплектации», – говорил он про них. Албриксон же вовсю показывал упадок духа, сначала называя команду «Беарс» явными фаворитами, а потом жалуясь журналистам: «В этом году нам очень мешала суровая погода». В конце он выдал еще одну ложь: «Парни не сказать, чтобы выдающиеся».

В субботу, 18 апреля, был превосходный день для болельщиков, чтобы посмотреть командную гонку, и очень тяжелый для тех, кому приходилось в ней участвовать. Небо было безоблачно-голубое. Температура ко времени гонки должна была подняться до двадцати – двадцати пяти градусов. К началу дня устойчивый теплый ветер с юга поднял легкую рябь на поверхности озера Вашингтон. При такой погоде регата обещала собрать большую толпу людей, особенно на пляжах с северной оконечности озера.

Джо придумал план, чтобы получить выгоду от наплыва людей в новый район обитания его отца. Они с Гарри купили пятьдесят килограммов нечищеного арахиса в двух огромных мешках. Вечером перед гонкой Джойс, Гарри, Роуз, Майк, Полли и Гарри-младший допоздна пересыпали арахис в бумажные пакетики, планируя продать их болельщикам соревнований. Теперь у них было несколько сотен готовых для продажи пакетов, и как только утром люди стали появляться, Джойс и дети разбрелись вдоль пляжа, продавая орехи по десять центов за пакетик.

Как и в 1934 году, ровно в час дня паром – в этом году это был теплоход «Чиппева» – отправился с океанографической пристани Вашингтонского университета, до отказа загруженный студентами и университетским оркестром. «Чиппева» был обставлен со вкусом. Многие из пассажиров теплохода говорили, что обстановка на его борту была похожа на обстановку океанского лайнера. Главная каюта, мужская комната для курения, женская гостиная и весь камбуз были обиты красным деревом, сиденья обтянуты красной кожей, а в носовой части находилась застекленная панорамная комната для наблюдений. Теплоход часто снимали для ночных круизов, для которых замысловатая система оповещения передавала живую музыку с обзорной комнаты по всему кораблю. Оркестр Вашингтонского университета занял свою позицию в обзорной комнате, музыканты включили микрофоны и стали играть танцевальную музыку. Так же, как и два года назад, молодые люди в широких брюках и майках с короткими рукавами и девушки в летних платьях с оборками танцевали в каютах и на палубах.

Пока «Чиппева» направлялась на север, чтобы встать рядом с финишной линией на пляже Шеридан-бич, военно-морской крейсер и почти четыре сотни других судов с пурпурно-золотыми флагами присоединились к нему. К тому моменту ветер с юга заметно усилился. Черные и белые клубы дыма поднимались из труб более крупных судов, и их тут же уносило ветром. На северной оконечности озера стали подниматься волны, и ветер выбрасывал их на берег.

В 2:15 дня обзорный поезд покинул станцию «Юниверсити» и направился к станции «Улица 125», к старту трехкилометровой гонки первокурсников. К этому моменту самая большая толпа, которая когда-либо собиралась посмотреть гонку на Северо-Западе, собралась вдоль линии гонки.

Том Боллз в катере ехал за своей командой первокурсников до стартовой линии. Он снова верил, что в его лодке сидит выдающийся состав, но как всегда в случае с командами первокурсников, у него не было надежного способа оценить их истинные возможности до тех пор, пока он не увидит, как они выступают на настоящих соревнованиях.

Парни не подвели. Ровно в 3 часа дня началась гонка первокурсников, и сначала казалось, что она будет напряженной. Калифорния вырвалась в лидеры, но погода испортилась, и условия гребли стали тяжелыми, особенно для них. Теперь волны перекатывались по всей дистанции гонки, то и дело угрожая перевернуть лодки. На такой воде весла то гребли в воздухе, то слишком глубоко уходили под воду, и поймать краба было проще простого. На отметке в полкилометра гребец под номером семь в лодке Калифорнии именно его и поймал, и все четыре весла с правого борта почти полностью остановились, пока команда восстанавливала ритм. Когда лодка выровнялась и пошла вперед, гребец на третьей позиции поймал еще одного краба. Тем временем Вашингтон уже вышел на лидерскую позицию, оторвался от соперников и установил плавный и четкий ритм. Они пересекли финишную черту на четыре с половиной корпуса впереди Калифорнии, и изначально официальное их время составило 10 минут 11,2 секунды. Этот результат улучшил гоночный рекорд в 11 минут 24,8 секунды, установленный еще командой первокурсников Джо в 1934 году, более чем на минуту. Четыре других, неофициальных судьи-хронометриста доложили о более правдоподобных 10 минутах 42 секундах, и цифра в записях была исправлена. Но все же это был новый гоночный рекорд, и рекорд с большим отрывом, так что Том Боллз все еще оставался непобедимым на озере Вашингтон. Это заметили все восточные школы, в частности Гарвард. Дни Боллза в Вашингтоне были сочтены.

Гонка вторых составов началась в 3:45 дня, и стартовая линия для этой гонки находилась на сто метров дальше по дорожкам. Четверо парней из лодки Вашингтона в прошлом году входили в состав лодки второкурсников, в которой был и Джо: Бад Шакт, Джордж Лунд, Делос Шоч и Чак Хартман. Все эти парни знали и как грести, и как выигрывать в такую погоду. Они вышли в лидеры с самого старта, увеличивали отрыв каждые полкилометра и пересекли финиш почти на шесть корпусов впереди Калифорнии. Их время составило 16 минут 14,2 секунды и побило рекорд, установленный Калифорнией, почти на целую минуту.

Рядом с домом Фреда Ранца Гарри, Джойс и дети сидели на пристани, ели арахис и выкидывали шелуху в озеро. Продажа орехов этим утром не удалась. Они будут есть арахис еще очень долго. Гарри всматривался в горизонт, в сторону Сэнд Пойнт с помощью бинокля. Дома радио фирмы «Филко» – драгоценность, которую он купил ради такого события у соседа – было включено на всю громкость, так, что они могли слышать передачу «Эн-би-си» о гонке основного состава, когда она началась.

Джойс свесила ноги с края пристани. Серебристый самолет кружил над районом финишной линии, над северной оконечностью озера. Она смотрела на воду и на проплывающие мимо нее кожурки от арахиса. Она чувствовала какую-то неопределенность.

В тот день рано утром она постригла Джо волосы. Он сидел перед Джойс на стуле в его маленькой комнатке Христианской общины с полотенцем, обернутым вокруг шеи и заколотым прищепкой. Это был ритуал, который Джойс совершала раз в месяц и который она всегда ждала с нетерпением. Это предоставляло ей шанс быть ближе к Джо, поболтать с ним наедине, подальше от ушей и глаз окружающих, и Джо это всегда нравилось, стрижка расслабляла его.

В то утро она, как всегда, аккуратно расчесывала его светлые волосы, бережно отмеряла на глаз длину, используя расческу как ориентир, и отстригала пряди, чтобы сделать парню короткую стрижку ежиком, как он любил. Но сегодня Джо постоянно вертелся на стуле. Наконец Джойс спросила его, что случилось. Он колебался, пытаясь подобрать слова, но, как она позже вспоминала, суть его напряжения была в том, что эта гонка, так же как и нынешняя команда, отличалась от предыдущих. Джо не мог объяснить это словами. Знал он лишь одно: он не хочет разочаровать этих ребят.

В 4.15 дня, когда обе основные команды подошли к стартовой линии, радиосеть «Эн-би-си» начала прямой эфир на всю страну для предварительного освещения гонки. Попутный ветер еще усилился, теперь нарезая волнами всю длину озера и еще сильнее волнуя воду на северной стороне озера. До сих пор все четыре лодки, победители и проигравшие, пришли к финишу, намного опережая предыдущие рекорды. Длинные, прямые тела гребцов ловили ветер и работали как паруса, ускоряя лодку по дорожкам гоночной дистанции. Сейчас было понятно, что, если не произойдет что-то непредвиденное, одна из команд установит новый рекорд и для основного состава.

На стартовой линии, на воде покачивалась «Хаски Клиппер». Роджер Моррис и Горди Адам сидели впереди и под беспрестанными ударами раскатывающихся волн пытались держать нос лодки прямо. В лодке Калифорнии рулевой, Томми Максвелл, делал то же самое.

В тренерских катерах, замерших на воде позади лодок, оба, Эл Албриксон и Кай Эбрайт, определенно нервничали. Ни один из них не знал толком, с чем их командам придется столкнуться в лодке противника. У обоих тренеров в экипажах были великолепные спортсмены, и оба это знали; но ни один не был до конца уверен в команде другого. Общий вес экипажа Калифорнии составлял 706 килограммов; общий вес ребят из команды Вашингтона составлял 708 килограммов – всего на два килограмма тяжелее. В обеих лодках сидели сообразительные рулевые и сильные, опытные гребцы. Обе лодки были произведениями искусства – это были новейшие и самые великие творения Джорджа Покока, гладкие длинные кедровые «Хаски Клиппер» и «Калифорния Клиппер». Обе лодки были по девятнадцать метров в длину и весили примерно одинаково, с разницей в пределах полукилограмма. На обеих была гладкая кедровая обшивка толщиной в 1,4 сантиметра. У обеих были элегантные желтые кедровые планширы, остовы из ясеня, борта из ситкинской ели, отделка спереди и сзади – из пропитанного лаком шелка. Самое важное, у обеих была необходимая для гоночной лодки кривизна – товарная марка Джорджа Покока, легкий изгиб, который придавал лодкам напряжение, упругость и живость на воде. Было трудно увидеть явное преимущество. Все решит их мастерство и выносливость.

Когда стартовый судья выкрикнул «Марш»!», обе лодки ринулись со старта, словно разъяренные скаковые лошади, которых слишком долго держали на выпуске. Обе команды начали грести мощно и в высоком темпе, в тридцать пять – тридцать шесть ударов. Крупный загребной Калифорнии, Гени Беркенкамп, вывел Вашингтон из соревнования в Поукипси и на Лонг-Бич в прошлом году, яростно ускорял свою команду, чтобы выиграть лишь короткое преимущество. На протяжении пятисот метров обе команды плыли, будто связанные между собой, обе яростно разрубали веслами неспокойные воды озера. В лодке Вашингтонского университета Дон Хьюм греб с таким же ритмом, как и Беркенкамп, но у него никак не получалось толкать лодку вровень с калифорнийской.

Потом Бобби Мок решил воспользоваться своими полутора килограммами мозга. Он сделал то, что было довольно нелогично, но умно и очень сложно, но Мок знал, что принял верное решение. Его соперники были впереди, размахивая веслами с частотой примерно тридцать пять гребков, и удерживали свое преимущество. Он скомандовал загребному снизить ритм. Хьюм стал грести в темпе двадцати девяти ударов в минуту.

Почти тут же парни в вашингтонской лодке поймали раскачку. Дон Хьюм устанавливал силу и ритм гребка, производя крупные, плавные и глубокие толчки веслами. Джо и все остальные парни повторяли за ним. Очень медленно, сиденье за сиденьем, «Хаски Клиппер» стал нагонять «Калифорнию Клиппер». На отметке в полтора километра лодки вышли вровень, а потом Вашингтон стал вырываться вперед.

В лодке Калифорнии рулевой Томми Максвелл, шокированный происходящим, бросил взгляд на Вашингтон и выкрикнул своим ребятам: «Гребем большую десятку!»

Бобби Мок услышал команду, взглянул на Томми в ответ, но отказался заглотить наживку. Гени Беркенкамп вместе с остальными парнями Калифорнии налегли на весла и сделали указанные десять чрезвычайно сильных гребков. Бобби Мок пригнулся к корме, посмотрел Дону Хьюму в глаза и прорычал, чтобы тот держал стабильный ритм в двадцать девять гребков. Когда калифорнийцы завершили исполнение большой десятки, они так значительно и не уменьшили отставание от Вашингтона.

Ветер дул ребятам прямо в лицо, так что обе команды легко летели по гоночным линиям, брызги воды разлетались от носов их лодок, пока «Клипперы» прыгали с волны на волну, а лопасти весел плавными ударами погружались в воду. Калифорния снизила частоту гребков до тридцати трех, а потом и до тридцати одного после большой десятки, но лодка Вашингтона с устойчивой частотой в двадцать девять ударов продолжала потихоньку продвигаться вперед. Томми Максвелл еще раз скомандовал сделать большую десятку. И снова Мок сдержал себя, оставив вызов неотвеченным, и снова Вашингтон удержал свою позицию – нос «Хаски Клиппера» был всего на пару метров впереди носа калифорнийской лодки.

У Джо, сидевшего на седьмой позиции в лодке Вашингтона, в голове внезапно промелькнула мысль – лодка сейчас проплывает мимо дома его отца с западной стороны озера. Ему очень хотелось бросить мимолетный взгляд через плечо, проверить, сможет ли он отсюда увидеть Джойс. Но Джо не стал этого делать. Он сосредоточил свое внимание на лодке.

Обзорная электричка в этот момент как раз прогрохотала за домом Гарри Ранца, и дым из ее дизельных двигателей вырывался вверх, навстречу резкому ветру. На пристани Фреда Джойс и дети вскочили на ноги и стали махать ему руками и прыгать от восторга, когда увидели нос лодки Джо впереди лодки соперника. Гарри стоял рядом с ними и неотрывно следил за соревнованием в старый бинокль. Тень улыбки промелькнула на его обветренном лице.

Приближаясь к буйку на отметке в три километра, лодка Калифорнии немного накренилась с киля; через секунду это повторилось еще раз. Два парня с правого борта не смогли чисто вывести весла из воды на двух гребках подряд, и каждый раз это нарушало общий ритм и замедляло лодку. Вашингтон вышел на три четверти корпуса вперед. Томми Максвелл, теперь взволнованный неожиданным поворотом событий, призвал своих парней налечь на весла еще сильнее. Беркенкамп вернулся к ритму в тридцать пять ударов, потом поднял до тридцати шести. Бобби Мок продолжал их игнорировать.

Наконец, за восемьсот метров до финиша, Мок крикнул Хьюму прибавить. Хьюм увеличил темп гребков до тридцати двух – этого было достаточно, чтобы оставаться на первой позиции и одновременно не нарушить раскачку и не сбить лодку с киля. «Хаски Клиппер» ринулся вперед, как Джордж Варнелл написал в «Сиэтл таймс» на следующий день, «как живой». Парни теперь вышли вперед еще дальше от «Калифорнии Клиппер», с преимуществом уже больше корпуса, и в последние восемьсот метров ребята ускорились настолько, насколько ни одна лодка до сих пор не ускорялась на озере Вашингтон. Пока они летели последние несколько сотен метров, их восемь напряженных тел наклонялись взад и вперед, словно маятники, с идеальной синхронностью. Белые лопасти их весел мелькали над водой, словно крылья морских птиц, летящих идеальным косяком. С каждым идеально произведенным ударом веслами отрыв между ними и уже изможденными парнями Калифорнии все увеличивался. В самолетах, круживших над головой, фотографы уже не могли поймать обе лодки за один кадр. Визжали сотни гудков с разных судов. Локомотив смотрового поезда взвыл. Студенты на «Чиппеве» кричали и хлопали в ладоши. И поднялся громкий, многоголосый рев толпы, десятков тысяч людей, собравшихся вдоль пляжа Шеридан-бич, когда «Хаски Клиппер» пересек финишную черту на три корпуса впереди «Калифорнии Клиппер».

Несмотря ни на что, команда Калифорнии так же яростно гребла, с максимальной для команды скоростью. И снова обе лодки побили предыдущий гоночный рекорд, и Вашингтон – с большим отрывом, пройдя дистанцию за 15 минут и 56,4 секунды и обойдя старое рекордное время на 37 секунд.

Эл Албриксон спокойно сидел в своем катере на финишной линии и слушал, как оркестр на теплоходе играет «Склонитесь перед Вашингтоном». Он наблюдал за тем, как его парни подъезжают к лодке Калифорнии, чтобы собрать трофейные футболки. Ему многое нужно было обдумать. Его первый состав в довольно трудных гоночных условиях обошел отличную команду Калифорнии, действующих национальных чемпионов. Его парни гребли, как он сам скажет репортерам позже вечером, «лучше, чем когда-либо». С первого взгляда было понятно, что они не просто необыкновенные, хотя и рано было утверждать, что это волшебство будет действовать и дальше. На протяжении двух последних лет его университетская команда побеждала Эбрайта на Тихоокеанской регате и после этого проигрывала в Поукипси. Кто сказал, что эту команду не постигнет та же участь? И в этом году сразу после Поукипси состоятся еще и олимпийские отборочные гонки, не говоря уже о том, что парням предстояло в случае победы.

Албриксон оставался твердым, непреклонным и суровым. Воскресные газеты в Сиэтле на следующее утро, однако, были наполнены взволнованными разговорами о Берлине. Многие, кто смотрел гонки на озере внимательно, говорили, что их взору предстало нечто большее, чем просто хорошая командная гонка. Кларенс Деркс, смешивая импульсивные метафоры и громкие лозунги, был первым, кто указал на это в своей статье для «Сиэтл таймс»: «Бесполезно пытаться выделить выдающихся членов вашингтонской университетской команды, равно как невозможно выделить отдельную ноту в прекрасно написанном сонете. Все гребцы в этой лодке слились в одну плавно работающую машину; на гонке они представляли собой поэму движения, симфонию раскачивающихся лопастей».

Глава четырнадцатая

Чтобы стать командой национального уровня, все гребцы в ней должны начать абсолютно доверять друг другу, они должны уметь соревноваться со страстью и грести с уверенностью, что в одиночку никто не сможет справиться со всем весом лодки. Команда 1936 года, в которой Хьюм был загребным, всегда боролась яростно и шла с великолепной синхронностью. Имея полное доверие друг к другу, ребята были словно связаны, осуществляя зацеп воды одним мощным ударом; а потом они толкали лодку вперед до следующего загреба, и лодка шла мощно и плавно, с едва уловимым замедлением. Это классический пример экипажа восьмивесельной лодки в его лучшем проявлении.

Джордж Йеоманс Покок

Через два дня, 20 апреля, Адольфу Гитлеру исполнилось сорок семь лет. В Берлине тысячи людей собрались на улицах города, чтобы поздравить его и посмотреть праздничную процессию в честь Гитлера, проходившую через массивный городской парк Тиргартен, и в которой участвовало более пятнадцати тысяч танков, бронированных машин и артиллерийских установок. Толпы народу, собравшиеся вдоль Шарлоттенбургского шоссе, были такими плотными, что людям в задних рядах приходилось использовать взятые напрокат перископы, чтобы увидеть, что происходит впереди. Маленькие дочери Йозефа Геббельса в длинных белых платьях и белых ободочках преподнесли Гитлеру букет цветов. Рейхсляйтунг немецких официальных лиц преподнес Гитлеру копию «Майн кампф», которая была написана средневековым шрифтом на пергаменте вручную. Вместе с железными окладом книга весила 35 килограммов.

Но за месяц до этого торжества Гитлер получил даже лучший подарок, и он был преподнесен ему людьми, которые скоро станут его заклятыми врагами. Утром 7 марта тридцать тысяч солдат немецких войск были собраны в демилитаризованной Рейнской области и захватили ее. Таким образом государство в открытую показало пренебрежение как к Версальскому договору, так и к пакту, заключенному в Локарно, под которым Германия подписалась. До сих пор это была самая нахальная выходка, которую предпринял Гитлер, его самая большая игра и еще один шаг к той катастрофе, которая вскоре захватит весь мир. В течение следующих пары дней Гитлер, Геббельс и остальные нацистские лидеры взволнованно ждали, как отреагирует мировая общественность. Они знали, что у Германии пока недостаточно было военной мощи, чтобы пережить войну с Францией или Великобританией, и уж тем более с обеими странами. Следующие сорок восемь часов, как впоследствии признавался Гитлер, были самыми напряженными в его жизни.

Поукипси ночью

Но ему не стоило беспокоиться. В Англии министр иностранных дел Энтони Идэн сказал, что ему «очень жаль слышать» эти новости, и потом стал давить на Францию, чтобы та не реагировала слишком уж бурно. Она и не стала. Она вообще ничего не сделала. Йозеф Геббельс с облегчением написал в своем дневнике: «Фюрер чрезвычайно рад… Англия не реагирует. Франция не станет действовать одна. Италия запуталась в своих внутренних проблемах, Америка не заинтересована».

Теперь Гитлер с абсолютной ясностью понимал слабость своих позиций на западе страны. Однако возвращение Рейнской области не прошло безнаказанным. Хотя не было никакой военной реакции, поднялась волна возмущения общественности во многих зарубежных столицах. Все большее число людей в Европе и Соединенных Штатах снова начали говорить о Германии так же, как говорили во время Первой мировой войны – ее считали нацией «гуннов», беззаконных варваров. Гитлер знал, что Западу будет гораздо проще объединиться против варварского народа, чем против цивилизованного государства. Он хотел завоевать поддержку общественности – не у себя дома, где повторное взятие Рейнланда было и без того популярным, – но в Лондоне, Париже и Нью-Йорке.

Нацистское правительство теперь было уверено, что грядущие Олимпийские игры в августе предоставят ему идеальную возможность для маскарада. Германия покажет себя миру как необыкновенно чистую, эффективную, современную, технологически продвинутую, культурную, энергичную, справедливую и гостеприимную нацию. От дворников до управляющих отелями и членов правительства, тысячи немцев теперь с рвением ходили на работу, чтобы грядущим августом мир увидел лучшее лицо Германии.

Министр пропаганды Йозеф Геббельс начал создавать альтернативную реальность в немецкой прессе, временно очищая ее от антисемитских заявлений и вставляя искусную ложь о мирных намерениях Германии, возвеличивая ее и провозглашая гостеприимной для людей всего мира. В новых плюшевых офисах кинокопировальной фабрики на улице Гейер в южной части Берлина Лени Рифеншталь начала активно использовать те 2,8 миллиона рейхсмарок, которые через Министерство пропаганды ей недавно выделило нацистское правительство на создание фильма о грядущих играх: «Олимпия». Целью конфиденциальности, которой придерживались все государственные структуры еще с октября, было скрыть от Международного олимпийского комитета политический и идеологический источник финансирования фильма. До конца своей жизни Рифеншталь будет настаивать, что ее фильм был всего лишь искусно поставленной спортивной документалистикой. Но на самом деле по своему происхождению «Олимпия» была политической и идеологической картиной.

Благодаря тщательно подобранным великолепным съемкам торжества грации, красоты и энергии молодости, смешанным с кадрами, иконографии и идеологических символов нацистов, Рифеншталь смогла искусно представить новое Германское государство как нечто идеальное – безупречный конечный продукт очищенной цивилизации, берущей свое начало у древних греков. Фильм не просто будет отражать, но во многих смыслах определять только зарождающуюся, но становившуюся все более и более зловещей нацистскую мифологию.

После победы над Калифорнией на озере Вашингтон Эл Албриксон дал основному составу две недели отдыха, чтобы подтянуть успеваемость в университете и разобраться с личными делами, прежде чем начать финальную подготовку к Берлину. Как только они уедут в Поукипси, Албриксон напомнил ребятам, они не вернутся в Сиэтл – если все пойдет хорошо – до начала сентября. Парням нужно было многое сделать.

Когда основная команда вернулась на лодочную станцию 4 мая, тренер поставил ребятам задачу работать в медленном ритме, все еще пытаясь смягчить последние технические неточности. Они гребли ужасно в первые несколько дней после перерыва, до тех пор, пока опять не поймали раскачку. В конце концов им это удалось, и лодка тут же стала ускоряться и обгонять остальные команды. Но 18 мая тень катастрофы для их спортивной карьеры нависла над командой. Албриксон узнал, что, несмотря на предоставленный им перерыв, у четырех ребят из основного состава все еще не были сданы некоторые предметы и всего через несколько дней их могут отчислить, а значит, они не смогут выступать. Он был в ярости. Еще в январе Эл предупредил парней: «Мы не сможем ждать отстающих в учебе… любой, кто перестает справляться – просто выбывает из команды, и все». Теперь он притащил Чака Дэя, Стаба Макмиллина, Дона Хьюма и Шорти Ханта в свой кабинет, захлопнул дверь и задал им жару. «Вы можете быть лучшими гребцами в стране, но вы будете бесполезны для команды до тех пор, пока вы не напряжетесь на занятиях… Это означает, что надо учиться!» Албриксон все еще дымился, когда мальчики строем вышли из его кабинета. Внезапно все их старания оказались под вопросом. И самое худшее было то, что большинство из студентов просто должны были сдать несколько просроченных работ, а Дону Хьюму надо было как можно скорее сдать финальный экзамен, чтобы остаться в университете. И если уж кого Албриксон не мог позволить себе потерять, так именно Хьюма.

Парни, однако, наслаждались жизнью. На тренировках и в обычной жизни они теперь почти все время проводили вместе. Они вместе ели, вместе учились и вместе занимались спортом. Большинство ребят вступили в Университетский лодочный клуб и жили в снятом клубом доме на Семнадцатой авеню, всего в одном квартале к северу от университета, но Джо еще оставался в подвале Христианского общества. Вечерами по выходным они собирались вокруг старого пианино в клубной гостиной и часами пели. Дон Хьюм играл для них джазовые мелодии, песни из мюзиклов, блюз и регтайм. Иногда Роджер Моррис доставал свой саксофон и присоединялся к нему. Иногда Джонни Уайт доставал свою скрипку и играл с ними, подстраиваясь под них. И почти всегда Джо доставал гитару или банджо и тоже присоединялся к их оркестру. Никто больше не смеялся над ним; никто больше и не хотел над ним смеяться.

Дон Хьюм сдал экзамен. Остальные закрыли свои долги. К концу мая парни опять показывали рекордное время на воде. Шестого июня Албриксон взял основной и запасной составы для финального испытания на шесть с половиной километров. Он дал Бобби Моку указания: первые три километра держать команду немного позади запасного состава. Но когда они двигались по озеру, даже лениво двигаясь с ритмом в двадцать шесть гребков, основной состав не мог оставаться позади своих коллег в запасной лодке. Они продолжали выходить вперед только лишь благодаря мощи своих длинных, медленных гребков. Когда Мок наконец на последнем километре скомандовал ускоряться, парни вырвались на семь корпусов вперед и продолжали увеличивать отставание, когда пересекли финишную черту.

Это было все, что Албриксону было нужно. Тренировки почти закончились до тех пор, пока они не доберутся до Гудзона. А пока тренер сказал парням начинать собирать вещи, и собирать их так, будто они уже едут в Берлин.

Тем же самым вечером в Беркли Кай Эбрайт и все члены калифорнийской команды сели на поезд и направились на восток, в Поукипси. Эбрайт был настроен пессимистично. Когда его спросили, повторяет ли он немецкие слова, Эбрайт в ответ взорвался: «Я не собираюсь изучать языки». Когда ему напомнили, что он так же плохо оценивал свои шансы перед обеими Олимпиадами, 1928 и 1932 годов, Кай жестко ответил: «На этот раз все по-другому». Но и на этот раз весь его пессимизм был по большей части напускным. Эбрайт сделал несколько перестановок и потом несколько замеров времени с тех пор, как его парни проиграли на озере Вашингтон, и новый состав показывал великолепное время на Эсчуари. Он прекрасно знал, что его поражение в гонке на четыре километра в Вашингтоне не означает поражения на шестикилометровой дистанции Гудзона – не более чем в прошлом году. По самой крайней мере, Эбрайт должен был верить, что его парни будут в центре событий в Поукипси. Вашингтон, скорее всего, затормозит в конце гонки, как и в прошлом году. И даже если Вашингтону каким-то образом удастся одержать победу, отборочные Олимпийские игры, которые пройдут в Принстоне, заново определят расстановку сил. Там Вашингтону придется доказать, что они могут выиграть двухкилометровый спринт. Ему нужна была небольшая толика удачи, и Эбрайт будет возвращаться из Берлина одновременно с титулом национального чемпиона и третьей подряд золотой олимпийской медалью. Так говорили все газеты Бэй Эреа, и так считало большинство репортеров национальной прессы, и так думал Кай Эбрайт.

Через четыре дня, 10 июня, в восемь часов вечера, полицейский эскорт с мерцающими красными огнями и завывающими сиренами проводил колонну автомобилей, везущих вашингтонкие команды и тренеров через Грик Роу мимо толпы аплодирующих студентов, потом через центр Сиэтла и к станции Юнион. Парни были в прекрасном расположении духа, как и тренеры. Как парней и предупреждали, они подготовились к путешествию с расчетом, что не вернутся домой до сентября. Некоторые из ребят даже начали планировать поездки по Европе после Олимпийских игр, и это было опрометчивое предположение для мальчишек из Сиэтла, хотя ни один не был уверен, что у него останутся деньги, если они попадут в Европу. У Джонни Уайта пока было целое состояние – всего четырнадцать долларов в кармане. Джордж Покок написал своему отцу, Аарону, что он, может быть, заедет к нему в гости в Лондон. Бобби Мок попросил у своего отца адрес их родственников в Швейцарии и Эльзас-Лотарингии, чтобы их навестить. Его отец, Гастон, некоторое время колебался и внезапно очень разволновался по непонятной для Бобби причине, но в итоге сказал, что пришлет ему адрес позже, если их команда на самом деле доедет до Европы.

На станции, так же как и в прошлом году, оркестр играл боевые песни, группа поддержки танцевала, тренеры произносили небольшие речи, взрывались хлопушки и жужжали камеры новостей, пока парни садились в поезд. В этом году станция была забита до отказа, не только студентами и корреспондентами, но также их родителями, сестрами, братьями, дядями, тетями, бабушками и дедушками, двоюродными братьями, соседями и абсолютно незнакомыми людьми. Может быть, их город наконец-то появится на карте США. Если так, каждый хотел стать свидетелем этого исторического момента. Когда Роял Броухэм сел в поезд, он отметил, что команда покидала город «с такой задорной решимостью и оптимизмом, как никогда ранее. Мальчишки чувствуют важность момента каждой клеточкой своего тела… Они в мыслях уже пожимают руку Гитлеру».

Но Броухэм был обеспокоен. Он уже видел все это раньше и видел грустные последствия разбитых надежд граждан Сиэтла в прошлом году. Он сел за печатную машинку в своем вагоне и набрал на ней заключительные строки для своей утренней колонки. Он предупредил читателей, чтобы те не забывали о «блуждающем призраке последнего километра». Пока что он не упомянул о своем, даже большем, беспокойстве за двухкилометровый спринт на Олимпийских отборочных соревнованиях.

Потом поезд издал протяжный свист, дрогнул и стал отъезжать от станции, а мальчишки свешивались из окон и кричали на прощанье: «Пока, мама!», «Я напишу из Берлина». Джо тоже высунулся из окна, вглядываясь в толпу. Потом, в уголке перрона, он нашел ее. Джойс стояла вместе с его отцом и детьми, подпрыгивала на месте и высоко держала над головой плакат, на котором она нарисовала большой зеленый четырехлистный лепесток клевера.

Поезд направлялся на восток, и парни откинулись на сиденьях, чувствуя свободу и легкость. Погода на улице была теплой, но не душной, и весь путь они, покачиваясь на своих койках, спали сколько хотели, время от времени играли в блек-джек и покер и возродили старую игру – кидать шарики с водой в изредка появляющихся на пути коров и дремлющих собак. В первое утро их пути Эл Албриксон поведал им счастливые новости. Он объявил, что хотел бы, чтобы каждый из них набрал по полтора-два килограмма перед тем, как они доедут до Поукипси. Вагон-ресторан теперь принадлежал им – без ограничений. Парни принялись за дело с энтузиазмом. Джо едва мог в это поверить. Он заказал стейк, потом еще один и на этот раз съел еще и порцию мороженого.

Пока парни обедали, Эл Албриксон, Том Боллз и Джордж Покок собрали стратегическое совещание в своем вагоне. Они прекрасно знали, что думал Кай Эбрайт, из-за чего так волновался Роял Броухэм и что печатали многие журналисты в восточных газетах: Вашингтон опять выйдет из соревнований на последних сотнях метров в шестикилометровой гонке. Что бы ни случилось, все трое решили, что в этом году не проиграют гонку таким позорным способом. Тренеры придумали план. Албриксону всегда нравился прием отставания от основной гонки, чтобы сохранить силы к концу заплыва, но раньше он всегда требовал от ребят сначала взять мощный старт, потом плыть всю гонку поближе к лидерам, а потом обойти их на убийственном спринте в конце. Новый план был довольно близок к этой базовой стратегии, но со своей изюминкой. Лодка покинет стартовую линию сильным рывком, достаточным для того, чтобы набрать хороший импульс, но потом ребята перейдут на низкую частоту удара в двадцать восемь или двадцать девять гребков. Более того, они будут держать этот ритм вне зависимости от того, что будут делать соперники, но так, чтобы оставаться в пределах двух корпусов отставания от других участников. В идеале, в таком ритме они должны оставаться первые два километра, потом увеличить частоту до тридцати одного и держать ее до тех пор, пока не пересекут отметку в три километра. На отметке в три километра Бобби Мок скажет Дону Хьюму ускориться, и они начнут нагонять лидеров, которые к тому моменту уже устанут. Сравнительно медленный старт был рискованным. Это означало, что парням, скорее всего, придется пропустить все до одной лодки на пути к финишу, но, по крайней мере, они сохранят силы для конца гонки. Когда они все пришли к соглашению, Эл Албриксон рассказал план Бобби Моку.

Парни из Вашингтона прибыли в Поукипси рано утром 14 июня, прямо посреди летней грозы. Промокшие до нитки под проливным дождем, они выгрузили лодки из багажного вагона, подняли их над головами и поспешили вниз по реке, чтобы сложить снаряжение и осмотреть новую местность. В этом году они заняли не тот старый расшатанный сарай на берегу Хайленда. Эл Албриксон подготовил для них бывший эллинг Корнела, гораздо более прочное строение на восточном берегу реки, рядом с лодочной станцией Калифорнии. Ребята сняли свои мокрые плащи и обошли здание, восхищаясь роскошью предоставленного им помещения. В этом эллинге были горячие души, спортивный зал, электрическое освещение и просторная общая спальня с очень длинными кроватями. Внутри было даже радио, на котором парни могли слушать все – от трансляций бейсбольных матчей до комедийных выпусков «Фибер Макги и Молли» и трансляций Нью-Йоркской филармонии прямо из Карнеги-холла, или, если Джо брал в руки приемник, программу с деревенской музыкой «Нэшенел Барн Данс» из Чикаго. Спереди от эллинга была пристроенная застекленная веранда, где ребята смогут спать, если погода будет слишком жаркой. И так как снаружи лил дождь, парни оценили всю прелесть целой крыши.

Когда они закончили обустраиваться, парни почувствовали запах готовящегося обеда. Их голод и, в частности, нюх Джо Ранца привели их на лучшее место в их новом эллинге – на открытую кухню на пляже, расположенную всего в десяти метрах от главной двери здания. Заведовала этой кухней Эванда Мэй Калимар, женщина грандиозных форм и яркой во всех смыслах внешности, и, как парни вскоре выяснили, великолепный повар. Здесь же работали ее сын, Оливер, ее мать, зять, и все были заняты приготовлением курицы на обед для вашингтонской команды. Парни скоро решили, что попали прямо в рай. Роял Броухэм, позабавленный этим, наблюдал, как мальчишки поглощали свой первый обед здесь, и потом отправил в редакцию целую историю об этом событии. «Пост-Интеллиженсер» опубликовал ее с фотографией Джо и подписью под ней: «Джо Ранц, объедающийся чемпион».

В течение несколько последующих дней Джордж Покок ходил из одного эллинга в другой, осматривая лодки соперников Вашингтона. Семнадцать из восемнадцати лодок на реке в этом году снова были родом из его мастерской. Покок наслаждался работой с ними, поправлял такелаж, снова покрывал лаком их остовы, чинил мелкие неисправности. Он не хотел видеть на реке потрепанные или изношенные лодки его производства. Да и к тому же такой вид сервиса обеспечивал ему отменные отношения с клиентами. И сначала он направился в ангар по соседству, в эллинг Калифорнии, чтобы заняться лодками Кая Эбрайта.

Вашингтонские парни, однако, отказывались говорить с ребятами из Калифорнии. На пристани, которую они теперь делили, команды проходили друг мимо друга молча, пряча глаза и только изредка бросая косые взгляды на соперников, как бойцовские собаки, наворачивая круги перед дракой. И драка была возможна. Вскоре после их прибытия один из репортеров подошел к Шорти Ханту и передал ему послание. У Калифорнии сложилось впечатление, что вашингтонские парни считают себя невероятно суровыми, кажется, они всегда готовы драться, и если бы не могли подраться с кем-то другим, то подрались бы друг с другом. Но Калифорния была бы счастлива спасти их от этой участи. Шорти ответил: «Если эти неуклюжие лодыри хотят драки, мы будем драться. Но сами мы не ищем конфликтов».

Тем временем Албриксон и Боллз начали со своими парнями активные тренировки, на которых команды проходили длинные дистанции, с низким ритмом гребков, пытаясь сбросить те пару килограммов, набрать которые их чрезвычайно воодушевили тренеры. Суть стратегии была в том, что так ребята придут в идеальную форму к 22 июня, к дню гонки, и найдут свой идеальный вес. Блюда Миссис Калимар, однако, быстро сводили на нет все старания тренеров.

Прошел слух, что университетская команда Калифорнии показала ослепительный результат в 19 минут и 31 секунду на дистанции в шесть с половиной километров. До сих пор в этом году это было самое лучшее время на Гудзоне. Парни из Корнелла также начали показывать впечатляющие результаты. Вечером 17 июня Эл Албриксон тоже поднялся на следующий уровень тренировок и устроил своим ребятам гонку на время. В девять часов вечера, под прикрытием темноты, Джо и его команда пронеслись по волнам и завершили гонку на шесть с половиной километров за время, как сказал Эл Албриксон журналистам, «19 минут 39 секунд, может немного больше – но это еще очень далеко до впечатляющих 19 минут и 31 секунды, которые показала команда Калифорнии». В тот вечер Джони Уайт записал настоящее время в своем журнале: 19 минут 25 секунд.

На следующий день прошел еще один слух, что Калифорния снова провела гонку на время. Эбрайт не раскрывал точный тайминг, но наблюдавшие со стороны журналисты говорили, что его команда пришла к финишу за феноменальное время – 18 минут 46 секунд. Репортер «Поукипси игл-ньюс» замерил даже 18 минут 37 секунд. Роял Броухэм передал мрачный репортаж в «Пост-Интеллиженсер»: «согретые солнцем спортсмены Калифорнии опять будут фаворитами гонки… Они не гребут, а летят».

Но Албриксон оставался невозмутимым. На гонке ему нужны были хорошо отдохнувшие парни, и того, что он видел, было достаточно. Эл сказал своим гребцам расслабиться. С этого момента и до дня гонки двадцать второго числа у них будут проходить только легкие тренировки, чтобы оставаться в форме. Ребят это устроило. Они знали то, чего не знал пока даже Албриксон.

Поздно вечером, после финальной гонки на время, когда стих ветер и вода успокоилась, они поплыли в темноте обратно к эллингам, вверх по реке, бок о бок с лодками первокурсников и второго состава. Вскоре красные и зеленые ходовые огни тренерских катеров исчезли за горизонтом. Гоночные лодки прошли под двумя мостами, украшенными сверкающими ожерельями желтых огней. По всему берегу и его холмистым склонам теплый свет разливался из окон домов и лодочных станций. Это была безлунная ночь, и вода казалась черной под их веслами.

Бобби Мок скомандовал своим парням грести с ритмом в двадцать два – двадцать три удара в минуту. Джо и остальные члены команды тихо болтали с парнями из других лодок. Но вскоре они обнаружили, что обгоняют остальных, сами того не желая, просто мягко и спокойно толкая лодку. Скоро они уехали так далеко вперед, что перестали слышать парней в других лодках. И тогда, один за другим, они поняли, что не слышат вообще ничего, кроме мягких всплесков воды под их веслами. Теперь они гребли в абсолютной темноте. Все вместе, они остались наедине с миром тьмы и тишины. Через много лет, уже стариками, они все хорошо помнили этот момент. Бобби Мок вспоминал: «Не было слышно ничего, кроме звука весел, уходящих под воду… один лишь «бульк», и все… даже уключины не скрипели на выводе». Они двигались идеально, спокойно, бездумно. Они гребли так, будто находились в другой вселенной, будто в черном межзвездном пространстве, как рассказывал им Покок. И это было прекрасно.

В последние дни перед регатой в Поукипси еще одно крупное спортивное событие определило заголовки спортивных страниц и иногда даже перебиралось на главные страницы газет по всей стране – боксерский поединок. Макс Шмеллинг из Германии был чемпионом мира по боксу в тяжелом весе с 1930 по 1932 год, и он намеревался вернуть себе титул, одержав победу над Джеймсом Брэддоком. Но двадцатидвухлетний афроамериканский боксер из Детройта по имени Джо Луис встал на пути у Шмеллинга. Луис пробил себе дорогу в высшие эшелоны спорта, выиграв в двадцати семи профессиональных матчах, двадцать три из которых завершил нокаутами. До сих пор он не знал поражений и теперь был самым главным претендентом на титул чемпиона мира. У многих – хотя далеко не у всех – белых американцев этот парень своими действиями вызывал расистские чувства. На самом деле, вскоре он станет одним из первых афроамериканцев, которых белые американцы считали национальными героями. Восхождение Луиса на пьедестал славы было настолько зрелищным, что очень немногие спортивные корреспонденты давали Шмеллингу шансы на победу.

В Германии, однако, на это смотрели иначе. Хотя Шмеллинг не был членом Нацистской партии, Йозеф Геббельс и нацистская элита с энтузиазмом взялись за его карьеру и продвигали спортсмена на мировой арене как символ превосходства Германии и арийцев. Немецкая пресса под тщательным контролем министра пропаганды бушевала в преддверии этого поединка.

На обоих берегах Атлантического океана каждый имел свое мнение о том, что произойдет. Даже тренеры по академической гребле в Поукипси комментировали грядущий бой. «Шмеллинг сможет продержаться четыре раунда», – полагал Эл Албриксон. Кай Эбрайт был очень груб: «Луис его убьет».

Когда на сданном в аренду стадионе «Янки» вечером 19 июня начался поединок, Луис был фаворитом в Нью-Йорке, и коэффициент по ставкам на него был девять к одному. В Германии же, хотя интерес к поединку был на лихорадочном уровне, ставок почти никто не делал. Коэффициент на победу Шмеллинга был настолько низкий, что очень немногие хотели рисковать своими деньгами, и никто не хотел быть пойман и осужден властями за ставку на афроамериканца.

В маленьком квадрате белого света на большой и темной пустоте стадиона Луис подкрадывался на ринге к Шмеллингу в течение трех раундов, словно хищник, изматывая его тяжелыми ударами левой в лицо. Казалось, вечер будет недолгим. Но на четвертом раунде Шмеллинг произвел внезапный и очень тяжелый правый удар в висок, который сбил Луиса с ног. Луис подождал, пока судья досчитает до двух, и снова встал на ноги, закрывая лицо и отходя назад, пока не раздался гонг. Весь пятый раунд Луис казался оглушенным и сбитым с толку. К концу пятого раунда, после сигнала, который ни один из соперников не услышал сквозь рев толпы, Шмеллинг нанес особенно мощный удар правой в левую часть головы Луиса. Следующие шесть раундов Луис пошатывался на ринге, наказанный из-за своей небрежной защиты справа, и как-то держался на ногах, но едва набирал, если вообще набирал, очки и наносил лишь редкие удары немецкому боксеру. Многие в толпе белых людей теперь внезапно и яростно обернулись против Луиса. «Без ума от радости», по мнению «Нью-Йорк таймс», они кричали Шмеллингу покончить с этим выскочкой. Наконец, на двенадцатом раунде Шмеллинг ринулся на противника. К этому моменту Луис почти бесцельно топтался на ринге, так что немец наклонился к нему и запустил серию быстрых и тяжелых ударов правой ему в голову и лицо, а потом и финальный сокрушительный удар в челюсть. Луис опустился на колени, потом свалился на пол, лицом вниз. Судья Артур Донован отсчитал до десяти и объявил его проигравшим. В раздевалке после матча Луис признался, что не помнит ничего после пятого раунда.

В ту ночь в Гарлеме взрослые мужчины открыто рыдали на улицах. Молодые люди кидали камни в машины с белыми фанатами, которые возвращались с матча. В немецко-американских кварталах Нью-Йорка люди танцевали на улицах. Из Берлина Адольф Гитлер послал свои поздравления Шмеллингу и послал его жене цветы. Но в Германии не было никого счастливее, чем Йозеф Геббельс. Всю ночь он провел в своем шикарном летнем особняке на острове Шваненвердер, с Магдой и женой Шмеллинга, Энни, слушая трансляцию боя по радио в предрассветные часы. Он отправил Шмеллингу отдельную телеграмму от своего лица с поздравлениями: «Мы гордимся тобой. С наилучшими пожеланиями, Хайль Гитлер!» Потом он приказал новостному агентству «Рейтер», которое контролировалось государством, сделать заявление: «Не без причины мы требуем, чтобы Брэддок защищал свой титул на Германской земле, отказ не принимается». На следующий день, все еще взволнованный, Геббельс написал в своем журнале: «Мы сидели как на иголках весь вечер с женой Шмеллинга. Мы рассказывали друг другу истории, смеялись и радовались. На двенадцатом раунде Шмеллинг вырубил черномазого. Фантастика. Драматический и захватывающий бой. Шмеллинг дрался за Германию и победил. Белый человек превзошел черного, и этот белый человек был немцем. Я не ложился до пяти утра».

Однако Луис в конце концов будет смеяться последним. Он будет драться с Максом Шмеллингом еще раз через два года, и Шмеллинг выстоит против него только две минуты и четыре секунды. Джо Луис будет мировым чемпионом в тяжелом весе с 1937 по 1949 год, еще много лет после того, как обугленное тело Йозефа Геббельса вместе с останками Магды и их детей вытащат из дымящихся обломков здания Рейхсканцелярии в Берлине.

В субботу вечером Албриксон объявил основной команде, что они могут взять тренерский катер для прогулки, если они хотят. Ребята уже устали от парка развлечений, расположившегося на верху холма, но Албриксон не хотел, чтобы они засиживались в эллинге и начинали нервничать из-за гонки в понедельник.

Мальчики наняли одного из студентов-помощников в качестве пилота и навигатора и забрались в катер. Сначала они не знали, куда поехать, но потом решили нанести визит президенту Соединенных Штатов, который, как они поняли, жил где-то наверху по течению реки. Они завели катер и понеслись по реке на север, мимо эллингов Военно-морской академии и Колумбийского университета. Они проехали на северо-запад по повороту реки Крам Элбоу и прошли еще две мили вдоль леса и скал, а потом подошли к пристани с надписью «Станция Гайд-парк». Там ребята спросили, как добраться до дома президента, и их направили в небольшую бухту обратно, вниз по реке.

Когда они нашли нужное место и пришвартовались, то оставили студента следить за лодкой, пересекли железнодорожные пути, осторожно прошли через узкую эстакаду и направились вверх по холму через лес. Следующие полчаса они бродили по конным тропам и заросшим дорогам, проходя через широкие луга мимо заброшенных мукомольных мельниц и конюшен размером с дворцы, пока наконец не наткнулись на несколько теплиц и домик садовника, который показался им жилым. Ребята постучали в дверь, и на пороге появилась пожилая пара. Когда парни спросили, далеко ли им еще идти до земель президента, мужчина и женщина кивнули с энтузиазмом и ответили, что мальчики на ней стоят, а потом показали дорогу к главному зданию. Спортсмены прошли через пристроенный питомник и вышли на другую тропинку, по которой они наконец-то добрались к широкой мощеной подъездной дороге, ведущей к большому газону. Над ними возвышался Спрингвуд – величественный трехэтажный особняк из камня и кирпича, с величественной полукруглой галереей белых греческих колонн, принадлежавший Рузвельту. Это был самый великолепный дом, который они когда-либо видели.

Парни волновались, но они уже слишком далеко зашли, чтобы поворачивать назад, так что они медленно и почтительно взошли на крыльцо и заглянули внутрь. Время уже приближалось к девяти часам, начинало темнеть. Внутри дома они увидели молодого человека их возраста. Он стоял, оперевшись на край длинного стола, и читал книгу. Ребята постучали в дверь. Сначала им показалось, что молодой человек подозвал слугу, но потом он положил книгу и подошел к двери сам. Когда юноша открыл дверь, парни представились, заметив, что они уже встречались с Джоном Рузвельтом в прошлом году, и спросили, дома ли президент. Его нет, сказал молодой человек, но он с энтузиазмом предложил им войти. Он представился – Франклин Рузвельт-младший, но они могут называть его Франк. Он легко улыбнулся ребятам и рассказал, что и сам занимается греблей и занимает шестую позицию основного состава Гарварда. Он только что вернулся из Нью-Лондона, штат Коннектикут, где хотя основной состав команды «Кримзон» выиграл ежегодную гонку против Йеля, второй состав – проиграл. Франк упомянул, что перед самой гонкой тренера Гарварда, Чарли Уайтсайда, уволили, и многие говорили теперь, что следующим главным тренером в Гарварде будет молодой человек по имени Том Боллз, конечно, если Боллзу удастся одержать еще одну победу со своими первокурсниками в Поукипси. Рузвельт очень хотел поговорить обо всем этом с парнями из Вашингтона.

Он проводил ребят в президентскую библиотеку, усадил их и стал быстро говорить о гребле и о тренерах. Пока Франк рассказывал, парни разглядывали комнату. Большая часть стен была от пола до высокого потолка заставлена книжными полками. Там, где не было книг, висели портреты американских президентов и членов семьи Рузвельт. Богато украшенный камин занимал большую часть той комнаты, где они сидели. Перед камином был пятиметровый библиотечный стол, на котором лежали новые издания книг на любую возможную тему. Почти на всех остальных столах в комнате стояли вазы со свежими цветами и фарфоровые фигурки. Шорти Хант, начавший было расслабляться, удобно устроился в оббитом тканью кресле рядом с камином и потом почти выпрыгнул из него, когда Франк сказал, что это любимое кресло президента и что он изредка проводит свои любимые выступления по радио, сидя здесь.

Они проговорили целый час. Позже в тот вечер, когда ребята вернулись на лодочную станцию, Джонни Уайт вытащил свой дневник и написал просто, словно заглянул к соседям в Сиэтле: «Сегодня зашли в гости к президенту в Гайд-парке. Это очень красивое место».

Наутро в день регаты восточная пресса была единодушна: они считали, что основную гонку выиграет Калифорния или Корнелл, а Вашингтон придет на несколько метров позади лидеров. Корнелл, в конце концов, пришел на четыре десятых секунды позже Калифорнии в прошлом году. Газеты Сиэтла делали ставки только на Вашингтон. Роял Броухэм, несмотря на недавнее мрачное заявление, уже объявил свою личную позицию: Вашингтон выиграет, Корнелл будет вторым, Калифорния – третьей. Трудясь над статьей для «Пост-Интеллиженсер», в то утро, однако, он выразил предположение, что Калифорния будет иметь больший успех у букмекеров. На самом деле у букмекеров в табачных лавках Поукипси было поровну ставок на Калифорнию и Вашингтон, а Корнелл немного отстал от них, с индексом девять к пяти. Определенно, одна из этих трех лодок принесет победу своему университету.

Теперь Броухэм гулял по городу. Он хотел собрать побольше сведений прежде, чем наступит время написать свою статью после гонки. Из-за прилива гонка начнется не раньше 8 часов вечера, сразу после заката солнца. Так что Броухэм не терял времени, а искал лакомые кусочки. Как он отметил, в Поукипси начинался теплый, ясный день. Несколько пушистых белых облаков проплыли по бледно-голубому небу, гонимые легким ветерком, благодаря которому на улице было свежо и не душно.

В середине дня он спустился по крутому склону к воде. На реке военно-морской эсминец и несколько катеров береговой охраны занимали свои места рядом с целой флотилией яхт, парусников, катеров, спасательных шлюпок и каноэ, собравшихся на финишной линии. Кай Эбрайт сидел на крыльце лодочной станции Калифорнии в солнцезащитных очках, молча кивая и улыбаясь людям, проходящим мимо. Рядом с соседним эллингом Вашингтона, на пристани, сидел Эл Албриксон в необыкновенно яркой одежде – белая тряпичная фуражка, свитер в желтую полоску и счастливый пурпурный галстук, который подарил ему Лоял Шауди еще в 1926 году. Когда толпа репортеров окружила его с просьбами прокомментировать гонку, Албриксон пожевал кусочек травы, выплюнул его в воду и на несколько мгновений задержал взгляд на взволнованной ветерком реке. Наконец он произнес: «Если вода немного успокоится, это будет самая быстрая гонка». Роял Броухэм двинулся дальше. Он знал, что больше мальчишки с блокнотами от Албриксона ничего не добьются.

Ближе к вечеру люди стали толпиться на причале в ожидании паромов, которые перевезут их через реку на обзорную электричку. Броухэм наблюдал, как десятки суденышек поменьше – там было все, от моторных скоростных катеров до гребных шлюпок – тоже перевозили толпы людей через реку: подвыпивших женщин в модных шляпках с Пятой авеню, толстых мужчин с окурками сигарет во рту, стариков в енотовых пальто, сжимающих в руках знамена университета.

Одна за другой, команды первокурсников забрались в свои лодки и поплыли вверх по реке к линии старта, отмеченной рядом с эллингом Колумбии – элегантным строением, которое выглядело ничуть не хуже, чем клубное помещение в любом из самых лучших восточных загородных клубов. Незадолго до 6 часов вечера Роял Броухэм сел в обзорную электричку на западной стороне реки, и электричка направилась к стартовой линии трехкилометровой гоночной дистанции первокурсников. Кроме вагона для прессы, локомотив тащил еще двадцать два вагона-платформы с белыми тканевыми навесами и трибунами, переполненными болельщиками. Около девяноста тысяч человек теперь выстроилось по обе стороны реки Гудзон – самая большая толпа за много лет. Ветерок, который дул утром, утих, вода была спокойной, гладкой как стекло и отливала бронзой в угасающем свете раннего вечера. Албриксон был прав. Гонка будет быстрой.

Когда поезд начал отходить, Том Боллз в своей потрепанной удачливой шляпе сел на свое место и стал размышлять. Он слышал о Чарли Уайтсайде. Гарвард ясно дал понять миру, что он был готов щедро платить, чтобы получить нового главного тренера. И Боллз знал, что он вновь был первым в списке претендентов на эту должность. Если парни в этом году снова одержат победу, он точно получит это предложение и, вероятно, примет его.

И парни победили. Они победили быстро и красиво. Гонка началась ровно в 6 часов. Команды Военно-морской академии и Калифорнии вырвались вперед со старта. Вашингтон установил сравнительно низкий темп в тридцать два удара, но не слишком отставал от лидеров. Толкая лодку грациозно и эффективно, они плавно обошли курсантов Академии и заняли позицию позади Калифорнии. На отметке в полтора километра, проходя под железнодорожным мостом, они понемногу стали обгонять Калифорнию. В ответ калифорнийцы несколько раз попытались вернуть преимущество, но Вашингтон снова и снова вырывался вперед, удерживая тот же низкий ритм. Наконец за полкилометра от финиша Калифорния еще сильнее подняла частоту гребков, догоняя соперника, но ей удалось лишь немного высунуть нос лодки вперед первокурсников Боллза. Рулевой Вашингтона, Фред Колберт, наконец скомандовал ускоряться. Вашингтон вырвался вперед на частоте тридцать девять ударов в минуту и вышел вперед калифорнийской лодки на целый корпус. С тем же отрывом Вашингтон выиграл гонку и одновременно потерял Боллза.

Через час началась гонка второго состава, и снова Вашингтон легко обошел своих противников, используя точно такую же тактику. В самом начале Военно-морская академия и Корнелл вышли вперед Вашингтона на четверть корпуса. Когда рулевой Вашингтона, Уинслоу Брукс, понял, что парни могут удерживать эту позицию при расслабленном ритме в тридцать – тридцать два гребка, он спокойно откинулся на сиденье и смотрел, как два лидера выжимают из себя все силы. Он сидел так два с лишним километра, а потом внезапно понял, что они понемногу уменьшают отставание от Анаполиса и Беркли, а ведь он еще даже не командовал ускорять темп. За полтора километра до финишной линии он наконец ускорил ритм гребков. Удары по воде посыпались с частотой тридцать семь в минуту, и Вашингтон просто и спокойно вышел вперед. Лодки военно-морской академии и Корнелла на фоне вашингтонской стали выглядеть так, будто они плывут по вязкому клею. С каждым гребком за эти последние полтора километра команда Вашингтона увеличивала дистанцию. Парни пересекли финиш на три корпуса впереди Военно-морской академии и все еще увеличивали отрыв от длинного, растянувшегося далеко позади них парада лодок.

Когда последние экипажи пересекли финишную черту и аплодисменты стали затихать, громкий шепот прокатился по толпе на всем побережье, по мере того как все больше людей стали понимать: Вашингтон уже во второй раз за два года выигрывал первые две гонки и был в одном шаге от того, чтобы увезти домой все три национальных титула регаты. С другой стороны, Калифорния могла стать второй школой, которая когда-либо выигрывала гонку основного состава четыре года подряд, и первой, которая когда-либо продолжала выигрывать три олимпийских титула подряд. Но и для восточных фанатов еще была надежда. Корнелл в этом году выглядел неплохо, и казалось, что их парни могли наконец отвоевать свои регалии в этом году. А может быть, даже и Академия военно-морского флота.

Когда обзорная электричка поехала обратно вверх по реке для начала гонки основных составов, атмосфера стала электризоваться, хмурое небо потрескивало раскатами грома. Толпа начала гудеть. Лодочные свистки визжали. Выпускники держали друг друга за плечи и пели воинственные песни. Кто-то скоро выиграет по-крупному а кто-то по-крупному проиграет.

За шесть с половиной километров вверх по течению, прямо за поворотом Крам Элбоу, Джо Ранц, сидя в «Хаски Клиппер» у восточного берега, услышал, как взорвались пять петард на мосту, и знал, что второй состав команды Вашингтона выиграл свою гонку на пятой дорожке. Он безмолвно поднял свой кулак в воздух. Так же сделали Шорти Хант и Роджер Моррис. Половина парней из лодки запасного состава были членами их команды второкурсников в 1935 году. Каждый из них был разочарован, что не попал в ту же лодку, в которой теперь в ожидании гонки основных составов сидели Джо, Шорти, Роджер.

Солнце уже скрылось за западным берегом реки. Шпили церквей Поукипси пронзали небо на восточном берегу, отражая последние солнечные лучи. Сумерки сгущались над водой, словно серый туман. Сама река приобрела красивый насыщенный фиолетовый оттенок, отражая небо над ней. Через реку протянулась линия серых стартовых шлюпок. Рядом с финишной линией, вниз по течению, в иллюминаторах некоторых крупных яхт начали появляться огоньки света. На восточном берегу реки мимо них пронесся пассажирский поезд, оставляя за собой вихри дыма. На западном берегу обзорная электричка потихоньку замедлялась, приближаясь к ряду стартовых лодок. Над стартом, на крутом берегу реки устроился телеграфист с клавишной панелью в руках и мотком медных проводов, которые тянулись к нему от столба на вершине холма, на котором он произвел соединение с главной линией и теперь готовился рассказать всему миру о соревнованиях. Лодка Джо подплыла к линии стартовых шлюпок, чтобы занять свою позицию. На корме Бобби Мок начал тихо объяснять им план гонки еще раз. Далеко отсюда, в Сиэтле, Хейзел Албриксон закрыла переднюю дверь в дом, чтобы никто не беспокоил ее во время трансляции гонки. Джойс получила разрешение миссис Теллрайт включить большое радио в гостиной.

В вагоне прессы обзорной электрички, где сидели тренеры, выпускники и спортивные корреспонденты Вашингтона, Джордж Покок и Том Боллз ходили туда-сюда по проходу между купе. Эл Албриксон сидел один в пустом купе, тщательно пережевывая кусок жвачки, и напряженно глядел из-под козырька белой тканевой фуражки на то место, где сидел Джо. Вашингтону досталась не самая хорошая дорожка, под номером семь. Она находилась далеко от берега, почти в середине озера, где любой порыв ветра или течения будет воздействовать на лодку сильнее всего и где в приближающейся темноте будет трудно разглядеть что-либо. Как и в 1935 году, Калифорния вытянула первую дорожку, самую защищенную от ветра за железнодорожной насыпью, и теперь парни Эбрайта будут плыть прямо под носом у Албриксона.

Десять лет назад Албриксон сам был загребным и помог своей команде завоевать здесь титул национального чемпиона. Ни одна вашингтонская команда больше после этого не выигрывала в Поукипси. Албриксон помнил клятву, данную своей жене, и не сдержанное перед Сиэтлом в прошлом году обещание. Приближались Олимпийские игры. В следующие двадцать минут определится, получит или не получит Албриксон все, что он желал от жизни.

В 8 часов вечера судья на выпуске выкрикнул: «Вы готовы?» Два рулевых опустили руки. Судья подождал минуту или две, потом опять крикнул: «Все готовы?» На этот раз уже трое рулевых опустили руки. Рассерженный судья подождал еще немного, пока оставшиеся команды завершат финальные приготовления. Он выкрикнул уже в третий раз: «Вы все наконец готовы?» И на этот раз опустились все семь рук.

Щелкнул стартовый пистолет, лодки понеслись прочь от старта, и телеграфист, сидящий на берегу реки, стал ударять по клавишам, чтобы оповестить весь мир: тридцать восьмая ежегодная гонка университетских сборных команд в Поукипси наконец-то началась.

Первые пять гребков все семь лодок шли вровень друг с другом, их команды глубоко опускали весла в воду. Потом Вашингтон внезапно расслабился. Внезапно лодка отстала от остальных на целый корпус. Но Бобби Мока это устраивало. Именно этого он и хотел. Его команда установила ритм на устойчивом уровне в двадцать восемь гребков, и Мок стал наблюдать, как рулевые его соперников исчезают в темноте, удаляясь от него вниз по реке. Чтобы подбодрить парней и помочь им удерживать ритм, Мок стал скандировать их новую мантру в такт гребкам – «Ждем! Ждем! Ждем!», – напоминая им пока что сохранять силы.

Пенсильвания, Академия и Калифорния быстро вышли вперед основного скопления лодок, сначала гребя в высоком темпе, но потом понизив его до тридцати одного – тридцати двух. Через три четверти километра Вашингтон был уже последним в ряду из семи лодок – почти на пять корпусов позади лидеров. Сиракузы и величественный Корнелл – большая надежда востока, от которой этого никак не ожидали – продолжали плестись позади вместе с Вашингтоном, возможно, осуществляя ту же самую стратегию.

Бобби Мок стал направлять свою лодку ближе к дорожке Сиракуз. Он думал наперед. Далеко впереди на гоночной дистанции назначенная «Хаски Клипперу» дорожка пройдет под железнодорожным мостом прямо в том месте, где вода образует водовороты позади береговых устоев моста и, отталкиваясь от них, течет обратно, вверх по реке. Если они попадут в водоворот, лодка тут же остановится. Единственный способ избежать этого – выплыть на свободную воду между их дорожкой и Сиракуз. «Клиппер» смещался вбок до тех пор, пока оранжевые лопасти сиракузской лодки не начали задевать белые лопасти «Хаски». В ярости рулевой Сиракуз стал кричать, проклиная Бобби. Когда Вашингтон поравнялся с ним, Мок наклонился к лодке соперника, улыбнулся и сказал своим мягким и глубоким баритоном: «Идите к черту, Сиракузы». И пока их рулевой продолжал ругаться, слаженность сиракузских парней стала ухудшаться и лодка начала отставать.

Через полтора километра после начала гонки, к удивлению толпы в обзорной электричке, Колумбия встала на третье место, обойдя Калифорнию и втиснувшись между Академией и Пенсильванией. Пока мальчишки из Нью-Йорка проплывали мимо парней из Беркли, ньюйоркцы в поезде взорвались аплодисментами. Но на отметке в два километра Калифорния ответила на этот ход и восстановила свою вторую позицию между Колумбией и Пенсильванией. Военно-морская академия, Калифорния и Пенсильвания теперь сформировали группу, которая ушла далеко вперед, попеременно перехватывая лидерство. У Корнелла, казалось, закончились силы, и он снова отстал, отодвинувшить ближе к Вашингтону. Сиракузы также ушли назад.

В вагоне прессы постепенно повисла тишина над группой вашингтонских журналистов и тренеров, когда они увидели, насколько далеко позади всех был «Хаски Клиппер». Люди начали перешептываться: «Давай, Бобби, поторопи их, поторопи». Эл Албриксон сидел тихо, спокойно, как статуя, медленно пережевывая жвачку. Он думал, что вот уже скоро Бобби Мок сделает свой ход, как они и планировали. Албриксон еще напряженнее всматривался в реку в наступающей темноте, пытаясь разглядеть свою лодку. Все, что было от нее видно – это белые наконечники их лопастей, ритмично появляющиеся и исчезающие в воде все еще с устойчивым и медленным ритмом двадцать девять ударов в минуту.

На отметке в три километра Пенсильвания начала отставать и ушла за лодку Колумбии. Калифорния и Военно-морская академия теперь соревновались за лидерство. Корнелл еще сдал позиции и оказался за Вашингтоном, который теперь двигался на пятом месте. Но Бобби Мок все еще не увеличивал ритм. Его лодка все еще была позади лидера на четыре корпуса. В вагоне прессы Эл Албриксон начал волноваться. Моку было сказано не отпускать лидеров более чем на два корпуса вперед. Он был на расстоянии, в два раза превышающем указанное. И к этому моменту гонки они должны были уже начать ускоряться. Бобби совершенно не придерживался того плана, который ему озвучили. Том Боллз и Джордж Покок с мрачным видом опустились на свои места. Гонка вашингтонской команды начинала выглядеть как самоубийство. Но на воде Бобби Мок сказал Дону Хьюму:

– Не торопитесь. Мы сможем обогнать этих парней в любой момент, когда захотим.

Когда лодки прошли отметку в четыре километра, практически ничего не поменялось. Калифорния и Военно-морская академия были далеко впереди, Колумбия шла прямо за ними; Вашингтон легко поплыл мимо ослабевающей пенсильванской команды, но оставался на ужасающих четырех корпусах позади лидеров. Албриксон все еще сидел не двигаясь; он просто продолжал глядеть из окна на мерцающие белые лопасти на воде, пережевывая жвачку. Но тренер стал скатываться вниз в своем сиденье. Он не мог поверить в то, что происходит. Что, в конце концов, делает Мок? Почему, бога ради, он не ускоряется?

В лодке Бобби Мок взглянул на расстояние в четыре корпуса между их носом и кормой Калифорнии и крикнул своей команде:

– Ладно, болваны! Мы всего на корпус позади.

Вниз по реке тысячи фанатов, столпившихся по береговой линии, яхты, катера и другие суда на финише пока не видели приближающиеся лодки, но они слышали крики рулевых, которые были похожи на гомон тюленей в темноте реки. Постепенно крики приближались. Потом носы трех лодок стали вырисовываться из темноты, сразу за железнодорожным мостом. Когда толпа смогла понять расположение команд, она взревела. Академия нос к носу с Калифорнией, как и предполагали многие, хотя было удивительно, что Колумбия оказалась на третьем месте. Корнелла, что тоже удивительно, не было видно вообще, но, по крайней мере, у востока был один претендент на победу – а может, и два. Почти никто не заметил, как внезапно посередине реки показалась лодка Вашингтона, так далеко позади, что ее едва можно было различить в сгущающихся сумерках.

Когда команда Вашингтонского университета проплыла под черным скелетом железнодорожного моста на отметке в пять километров, она была все еще почти на три корпуса позади лидеров, а идти оставалось всего полтора километра. Лидеры гонки немного замедлились, и это сократило отставание, но если Мок и увеличил ритм, это было незаметно.

Парни Вашингтона теперь гребли как будто в трансе, как-то отрешенно, однако остро ощущая движения всех членов своей команды. На середине реки было не так много звуков, и они не слышали ничего, кроме кричалки Мока, скрипа весел в уключинах и собственного глубокого ритмичного дыхания и пульса, бьющего прямо в уши. Они почти не чувствовали боли. Сидящий на пятой позиции Стаб Макмиллин понял с изумлением, что все еще дышит через нос после четырех километров гонки.

В поезде же Албриксон потерял надежду.

– Они слишком далеко позади, – пробормотал он, – они слишком затянули с планом. Повезет, если финишируем третьими.

Лицо Албриксона приобрело пепельный оттенок. Оно, казалось, окаменело. Эл даже перестал жевать жвачку. На самой ближней к нему дорожке Калифорния ринулась вперед, быстро и красиво работая веслами. Впереди оставался только километр гонки, измотанные противники едва тащились в хвосте, так что у Калифорнии были все шансы на победу. Кай Эбрайт, казалось, каким-то образом опять перехитрил Эла.

Но если кто-то и перехитрил Албриксона, то это его собственный рулевой – худенький паренек со своим собственным ключом «Пси Бета Каппа». Пришло время ему открыть свои карты. Внезапно Бобби нагнулся к лицу Дона Хьюма и проревел:

– Покажите мне большую десятку для Албриксона!

Восемь длинных еловых весел опустились в воду десять раз. Потом Мок взревел опять:

– Покажите мне еще десять, для Джорджа Покока!

И еще десять огромных гребков. Потом последовала еще одна ложь:

– А вот и Калифорния! Мы уже впереди! Еще десятку для мамы и папы!

Очень медленно «Хаски Клиппер» проплыл мимо Колумбии и уже через мгновение стал подбираться к команде Военно-морского флота.

Кто-то в поезде лениво отметил:

– Вашингтон ускоряется.

Через минуту кто-то еще крикнул, более возбужденно:

– Гляньте на Вашингтон! Гляньте на Вашингтон! Вот и Вашингтон!

В электричке и на берегу взгляды всех зрителей устремились от лидеров на девять белых лопастей, едва заметных посреди реки. Другой глубокий рев стал подниматься из толпы. Казалось, Вашингтону невозможно сократить такое большое отставание. Парни были всего в восьмистах метрах от финиша теперь, все еще на третьем месте, все еще позади на два корпуса. Но они двигались, и двигались так, что привлекли мгновенное и абсолютное внимание.

В лодке Мок кричал изо всех сил:

– Хорошо! Давай! Давай! Давай! – командовал он. Дон Хьюм ускорил ритм до тридцати пяти гребков, потом до тридцати шести, потом до тридцати семи. С правого борта Джо Ранц повторял за ним, так же мягко и плавно. Лодка начала раскачиваться. Нос ее стал подниматься из воды. Вашингтон прошел мимо курсантов, как будто их лодка была приклеена к воде.

Рулевой Калифорнии, Гровер Кларк, бросил взгляд на реку, и впервые после их рывка на старте он увидел лодку Вашингтона, приближающуюся к его корме. Потрясенный, он крикнул своей команде ускориться, и частота гребков Калифорнии быстро увеличилась до тридцати восьми. Мок окликнул Хьюма, чтобы тот еще увеличил темп, и Вашингтон шел уже на сорока ударах в минуту. Темп гребка калифорнийской лодки сначала колебался, а потом стал неровным и будто рваным.

Калифорния и Вашингтон вошли в последние полкилометра, проносясь по коридору открытой воды между судами зрителей. Люди в шлюпках теперь стояли, рискуя упасть в воду, чтобы увидеть, что происходит. Некоторые большие экскурсионные пароходы начали накреняться к центру реки из-за толпящихся у борта болельщиков. Рев толпы стал поглощать гребцов. Лодочные гудки визжали. На палубе перед вашингтонской лодочной станцией Эванда Мэй Калимар, повар команды, помахала сковородкой над головой, улюлюкая и посылая ребят вперед. В вагоне прессы Вашингтона все ринулись к окнам. Джордж Варнелл из «Сиэтл таймс» засунул свое удостоверение журналиста в рот и стал его пережевывать. Том Боллз стал бить какого-то незнакомца по спине своей счастливой старой шляпой. Роял Броухэм кричал:

– Давай, Вашингтон! Давай!

Только Эл Албриксон оставался тихим и бездвижным на своем сиденье, все еще отвернувшись к окну, и его холодный серый каменный взгляд был прикован к белым лопастям на реке. Джо Уильямс из «Ворлд-Телеграм» окинул его взглядом и подумал: «Да у этого парня лед по жилам течет».

Финишная черта приближалась к лодке в сгущающейся темноте. Бобби Мок кричал что-то невразумительное. У Джонни Уайта, на сиденье под номером три, внезапно появилось ощущение, что теперь они летели, а не гребли. Стаб Макмиллин очень хотел бросить взгляд на дорожку, по которой плыла лодка Калифорнии, но он не посмел. Шорти Хант на шестой позиции сквозь рев толпы услышал по радио какие-то крики. Он пытался разобрать слова, но понял только, что происходит что-то волнующее. Он не знал расстановку позиций в гонке, знал лишь, что пока не видел лодку Калифорнии, а значит, она была впереди. Он остановил свой взгляд на задней части шеи Джо Ранца и толкал лодку от всего сердца. Джо все свои силы направил на одно продолжительное движение, на одну мысль: старую мантру команды, которая текла сквозь его мысли, словно река, и повторялась снова и снова, но только почему-то не его голосом, а Джорджа Покока, с четким оксфордским акцентом: «М-В-Б, М-В-Б, М-В-Б».

Потом, в последние две сотни метров, когда парни стали думать, что отстали, пронзительная боль внезапно вернулась в лодку, настигая всех парней разом, обжигая их ноги, руки, плечи, взбираясь по спинам, разрывая их сердца и легкие, пока ребята отчаянно хватали ртом воздух. И за эти последние две сотни метров, за невероятный рывок на скорости сорок ударов в минуту, взбивая воду в пену, Вашингтон обошел Калифорнию. С каждым гребком парни обгоняли соперников на длину одного сиденья. К тому моменту, как обе лодки пересекли финиш в последних крупицах света, блеск открытой воды показался между кормой «Хаски Клиппер» и носом «Калифорнии Клиппер».

В вагоне прессы уголки рта Эла Албриксона неохотно скривились в каком-то подобии улыбки. Он продолжал медленно и тщательно жевать жвачку. Стоявший рядом с ним Джордж Покок откинул голову назад и издал протяжный победный клич. Том Боллз продолжал бить по спине парня, стоящего перед ним, своей старой шляпой. Джордж Варрелл вытащил уже порядком пожеванные остатки своего удостоверения изо рта. В Сиэтле Хейзел Албриксон и ее сын Эл хлопали ладошами по стеклянной столешнице их журнального столика так, что он раскололся на десятки частей. На автомобильном мосту в Поукипси Майк Бого получил особое удовольствие, взорвав семь петард быстрым залпом. В лодке Вашингтона парни выбрасывали кулаки в темный ночной воздух.

Еще долго Албриксон просто сидел, уставившись в темноту, пока болельщики носились по вагону, поздравляя его и хлопая по спине. Когда он наконец поднялся и журналисты столпились вокруг него, Албриксон просто сказал: «Они очень рисковали. Но они победили». Потом он добавил: «Кажется, этот маленький прохвост знал, что делает».

Все три команды Вашингтона стали национальными чемпионами в Поукипси. Изумительная победа основного состава, который обошел в тот день все лодки на дистанции, была исторической по своей невероятности и драматичности. В пресс-центре на железнодорожном вокзале Поукипси национальные репортеры сели за свои печатные машинки и начали описывать свои впечатления. Роберт Келли из «Нью-Йорк таймс» назвал гонку «самой высшей точкой в истории Поукипси». Герберт Аллан из «Нью-Йорк пост» назвал ее «зрелищной и беспрецедентной». Джордж Берчард из «Ворлд-Телеграм» нашел более оригинальную фразу: «Эта гонка показала значимость психологии, крепких нервов и знания гребных основ. Голова Мока оказалась лучшим веслом в вашингтонской команде». Роял Броухэм тяжело и долго размышлял о том, как охарактеризовать то, что выкинул Бобби Мок. Наконец он постановил: «Это было невероятно хладнокровно».

Эл Албриксон спустился к воде и в своем катере последовал за парнями назад, в эллинг. Пока ребята плыли вверх по течению в теплой летней темноте, Албриксон наблюдал, как они толкают лодку – безошибочно, с исключительным изяществом и точностью, которая быстро становилась для них нормой. Он схватил мегафон и закричал, перекрикивая влажное урчание катерного мотора:

– Вот теперь правильно! Почему вы не гребли так же на гонке?

Парни переглянулись, нервно усмехаясь. Никто не понимал, шутит он или нет.

Он шутил, но у этого комментария была цель. Чтобы достигнуть поставленной задачи, Албриксону нужно было выиграть у Эбрайта еще один раз. Менее чем через две недели у них снова будет двойная гонка – пара двухкилометровых спринтов, за право представлять США в Берлине. На одной из этих гонок Калифорния будет соревноваться на соседней с ними дорожке, и тогда у Эбрайта будет последний шанс наконец обойти их и поехать в Германию. Албриксон не хотел, чтобы парни снова зазнавались. Несмотря на то что он был очень вдохновлен результатом, он был не слишком рад тому, что Мок нарушил субординацию. В любом случае ему нужно было напомнить, кто здесь главный.

Но несмотря на то что его прозвали Суровым Датчанином, Албриксону все же пришлось сказать что-то соответствующее случаю. Когда ребята добрались до лодочной станции, то обнаружили сотни воодушевленных болельщиков, из которых некоторые пытались занять места на шаткой пристани, некоторые топтались вокруг здания, все кричали и хлопали в ладоши. Парни выбрались из лодки и выбросили Бобби в Гудзон на радость зрителям. Потом, после того как его вытащили из воды, ребята встали в строй, пробили себе дорогу в эллинг и захлопнули за собой двери, впустив только нескольких репортеров из Сиэтла. Албриксон взобрался на скамейку, и парни, сжимая футболки, которые они собрали у проигравших команд, расселись на полу вокруг него. «Сегодня вы все сотворили историю: и первокурсники, и запасной состав, и университетская сборная, и рулевые. Я горжусь вами. И каждый сын и дочь Вашингтона вами гордится… Никогда еще в истории не было команды, которая показала бы такое величие и волю к победе самой желанной регалии в этой стране, как наш основной состав. Могу лишь сказать, что я очень горд и счастлив». Он сделал паузу, оглядел комнату и заключил: «Я не думаю, что когда-нибудь увижу более захватывающую гонку». Потом он спустился вниз. Никто не кричал. Никто не встал и не хлопал в ладоши. Все просто сидели, тихо впитывая прелесть этого момента. Ветреной ночью в январе 1935 года, когда Албриксон впервые начал в открытую говорить о поездке на Олимпийские игры, все стояли и аплодировали. Но тогда это казалось просто мечтой. Теперь они находились в одном шаге до воплощения ее в реальность. Радоваться и веселиться теперь было опасно.

Глава пятнадцатая

Секрет успешных команд в их «раскачке». Это – четвертое измерение гребли, которое может быть постигнуто только тем спортсменом, которому довелось сидеть в раскачивающейся лодке. Движение такого судна необъяснимо, а тяжелые физические усилия в ней становятся наслаждением.

Джордж Йеоманс Покок

«Вот уже четыре года подряд грубые пришельцы с Дальнего Запада доминируют на Гудзоне», – выдал Джо Уильямс из «Нью-Йорк Ворлд-Телеграм» на следующий день после гонок в Поукипси. «Регата потеряла всю ее первоначальную форму и смысл. Она больше не является восточным событием… В этой регате должны побеждать только восточные команды… а вчера Вашингтон забрал с Гудзона все награды. Горожане с облегчением вздохнули, когда приезжие болельщики наконец покинули мосты и огромные паромы Поукипси». Уильямс продолжил воззванием к президенту Рузвельту сделать что-нибудь с этой «очень неприятной ситуацией».

Может быть, он писал и в насмешливом тоне, но суть заметки Уильямса не была шуткой для тысяч болельщиков восточных команд – их университеты, казалось, не выдерживали конкуренции в регате, которую сами и создали, чтобы испытывать и демонстрировать свои собственные силы в гребле. Но не только восточные спортивные корреспонденты и болельщики оказались перед лицом новой реальности после регаты 1936 года. Кай Эбрайт точно знал, что произошло на гонке основных составов, и он был достаточно умен и дипломатичен, чтобы сразу признать поражение. Собирая вещи и своих парней для путешествия в Принстон на олимпийские отборочные соревнования, где у него будет еще один шанс победить Вашингтон, он указал на Джо и членов его команды и сказал: «Это лучшая команда в Америке. Это лодка, которая должна ехать в Берлин, и всему остальному миру придется сотворить чудо, чтобы победить их на Олимпийских играх». Это заявление не было обычной их с Албриксоном игрой, в которой каждый пытается уменьшить значение своей лодки. Эбрайт по-настоящему сдался, и теперь нужно было снизить ожидания Беркли от него. Он поедет в Принстон и будет сражаться за право выступать на Олимпийских играх, но когда Бобби Моку удалось одержать эту холодную, расчетливую и очень внезапную победу, Эбрайт тут же понял, насколько это деморализовало его собственную команду. Неторопливость Вашингтона в той гонке казалась частично вызовом, частично наглостью, но в основном это было предупреждение. Мок с равным успехом мог в той гонке поднять над бортом лодки флаг с надписью: «Не испытывайте мое терпение!» и фигуру свернутой спиралью гремучей змеи.

Первого июля, после недели тренировок и отдыха в Поукипси, парни собрали вещи, погрузили «Хаски Клиппер» в багажный вагон и направились на отборочные туры в команду США для Олимпиады 1936 года. К шести часам вечера они прибыли в Принстон и вступили в мир Лиги Плюща, мир статуса и традиций, утонченного вкуса и безгласных предрассудков относительно социальных классов, мир, унаследованный детьми банкиров, адвокатов и сенаторов. Для парней, которые были детьми рабочего класса, это была неизведанная, но интригующая земля.

Они заехали в величественную гостиницу «Принстон Инн», расположенную на краю ухоженных и коротко подстриженных лугов гольф-клуба Спрингдейл, в здании, которое заставляло даже президентский дом в Гайд-Парке выглядеть немного тесным и обветшалым. Из своих комнат парни наблюдали, как выпускники Принстона прогуливаются по полю для гольфа в бриджах-никербокерах, высоких гольфах и тряпичных кепках. Мальчишки исследовали озеро Карнеги и заглянули в эллинг Принстона, чтобы осмотреть оборудование и условия. Это было большое каменное сооружение, дополненное готическими арками над входами в отсеки для лодок, гораздо более элегантное, чем деревянные обшитые дранкой дома, где большинство из них провели свое детство. Этот эллинг разительно отличался от их старого авиационного ангара; он больше был похож на новую библиотеку Сузалло в Сиэтле. Даже само озеро Карнеги было эмблемой богатства и привилегий. До начала двадцатого века команды Принстона тренировались на канале Делавэр энд Раритан, который протекал вдоль южной стороны университетского городка. Юноши из Принстона, однако, находили неудобным грести вдоль барж с углем и развлекательных судов, которые также активно пользовались каналом, так что они попросили Эндрю Карнеги сделать для них отдельное озеро. Примерно за сотню тысяч долларов – а это где-то два с половиной миллиона долларов нынешних денег – Карнеги выкупил всю землю вдоль четырехкилометрового отрезка реки Милстон, построил на ней дамбу и создал первоклассную дистанцию для гребли – неглубокую, прямую, защищенную от ветра, приятную на вид, свободную от барж с углем.

В первые несколько дней в Принстоне парни расслабились и отдыхали на просторах шикарного загородного клуба и отеля. Дон Хьюм боролся с последствиями сильной простуды. Дважды в день команда ненадолго выходила на легкие тренировки в лодке. В основном парни оттачивали спринты с высокой частотой гребка и резкие старты. Старт был одним из самых критичных компонентов в двухкилометровой гонке, а с ним в последнее время у ребят были проблемы. Шесть команд соревновались за право попасть в Берлин: Вашингтон, Калифорния, Пенсильвания, Военно-морская академия, Принстон и «Нью-Йорк Атлетик Клаб». Они будут поделены на две группы по три лодки для предварительного заплыва 4 июля. Первые две лодки в каждом заплыве будут участвовать в финальном соревновании из четырех лодок на следующий день.

По мере приближения квалификационных гонок погода становилось все теплее – и это были первые признаки смертельной жары, которая вскоре придет на запад. К вечеру третьего июля парни начали волноваться и нервничать из-за важности грядущик гонок и того, что в них было поставлено на карту. В иссушающей жаре они не могли уснуть. Эл Албриксон ходил из комнаты в комнату и успокаивал парней, но были нотки в его голосе, которые выдавали его собственное волнение. В ту ночь, после того как все улеглись и выключили свет, Джо и Роджер сидели на кровати в темноте, шутили и рассказывали истории, пытаясь отвлечь себя разговорами от эмоционального напряжения последних дней. Время от времени темноту пронизывал оранжевый огонек, когда Чак Дэй принимал еще одну порцию запрещенного сигаретного яда.

Ребята не слишком переживали из-за квалификационного заплыва. Они будут соревноваться с Принстоном и «Уингд Футерс» из нью-йоркского спортивного клуба. Ни одна из команд не была серьезным соперником. Калифорния, с другой стороны, должна будет столкнуться с Пенсильванией и Военно-морской академией, а обе эти команды показывают отличные результаты в спринте. Парни волновались из-за того, что будет после. Пенсильвания поменяла троих из восьми гребцов, выступавших в Поукипси, на недавних выпускников, которых не допустили бы к соревнованиям в межуниверситетской регате, но которые идеально вписывались в программу олимпийских отборочных соревнований. Военно-морская академия заменила кадета-рулевого на лейтенанта Военно-морского флота Виктора Крулака. В лодке Калифорнии теперь тоже сидело несколько выпускников прошлых лет. Команда Вашингтона была единственной, состоявшей полностью из студентов. Даже если парни пройдут квалификационный этап, то с какими бы командами им ни пришлось встретиться в финальном раунде, они будут, вероятно, гораздо лучше тех парней, которых они только что обошли в Поукипси.

В субботу, четвертого июня, парни отплыли из эллинга Принстона немногим раньше шести тридцати. Стояла жара, над озером вились стаи мошек. Несколько тысяч человек собрались вдоль берегов озера, чтобы посмотреть квалификационные заезды, большая часть народу устроилась на недавно возведенных трибунах рядом с финишной линией. Парни загнали «Хаски Клиппер» в стартовую кабину на плавучей платформе, которая была специально построена для отборочных игр, и стали ждать.

Бобби Мок

Со звуком выстрела лодка Вашингтона вылетела из кабины на высокой скорости с ритмом в тридцать девять ударов весла. «Хаски Клиппер» стал вырываться вперед почти сразу же. Через минуту Мок сказал Дону Хьюму снизить ритм. Хьюм замедлился до тридцати четырех. Через какое-то время он еще снизил темп до тридцати двух, но даже при низком темпе лодка оставалась впереди и продолжала увеличивать отрыв. Команда «Уингд Футерс» Нью-Йоркского спортивного клуба и принстонские студенты гребли в темпе тридцать пять ударов в минуту. Когда лодки прошли половину пути, Вашингтон оторвался от обеих лодок более чем на корпус. Когда они стали приближаться к финишной линии, «Уингд Футерс» ускорились, обошли Принстон и попытались бросить вызов Вашингтону. Мок сказал Хьюму еще увеличить частоту гребка до тридцати девяти. «Хаски Клиппер» резко вылетел вперед и пересек финишную черту на два с половиной корпуса впереди «Уингд Футерс».

Несмотря на обычную самоуверенность, парни из Вашингтона были удивлены, насколько легко далась им победа. Даже в душном вечернем воздухе они едва вспотели. Парни отплыли от гоночных дорожек и заняли позицию вдоль берега примерно на отметке в полтора километра. Теперь главный вопрос дня заключался в том, как пройдет Калифорния свои квалификационные соревнования, и парни хотели увидеть ответ своими глазами.

В семь часов вечера лодки Военно-морской академии, Пенсильвании и Калифорнии покинули старт, быстро уходя на дистанцию на высоком ритме гребка. В первый километр все три лодки установили средний темп и более-менее равно соревновались за первую позицию. Потом Пенсильвания увеличила ритм и медленно стала выходить вперед. На последней четверти километра, однако, уже Калифорния вызвала бурю восторга у своих болельщиков. Парни из Беркли совершили невероятный рывок, внезапно обошли Военно-морскую академию и Пенсильванию, заняли позицию лидера и в итоге выиграли на четверть длины. Это было впечатляющее зрелище, и оно только подтвердило уже давно существующее мнение, которое разделяли многие тренеры и репортеры, присутствовавшие в тот день – что, несмотря на победы Вашингтона на длинных гонках в Поукипси и в Сиэтле, Калифорния оставалась ведущей в спринте командой. С этим было сложно спорить. Калифорния выиграла квалификационную гонку за 6 минут 07,8 секунды; у Вашингтона на это ушло на 10 секунд больше, 6 минут 17,8 секунды. «Практически непреодолимый отрыв для «Хаски», – заявил Малкольм Рой из «Нью-Йорк Сан».

Когда вашингтонские ребята вернулись в «Принстон Инн» в тот вечер, на них снова накатило волнение. Эл Албриксон опять потратил большую часть вечера, заглядывая в комнаты, где сидел на краях их кроватей и убеждал парней, напоминал им, как эффектно они выиграли спринт на последних двухстах метрах в Поукипси. Он говорил ребятам то, что в глубине души они уже знали, но было не лишним услышать еще раз – что они могут побить любую команду в Америке на любой дистанции, включая и Калифорнию. Он сказал, что им всего-навсего надо продолжать верить друг в друга.

Ребята кивнули в знак согласия. То единение, которое все они почувствовали, когда весной вышли на воду вместе впервые, их внушительная победа над Калифорнией на озере Вашингтон, их удивительный напор и триумф на Поукипси и их почти без усилий пройденная квалификационная гонка днем – более чем убедили их, что вместе они были способны на великие свершения. Никто из них не сомневался в остальных. Но вера друг в друга больше и не была проблемой. Гораздо сложнее быть уверенным в самом себе. Едкие отголоски страха все еще продолжали пропитывать их мысли и тела.

После того как Албриксон наконец удалился в свои покои, парни выбрались из отеля поодиночке или парами и бродили по берегу озера Карнеги. Луна была полной, озеро поблескивало серебром. Сверчки пели в траве у их ног; цикады жужжали в деревьях над их головами. Парни глядели на облитые лунным светом звезды и тихонько разговаривали сами с собой, напоминая о том, кем они были и сколько уже прошли. Для большинства из них этого было достаточно. Джо помнил много лет спустя то чувство спокойствия, которое снизошло на него в тот вечер. Решительность стала наполнять его сначала маленьким ручейком, а потом – широкой рекой. Ранним утром они вернулись в свои комнаты и уснули – некоторые мирно, другие – беспокойно.

Утром Чак Дэй поднялся и написал в своем дневнике: «Итоговый отборочный тур, очень нервничаю, но уверен в себе». Джонни Уайт написал: «Мы все переживаем, к нам часто заходит Элвин».

Элвин Албриксон и сам не мог до конца расслабиться. Это был его день правды. Многие его коллеги будут наблюдать гонку вечером – не только Эбрайт, но и старый добрый Джим Тен Эйк из Сиракуз, Эд Лидэр из Йеля, Джим Врэй из Корнелла и Констанция Титус, олимпийский бронзовый призер 1904 года в одноместой шлюпке. Более того, здесь был Роял Броухэм, настраивая аппаратуру для живой трансляции гонки на пятьдесят радиостанций по всей стране через сеть компании «Си-би-эс». Все в Сиэтле – да и большая часть остальной страны – будут слушать ее по радио. Элу будет некуда прятаться, если парни не смогут победить.

Над Нью-Джерси в то утро разразилась гроза, дождь со всей силы бил по крыше «Принстон Инн». К полудню, однако, облака ушли за горизонт, и погода становилась жаркой и душной, но ясной. Озеро Карнеги было зеркально-гладким и отражало светло-голубое небо. Финальный отборочный тур был назначен только на 5 часов вечера, так что парни большую часть дня отдыхали в эллинге Принстона, пытаясь сбежать от жары. К середине дня черные седаны и купе, полные болельщиков разных команд, стали подъезжать к озеру Карнеги. Водители ставили автомобили в тени деревьев вдоль последних сотен метров гоночной дистанции, потом разворачивали одеяла для пикника на траве и открывали корзинки, наполненные сэндвичами и холодными напитками. Трибуны на финишной линии понемногу наполнялись зрителями, которые обмахивали себя программками. Здесь были мужчины в фетровых шляпах и панамах, женщины в соломенных шляпках с плоскими полями, одетыми на их прелестные головки под изящным углом. Всего около десяти тысяч человек отважились выйти на жару, чтобы стать свидетелями всего шести минут гонки – шести минут, которые разобьют мечты всех, кроме тех девяти мальчишек, которые придут первыми.

В 4.45 лодки, пришедшие первыми и вторыми в предыдущий день – Калифорния, Пенсильвания, Вашингтон и спортивный клуб «Нью-Йорк Атлетик Клаб» – приплыли из эллинга Принстона на озеро Карнеги. Они прошли под грациозной аркой каменного моста, обогнули длинный и широкий поворот озера, подъехали к выпускающим воротам. «Уингд Футерс» развернули свою лодку и задним ходом загнали ее в ворота. Потом то же самое сделала Пенсильвания. Вашингтон тоже пытался заплыть в свои ворота, но большой и упрямый белый лебедь загородил парням дорогу и не двигался с места, пока Бобби Мок, крича на него в мегафон и яростно размахивая руками, наконец не убедил его медленно отплыть в сторону. Потом заняла свою позицию Калифорния.

В солнечных лучах раннего вечера высокие деревья на берегах отбрасывали длинные тени на стартовые кабины и лодки, но жара еще не спала. Парни из Вашингтона сняли майки сразу перед тем, как сесть в лодку. Теперь они сидели, держа весла в воде, готовые для первого тяжелого толчка, и каждый смотрел прямо вперед, на шею впереди сидящего, пытаясь дышать медленно и легко, настраивая свое сердце и мысли на лодку. Бобби Мок просунул руку под свое сиденье и потрогал счастливую шляпу Тома Боллза, которую заранее туда положил – несколько лишних граммов веса в обмен на большую долю удачи.

Ровно в пять выпускающий судья крикнул: «Все готовы?» Все четверо рулевых опустили руки, и тут же прогремел выстрел стартового пистолета.

Вашингтон плохо стартовал. На первых четырех или пяти ударах в начале гонки Горди Адам и Стаб Макмиллин лишь слегка опускали свои весла, доставая их из воды прежде, чем гребок был завершен. Это моментально вывело лодку из равновесия и резко обрубило тот импульс, который пыталась создать команда. Другие три лодки вырвались вперед. На следующем гребке все восемь весел Вашингтона вошли в воду чисто, идеально и одновременно.

Нью-Йорк Атлетик Клаб легко вышел в лидеры гонки, но Пенсильвания, вспенивая воду веслами, плывя на высоком ритме в сорок ударов в минуту, быстро вернула себе превосходство. Команда Калифорнии гребла с частотой тридцать девять ударов в минуту и пока оставалась на четвертом месте, на три метра впереди носа вашингтонской лодки. Бобби Мок и Дон Хьюм сначала подняли ритм до тридцати девяти, чтобы восстановить импульс, но как только им это удалось, снова замедлились до тридцати восьми, потом до тридцати семи, потом до тридцати шести и наконец до тридцати пяти. Несмотря на снижение темпа, «Хаски Клиппер» продолжал удерживать свою позицию, следуя за кормой лодки Калифорнии. Впереди Пенсильвания все еще молотила по воде со скоростью тридцать девять гребков. На отметке в четверть пути Бобби Мок увидел, что его лодка подбирается к Калифорнии. Он сказал Хьюму еще снизить частоту, и загребной установил невероятно низкий уровень – тридцать четыре гребка. Когда лодки стали приближаться к середине пути, Нью-Йорк Атлетик Клаб внезапно начал замедляться и довольно быстро оказался позади лодки Вашингтона. Пенсильвания оставалась впереди на три четверти корпуса и даже продолжала понемногу увеличивать отрыв от Калифорнии. «Хаски Клиппер» шел на той же позиции – на хвосте лодки Калифорнии. Парни продолжали грести с частотой в тридцать четыре удара.

Но какие это были тридцать четыре удара! Дон Хьюм с левого борта и Джо Ранц с правого устанавливали ритм длинными, медленными, красивыми и плавными гребками, и парни с каждого борта безупречно их повторяли. С берегов озера Карнеги вашингтонские парни, их весла и «Хаски Клиппер» казались единым существом, которое грациозно и мощно сжимало и разжимало корпус, продвигая себя по поверхности воды. Восемь голых спин раскачивались вперед и назад в идеальном единстве. Восемь белых лопастей входили и выходили из зеркальной воды в один и тот же момент. Каждый раз весла входили в озеро практически без всплеска или ряби. Каждый раз весла поднимались, и лодка летела вперед без задержки и колебания.

На отметке в полтора километра Бобби Мок наклонился к Дону Хьюму и прокричал: «Вот и Калифорния! Вот где мы обойдем Калифорнию!» Хьюм поднял ритм немного, до тридцати шести, и Вашингтон мгновенно пронесся мимо лодки Калифорнии, сиденье за сиденьем. Они стали подбираться к корме Пенсильвании. Загребной Пенсильвании, Ллойд Сэкстон, посмотрел на нос «Хаски Клиппер», который проходил вперед мимо него, и поднял ритм гребков до убийственных сорока одного. Но чем выше становился ритм гребков у Пенсильвании, тем короче и слабее становились сами гребки. Увидев следы на воде, которые оставляли за собой лопасти вашингтонских весел, Сэкстон был шокирован расстоянием между ними. «Между гребками у них были расстояния по полтора метра, а у нас – только метр. Это было невероятно», – сказал он после гонки. Вашингтон поравнялся с Пенсильванией.

Но Бобби Мок еще не использовал силы парней по полной. Он сделал это только на последних пятистах метрах. Бобби крикнул Хьюму усилить темп. Частота увеличилась до тридцати девяти, потом тут же до сорока. Еще пять или шесть гребков носы обеих лодок соревновались за первенство, уходя то вперед, то назад, как головы скаковых лошадей, растягивающиеся от бега. Наконец нос вашингтонской лодки решительно вышел вперед на пару метров. А дальше, как позже сказал Горди Адам, это было «плевое дело». За четыреста метров до финиша Вашингтон, раскачиваясь с невероятной грацией и мощью, просто пронесся мимо уставших парней из Пенсильвании так же, как поезд-экспресс обгоняет утреннюю молочную электричку. Последние двадцать гребков, как написал Шорти Хант на следующий день своим родителям, были «лучшими, которые я когда-либо чувствовал в лодке». На финише они были на целый корпус впереди соперников и все еще увеличивали отрыв. Когда их лодка пересекла черту, Бобби Мок, пренебрегая законами физики и здравым смыслом, внезапно встал во весь рост на корме полуметровой по ширине лодки и победительно выбросил в воздух кулак.

Пенсильвания пришла второй, Калифорния – третьей. Лодка «Нью-Йорк Атлетик Клаб» как-то проплыла через финишную линию, на три и три четверти корпуса позади лодки Вашингтона, и половина их команды лежала ничком на своих веслах, побежденная жарой.

По всему штату Вашингтон – в туманных маленьких городишках у мельниц на полуострове Олимпик, на влажных молочных фермах, угнездившихся в Каскадных горах, в шикарных домах Викторианской эпохи в районе Кэпитол Хилл в Сиэтле и в продуваемой сквозняками лодочной станции «Хаски» на заливе Монтлейк Кат – люди вставали и аплодировали. Отцы и матери торопились к офисам «Вестерн Юнион», чтобы отослать свои поздравления сыновьям далеко на восток. Газетчики быстро строчили заголовки к свежим статьям. Бармены подавали алкогольные напитки со скидкой. То, что было мечтой, теперь стало реальностью. Их парни поедут на Олимпийские игры. Впервые Сиэтл будет играть на мировой арене.

В недостроенном доме Гарри Ранца на озере Вашингтон Джойс и дети, сидевшие рядом с радио, тоже ликовали. Гарри ничего не сказал, но, улыбаясь, он внезапно открыл большую коробку, порылся в ней, вытащил большой американский флаг, повесил его на стену над радио и отошел, чтобы полюбоваться работой. Дети убежали рассказать всем своим друзьям по соседству хорошие новости. Джойс, тихо радуясь, стала собирать кожуру от арахиса, которую дети рассыпали на пол, пока они взволнованно слушали трансляцию гонки. Легкая грусть промелькнула где-то в глубине ее души: победа ребят означала, что Джо не вернется домой аж до конца лета. Но Джойс знала, что это мелочи, и грусть быстро сменилась радостью, когда она начала представлять себе образ Джо в олимпийской форме, выходящего из поезда в Сиэтле, когда он наконец вернется домой осенью.

Мелькающие широкими белыми улыбками, Джо и остальные ребята вернулись обратно в эллинг Принстона, бросили Бобби Мока в воду, выловили его оттуда и выстроились в ряд для прессы и фотографов, которые ждали их на пристани. Генри Пенн Берк, председатель Олимпийского гребного комитета США, встал рядом с Бобби Моком и протянул ему серебряный кубок. Щелкала камера новостного канала, и Мок, с голым торсом, весь мокрый, держал одну ручку кубка, а Берк, в костюме и галстуке, другую. Потом Берк начал говорить. Он говорил, говорил и говорил. Парни устали после гонки, на пристани было безумно жарко, и они хотели сходить в душ и начать праздновать победу. Но Берк продолжал говорить. Наконец Мок слегка потряс кубок, и Берк отпустил ручку. Он все еще продолжал говорить. Наконец вместе с Бобом, вцепившимся в кубок, парни просто ушли, оставив Берка, все еще говорившего, на пристани перед камерой.

Эл Албриксон тоже озвучил несколько гораздо более коротких заметок для прессы. Когда его спросили, как он оценивает успех основного состава Вашингтона в этом году, Албриксон сразу раскрыл суть: «Каждый человек в этой лодке абсолютно уверен в своих товарищах… Почему они победили? Нельзя присвоить эту победу отдельным личностям, даже загребному Дону Хьюму. Сложившееся между ними откровенное сотрудничество привело их к победе».

Албриксон не был поэтом. Это была территория Джорджа Покока. Но комментарий был настолько близок, насколько возможно, к переполнявшим его чувствам. Он с определенной степенью уверенности понимал, что теперь у него в руках было то, что ускользало из них все эти годы. Сошлось все: необходимые гребцы, с необходимым отношением, необходимыми чертами характера, необходимыми навыками; идеальная лодка, гладкая, сбалансированная и невероятно быстрая; выигрышная стратегия как на длинных, так и на коротких дистанциях; рулевой с мозгами и стойкостью, позволявшей ему принимать верные решения и ускорять лодку еще сильнее. Все это сложилось в нечто большее, чем он мог выразить словами, большее, чем мог выразить любой поэт, большее, чем сумма частей, нечто таинственное, невыразимое и великолепное. Албриксон знал, кому он обязан всем этим.

Возвращаясь обратно в гостиницу в тот вечер в теплых, влажных сумерках, Покок и Албриксон брели по дорожке, держа парадные костюмы за плечами. Албриксон внезапно остановился, резко поверулся к Джорджу и протянул ему правую руку.

– Спасибо, Джордж, за твою помощь, – сказал он. Покок позже вспоминал этот момент: «Из уст Эла, – говорил он задумчиво, – это было равноценно фейерверку и духовому оркестру в мою честь».

В тот вечер парни были приглашены на ежегодный банкет Лояла Шауди, где каждый на своем месте нашел традиционный пурпурный галстук и пятидолларовую купюру. Но пока ребята ужинали и праздновали победу, волнующие слухи стали распространяться по коридорам «Принстон Инн».

К восьми часам слухи подтвердились. После своей пустой речи на пристани перед эллингом Принстона Генри Пенн Берк вызвал Эла Албриксона, Джорджа Покока и Рэя Экмана, заведующего кафедрой спорта в Вашингтоне, в свой кабинет и поставил им ультиматум. Если Вашингтон хочет поехать в Берлин, парням придется оплатить дорогу самостоятельно. «Вам придется оплатить перевозку команды и лодки, – сказал Берк, – у нас просто нету средств». Берк, который также был, по чистой случайности, председателем и заведующим финансами Спортивного клуба Пенсильвании в Филадельфии, говорил, что у Пенсильвании достаточно денег на это, и, как команда, финишировавшая второй, она будет чрезвычайно рада занять место Вашингтона в Берлине.

Похожие драмы разворачивались на той неделе по всей Америке. Американскому олимпийскому комитету не хватало денег. Пловцов, фехтовальщиков и десятки других команд просили полностью или хотя бы частично финансировать поездку в Берлин. Но до этого момента ни АОК, ни Олимпийский комитет по гребле и словом не обмолвились, что им не удастся послать команду-победителя на Игры. Албриксона это застало врасплох, он был в потрясении и ярости. Университету уже пришлось умолять и вытягивать все, что он мог, до копейки из своих выпускников и граждан Сиэтла для того, чтобы отвезти парней на восток, в Поукипси и Принстон. Не было ни малейшего шанса, что кто-нибудь из членов команды вложит свои собственные деньги. Они не были богатыми наследниками или потомками баронов индустрии; это были дети американцев рабочего класса. Ситуация была ужасной. Вашингтонцы были готовы со всех ног нестись из кабинета, но Берк продолжал говорить. Он указал, что Калифорния сама платила за дорогу в 1928 и 1932 годах. У Йеля, сказал он, не было проблем найти «частное финансирование» в 1924 году. Определенно, в Сиэтле можно найти деньги.

Албриксон прекрасно знал, что деньги в Йеле практически росли на деревьях и что найти финансы было гораздо легче до 1928 года, до Депрессии, чем сейчас, в 1936 году. В 1932-м у Эбрайта была задача лишь перевезти свою команду на 560 километров, из Беркли в Лос-Анджелес. Албриксон холодно спросил Берка, сколько денег нужно, чтобы отправить команду в Берлин, и когда. Пять тысяч долларов к концу недели – последовал ответ. В противном случае поедет Пенсильвания.

После собрания Албриксон вместе с Роялом Броухэмом и Джорджем Варнеллом организовали собрание, и за несколько минут они составили заголовки и написали специальные информационные колонки, которые тут же передали по радиосвязи в «Пост-Интеллиженсер» и «Сиэтл таймс» для издания их на следующий день. В Сиэтле уже через несколько минут начали звонить телефоны. Рэй Экман позвонил своему помощнику, Курлу Килгору, который, в свою очередь, стал обзванивать людей в городе. К 10 часам вечера по вашингтонскому времени у Килгора на столе уже лежал список нескольких десятков общественных лидеров и грубо накиданный план действий. Утром они откроют штаб-квартиру Вашингтонского спортивного клуба, изберут председателя и наберут отделы. А тем временем все обзванивали весь город. Эл Албриксон старался не тревожить своих спортсменов. Это были именно те вопросы, о решении которых они не должны были беспокоиться. Он сказал им о недостатке средств совсем кратко, и они ушли спать в ту ночь уверенные, что все будет хорошо.

На следующее утро Шорти Хант написал в письме своим родителям: «Мечта сбылась! Боже, какие мы счастливые! Кто станет отрицать, что нам сопутствует добрая старушка-удача!» Он и вся остальная команда позавтракали свежими дынями и мороженым, а потом отправились на озеро, на съемку новостными камерами «Фокс Мувитон».

Через несколько часов жители Сиэтла проснулись, прочитали волнующие заголовки в газетах и услышали их по радио в новостях. Весь город принялся за работу. Студенты, отдыхавшие на летних каникулах, брали консервы и стали ходить по домам в своих районах и продавать их. Пол Каулин, президент ассоциации выпускников, стал обзванивать самых выдающихся бывших и нынешних студентов университета. Было напечатано несколько тысяч значков и нашивок, и студенты стали продавать их на территории университета по пятьдесят центов за штуку. Радиоведущие прерывали свои утренние программы, чтобы запросить помощи в финансировании. В центре Сиэтла И.Ф. Дикс, главный управляющий Тихоокеанской телефонной и телеграфной компанией, был назначен председателем кампании по сбору средств. Очень быстро из офиса Дикса стали расходиться телеграммы по торговым палатам каждого города, поселка и села в штате. Более тысячи писем были отосланы на адреса Американского легиона и других гражданских и некоммерческих организаций.

К середине дня в штаб стали поступать деньги и расписки: мощный вклад в 500 долларов от «Сиэтл таймс», для начала; 5 долларов от пивной «Хайд-Эуей»; 50 долларов от величественной «Стендерд Ойл»; 1 доллар от дарителя, который предпочел остаться анонимным; 5 долларов от Сесилии Блог из Такомы, 1 – от организации рулевых Хирама Конибера. Деньги начали поступать также из родных городов парней, где их успехи уже много недель мелькали в газетных заголовках: 50 долларов из Монтесано, родины Бобби Мока; 50 долларов из Беллингхема, ближайший из городов к молочной ферме, на которой вырос Горди Адам; 299,25 доллара из Олимпии, родины Дона Хьюма; 75 долларов из Секима, где вырос Джо Ранц. К концу первого дня работы добровольцы продали значков по пятьдесят центов на общую сумму в 1523 доллара. К концу второго дня Т.Ф. Дэвиес, председатель торговой палаты Сиэтла, положил в конверт чек на 5000 долларов и отправил его авиапочтой Элу Албриксону.

Албриксон и его парни в это же время спокойно собирались отплывать в Германию на пароходе «Манхэттен» 14 июля. Всего через несколько часов после встречи с Генри Пенн Берком и совещания с Роялом Броухэмом и Джорджем Варнеллом Албриксон принял свое самое лучшее невозмутимое выражение лица – которое, кстати сказать, было для него повседневным, – вернулся к Берку и провозгласил Американскому олимпийскому комитету, что на самом деле у Вашингтона есть средства для оплаты ребятам дороги в Берлин. Потом, чтобы избежать разговоров о том, как ему удалось так быстро заполучить пять тысяч долларов, он вместе с командой довольно быстро уехал из Принстона, приняв приглашение клуба Нью-Йорк Атлетик Клаб воспользоваться его тренировочным оборудованием в близлежащем пригороде на проливе Лонг-Айленд.

Пока ребята – теперь официально восьмивесельная олимпийская гребная команда США – гостили на Траверс-Айленд, они, сами того не подозревая, начали становиться национальными знаменитостями. Дома, в Сиэтле, они уже были абсолютными суперзвездами. Восточные тренеры и спортивные репортеры следили за ними с увеличивающимся интересом еще после победы на Поукипси в гонке первокурсников в 1934 году. И сейчас, после того как они увидели эти последние двадцать гребков в Принстоне, газетчики со всей страны начинали выражать мнение, которое впервые появилось в их мыслях, когда две недели назад они увидели Джо и остальных членов его команды, внезапно возникших из сумерек в Поукипси: эти молодые люди могут стать самой великой университетской командой всех времен.

Траверс-Айленд угнездился на заливе Лонг-Айленд, прямо к северу от города Нью-Рошелл. Здания клуба Нью-Йорк Атлетик Клаб, строительство которых закончилось в 1888 году, раскинулись почти на тридцати акрах ухоженных земель, и в самом центре стояло роскошное и длинное главное здание. Там были официальная столовая и устричный бар, бильярдная, полностью оборудованный спортивный зал, эллинг, все возможные виды спортивного тренировочного оборудования, оборудование для стрельбы по тарелочкам, бейсбольная площадка, кегельбаны для боулинга, боксерский ринг, теннисные корты, корты для сквоша, гаревая беговая дорожка, турецкие бани, бассейн, парикмахерская, услуги камердинеров и широкие, аккуратно постриженные газоны. По всем параметрам, это был не только великолепный загородный клуб для спортсменов-любителей, но также популярное место для проведения мероприятий на острове Уэчестер. Клуб предоставлял свободный доступ к великолепным для гребли водам на заливе. Но лучше всего для парней с полей, лесов и маленьких городков тихоокеанского северо-запада было то, что расположен он всего в нескольких километрах от разнообразия загадок и чудес города Нью-Йорка.

Удушающая жара продолжала нависать над Восточным побережьем и над большей частью Америки на той неделе, но парням жара не мешала откусить свой кусочек Большого Яблока. Они посетили Мавзолей Гранта, пытались забраться на борт «Куин Мэри», но их прогнали с судна, исследовали территорию Колумбийского университета, обошли Рокфеллеровский центр, погуляли туда-сюда по Бродвею и поели в ресторане «Джек Демпсис». Они зашли всем скопом в «Бурлеск Минскиз» и вышли с ошеломленными глазами и застенчивыми улыбками, хотя Джонни Уайт выразил свое личное мнение в своем дневнике: «Это было грязно». Они бродили по Уолл-стрит, вспоминая приглушенные голоса их родителей, с ужасом обсуждавших это место в 1929 году.

Парни проехали на метро до Кони-Айленда и увидели, что сотни тысяч ньюйоркцев опередили их, приехав сюда, чтобы убежать от удушающей жары Манхэттена даже посреди рабочей недели. С досчатой тропинки, по которой они шли, было видно, что, насколько хватало глаз, пляжи были темные от количества тел, раскинувшихся на песке. Ребята пробирались через толпу, пораженные тысячами голосов Нью-Йорка – матери кричали на детей по-итальянски, пуэрто-риканские мальчишки верещали по-испански, престарелые мужчины обсуждали что-то на идише, девочки разговаривали по-польски, шаловливые малыши звали друг друга на десятках различных вариантов английского, их акценты были сформированы под влиянием Бронкса, Бруклина или Нью-Джерси. Парни перекусили хот-догами за пять центов в кафе «Нейтонс», поели сахарной ваты и выпили ледяной кока-колы. Они покатались на сорокапятиметровом колесе обозрения и ужасных американских горках. Они побродили сквозь шпили и башни луна-парка, испробовали еще несколько аттракционов, поели арахиса и выпили еще газировки. Когда ребята направились обратно к Кони-Айленду, они были очень уставшими и уезжали не слишком впечатленные Кони-Айлендом. «Что за дыра, – заключил в своем дневние Чак Дэй. – Грязь, толкучка – идеальное местечко для мошенников». И ему не слишком понравились и изнывающие от жары и зноя обитатели Нью-Йорка: «Люди в Нью-Йорке кажутся очень усталыми, бледными и хмурыми. Они редко улыбаются, выглядят болезненно, в них нет энергии, как в людях на западе».

Пока ребята обследовали Нью-Йорк, один за другим они стали приходить к пониманию того, как обстоят для них дела. Однажды на Таймс-сквер высокий и довольно тучный мужчина бросился к Шорти, хорошенько рассмотрел его лицо и сказал: «Ты – Шорти Хант!» Он бросил взгляд на остальных парней: «Вы ребята из команды Вашингтона, не так ли?» Когда они подтвердили его догадку, мужчина эмоционально рассказал, что узнал Шорти с фотографии в газете. Он и сам являлся бывшим гребцом Колумбии и, наблюдая за их недавними подвигами, решил отправить своего сына в университет на запад, чтобы тот тоже смог стать великим гребцом. Это был первый раз, когда ребята начали понимать по-настоящему, что теперь они были Американской командой, а не командой Вашингтонского университета – и что «В» на их футболках скоро поменяется на «США».

Для Джо момент откровения наступил на восемьдесят шестом этаже нового здания Эмпайр-стейт-билдинг. Никто из ребят никогда не поднимался на лифте более чем на несколько этажей в отеле, и быстрый подъем одновременно волновал и пугал их. «Уши заложило, глаза вылезли из орбит», – написал Шорти Хант домой в тот вечер.

Джо никогда не летал на самолете и никогда не видел город с высоты, превышавшей его собственный рост – метр девяносто два. Теперь же, стоя на смотровой площадке, он глядел на шпили Нью-Йорка, поднимавшиеся в небо сквозь пелену дыма, пара и знойного марева, и не знал, страшно это или восхитительно.

Он облокотился на каменный парапет и глянул вниз, на миниатюрные машины, автобусы, толпы малюсеньких людей, несущихся вдоль улиц. Джо слышал, что город под ним шумел, но теперь шум был едва слышен. Какофония громких гудков, воющих сирен и грохочущих трамваев, которая убивала его слух на уровне улиц, теперь ослабла до более спокойного и мягкого гудения, похожего на звучное дыхание огромного живого существа. Этот мир был большим и единым, а он и не представлял себе этого раньше.

Джо заглянул в никелевый телескоп, чтобы лучше рассмотреть Бруклинский мост, потом перевел его на Нижний Манхэттен, а потом на стоящую вдалеке статую Свободы. Через несколько дней он будет плыть мимо этой статуи в страну, где, как он это понимал, свобода не была данностью, где она всегда находилась под угрозой. Осознание, которое понемногу приходило ко всем парням, пришло и к Джо.

Теперь они представляли перед всем миром нечто большее, чем самих себя, но образ жизни и определенный набор ценностей. Свобода была, вероятно, самой фундаментальной из этих ценностей. Но то, что их объединяло – доверие друг другу, взаимоуважение, человечность, честная борьба и забота друг о друге – все это были части, из которых для всех них состояла Америка. Вместе со страстью к свободе они возьмут с собой в Берлин все эти ценности и убеждения и представят на обозрение всему миру, когда спустятся на воду в Грюнау.

Внезапное откровение посетило и Бобби Мока. Он сидел в тени под деревом на широком поле на Траверс-Айленде и открывал конверт. Ему пришло письмо от отца, которое Бобби уже давно просил прислать, – с адресом родственников в Европе, к которым он планировал заехать в гости. Но в этот конверт был вложен еще один, поменьше, с надписью: «Прочитай это в укромном месте». Теперь, сидя под деревом, он взволнованно открыл второй конверт и прочел записку внутри. Когда он закончил читать, слезы покатились по его щекам.

По меркам двадцать первого века новости были довольно безобидные, но в контексте социального пейзажа Америки 1930-х годов они вызвали у парня глубокий шок. Когда он встретит своих родственников в Европе, писал Гастон Мок своему сыну, он узнает, что его семья была еврейского происхождения.

Бобби еще долго сидел под деревом и размышлял. Он был поражен не потому, что обнаружил свою связь с той частью общества, которая в те годы сильно притеснялась большинством. Когда он обдумал эту новость, то впервые понял, какую ужасную боль, должно быть, держал его отец внутри себя так много лет. Его отец понимал: чтобы преуспеть в Америке, необходимо утаить существенный элемент его личности от друзей, соседей и даже своих собственных детей, и делал это на протяжении десятилетий. Бобби воспитали согласно принципу, что каждого нужно судить за его поступки и характер, а не в соответствии со стереотипами. Его отец сам научил его этому. Теперь суровым открытием для Бобби было то, что его отец был слишком напуган, чтобы жить согласно этой простой жизненной позиции, раз он держал свое наследие в секрете, которого надо было стыдиться, даже в Америке, даже перед своим любимым сыном.

9 июля Нью-Йорк запекался под солнцем самой огромной волны жары в американской истории. В течение месяца доселе невиданные температуры иссушали Запад и Средний Запад. Даже ужасное лето 1934 года не было настолько знойным. Теперь жара распространилась от одного побережья до другого и даже ушла далеко на север, в Канаду. Три тысячи американцев умрут от духоты за эту неделю, и сорок из них – в Нью-Йорке.

Олимпийская восьмивесельная команда США, однако, прохлаждалась на территории Нью-Йорк Атлетик Клаб. Каждый день они садились в лодку и направлялись на принадлежавший клубу частный остров Хаклберри, расположенный за полтора километра от острова Траверс, в прохладных водах залива Лонг-Айленд. Это был не остров, а двенадцать акров рая, и парни влюбились в него в тот момент, когда сошли со своего катера на берег в одной из целого скопления небольших гранитовых пещер. Парни носили индейские повязки с перьями, которые члены клуба надевали, когда посещали остров. Они ныряли с каменных скал в холодную зеленую воду залива, плавали, дурачились в воде, потом растягивались на теплых плоских глыбах гранита, немного поджаривались на солнышке и через какое-то время снова ныряли в воду.

Чак Дэй курил «Лаки Страйк» и без умолку шутил. Роджер Моррис лежал на камнях с сонным видом, делая сердитые замечания по поводу вредной привычки Дэя. Горди Адам просто тихо грелся на солнышке в своей повязке. Джо бродил по острову и изучал его геологию, находя борозды ледникового происхождения в граните. Бобби Мок пытался организовать бурную деятельность, расшевелить парней, за что его бесцеремонно окунули в воду три или четыре раза. Здесь все они вели себя непринужденно и чувствовали себя в своей тарелке. На море и в лесах они были в своей стихии, как не могли бы быть на Манхэттене со всем его блеском и шиком.

На третий день Эл Алриксон наложил запрет на их плавание. Он твердо решил, что любая физическая деятельность, кроме гребли, была вредна для гребцов – она развивала неправильный набор мышц.

Наконец пришло время собирать вещи и готовиться к Германии. Тринадцатого июля Покок руководил парнями, пока те осторожно загружали девятнадцатиметровый «Хаски Клиппер» в длинный грузовик, а потом они с полицейским эскортом повезли его через центр Нью-Йорка на Гудзон, на пирс 60, где пароход «Манхэттен» готовился к отплытию через два дня. Покок потратил несколько дней на острове Траверс на тщательную шлифовку остова лодки, нанося слой за слоем морской лак и полируя каждый слой до тех пор, пока лодка не стала блестеть, словно водная гладь. Вопрос был не только в эстетике. Покок хотел, чтобы у лодки было самое быстрое и обтекаемое дно, которое только можно сделать. В Берлине на историю могли повлиять и доли секунды.

Когда грузовик с лодкой остановился возле берега на Манхэттене, Покок увидел, что док был скорее похож на скопление офисов, складов, с кипами груза и с крытыми проходами для пассажиров. Покок вместе с парнями должны были сами погрузить лодку на теплоход, но скоро они обнаружили, что на пристани просто не было места, чтобы маневрировать длинной лодкой и пронести ее на борт. Все ребята были в рубашках и галстуках, так как после погрузки лодки они были приглашены на прием и званый ужин в отеле «Линкольн». Парни аккуратно шли, держа лодку над головами, но им пришлось бродить туда-сюда по доку почти час в иссушающей жаре, пытаясь подобраться к красному остову корабля вместе с лодкой.

Наконец кто-то из ребят заметил багажный трап, опускающийся под углом в шестьдесят градусов к уровню улицы. Аккуратно они поместили носовую часть лодки на трап. Потом, проползая на четвереньках, они затащили судно по трапу на прогулочную палубу. Отсюда, снова подняв ее высоко над головами, они понесли лодку наверх, на шлюпочную палубу, привязали ее, накрыли брезентом и стали надеяться и молиться, что никто не примет ее за лавочку. Пропитанные потом и в грязных штанах, парни поспешили на прием, сильно на него опоздав.

В отеле «Линкольн» их официально вписали в американскую олимпийскую команду, и они впервые увиделись со своими коллегами-спортсменами в холле отеля. Там присутствовал Гленн Каннингэм, одетый в светло-серый костюм и желтый галстук. В углу комнаты фотографы зажали Джесси Оуэнса в кремово-белом костюме, которого уговорили попозировать с саксофоном. «Когда я скажу, – сказал один из фотографов, – дунь в эту штуку». По команде, Джесси дунул. Инструмент издал длинный, хрипящий звук. «Джесси, следи за колесами, похоже, ты шину проколол», – пошутил кто-то.

Гуляя по залу, парни из Вашингтона поняли, что они здесь, может быть, и не самые знаменитые люди, не самые быстрые и даже не самые сильные, но – за исключением Бобби Мока – все они, вероятно, были самыми высокими. Но потом они встретили Джо Фортенберри ростом два метра и Уилларда Шмидта ростом два метра десять сантиметров из первой олимпийской команды США по баскетболу. Когда Шмидт подошел, чтобы пожать ребятам руки, и они попытались посмотреть ему в глаза, даже Стаб Макмиллин подумал, что он рискует свернуть себе шею. Бобби Мок даже не пытался. Он решил, что ему для этого понадобится лестница.

На следующий день у ребят было много дел – забрать олимпийские удостоверения и визы в Германию, разложить по сумкам вещи и купить дорожные чеки. Джонни Уайт не знал, что будет делать в Европе без денег. У него еще оставалось больше половины от тех четырнадцати долларов, с которыми он уезжал из дома, но надолго этого не хватит. Потом, в последнюю минуту, из Сиэтла ему пришел конверт с сотней долларов. Их прислала его сестра Мэри Хелен – почти все ее сбережения. Она написала Уайту, что заберет в обмен на деньги его старую скрипку. Джонни прекрасно знал, что ей эта скрипка была даром не нужна.

Олимпийский паспорт Джо

Они завершили свою поездку в Нью-Йорк тем вечером походом в кинотеатр «Лоус Стейт Тиэтр», где Дюк Эллингтон и его оркестр завершали грандиозным представлением недельный тур. Для Джо и Роджера в особенности это была кульминация их пребывания в Нью-Йорке. Сидя под огромной люстрой из чешского хрусталя в красных плюшевых креслах с гладкими деревянными подлокотниками, они слушали как завороженные композиции Эллингтона «Настроение Индиго», «Акцент молодости», «Сентиментальное настроение» и еще два десятка других мелодий. Джо грелся в лучах яркой живой музыки, впитывая ее и ощущая, как она качает его на своих волнах.

Позже тем вечером они немного посидели в клубе «Альфа Дельта Пси» и провели последнюю ночь здесь, прежде чем отправиться в путь к их великому приключению на следующее утро. Они выключили свет и легли спать, а всего в восьмидесяти километрах к югу от них дирижабль «Гинденбург» покинул место своей стоянки в городе Лейкхерст, штат Нью-Джерси, и поднялся над Атлантикой. Он летел в Германию, чтобы там исполнить свою небольшую роль в Олимпиаде 1936 года. Дирижабль вырисовывался мрачной фигурой на ночном небе. На хвостовых стабилизаторах были отчетливо видны огромные черные свастики.

Трещали новостные камеры, мелькали вспышки, а парни запрыгивали на сходни «Манхэттена» в десять тридцать утра на следующий день. Как и еще 325 членов олимпийской команды США, поднявшихся на борт корабля, они были в состоянии эйфории, смешивавшейся с легким волнением. Никто из них никогда не был на судне больше парома в Сиэтле, и пароход «Манхэттен» – 204 метра в длину, весом в 24 с лишним тонны, с восемью палубами, способный разместить 1239 пассажиров – был далеко не паромом. Это был полноценный роскошный океанский лайнер. Корабль плавал всего пять лет, и вместе со своим побратимом – пароходом «Вашингтон», это были два самых крупных североатлантических лайнера, построенных в Америке с 1905 года.

Тем утром на пирсе Гудзона «Манхэттен» выглядел абсолютно по-американски: его остов был ярко-красного цвета, надпалубные сооружения сверкали белизной, а над ними возвышались две дымовые трубы, наклоненные назад и выкрашенные красными, белыми и голубыми горизонтальными полосами. Когда спортсмены радостно всходили на борт, каждому выдавали маленький американский флаг, и скоро у бортов столпились сотни молодых людей, которые размахивали флагами, прощаясь со своими семьями и доброй публикой, которая собралась в доке.

Парни прошли в свои каюты в экономклассе и оставили там свои вещи и снаряжение. Они встретились с другими гребцами, которые представляли Соединенные Штаты в Берлине. Это были Дэн Барроу, выступавший в одиночной лодке, из «Пенсильвания Атлетик Клаб»; две пары, с рулевым и без, также из спортивного клуба Пенсильвании; парная команда из яхт-клуба «Ундина» в Филадельфии; и две четырехвесельные команды, одна из гарвардских парней гребного клуба «Риверсайд» в Массачусетсе, с рулевым, и одна из гребного клуба «Вест Сайд» в Буффало, Нью-Йорк, без рулевого.

Когда с формальностями было покончено, парни присоединились к остальным спортсменам, которые размахивали флагами на палубе. По мере приближения полудня – времени отплытия, более десятка тысяч зрителей собралось на пирсе 60. Аэростаты и самолеты кружили в небе. Операторы сняли еще несколько кадров на палубе, а потом спустились с корабля, чтобы установить камеры для съемки отплытия. Черный дым начал вырываться из красно-бело-синих труб. Морские знамена, развешанные на такелаже передней и задней мачт, трепетали на легком горячем бризе.

Незадолго до полудня спортсмены собрались на верхней палубе и окружили Эйвери Брэндеджа и других представителей Американского олимпийского комитета, пока они разворачивали огромный белый флаг с пятью олимпийскими кольцами и поднимали его на кормовую мачту. Люди на пристани снимали шляпы и, выкидывая их в воздух, принялись кричать: «Ура! Ура! Ура! За США!» Оркестр начал играть морской марш, корабль отдал швартовы и стал медленно отплывать от берега.

Джо и остальные гребцы кинулись к перилам, размахивая своими флагами, беззастенчиво повторяя крики толпы: «Ура! Ура! Ура! За США!» С пристани люди кричали: «Счастливого пути!» Завизжали гудки на паромах, буксирах и кораблях, пришвартованных неподалеку. На реке пожарные суда включали сирены и выбрасывали белые клубы дыма высоко в воздух. Самолеты в небе синхронно наклонились на один бок и кружили над пароходом, пока фотографы делали снимки с воздуха.

Буксиры дотолкали нос «Манхэттена» до тех пор, пока он не встал на курс вниз по реке, а затем корабль начал набирать скорость, уплывая по течению вдоль западного берега Манхэттена. Впервые за много дней Джо внезапно почувствовал дуновение прохладного ветра. Когда корабль проезжал мимо острова Эллис и потом мимо статуи Свободы, он, как и все остальные, понесся на палубу, чтобы посмотреть на нее вблизи. Ранц остался на палубе и наблюдал, как корабль проплыл через узкий пролив между Статон-Айлендом и Бруклином, а потом двинулся через залив и, наконец, в Атлантический океан, слегка накренившись на длинном и широком повороте к порту.

Джо все еще оставался на палубе и, опершись на борт, наслаждался прохладным воздухом и смотрел на проплывающий мимо Лонг-Айленд, пытаясь впитать все, запомнить каждую деталь, чтобы потом рассказать обо всем Джойс, когда он вернется домой. Только через час, когда солнце уже начало опускаться на западе и он стал замерзать в вечернем прохладном воздухе, Джо ушел внутрь корабля в поисках остальных ребят и чего-нибудь перекусить.

Темнота начинала постепенно окутывать «Манхэттен», так что он понемногу стал оживать – загорелись огни, зазвучала громкая музыка, послышался смех развлекающихся на его палубах молодых людей, которые отважились уйти в черную пустоту Северной Атлантики, уплывая на северо-восток, в гитлеровскую Германию.

Глава шестнадцатая

В гребле очень важны также хороший настрой и правильные мысли. Недостаточно, чтобы только мышцы команды работали в единстве; их сердца и души также должны быть одним целым.

Джордж Йеоманс Покок

Пока Джо отходил ко сну на борту «Манхэттена», первые проблески утренней зари осветили Берлин, открывая взгляду небольшие группки мужчин, женщин и детей, которые маршировали по улицам города под дулами пистолетов. Аресты начались несколькими часами ранее – под покровом ночи полиция и штурмовики врывались в лачуги и вагончики, которые служили домами для цыганских семей Рома и Синт, и поднимали их с кроватей. Теперь семьи направлялись на завод по удалению бытовых отходов в берлинском пригороде Марцан, где они будут содержаться в лагерях для задержанных, подальше от глаз иностранцев, прибывающих в Берлин на Олимпийские игры. Через какое-то время цыгане будут отправлены на восток, в лагеря смерти, и там убиты.

Их арест был всего лишь одним этапом процесса подготовки, который разворачивался уже несколько месяцев. Нацисты изменяли Берлин до неузнаваемости, создавая из него словно большую декорацию для фильма – место, где иллюзии могут быть совершенством, где невозможное кажется реальностью, а настоящее можно спрятать. Знаки, запрещающие евреям вход в публичные места, были сняты и сложены в укромные места для дальнейшего использования. Антисемитская газета «Штурмовик» – с гротескными карикатурами евреев и слоганом «Евреи – наша неудача» – временно была убрана с прилавков. В «Дер Ангрифф», ее главной пропагандистской публикации, Йозеф Геббельс передал берлинцам сценарий их роли в представлении, четко и детально описывая, как граждане должны вести себя по отношению к евреям во время Олимпиады и как приветствовать иностранцев: «Мы должны быть очаровательнее парижан, дружелюбнее жителей Вены, оживленнее граждан Рима, космополитичнее обитателей Лондона и практичнее горожан Нью-Йорка».

Пароход «Манхэттен»

Когда иностранцы прибудут, все должно быть идеально. Берлин станет парком развлечений для взрослых. Все стороны жизни в городе будут под четким контролем властей – от комнат в роскошных отелях, таких как «Адлон», до сарделек, которые разносчики продавали по всему городу. Чтобы улучшить впечатление от города, власти убрали с улиц не только цыган, но и почти полторы тысячи бездомных людей. Полиция поймала сотни проституток, проверила их на венерологические заболевания и потом отпустила, чтобы они могли предоставлять свои услуги для удовлетворения плотских прихотей приезжих.

Иностранным журналистам, которые всему миру расскажут о своих впечатлениях от новой Германии, предоставят специальное размещение, новейшее оборудование, лучшие места на Играх и бесплатных секретарей. Было только одно непредвиденное обстоятельство, которое нужно было деликатно устранить, если оно возникнет. Если зарубежный журналист попытается взять интервью у немецкого еврея или исследовать «еврейский вопрос», его необходимо вежливо направить в ближайший офис гестапо, где ему зададут несколько вопросов относительно намерений исследования и потом будут за ним тайно следить.

Вдоль железных дорог, по которым иностранцы будут добираться до Берлина, хмурые здания были побелены, пустые многоквартирные дома сданы по низкой цене, а под окнами тех квартир, которые все равно оставались пустыми, установлены одинаковые наружные ящики для растений с красной геранью. Почти на каждом доме теперь висел красно-бело-черный флаг со свастикой, на большинстве – еще и олимпийский, а на некоторых – в основном еврейских – висели только олимпийские плакаты. Несколько тысяч флагов со свастиками висели на железнодорожных станциях. Да и почти весь Берлин был завешан свастиками. Вдоль центральной пешеходной дороги Унтер-ден-Линден, на широком центральном бульваре Берлина, сотни лип, которые и дали улице ее название, были вырублены, а на их место установлены рядами флагштоки, на которых висели огромные четырнадцатиметровые знамена со свастиками. Такие же знамена свисали и с Бранденбургских ворот. На площади Адольф-Гитлер-Платц кольца высоких мачт с развевающимися на них олимпийскими флагами окружали центральную башню высотой двадцать метров и завешанную двадцатью флагами со свастиками, и вся эта структура формировала собой кроваво-красный цилиндр в середине травяного квадрата. На прохладных тенистых улицах, ведущих к гребной дистанции в Грюнау, шеренги флагов поменьше были растянуты между деревьями.

Все улицы города были подметены, а потом подметены еще несколько раз. Витрины магазинов – отполированы. Поезда только что покрашены. Разбитые окна – поменяны. Десятки новеньких лимузинов «Мерседес» стояли, припаркованные аккуратными рядами у олимпийского стадиона, в ожидании высокопоставленных лиц. Почти все – от водителей такси до уборщиков в туалетах – были одеты в специальную новую униформу. Зарубежная литература и запрещенные книги, те, которые не погибли в пожарах 1933 года, внезапно снова появились на витринах книжных магазинов.

Берлин, украшенный к Олимпийским играм

Когда сцена была полностью украшена, Лени Рифеншталь установила множество камер на свои места, собрав отряд из десятков операторов и техников по звуку. На Олимпийском стадионе они установили тридцать камер только для церемонии открытия. Они вырыли ямы для низкоугловой съемки и возвели стальные башни для высокоугловой съемки. Они построили рельсы, по которым операторские платформы с камерами могли двигаться вдоль беговой дорожки из красной глины. Они погрузили камеры в водонепроницаемых корпусах в олимпийский плавательный и бассейн для съемки прыжков с трамплинов. Они присоединили камеры к седлам для конных соревнований и к понтонам – для водных соревнований. В центральном Берлине они установили камеры на стратегические объекты, прикрепили на вершины грузовиков, подвесили с аэростатов и вырыли еще больше ям – все это, чтобы запечатлеть марафонских бегунов и эстафету Олимпийского огня с уровня земли, когда они будут пробегать по городу. На гребной дистанции в Грюнау они соорудили пристань на Лангер-Зее, которая шла параллельно гоночному полю, и установили на нее рельсы, вдоль которых операторская платформа с камерой будет следовать за лодками в последние сто метров гонки. Рифеншталь позаимствовала воздушный шар у люфтваффе и вместе со своей командой запустила его рядом с финишем, чтобы оператор мог воспользоваться им для съемок с высоты.

Везде, где она установила камеры, Рифеншталь поймала самые лучшие углы, в основном направленные снизу вверх, для съемки главных звезд этого представления, Адольфа Гитлера и его приближенных. Теперь, когда большая часть камер была установлена, она и весь Берлин ждали прибытия остальных актеров.

Дон Хьюм и Роджер Моррис лежали в своих койках на борту «Манхэттена», их сильно тошнило. Эл Албриксон чувствовал себя хорошо, но сильно беспокоился за Хьюма и Морриса, которые слегли от морской болезни. Они уже были двумя самыми легкими парнями в лодке, и он решил, что им придется набрать вес во время путешествия.

Джо Ранц проснулся в великолепном расположении духа. Он поднялся на прогулочную палубу, где активно разворачивалась спортивная деятельность. Легкоатлеты крутились на параллельных перекладинах и прыгали на гимнастических козлах, пытаясь сопоставить свои точные движения с легким покачиванием корабля. Плотные тяжелоатлеты поднимали огромные куски железа над головами, слегка покачиваясь и сотрясаясь под тяжестью груза. Боксеры состязались на временном ринге, пританцовывая, чтобы удержаться на ногах. Фехтовальщики тренировали выпады. Спринтеры легко пробегали по два медленных круга в забег, стараясь не подвернуть лодыжку. В маленьком корабельном бассейне с холодной водой тренеры пристегивали резиновые веревки к пловцам, чтобы удерживать их на месте, пока они плывут, и следили, чтобы ребят не выдернуло на палубу, особенно когда большая волна накатывала на корабль. Пистолетные выстрелы звучали с кормы, где пятиборцы стреляли по пустому океану.

Когда прозвучал сигнал на завтрак, Джо пошел к закрепленному за ними столу и был разочарован, обнаружив, что спортсменам было разрешено заказывать только из специального строгого меню, составленного, как оказалось, чтобы кормить канареек или рулевых. Он съел все, что мог заказать, и пытался заказать добавки, в чем ему отказали. Джо ушел из столовой почти такой же голодный, как и до завтрака. Он решил поговорить на этот счет с Албриксоном.

Тем временем он поспешил осмотреть пароход. Внутри он нашел спортивный зал, полный специальных тренажеров для упражнений, игровую комнату для детей, парикмахерские, маникюрный салон и салон красоты. Джо обнаружил удобную комнату отдыха в экономклассе, в которой даже был установлен экран для просмотра кинолент. Все это казалось Джо роскошью. Но когда он осмелился подняться в первый класс, то увидел абсолютно другой мир.

Там были просторные обшитые экзотическим деревом каюты со встроенными туалетными столиками, обитой плюшем мебелью, персидскими коврами, телефонами у кроватей и личными ванными комнатами с проведенной в каждую горячей и холодной водой. Джо тихо бродил по мягким коврам через лабиринт коридоров, который привел его сначала в коктейльный бар, потом в табачную лавку, потом в кабинет, а потом в библиотеку с дубовыми панелями и тяжелыми балками перекрытий. Он нашел зал для курения с дровяным камином, который растянулся на всю ширину комнаты, с фресками и картинами, так что все помещение скорее походило на ацтекский храм. Джо заглянул в кафе с большим овальным танцполом и стенами, разрисованными венецианскими пейзажами. Он нашел Китайский пальмовый дворик, в котором, однако, были не только пальмы, но и белые лепные потолки в стиле рококо, мраморные колонны, изящные, расписанные вручную настенные фрески и мебель в стиле чиппендейл. Джо забрел в столовую для первого класса с отдельным балконом для оркестра, подсвеченным из углубленных окон для создания иллюзии постоянного дневного света, с большими обеденными столами, каждый из которых задрапирован элегантной скатертью, и медными лампами на них, – все это под сводчатым потолком, разрисованным фресками с мифологическими сценами, такими, например, как Вакханалия. И, наконец, он нашел большую залу, с театральной сценой и экраном для кинофильмов, в которой лежали персидские ковры, стояли строгие диваны и кресла, еще один сводчатый потолок в стиле рококо поддерживали пилястры из грецкого ореха с вырезанными вручную декоративными накладками, свет в нее проникал через широкие окна с вельветовыми занавесками.

На корабле по пути в Берлин

Джо старался не выделяться – по крайней мере, насколько возможно не выделяться парню с ростом метр девяносто. Технически говоря, ему нельзя было здесь находиться. Спортсменам разрешалось посещать лишь помещения экономкласса, за исключением тренировок на прогулочной палубе в дневное время. Первый же класс – это место обитания такого типа людей, каких Джо видел на поле для гольфа в Принстоне или на ухоженных газонах тех шикарных домов, которые он разглядывал с реки Гудзон. Но Джо задержался здесь, очарованный видом того, как шикарно все еще живут некоторые люди.

Когда он вернулся в свою каюту, там его ожидал приятный сюрприз, который позволял ему и самому почувствовать некие привилегии. В Нью-Йорке парней померили для олимпийской формы, и теперь Джо нашел разложенную на его койке синюю двубортную шерстяную спортивную куртку и к ней синие тренировочные штаны. На груди куртки был нашит знак олимпийской команды США, тот же знак был и на миниатюрных бляшках ярких медных пуговиц. Еще здесь лежали пара фланелевых брюк, белая соломенная шляпа-канотье с синей лентой, кипенно-белая рубашка под костюм, белые носки с красно-синей окантовкой, белые кожаные ботинки и галстук в синюю полоску. Там же был и синий свитер с напечатанными на груди буквами «США». И еще была форма для гребли – белые шорты и элегантные белые футболки с олимпийской эмблемой США слева на груди и красными, синими и белыми лентами, пришитыми вокруг горловины и спереди. Для мальчишки, который носил один и тот же потертый свитер на гребные тренировки целый год, это была великолепная коллекция модных сокровищ.

Ткань футболки была гладкая, как шелк, и когда Джо взял футболку в руки, чтобы получше рассмотреть, она заблестела в дневном свете, просачивающемся через иллюминатор его каюты. Он еще никогда не проигрывал гонку, и никогда ему не приходилось отдавать свою футболку команде противника. И он не хотел, чтобы эта футболка была первой. Ее он увезет домой.

В течение нескольких следующих дней Дон Хьюм и Роджер Моррис начали поправляться после морской болезни, и теперь парни всей командой стали гулять по пароходу. Они нашли гребной тренажер на палубе и испробовали его, позируя для газетных фотографов. Эл Албриксон позировал с ними, но, когда фотографы закончили, он быстро согнал мальчишек с тренажера, говоря, как всегда, что единственный правильный способ развивать мышцы для гребли – это грести в настоящей лодке. Когда ребята вылезали из лодки, Роджер Моррис ухмыльнулся и сказал ему через плечо: «Если хотите, чтобы мы гребли в лодке, просто спустите «Клиппер» за борт, и мы всю оставшуюся дорогу будем плыть рядом».

Когда Албриксон не видел, парни бегали кругами по палубе, тренировались в спортивном зале, играли в пинг-понг с другими спортсменами и хорошо сдружились со многими, которые уже были или кто скоро станет олимпийскими чемпионами, среди них Ральф Меткальф, Джесси Оуэнс и Гленн Каннингэм. Джонни Уайт пошел знакомиться с девочками, но вернулся неудовлетворенный перспективами. И, за исключением Дона Хьюма, все гребцы стали набирать вес.

Эл Албриксон поговорил с кем-то на камбузе и с кем-то в Олимпийском комитете и убедил их, что меню, которое подходит тринадцатилетней гимнастке, совсем не подходит двухметровому гребцу, и объяснил всем, что команда скелетов вряд ли выиграет хоть какие-то медали. Строгие ограничения по меню тут же были сняты, и парни в большей или меньшей степени стали жить в столовой экономкласса. Теперь они были вольны заказывать что угодно из меню, столько, сколько захотят, кроме десертов с сахаром или слишком жирных блюд. Так они и делали, съедая по несколько порций главных блюд, точно так же, как и в поезде на Поукипси. Они были первыми спортсменами, кто приходил в столовую, и последними, кто поднимался из-за стола. И никто – возможно, за исключением Луи Замперини, бегуна на длинные дистанции из городка Торранс в Калифорнии, – не ел больше, чем Джо Ранц. Однако Стаб Макмиллин пытался. Одним утром он пробрался в столовую перед приходом остальной команды. Он заказал две порции оладий, смешал их с маслом, запил сиропом и только хотел приступить к еде, как зашел Эл Албриксон. Тренер сел, глянул в тарелку, притянул ее на свою часть стола и сказал:

– Спасибо огромное, Джим, что приготовил для меня завтрак, – и медленно съел обе кипы оладий, пока Макмиллин угрюмо смотрел на него, сидя над терелкой с сухими тостами.

Каждый вечер после ужина для пассажиров устраивалось огромное количество развлечений – эстрадный концерт, час любителей пародии, игры в лото, турниры по шашкам и шахматам и вечер казино, во время которого спортсмены ставили бутафорные деньги. Тут же устраивались и шумные хоровые пения и капитанский бал, для которого каждому давали по шарику, дуделке и шапке для вечеринок. Еще были довольно формальные дебаты на вечно спорную тему, что «Восток – лучшее место для жизни, чем Запад». В гостиной экономкласса показывали кинофильмы со звуком для спортсменов, а в большой зале – для пассажиров первого класса. Парни из Вашингтона не слишком много понимали в классовых различиях, они их игнорировали. Вскоре они поняли, что если пять или шесть крупных гребцов сидят в Большой зале и они по чистой случайности оказались олимпийскими спортсменами, представляющими Соединенные Штаты Америки, никто не начинал возмущаться. Так что ребята, чтобы посмотреть кино, поднимались на верхние палубы, останавливаясь по пути, чтобы стянуть одно из блюд с закусками и потом передавать его друг другу во время просмотра.

Скоро стало ясно, что были и такие ограничения, которые на «Манхэттене» никто не мог нарушать. Элеанор Холм была двадцатидвухлетней, красивой, замужней знаменитостью местных масштабов – она выступала в небольших ролях в нескольких фильмах компании «Уорнер Бразерс». Элеанор была печально известна тем, что пела «Я простая пастушка» в кабаре в ковбойской шляпе, белом купальнике на высоких каблуках. Кроме того, она была очень хорошим пловцом и выиграла золотую медаль в 1932 году в Лос-Анджелесе. Теперь она была претенденткой на победу в стометровом заплыве в Берлине. На второй день после отплытия из Нью-Йорка группа журналистов пригласила ее наверх, на палубу первого класса. Там они устроили вечеринку на всю ночь, в течение которой Элеанор много пила, ела икру и очаровала многих журналистов, а среди них и Уильяма Рэндольфа Херста-младшего. К шести часам утра она была в стельку пьяна, и ее пришлось относить обратно в каюту экономкласса. Когда Холм пришла в себя, Эйвери Брэндедж вызвал ее на ковер, сделал выговор и сказал, что выкинет Элеанор из команды, если она не перестанет пить. А она не перестала. Через несколько дней она опять пошла на вечеринку, устроенную репортерами, предпочитавшими крепкие напитки. На этот раз сопровождающая команду пловцов Ада Сакет поймала Холм на месте преступления.

Утром Сакет и корабельный врач разбудили Элеанор, у которой было ужасное похмелье. Врач взглянул на девушку один раз и объявил ее алкоголичкой. Ди Бекман, тренер женской команды, пришла вместе со своими подопечными в каюту к Холм, указала на бледную, растрепанную и извергающую из себя остатки вчерашнего пира девушку, и разъяснила дьявольский эффект алкоголя. В тот же день Эйвери Брэндедж исключил Элеанор Холм из олимпийской команды США.

Холм была в отчаянии, а многие из ее друзей-спортсменов были в ярости. Некоторые считали, что журналисты намеренно подставили Холм, чтобы раскрутить эту историю в газетах. Другие решили, что она была исключена не столько за распитие спиртного, сколько за отказ Брэндеджу. Хотя в правилах для спортсменов алкоголь категорически запрещался, Брэндедж в первый же день отплытия из Нью-Йорка собрал всю олимпийскую команду США и сказал, что вопросы о «еде, курении и алкоголе» подвергались индивидуальному обсуждению. И на самом деле Брэндедж позже писал, что Холм отчасти была отстранена за «несоблюдение субординации». Более двух сотен спортсменов – коллег Холм – подписали петицию с просьбой восстановить ее в команде. Все знали, что на самом деле алкоголь был доступен и свободно распивался спортсменами в своих каютах. На самом деле, пока Холм вместе с журналистами кутила в первом классе, Чак Дэй и некоторые его приятели устраивали свои собственные ночные посиделки внизу, в экономклассе, радостно смешивая молоко, вкусовые добавки марки Овалтин и алкоголь. Но дисциплина была превыше всего для Брэндеджа.

История Элеанор Холм, по подсчетам некоторых журналистов, еще долго крутилась в газетах США, и в долгосрочной перспективе это сделало чудеса для ее карьеры. Сразу после отмены сухого закона многие американцы уже устали слушать лекции об опасности и вреде зеленого змия, и журналисты в своих статьях даже симпатизировали Холм. Алан Гулд из «Ассошиэйтед Пресс» тут же нанял ее в качестве журналиста для репортажей о берлинской Олимпиаде, хотя на самом деле статьи будет писать не Холм. В последующие несколько лет она получит роли в крупных фильмах и появится на обложке журнала «Тайм». История станет известна и в Европе, и ее заметит Йозеф Геббельс, который будет решительно одобрять действия Брэндеджа. «Не девушка была важна. Важно отношение других спортсменов – и дисциплина. Ради этого никакие жертвы не могут считаться слишком великими, не важно, сколько слез будет пролито», – провозгласил он в заявлении из Министерства пропаганды.

Олимпийская команда США прибывает в Берлин

К вечеру 21 июля парни увидели поблескивание маяков юго-западного побережья Ирландии. В три часа ночи «Манхэттен» вошел в небольшой порт Ков. Оттуда пароход двинулся по корнуоллскому побережью до Плимута и потом через канал в Гавр, куда он прибыл рано утром 22 июля. Парням не разрешалось сходить с корабля, но они потратили большую часть дня у бортов на палубе, глядя, как французские портовые грузчики таскают тяжелые ящики. Это было их первое впечатление от Европы, и ребята были заинтригованы простыми деталями – потрескавшимися старыми зданиями, француженками на велосипедах с длинными батонами в руках, мальчишками в стильных беретах, мужчинами, которые работали в порту и периодически останавливались, чтобы выпить немного вина, видимо, абсолютно не торопясь закончить свою работу.

В ту ночь корабль проплыл вверх по каналу мимо огней порта Кале. К обеду 23 июля команда США наконец прибыла в Германию. В Куксхафене моторный катер с нацистскими флагами прошел вдоль борта корабля, чтобы забрать немецких журналистов и фотографов, которые взошли на борт в Гавре. «Манхэттен» поплыл наверх по Эльбе к Гамбургу уже в сумерках. Парни столпились на палубе рядом со всеми остальными. Они с нетерпением ждали разрешения покинуть корабль. За исключением Дона Хьюма, который снова боролся с какой-то простудой, все гребцы набрали по два-три килограмма. Они начали чувствовать себя расслабленно, их мышцы потеряли форму. Парни уже хотели размять ноги и руки и наконец сесть в гоночную лодку. А еще они хотели посмотреть на нацистское государство.

То, что они увидели, сильно их удивило. Много лет спустя все парни помнили путешествие вверх по Эльбе в ту ночь как одно из самых великолепных воспоминаний всего путешествия. Команда «Манхэттена» направила прожектора на огромный Олимпийский флаг, развевающийся на кормовой мачте, на американский флаг на носовой мачте и на красно-бело-синие трубы парохода. Пока корабль шел вверх по реке, толпы немцев поспешили к пристаням и столпились вдоль всего побережья, чтобы посмотреть, как проезжают американцы. Они махали руками, выкрикивали что-то на ломаном английском и хлопали в ладоши. Парни махали им в ответ и кричали, как индейцы. Большой лайнер проходил мимо маленьких кораблей и прогулочных катеров, на кормах которых развевались флаги со свастикой. Почти каждая лодка, которую они проезжали, мигала огнями или издавала сигнал свистком или гудком, в знак приветствия. «Манхэттен» прошел через пивные сады, подсвеченные яркими гирляндами электрических лампочек и наполненные людьми, которые пели, танцевали польку и между которыми официанты разносили большие глиняные кружки с пивом. На верхней палубе пассажиры первого класса пили шампанское и тоже пели. Все начинали чувствовать себя уютно здесь, в Германии.

На следующее утро в Гамбурге парни проснулись в пять утра и попытались выгрузить «Хаски Клиппер» с «Манхэттена» под сильным проливным дождем. Одетые в официальную олимпийскую форму, они пронесли лодку с одной палубы на другую, пытаясь не натолкнуться на ванты и балки спасательных шлюпок. Джордж Покок и Эл Албриксон выглядели озабоченными. Энергичные немецкие грузчики пытались помочь, но Покок не пускал их, выкрикивая почти все немецкие слова, которые знал: «Найн! Нет, спасибо! Данке!» Он боялся, что портовые грузчики могут рукой или ногой проломить изящную обивку лодки. Когда ребята наконец выгрузили лодку на пристань, им пришлось вернуться на «Манхэттен», где они в мокрых шерстяных куртках и поникших соломенных шляпах ждали формального разрешения сойти с корабля.

Когда часом позже они его получили, то вместе с остальным составом олимпийской команды США они прошли через сарай с бочками и ящиками для перевозки товара в высокий приемный холл, где их встречали сотни ликующих немцев и духовой оркестр, игравший марши Джона Филипа Сузы. Спортсмены махали им руками и улыбались, а потом забирались в автобусы, которые увозили их по узким улочкам города в Гамбург Ратхаус, старую ратушу. Там городской бюргермейстер, нацист плотного телосложения по имени Карл Винсент Крогман, произнес длинную встречную речь на немецком. Не понимая ни слова, парни, как говорил Шорти Хант, «просто сидели и смотрели». Однако они оживились, когда официальные лица стали раздавать бесплатные сигары, вино, пиво и апельсиновый сок.

К полудню ребята уже были в поезде на Берлин. К обеду они прибыли на старую городскую станцию Лертер, к северу от Тиргартена, и были поражены тем приемом, который им оказали. Пока они спускались с поезда и становились в строй со своими товарищами по команде, еще один оркестр начал играть еще один марш Сузы. Эйвери Брэндедж и герцог Адольф Фридрих Альбрехт Генрих Мекленбургский обменялись поцелуями в щеку. Потом американские спортсмены промаршировали по платформе мимо поблескивающего черного локомотива с нанесенными на его бока свастиками. Участники вошли еще в одну залу, куда в тот день пришли тысячи немцев, чтобы только глянуть на них. Шорти Ханта эта сцена застала врасплох: «Это заставляло чувствовать себя как горбун с дополнительным номером в цирке – все с открытыми ртами смотрят на тебя, показывают пальцами и говорят что-то о «звей метер», обозначающее, конечно, что мы все были по два метра высотой». Величественные молодые люди, одетые в белое, провели их через толпу к военным автобусам с открытым верхом грязно-серого цвета с развевающимися на них американскими флагами.

Процессия автобусов проехала мимо здания Рейхстага, через Бранденбургские ворота и потом на восток, по украшенной флагами Унтер-ден-Линден. Здесь десятки тысяч немцев – почти сотня тысяч, по некоторым оценкам – выстроились вдоль пути, аплодируя, махая олимпийскими, нацистскими и изредка американскими флагами, выкрикивая приветствия по-немецки и по-английски. Крыша автобуса была опущена назад, парни Вашингтона высовывались из автобуса до талии, глядя с изумлением на толпы людей, размахивая им в ответ руками, поражаясь, насколько дружелюбными казались жители Берлина. В здании из красного кирпича, в Красной Ратуше, Эйвери Брэндедж принял ключи от города и произнес короткую речь. После долгой борьбы с движением бойкота Брэндедж был очень рад наконец приехать сюда с командой. Купаясь в аплодисментах немцев, он заключил: «Ни одной нации со времен Древней Греции не удавалось так тонко уловить олимпийский дух, как Германии».

Пока Брэндедж говорил, Джо и его ребята осторожно разглядывали серьезных немецких сановников, стоящих позади него. Парни очень устали. Их день начался в пять часов утра на «Манхэттене». Они не сильно желали слушать еще больше длинных речей, которые не могли понять. К счастью, когда Брэндедж закончил говорить, спортсменов отвели обратно на улицу, где накрапывал легкий дождик, а толпы понемногу начали расходиться. Большая часть спортсменов сели на автобусы, которые отвезли их на запад, в новую Олимпийскую деревню в Шарлоттенбурге, но американские гребцы сели на два автобуса, направлявшиеся в маленькую деревушку Кёпеник на юго-востоке Берлина.

В тот же день в Сиэтле житель Нью-Йорка по имени Ричард Уингейт написал пророческое письмо спортивному редактору «Нью-Йорк таймс». «Мистер Брэндедж, – начал он, – достиг своего пункта назначения, утопии спортивного мастерства и силы воли, где нацистское пиво и еврейская кровь льются рекой – где созданные Гитлером роботы мучают и подвергают гонениям живых мертвецов… На следующие два месяца мертвецы будут похоронены. Но с завершением Олимпийских игр, в сентябре, их могилы будут осквернены… и они снова будут бродить по улицам Германии».

Ближе к вечеру парни приехали в здание, которое станет им домом на следующие несколько недель – в полицейскую академию кадетов в Кёпенике, всего в нескольких километрах вниз по Лангер-Зее от Олимпийской гребной трассы в Грюнау. Здание из стекла, стали и бетона было новехоньким и настолько современным по дизайну, что для глаз поздних лет оно будет выглядеть так, будто построено в 70-х или 80-х годах, а не в 30-х. Большую часть полицейских кадетов, которые обычно жили там, переселили в другое здание, чтобы освободить место американским гребцам и спортсменам других национальностей. Единственное, что оставили кадеты, было стойло с лошадьми на первом этаже. Парни осмотрели здание и отметили, что оно идеально чистое, хорошо освещенное и очень рационально устроенное, но холодное и оборудованное только душами с ледяной водой, что неприятно напоминало им старый эллинг в Поукипси.

После посещения столовой, где повара из компании «Норф Джерман Ллойд» подавали большие порции традиционной американской еды, парни растянулись на своих койках, чтобы немного почитать или написать письма домой. Джо решил прогуляться и посмотреть город, в котором они находились. Он быстро почувствовал себя попавшим в немецкую сказку. Для Джо Кёпеник казался средневековым, хотя на самом деле большая часть зданий, которые он видел, была построена только в XIX веке. По узким мощеным улочкам он проходил мимо пекарен и сырных магазинов и мясных лавок, над каждой висела вырезанная вручную или нарисованная красками вывеска с написанными готическим шрифтом надписями: Bäckerei, Käserei, Fleischerei. Он прошел мимо городской ратуши с высокой часовой башней, тонкими боковыми шпилями и готическими арками. Музыка, смех и сладкий запах немецкого пива лились из пивной в подвале здания. Он прошел мимо необычной старой синагоги на улице Фрейхейт, над остроконечной крышей которой блестела звезда Давида. На южной оконечности города Джо пересек мост надо рвом и подошел к замку, построенному прусским принцем в 1690 году. Юноша обошел замок и нашел прилегающие к нему сады. Там он сел на скамейку и стал смотреть на спокойные воды Лангер-Зее, по направлению к месту проведения регаты в Грюнау, где его олимпийские надежды станут явью или разобьются вдребезги в течение следующих двух недель. Солнце уже совсем зашло, небо очистилось, и озеро расстилалось перед ним, как отполированный камень, блестя в последних отражениях дневного света. Джо подумал, что это был самый безмятежный пейзаж, который он когда-либо видел.

Он не знал кровавый секрет, который скрывали Кёпеник и спокойные воды озера.

На следующее утро парни проснулись рано, жаждущие выбраться на воду. После завтрака серый немецкий армейский автобус перевез их на четыре километра к югу по Лангер-Зее, на территорию проведения регаты в Грюнау. Там парни обнаружили, что делят новехонький кирпичный и заштукатуренный эллинг с немецкой национальной гребной командой. На входе друг напротив друга висели американский и нацистский флаги. Немецкие гребцы были любезны, но не были так уж счастливы их присутствию. Джордж Покок нашел их немного надменными. Немцы были командой из берлинского гребного клуба «Викинг» и гребли так, будто сидели в планере. В среднем они были немного старше, чем парни из Вашингтона. У этих парней было превосходное оборудование. Они были также удивительно подтянуты и дисциплинированны и вели себя почти по-военному. В отличие от всех остальных команд в Грюнау тем летом, они не были отобраны нацистским государством по одному. Парни стали национальной командой Германии только благодаря их очевидному мастерству в единстве друг с другом. Джордж Покок и Эл Албриксон подозревали, однако, что нацистское правительство усердно финансировало их усиленные тренировки.

Пока американские ребята готовились впервые опустить «Хаски Клиппер» на воды Лангер-Зее, фотограф, который пробрался под нее, чтобы сделать снимок, встал слишком резко и ударился головой об лодку. В итоге по остову судна пошла длинная тонкая трещина. На ней нельзя было тренироваться до тех пор, пока Джордж Покок не починит ее. Расстроенный Эл Албриксон отпустил мальчишек, пока Покок колдовал над «Клиппером». Парни вернулись в полицейскую академию, украли несколько кусков сахара на кухне, чтобы покормить полицейских лошадей в конюшне. Это быстро им наскучило, и они стали бродить по Кёпенику под дождем, привлекая толпы любопытных горожан в каждом уголке города.

Покок починил лодку, и парни снова вышли на воду. Результаты первой тренировки всех сильно разочаровали. Замеры времени были слишком большими, гребки – слабыми и неэффективными. Канадская и австралийская команды, тренировавшие спринты, проносились мимо них с усмешками на лицах. «Мы стали паршивой командой», – написал в своем дневнике Джонни Уайт в тот вечер. Эл Албриксон был согласен. С тех пор, как он впервые собрал их в одной лодке в марте, Албриксон еще не видел, чтобы они так плохо плавали. Предстояло много работы, а некоторым парням надо было сбросить довольно много веса. Ухудшало ситуацию то, что почти все они простудились в той или иной степени, а у Дона Хьюма начала болеть грудь, а значит, дело было серьезнее, чем просто насморк. Плюс ко всему испортилась погода, лил дождь, приносимый холодным ветром, который почти постоянно дул на Лангер-Зее, а полицейское общежитие и без того было холодным, ветер задувал во все щели мощного бетонного строения.

Слева направо: Джо Ранц, Стаб Макмиллин, Бобби Мок, Чак Дэй, Шорти Хант

Следующие несколько дней у парней прошли монотонно: по утрам они проводили тяжелые гребные тренировки, а днем уезжали в Берлин, чтобы там поразвлечься. Олимпийские паспорта давали им свободный проход почти на любое мероприятие в городе. Ребята ходили смотреть представления-водевили, посетили могилу неизвестного солдата Великой войны и даже забрели в оперу. Они осмотрели Олимпийский стадион и были поражены его размерами и современностью. Ребята доехали на электричке до центра города, и все, за исключением Джо, который просто не мог себе позволить заплатить цену в двадцать два доллара, купили или заказали фотоаппарат Кодак Ретина. Они погуляли по Унтер-ден-Линден, где тротуары были переполнены иностранными туристами и провинциальными немцами – более миллиона приезжих наводнили город за последние несколько дней. Парни покупали сосиски у уличных продавцов, флиртовали с немками и таращились на офицеров-штурмовиков в черных рубашках, проносившихся по улицам в блестящих лимузинах «Мерседес». Снова и снова с ребятами здоровались простые немцы, протягивая правую руку ладонью вниз и крича «Хайль Гитлер!» Парни отвечали тем, что вытягивали свои руки и кричали «Хайль Рузвельт!». Большинство немцев предпочитали не замечать этого.

Вечерами ребята возвращались в Кёпеник, где главные представители города, казалось, каждую ночь были обязаны организовывать развлечения, хотят этого спортсмены или нет. В один вечер это была выставка тренированных полицейских собак в замке. В другой вечер был концерт. «Это был ужасный оркестр. Никто не попадал в такт», – ворчал Роджер Моррис в своем дневнике. Джонни Уайт согласился, используя в последнее время ставший любимым термин неприязки: «Это было гадско». Куда бы они ни направлялись, горожане окружали их, просили автографы, словно парни были звездами кино. Сначала это было забавно, но вскоре начало им надоедать. Наконец дело дошло до того, что ребята снимали лодки по вечерам и плавали вокруг замка под дождем, в окружении белых лебедей, которые жили в этих же водах, просто чтобы побыть немножко в тишине и спокойствии.

Однако нельзя сказать, что внимание было совсем уж неприятно команде. 27 июля они решили развлечься и надели индийские ободки с перьями с острова Хаклберри на тренировку в Грюнау. Джонни Уайт назвал их затею «небольшим бунтом». В итоге немецкие любители гребли столпились вокруг команды, пытаясь лучше рассмотреть людей, которых они приняли за членов какого-то бледного северо-западного племени. Парни повеселились, но на самом деле это была еще и попытка немного поднять дух, который в последнее время все падал в их команде.

Лодка все еще не шла так хорошо, как должна была бы на этом этапе подготовки, и, хотя большинство парней понемногу поправлялись после простуды, Горди Адам и Дон Хьюм были все еще больны. 29 июля Хьюму стало настолько плохо, что он не мог тренироваться. Более того – он не мог даже встать с кровати. Албриксон поставил Дона Коя, одного из двух гребцов на замену, которые приехали с ними, на критическую позицию загребного. Но парни не привыкли к гребку Коя, а он не знал, как вести себя в этой позиции. Лодка никак не могла поймать ритм.

Эл Албриксон начинал волноваться. Команды других стран приезжали в Грюнау, так что он вместе с Джорджем Пококом очень много времени проводили на воде, тихонько изучая соперников. Они увидели, насколько дисциплинированны немцы, и тренер начал воспринимать их всерьез. Итальянцы – четверо из которых плавали в экипаже из Ливорно, который пришел всего на две десятых секунды позже Калифорнии на Олимпиаде 1932 года – так же выглядели угрожающе. Это были большие, суровые и очень трудолюбивые молодые люди, сравнительно старше, чем его парни. Средний возраст команды составлял двадцать восемь лет, а многим из ее членов было больше тридцати, но итальянцы отлично выглядели и были в превосходной форме. В греблю они вкладывали всю душу, хотя с технической стороны они чересчур закидывали голову назад и слишком наклоняли вперед на каждом гребке. Албриксон решил, что эти ребята, как и немецкие парни, финансировались фашистским правительством, которое и отправило их на Игры. Он не слишком беспокоился относительно команды из Японии, из Императорского университета Токио. Японский экипаж плавал в лодке гораздо меньшей по размеру, длиной всего шестнадцать метров, с короткими веслами и маленькими лопастями, созданными специально, чтобы подходить под маленькие тела гребцов. Средний вес одного члена их команды был всего шестьдесят пять килограммов. Но в первый же день тренировок они поразили всех в Грюнау, внезапно продемонстрировав преимущество маленьких гребков, – они подняли ритм с двадцати семи и до абсурдных пятидесяти шести всего за пятнадцать секунд, внезапно взбивая воду в пену и ускоряясь так быстро, что выглядели они, как сказал Албриксон, «как утки, пытающиеся взлететь с воды». Австралийская команда полностью состояла из больших и мускулистых полицейских офицеров из Нового Южного Уэльса, и хотя их техника гребли оставляла желать лучшего, в их мощных телах умещались не менее мощные сердца с безграничной любовью к гребле и со знатной дозой австралийской презрительности, особенно по отношению к команде британцев.

В начале месяца команда Австралии прибыла в Англию, чтобы поучаствовать в самых престижных и самых традиционных соревнованиях из всех командных гонок мира, в категории Гранд Челлендж Кап на королевской регате Хенли. В Хенли они были вежливо, но жестко информированы, что правила регаты, установленные еще с 1879 года, запрещают участие в них любого, «кто является или являлся по профессии или по виду деятельности механиком, ремесленником или рабочим». Оказалось, что полицейские расценивались как «рабочие». Они, к сожалению, не могли участвовать в регате. По мнению основоположников регаты, люди, которые зарабатывали физическим трудом, имели преимущество перед молодыми людьми «малоподвижных занятий». В ярости австралийцы покинули Великобританию и направились в Берлин, где были нацелены во что бы то ни стало обойти тех, кого они называли «проклятые английские рожи».

Но прежде всего британцы были в глазах многих – включая Эла Албриксона и Джорджа Покока – командой, которую трудно будет обойти в Берлине. В конце концов, гребля была истинно британским спортом, и британская олимпийская восьмивесельная команда 1936 года прибыла из старого почтенного клуба «Линдер». Гребцы и рулевой этого экипажа были лучшими из лучших в Британии, их тщательно выбирали из множества отменных спортсменов из Оксфорда и Кембриджа, где парни носили твидовые костюмы и галстуки на занятия, где они иногда надевали на тренировки шелковые аскотские шарфы, где должны были садиться в лодку исключительно в белых шортах, темных гольфах до колена и шейных платках, но тем не менее плавали британцы так, словно были рождены для этого.

Албриксон все не мог дождаться шанса рассмотреть их получше. Также не могли дождаться и австралийцы.

В середине дня первого августа Джо и остальная олимпийская команда США более двух часов стояли ровными рядами на широком зеленом луге Майфилд рядом с Олимпийским стадионом. Они ждали прибытия Адольфа Гитлера и начала, вероятно, самой зрелищной публичной церемонии, которую когда-либо видел мир – открытия одиннадцатой Олимпиады. Никода еще не проводилось мероприятия, подобного тому, которое было запланировано на этот день, но тогда, как Албион Росс написал в «Нью-Йорк таймс» за несколько дней до открытия, ни одни Игры не проводились «политическим режимом, который своим триумфом обязан новому пониманию возможностей пропаганды, гласности и пышности церемоний. Организация Олимпийских игр в прошлом была в руках любителей. В Берлине же работа была сделана профессионалами, самыми талантливыми, находчивыми и успешными профессионалами в истории».

С утра легкий дождик то накрапывал по соломенным шляпам парней, то переставал, но к середине дня облака начинали рассеиваться, и синие свитера, галстуки и белые фланелевые брюки американских спортсменов начали ярко выделяться на фоне остальных, так что они начинали чувствовать себя некомфортно. Высоко в небе дирижабль Гинденбург с висящим на нем Олимпийским флагом лениво описал над центром Берлина круг, потом развернулся и медленно стал приближаться к стадиону. Молодые немки, одетые в униформу, бродили среди рядов спортсменов, улыбались, передавали им печенье и прохладный апельсиновый лимонад, пытаясь держать спортсменов в хорошем расположении духа. Но американцы уже устали стоять и ждать.

Команды других стран еще более-менее обращали внимание на то, что происходит, и оставались на местах, но американцы уже стали слоняться без дела – заглядывали в дула орудий полевой артиллерии, которые были выстроены напротив них, изучали монолитные каменные скульптуры на входе в стадион или просто укладывались на влажную траву поля, натягивая соломенные шляпы на лицо, чтобы вздремнуть. Джо и остальные члены гребной команды побрели через ворота к арене под темнеющей колокольней, где натолкнулись на отделение гитлеровского военного почетного караула. Солдаты маршировали туда-сюда по мощеному тротуару с таким смаком, что гранитная пыль поднималась из-под их черных подбитых гвоздями ботинок. Даже лошади, как заметил Шорти Хант, маршировали с прямыми ногами.

На самом стадионе в это время друг на друга кричали Лени Рифеншталь и Йозеф Геббельс. Рифеншталь была здесь с 6 часов утра. Она носилась по стадиону все это время: поправляла все тридцать камер и шестьдесят операторов, устанавливала звуковое оборудование, поочередно ругаясь и слезно умоляя официальных лиц Международного олимпийского комитета позволить ей разместить микрофоны там, где она хотела, убирала стоявшие на ее пути международные съемочные бригады, непреклонно отыскивала лучшие позиции для съемки и резко требовала их ей освободить. Лучшей из этих позиций, на которую она установила камеру, была узкая полоска бетона за оградой платформы, где нацистские официальные лица будут восседать на церемонии открытия. На платформе должно было столпиться невероятное количество членов высших эшелонов партии, так что Рифеншталь посадила своих операторов за оградой, привязав их и камеру к железным перилам из соображений безопасности. Так снимать было очень неудобно, но такое размещение позволит Рифеншталь сделать то, к чему она всегда стремилась – поймать идеальный угол. В этом случае самой важной частью была съемка крупным планом Адольфа Гитлера, взирающего с высоты своего величия на толпы народа, приветствующие его.

Но к полудню Рифеншталь обнаружила, что офицеры-эсэсовцы отвязывают ее камеры и операторов от ограждений. В ярости она потребовала от них объяснений и получила ответ, что Геббельс приказал им убрать камеру и оператора. Рифеншталь накричала на офицеров и заявила, что сам Гитлер дал ей разрешение расположить там камеру. Эсэсовцы, захваченные врасплох, колебались. Рифеншталь взобралась на перила, привязала саму себя к камере и сказала, что останется там до тех пор, пока не начнутся Игры. Высокопоставленные гости начали прибывать, чтобы занять места на трибуне, и все смотрели на Рифеншталь, которая была, по ее собственным воспоминаниям, вся в слезах. Ее трясло от гнева, но женщина крепко вцепилась в край платформы.

Прибыл и сам Геббельс.

– Ты что, с ума сошла? – закричал он, когда увидел Рифеншталь. – Ты не можешь здесь оставаться. Ты нарушаешь всю картину церемонии. Сейчас же убирайся отсюда вместе со своей камерой!

Рифеншталь прошипела в ответ:

– Я попросила у фюрера разрешения уже давным-давно. И получила его.

– Почему ты не построила башню рядом с трибуной? – взревел Геббельс.

– Потому, что мне не разрешили! – взвилась на него Рифеншталь.

Теперь Геббельс был «раскален от ярости», как позже говорила Рифеншталь. Но она не собиралась сдаваться. Ничего, даже невероятно влиятельный министр пропаганды не встанет между ней и ее взглядом на этот фильм.

И тут на платформе появилась внушительная фигура Германа Геринга, который был одет в парадную белую военную форму. Увидев Геринга, Геббельс начал кричать на Рифеншталь еще громче. Но Геринг резко поднял руку, Геббельс внезапно замолчал. Геринг повернулся к Рифеншталь и спокойно сказал:

– Идем, деточка. Здесь хватит места даже для моего пуза.

Рифеншталь перелезла через перила, а камера осталась висеть на месте.

Геббельс кипел. Но битва с Рифеншталь – и что до бесконечности иронично, битва над общей целью, возвышением нацистских идеалов – продолжалась весь остаток Олимпийских игр и после них. Через несколько дней он сядет за стол и напишет в своем дневнике: «Я отчитал Рифеншталь, которая ведет себя невыносимо. Истеричка. Одним словом – женщина!»

В 15.18 Адольф Гитлер наконец покинул канцелярию в центре Берлина на своем лимузине «Мерседес». Он всю дорогу стоял прямо, правая рука его была поднята в нацистском приветствии. Десятки тысяч молодых людей из Гитлерюгенда, штурмовики и военный конвой выстроились вдоль дороги от Бранденбургских ворот через Тиргартен и дальше, на олимпийский стадион. Сотни тысяч простых немецких граждан столпились по всему пути. Некоторые свешивались из окон, размахивая флагами, некоторые стояли на улицах по двенадцать и более рядов, опять используя перископы, чтобы хоть на секунду увидеть Гитлера. Они вытягивали правые руки в нацистском приветствии, поднимали лица наверх, в экстазе кричали, и пульсирующая волна проходила по толпе, когда он подъезжал ближе: «Хайль! Хайль! Хайль!»

На Майфельде парни услышали отдаленный гул приветствующей толпы, который медленно распространялся и приближался, а потом кто-то закричал в громкоговоритель: «Он едет! Он едет!» Парни спокойно вернулись в нарушенный строй американской команды. В 3.30 официальные представители Международного олимпийского комитета в высоких шелковых цилиндрах и пиджаках с длинными подолами и золотыми аксельбантами вышли на Майфельд и встали в два ряда. В 3.50 Гитлер прибыл к колокольне. Он оглядел почетный караул, промаршировавший мимо него, и потом вышел на Майфельд. В течение нескольких секунд он казался зрителям маленькой фигуркой в униформе цвета хаки и высоких черных сапогах, которая одиноко стояла на обширном поле травы. Потом он прошел через ряды официальных лиц и направился к спортсменам, отделенным от них веревочной линией. Спортсмены в основном сохраняли строй, за исключением американцев, большая часть которых в тот момент бросились к веревкам, чтобы получше рассмотреть Гитлера. А парни из Вашингтона просто сидели на траве и просто помахали ему, когда он проходил мимо.

Ровно в 4 часа Гитлер вошел на стадион с восточного края. Огромный оркестр – Берлинская филармония, вместе с национальным оркестром и несколькими военными оркестрами поменьше – начал играть марш Хульдигунды, или «Марш присяги на верность». Увидев, что Гитлер вступил на марафонный трек, 110 000 человек на стадионе поднялись на ноги, выкинули правые руки в воздух и ритмично взревели: «Зиг Хайль! Зиг Хайль! Зиг Хайль!».

Окруженный нацистскими офицерами в серой форме, которые шли по бокам от него, и олимпийскими официальными лицами в шелковых шляпах сзади, Гитлер прошел свой путь вдоль глиняной беговой дорожки, и громогласное «Хайль!» пульсировало по всему стадиону. Пятилетняя девочка по имени Гадран Дием в голубом платье и с цветочным венком на голове шагнула вперед, сказала: «Хайль, майн фюрер!» – и подарила ему маленький аккуратный букет цветов. Гитлер улыбнулся ей, взял цветы и поднялся по ступенькам к широкой обзорной платформе, где он подошел к своему почетному месту и поприветствовал толпу, в то время как огромный оркестр под управлением Рихарда Штрауса начал играть «Песнь немцев», в рефрене которого звучало: «Германия, Германия превыше всего», за которой тут же последовал гимн Нацистской партии, «Песня Хорста Весселя».

Когда последние резкие ноты гимна затихли, наступил момент тишины. Потом на башне Майфельда начал звонить огромный колокол, сначала медленно и мягко, потом все громче и настойчивее. Одновременно с этим спортсмены начали торжественное шествие на стадион, и возглавляла процессию национальная команда Греции. Когда представители каждого из государств проходили мимо Гитлера, он опускал их флаг. Большинство спортсменов в ответ в какой-либо форме приветствовали его. Некоторые отдавали олимпийское приветствие, которое, к сожалению, очень напоминало нацистское – правая рука вытянута ладонью вниз, но держится с правой стороны, а не прямо спереди, как у нацистов. Некоторые исполняли прямую нацистскую версию. Многие команды, включая французов, предлагали довольно двусмысленные версии, нечто среднее. Были и такие, хоть и немного, кто вообще не приветствовал фюрера. В ответ на каждое из приветствий толпа отвечала аплодисментами – с энтузиазмом или без, в зависимости от того, насколько жест совпадал с нацистским приветствием.

На поле Майфельд американцам наконец удалось встать ровными колоннами. Они затянули галстуки, расправили юбки, поправили шляпки и начали шагать к туннелю, через который колонна спортсменов проходила на стадион. Маршировали они не очень-то хорошо, особенно если сравнивать с немцами. Но когда члены национальной команды Америки вошли в тоннель, слыша поток «Хайль» внутри стадиона, они откинули назад плечи, ускорили шаг и стали произвольно петь, выкрикивая:

Hail, hail, the gang’s all here

What the deuce do we care?

What the deuce do we care?

Hail, hail, we’re full of cheer

What the heck do we care…

Хайль-Хайль,

Вся команда в сборе,

Чего еще нам надо?

Чего еще хотим?

Хайль-Хайль,

Наступит счастье вскоре,

Ведь мы друг с другом рядом,

Смеемся и грустим…

Под предводительством Альфреда Джоушима, американского знаменосца, под звуки своих голосов они вышли из темноты тоннеля на огромный овал стадиона. Это был мир красок и звуков, который они не забудут до глубокой старости. Пока оркестр играл легкую, воздушную мелодию, американская команда в восемь рядов промаршировала на беговой трек. Поравнявшись с Гитлером, все спортсмены повернули голову вправо, спокойно посмотрели на него, стоящего на высокой платформе, сняли соломенные шляпы, прижали их к сердцам и прошли дальше, пока Джоушим дерзко держал американский флаг высоко наверху. В основном толпа вежливо, без энтузиазма аплодировала. Однако сквозь аплодисменты был слышен свист и топот ног, европейский способ выражения неодобрения.

Но эти звуки быстро утонули в реве толпы. Даже когда последние американцы все еще проходили мимо Гитлера, первые немецкие спортсмены, одетые в кипенно-белые льняные костюмы и спортивные белые фуражки, уже начали появляться из туннеля. Люди в толпе стали кричать и аплодировать. Почти все 110 000 зрителей опять вскочили на ноги и подняли правые руки в нацистском приветствии. Оркестр тут же поменял легкую маршевую мелодию, которую играл до этого, на еще одну высокопарную интерпретацию «Песни немцев». Толпа замерла на месте, тысячи рук вытянулись вперед, тысячи голосов вторили оркестру. Глаза Гитлера, стоявшего на помосте, блестели. Когда знаменосец Германии проносил свастику мимо него, он отдал приветствие и потом дотронулся до сердца правой рукой, и камера Рифеншталь запечатлела это все. Американцы неуклюже промаршировали по всему треку и вышли на центр стадиона под звуки «Песни немцев». Джордж Покок позже признается, что когда ребята услышали ноты немецкого гимна, то стали маршировать намеренно не в ритм с музыкой.

Когда спортсмены всех стран собрались рядами во внутреннем круге, Теодор Льюалд, председатель Олимпийского организационного комитета Германии, шагнул к стойке с микрофонами на помосте и произнес ужасно длинную речь. Пока он говорил, британский радиорепортер, ведущий репортаж события, пытался как-то занять свою аудиторию: «Мы услышим Герр Гитлера всего через минуту… Теперь я слышу аплодисменты. Я думаю, доктор Льюалд закончил. Нет, он снова продолжает». Голос Льюалда проносился эхом на фоне голоса ведущего, который, чтобы занять эфир, описывал парадную форму различных команд, платформу, на которой стоял оратор, дирижабль «Гинденбург», круживший в небе, словно вторая луна.

Наконец Льюалд замолчал. Гитлер, который все это время разговаривал с Лени Рифеншталь, шагнул к микрофону и объявил Игры открытыми одним коротким предложением. Британский ведущий, которого такой поворот событий застал врасплох, опять включился в передачу происходящего, вздохнув с облегчением: «Это был Герр Гитлер! Игры начались!»

В этот момент церемония достигла кульминации. Ряды трубачей на Марафонских воротах сыграли фанфары. Олимпийский флаг был поднят. Рихард Штраус дирижировал огромным оркестром, исполнявшим его Олимпийский гимн. Артиллерия за стадионом грохотала. Тысячи белых голубей, которых выпустили из клеток на поле, пронеслись белым вихрем через стадион. Еще раз прозвучали фанфары, и стройный молодой человек со светлыми волосами в белой одежде появился в восточных воротах стадиона с факелом в руках. Тишина повисла над стадионом, пока он грациозно бежал круг вдоль восточной трибуны, по дорожке из красной глины, а потом и наверх, по восточной трибуне, где он остановился и поднял факел над головой, а его силуэт четко вырисовывался на фоне неба. Потом, когда прозвонил олимпийский колокол, бегун обернулся, поднялся на носочки и дотронуля факелом до огромного бронзового котла на треноге. Пламя вырвалось вверх. Наконец солнце начало заходить за Олимпийский огонь, и многотысячный хор, одетый в белое, поднялся и стал петь «Аллилуйя» из «Мессии» Генделя. Зрители на трибунах также встали с мест и присоединились к хору. Музыка и голоса поднимались и плыли над стадионом, прорывались дальше, за его пределы, наполняя всю округу светом, любовью и радостью.

Потом спортсмены продолжили маршировать по стадиону, и почти все на поле и вне его чувствовали себя в различной мере потрясенными. Никто и никогда еще не был свидетелем торжества подобного масштаба. Международные журналисты поторопились к своим телетайпам и стали печатать истории, и к следующему утру газеты по всему миру опубликовали восторженные заголовки. Парни из Вашингтона тоже были поражены. «Это было самое впечатляющее зрелище, какое я когда-либо видел», – сказал Роджер Моррис. Джонни Уайт описал свои ощущения: «Оно пробуждало чувство величия». Именно ради этого мероприятие и создавалось – пробудить чувство величия. С этого момента начался процесс формирования мирового мнения о новой Германии. Нацисты вешали над государством знак: «Добро пожаловать в Третий рейх. Мы не такие, как о нас говорят».

Глава семнадцатая

Когда вы смотрите, как плывет команда-победитель, то видите идеальную гармонию, где каждый компонент на своем месте… Это формула выносливости и успеха: грести сердцем и головой настолько же, насколько и физическими усилиями.

Джордж Йеоманс Покок

Погода на Лангер-Зее становилась непривычно холодной для раннего августа. Пронизывающий порывистый ветер беспрестанно дул на гоночной дистанции в Грюнау. Парни тренировались, несмотря на ветер, одетые в свитера, с ногами, смазанными гусиным жиром. Квалификационные гонки пройдут всего через две недели, а они еще не вернулись в форму. Лодка немного тормозила на каждом захвате и прыгала по волнующейся воде вместо того, чтобы эффективно скользить сквозь волны. По времени их результаты были ужасными. Они постоянно ловили крабов. Их тела все еще не были в необходимом состоянии. Они испещрили свои дневники самоуничижительными заметками. «Мы стали паршивыми гребцами», – просто отметил Джонни Уайт.

Совет Албриксона перед гонкой

Все парни были взволнованны, но вне воды они продолжали ликовать в той веселящей атмосфере, которая окутала Берлин в то лето, и кутили в компании друг с другом, слонялись по городу, ели шницели, пили пиво из глиняных кружек и напевали радостно «Склонитесь перед Вашингтоном». Спортивный директор из Стэнфорда, Джек Райс, пригласил их на ужин в роскошный отель «Алдон», и они, конечно, воспользовались случаем. В повседневных брюках и командных свитерах с большими «В» спереди, они прошли через полицейское оцепление в роскошный холл отеля, где запах кожи и солодового виски смешивался со взрывами смеха, звоном бокалов и переливами мягкой и плавной фортепианной музыки. В ресторанном зале с высокими потолками официант во фраке подвел их к столу цвета слоновой кости, на котором лежала белая льняная скатерть и стоял подсвечник с зажженными свечами. Парни сидели с распахнутыми глазами, разглядывая комнату и остальных ужинавших – международных официальных лиц Олимпиады; состоятельных американцев и британцев; элегантных немок в струящихся вечерних платьях из шелка, шифона, гладкой парчи или сатина, усыпанного блестками. Тут и там офицеры-эсэсовцы сидели за отдельными столами, болтали, смеялись, пили французское вино и угощались бифштексами или зауербратенами. В серо-черной форме и остроконечных фуражках, украшенных серебристыми черепами с пересеченными костями, они выделялись из остальной толпы – строгие, суровые и зловещие. Но казалось, что никто не замечал их присутствия.

Шестого августа Эл Албриксон остановил этот праздник жизни. Парни больше не поедут ни в Берлин, ни куда-либо еще до конца Игр. Осталось всего шесть дней до квалификационных гонок, и Албриксона совсем не устраивали их результаты. Его на самом деле многое не устраивало. Холодная сырая погода и отсутствие отопления в полицейском общежитии мешали Дону Хьюму справиться с простудой – с тем, что засело у него в груди. С тех пор, как он впервые заболел в Принстоне в начале июля, Хьюм так и не переставал кашлять, болезнь затянулась. «Хьюм значит для нас все. Если он быстро не поправится и не вернется в форму, у нас будет мало шансов», – пожаловался Албриксон репортеру «Ассошиэйтед Пресс» неделей ранее. Хьюму с того времени лучше не стало.

Еще Албриксона занимал вопрос по поводу гоночной дистанции. Пятого августа Албриксон ввязался в спор – громкий, разноязычный и совсем малопонятный для всех, кто принимал в нем участие – с представителями Международной федерации гребных клубов и представителями Немецкого Олимпийского комитета. Дистанция в Грюнау была шириной в шесть дорожек, но две внешние дорожки – пятая и шестая – настолько абсолютно открыты ветрам, господствовавшим тогда на Лангер-Зее, что временами по ним совсем невозможно было плыть. С утра Албриксон отменил тренировку, не желая рисковать своей командой на крайних двух гоночных линиях. Дорожки с первой по третью, с другой стороны, подходили так близко к южному берегу озера, что были почти полностью защищены от ветра на протяжении всего пути. Из-за этого складывалось совсем не равное поле для игры. Если день гонки окажется ветреным, то тем командам, которым попадутся дорожки пять и шесть, придется нагонять по меньшей мере два корпуса, чтобы обойти команды внутренних дорожек. Албриксон хотел, чтобы две внешние линии убрали из гонки. Во всех предыдущих олимпийских гребных соревнованиях, говорил он, предварительные испытания, так же как и финальные, были ограничены четырьмя лодками. Но после долгого и горячего обмена аргументами Албриксон прекратил спорить. Все шесть дорожек будут использоваться.

Эл стал волноваться еще сильнее, когда начал пристальнее наблюдать за британской командой. Основу экипажа составляли два кембриджских студента в задней части лодки: Джон Ноэль Дакворт, рулевой, и Уильям Джордж Рэнальд Мандел Лори, загребной. Дакворт был, как кто-то позже скажет о нем, «низок ростом, но велик сердцем». Часть про рост была очевидна с первого взгляда. Часть про сердце он оправдывал каждый раз, когда выходил на воду. Он еще покажет свое сердце через несколько лет в южной части Тихого океана, когда, не повинуясь приказам, останется с ранеными британскими солдатами в тылу у японцев, пока вражеские войска будут его окружать. Когда они приготовились казнить раненых, Дакворт так жестко сопротивлялся, что японцы жестоко избили его, но пощадили его соратников. Они отправили Джона в неизвестный лагерь для военнопленных «Чанги» в Сингапуре. Потом его и еще 1679 заключенных послали за 350 километров через джунгли в лагерь Сонгкураи № 2 в Таиланд, где они принудительно работали на строительстве железной дороги Таиланд – Бирма. Там, когда пленные стали умирать от авитаминоза, дифтерии, оспы, холеры и пыток, Дакворт служил им капелланом, несмотря на то что работал с этими людьми бок о бок. Выжило только 250 человек, и Дакворт в том числе.

Лори, которого все называли Рэном, был, вероятно, самым лучшим британским загребным своего поколения – 85 килограммов силы, грации и острого ума. Его сын, Хью, который станет актером, в свое время также будет выступать в гребле за Кембридж. Рэн был невероятно обходительным молодым человеком. Дакворт и Лори вывели Кембридж до трех побед подряд – добавив их в ряд предыдущих семи побед – над Оксфордом в ежегодной лодочной гонке, несмотря на тот факт, что оксфордцы недавно перешли в своем тренировочном меню с пива на молоко из-за отчаянного желания изменить сложившуюся тенденцию. Албриксон понял, что один только опыт гонки перед миллионными толпами зрителей, которые приезжали на берега Темзы ради лодочной гонки каждый год, даст британцам преимущество, по крайней мере уверенность в себе.

Однако, когда он наблюдал за тренировками британской команды в Грюнау, больше всего Эла Албриксона волновало то, насколько сильно она напоминала его собственную. Нельзя сказать, чтобы кто-то из британцев напоминал его мальчишек физически – совсем наоборот. И нельзя сказать, что их стиль гребли был похож. На самом деле даже наоборот: англичане все еще гребли длинными гребками с откидыванием корпуса, как английские подготовительные школы и университеты учили их поколениями. Вашингтон, конечно, использовал более короткий, более прямой гребок, который Джордж Покок перенял из стиля гребли лодочников Темзы и которому научил Хирама Конибера двадцать лет назад.

Больше всего британцы напоминали парней Албриксона стратегией. Им нравилось вести гонку так, как любили это делать и вашингтонские парни. У них отлично получалось близко преследовать лидеров, гребя сильно, но медленно, прессуя оппонентов, заставляя увеличивать частоту гребка слишком сильно и слишком быстро. Потом, когда все команды уже изматывались и уставали, британцы внезапно проносились вперед, подлавливая их на какой-нибудь оплошности, заставляя нервничать и сламывая их дух. За исключением кепки для крикета и шейного шарфа, которые носил Дакворт, сидя на позиции рулевого, он управлял лодкой во многом так же, как и Бобби Мок. И Рэн Лори обращался с загребным веслом, почти как и Дон Хьюм. Гонка обещала быть интересной – когда две команды, играющие с одинаковой стратегией, встретятся на Лангер-Зее.

По мере приближения предварительных испытаний парни Албриксона начинали понемногу осознавать серьезность грядущих испытаний и опять стали нервничать и суетиться. Ребята, которые вели дневники или писали письма домой, признавались в них о своих переживаниях, так же, как и перед отборочными соревнованиями в Принстоне. Чак Дэй стал избегать Эла Албриксона для своих сессий по восстановлению уверенности в себе. Он непрерывно курил «Лаки Страйк» и «Кэмел» и посмеивался над остальными парнями, пока они отвлекали тренера.

Американцы были не единственные, кто чувствовал себя на пределе. Двадцать четыре международные команды были размещены в одних и тех же эллингах и столовых в Грюнау и Кёпенике. Все команды состояли из крупных, здоровых и очень азартных молодых людей, каждому из которых скоро предстояло столкнуться с определяющим моментом в жизни. По большей части, среди них обитал братский олимпийский дух, и много новых дружеских связей зародилось в те три недели, во время которых они жили и тренировались в Германии. Парни из Вашингтона, в частности, быстро и легко сдружились с австралийской командой полицейских, с которыми они делили не только более-менее похожий язык, но также легкий и немного заносчивый подход к жизни. Американцы также хорошо стали общаться со швейцарской командой. Это были «большие дьяволы», как назвал их Джонни Уайт, полные веселья и добродушия, и парням очень нравилось ездить с ними на автобусе в Кёпеник и Грюнау, особенно пока швейцарцы орали йодли во все горло.

Но с приближением квалификационных гонок отношения стали более напряженными среди всех команд в Грюнау и Кёпенике. Австралийцы даже не пытались скрывать свое презрение к британцам. Британцы не могли смотреть на немцев без воспоминаний о прошедшей войне и волнений по поводу будущей. Парни из Вашингтона очень плохо спали. Почти каждую ночь под окнами, на вымощенных улочках, что-нибудь да мешало их спокойному сну. В одну ночь это были штурмовики, распевающие песни и марширующие мимо домов в подбитых сапогах. В другую немцы отрабатывали военные маневры: ревущие мотоциклы с колясками, грузовики с поблескивающими зелеными ночниками в кабинах, кессоны, везущие полевую артиллерию – полночи тарахтели под уличными фонарями. Потом полицейские кадеты сверлили что-то в утренние часы. Потом немецкие гребцы пели. Потом компания гребцов каноэ, у которых уже закончились соревнования и которые пережили ужаснейшее поражение, решили провести утешительную вечеринку прямо рядом с их окнами.

Возмущенные парни решили что-нибудь с этим делать. Шестеро из гребцов были одновременно и студентами инженерного факультета, так что подошли к проблеме с технической точки зрения. Из подручных средств они соорудили устройство. Благодаря ему парни, одним движением потянув за струну, могли вылить ведро воды на любого, кто оказывался внизу, под их окнами и мешал им спать, и тут же вернуть ведро на исходную позицию и быстро спрятать его, и все это – не вставая с кроватей. Возможность воспользоваться изобретением выдалась в ту ночь, когда югославская команда решила устроить на улице гулянку. Парни дернули за струны, и вода полилась вниз сплошным потоком, причем не только на югославов, но и на немецких полицейских кадетов, которые пытались их утихомирить. Все мокрые, спортсмены и полицейские кадеты, в ярости ворвались в здание. Команды вышли из своих комнат на лестницы. Все орали на разных языках. Наконец появились парни из Вашингтона, которые выглядели сонными, запутанными и абсолютно невиновными. Когда кто-то потребовал ответить, откуда текла вода, они пожали плечами и смиренно показали наверх, к канадцам.

На следующий день в обед снова возникли проблемы. Традицией стало для разных команд петь национальные песни во время приемов пищи. Когда подошла очередь югославской команды, они затянули странное переложение «Янки-дудл». Никто не мог сказать, в чем было дело. Не было даже совсем понятно, пели ли они на английском или одном из нескольких югославских языков. Но американские парни знали мотив, и что-то в интонации, с которой были пропеты некоторые строки, убедило Чака Дэя, что югославы поняли вчерашнюю шутку и теперь наносили смертельную обиду Соединенным Штатам Америки. Дэй взвился со своего стула и с кулаками кинулся на югославов. Бобби Мок бросился прямо за ним, целясь не в югославского рулевого, а в самого большого парня в команде. Сразу за Моком понеслись остальные парни Вашингтона, а за ними, просто ради забавы, вся австралийская команда. Немецкая команда кинулась драться за югославов. Полетели стулья и оскорбления. Грудь в грудь, парни сталкивались, толкали других парней. Еще несколько ребят присоединились к толпе. Все снова кричали, и снова никто не понимал, что говорят остальные. Наконец голландская команда вмешалась в свалку, оттащив парней обратно за их столы, и разрешила конфликт на идеальном дипломатическом английском.

Однако даже несмотря на то, что парни сильно волновались, еще кое-что происходило между парнями Албриксона. Когда они стали видеть следы напряжения и нервности друг в друге, они инстинктивно начали сближаться. Экипаж стал собираться на палубе до и после тренировок, подробно обсуждая конкретно, что можно сделать, чтобы каждый из них греб лучше. Они говорили друг с другом искренне, глядя в глаза. Шутки и болтовня остались позади. Они стали серьезными, как никогда раньше. Каждый в команде знал, что определяющий момент в его жизни был уже на носу; и никто не хотел его испортить. И никто не хотел испортить его остальным.

К этому времени Джо Ранц понял, что он был самым слабым звеном в команде. Его посадили в лодку последним, у него было много технических недочетов, иногда он греб беспорядочно и беспокойно. Джо еще не знал – да и до конца он поймет это только в глубокой старости, – что каждый в его лодке чувствовал то же самое тем летом. Каждый из них верил, что ему просто повезло быть здесь, что он на самом деле не вписывался в этот великолепный состав и что он может подвести остальных в любой момент. Каждый из них был серьезно настроен не разочаровать остальных.

Вид с трибун в Грюнау

В эти последние несколько дней перед гонкой парни – каждый по-своему – сосредотачивались и успокаивались. Они бродили по пристани, хлопали друг друга по плечам и вместе проговаривали план гонки, каждый раз с большей и большей уверенностью, и понемногу из мальчишек они превращались в мужчин. Они цитировали слова Покока друг другу. Роджер и Джо прогуливались вдоль берегов Лангер-Зее, перепрыгивая с камня на камень и стараясь проветрить голову. Джонни Уайт довольно много времени грелся на солнышке, растянувшись без майки на газоне перед Хаус Вест, терпеливо работая над загаром, который хорошо сочетался с его белой, как паста «Пепсодент», улыбкой, и тем временем обдумывал, как будет грести. Шорти Хант писал домой длинные письма, оставляя все волнение на бумаге. Наконец лодка под ними начала опять оживать. Ребята тренировались дважды в день, и понемногу силы и мощь, которые таились в их телах, стали возвращаться, и лодка стала ловить свою раскачку. Пока Дон Хьюм был загребным, все снова встало на свои места. И Хьюм казался ключом. Как только он вернулся в лодку, вся нерешительность, неуклюжесть и неуверенность, которую они ощущали с тех пор, как Албриксон убрал его, испарилась. Джордж Покок увидел разницу с первого мгновения. Они вернулись. Все что сейчас было необходимо, сказал им Джордж 10 августа, – немного соревновательного духа. На следующий день английский журналист, наблюдавший за ними, предупредил читателей на родине, что парни из клуба «Лидер» могут встретить равных по силе в лице американской команды: «Восьмерка из Вашингтонского университета – это самая лучшая здесь восьмерка, команда, приближенная к совершенству».

По правилам, принятым в 1936 году для Олимпийской гребной регаты, каждой из четырнадцати восьмивесельных команд предоставится два шанса выйти на медальную гонку 14 августа. Если команда выиграла предварительные испытания 12 августа, она сразу попадает в главную гонку, и у нее выдается свободный день между соревнованиями. Каждой из проигравших команд придется соревноваться в утешительном заезде 13 августа, победитель которого также выходит на основной заезд. На квалификационную гонку Вашингтон попал в группу с Францией, Японией, Чехословакией и командой, из-за которой они больше всего волновались, Великобританией.

Так как лодка наконец начинала показывать хорошие результаты, Эл Албриксон сделал, как всегда перед крупными гонками: он прекратил тренировки за исключением легкой разминочной гребли и сказал парням отдохнуть до первого заезда. Одиннадцатого августа они сели на трибуны Грюнау и наблюдали за квалификационными гонками всех остальных гребных соревнований. Их собственное испытание было назначено на следующий день. Вся американская гребная команда прибыла в Берлин с высокими надеждами и ожиданиями. «Эксперты по гребле и критики сегодня были единодушны, предрекая, что Соединенные Штаты заберут свою долю в олимпийских командных гонках», – храбро заявил один спортивный журналист еще 28 июля, под уверенным заголовком: «Эксперты считают, что США разгромят все гребные соревнования». Джордж Покок не был в этом так уверен. Он осмотрел оборудование других американских команд и нашел, что лодки у них были тяжелыми, низкопробными, старыми и изношенными.

В шести гонках, которые проходили в тот день, Соединенные Штаты финишировали вторыми с конца из трех и самыми последними еще в трех гонках. К великому удовольствию толпы, окружавшей парней на трибунах, Германия пришла первой во всех шести заплывах. «Очень плохие результаты», – написал в тот вечер Чак Дэй. «Гребля началась сегодня, но США, похоже, забыли стартовать», – отметил Роджер Моррис. «Я думаю, теперь нам придется себя показать», – решил Джонни Уайт.

К 12 августа, ко дню квалификационных гонок восьмивесельных лодок, Дон Хьюм потерял целых 7 килограммов от своего нормального веса, тех 78 килограммов, которые он весил в Поукипси. При весе в 71 кг и росте 1,88 метра, от Хьюма остались только кожа да кости. Он все еще сильно кашлял, у него болела грудь, небольшой жар то появлялся, то снова исчезал. Но парень настаивал, что готов грести. Эл Албриксон не выпускал его из кровати в Кёпенике сколько было возможно. Но двенадцатого августа он поднял Хьюма с постели, посадил в автобус с остальными парнями, и они направились на поле для регаты.

Условия для гребли были почти идеальные. Небо было слегка затянуто облаками, однако температура держалась выше 20 градусов. Легкий ветерок поднимал рябь на синевато-серой воде Лангер-Зее и дул в корму. Парни должны были грести в первом заезде, в 5.15 дня, на первой дорожке, самой защищенной на всей дистанции, хотя при такой спокойной воде это едва ли имело значение.

К тому моменту, когда парни прибыли в Грюнау, веселая толпа с биноклями и камерами в руках уже стала выстраиваться у билетных касс перед дистанцией регаты. Основная масса народа располагалась на берегу, зрители с более дорогими билетами направлялись на постоянные крытые трибуны на ближней части озера, у самой воды; болельщики с билетами подешевле переходили по понтонному мосту на огромные деревянные открытые трибуны на противоположном берегу, где национальные флаги различных стран, участвовавших в заплывах, развевались на широком заднике строения. На флагштоке перед Хаус Вест лениво болтался огромный белый Олимпийский флаг.

В ожидании гонки за «золото»

В двух километрах отсюда, в начале дистанции, на дальней стороне озера, был сооружен помост для стартовой линии, на 100 метров вдававшийся в Лангер-Зее. Там стояли молодые люди в униформе, задачей которых было держать корму лодок, стоявших на старте. Позади помоста, на платформе, сооруженной на палубе плоскодонной лодки, расположился выпускающий судья – почему-то вне поля зрения рулевых. Сотни журналистов из разных стран с блокнотами и камерами столпились на противоположном берегу; на небольшом расстоянии от них стояла целая куча автомобилей, готовых отвезти репортеров к финишной линии, когда начнется гонка, чтобы они могли своими глазами увидеть и старт и финиш каждого заплыва. Шлюпка с радиоведущим и коротковолновым передатчиком дрейфовала позади стартовой линии. Она поплывет за гоночными лодками по дистанции, передавая гребок за гребком информацию о каждом заплыве напрямую в громкоговорители на финише, чтобы зрители и журналисты знали об успехах каждой лодки прежде, чем они покажутся в поле зрения на финише.

Когда команда Джо размялась и подплыла к стартовой линии, незадолго до 5.15, где-то двадцать пять тысяч зрителей уже обосновались на территории регаты. Ребята отошли на «Хаски Клиппере» к помосту и ждали. Прямо рядом с ними, на дорожке под номером два, Рэн Лори, Ноэль Дакворт и остальные члены британской команды сделали то же самое. Дакворт кивнул Бобби Моку, и Мок ответил тем же.

Гонка началась ровно в 5.15. Американские парни снова храбро отстали в самом начале. Так же, как и в Принстоне, кто-то в середине лодки ошибся на первом или на втором гребке. На четвертой дорожке японцы быстро вышли в лидеры, взбивая воду в пену почти на пятидесяти ударах в минуту своими короткими веслами и короткими толчками. Ноэль Дакворт и Рэн Лори сначала сильно вышли вперед, но потом опустили ритм, оставшись на втором месте за японцами, за ними шли Чехословакия, Франция и Соединенные Штаты, в самом конце, на скорости тридцать восемь гребков в минуту.

Мок и Хьюм плыли на высокой частоте до тех пор, пока не обогнали чехов на отметке в триста метров. Потом они снизили ритм до тридцати четырех. Далеко впереди японцы все еще гребли так, словно в них вселились демоны, и оторвались от британцев на целый корпус. Ни Мок, ни Дакворт не переживали из-за японцев. Они думали друг о друге. На протяжении следующих семисот метров лодки более-менее сохраняли свои позиции. Когда участники приблизились к отметке в половину пути, изможденные японцы внезапно и довольно предсказуемо начали замедляться и сильно отстали от основной группы вместе с чехами. Как и французы. В итоге, как и предполагалось, американцы и британцы остались впереди один на один. Скоро трибуны и эллинги показались в поле зрения команд, вниз по дорожкам. Теперь надо было сыграть в кошки-мышки.

Мок и Хьюм увеличили ритм, чтобы посмотреть, что случится. Частота гребка увеличилась до тридцати шести. Лодка США подобралась на полкорпуса ближе к корме английской лодки. Дакворт бросил взгляд через плечо. Он и Лори держали парней на частоте тридцати восьми. Это давало американцам преимущество. Британская лодка сохраняла лидирующую позицию. Экипажи в обеих лодках уже слышали рев толпы. Оба рулевых видели трибуны и огромный черно-белый знак с надписью «Ziel», обозначающий финишную линию впереди, но ни один еще не был готов сделать свой ход. Обе лодки сдерживали силы. Британцы делали длинные, размашистые гребки, все сильнее опрокидываясь назад в конце каждого толчка. Американцы гребли более короткими движениями и тратили гораздо меньше времени, чтобы вернуться на позицию после толчка.

Наконец, за 250 метров до конца гонки, Мок крикнул:

– Давайте, ребята. Сейчас! Сделайте десятку!

Парни сильно толкнули лодку, и американский флаг, развевающийся впереди «Хаски Клиппера», стал проплывать мимо Дакворта, подбираясь еще на половину длины к английскому судну. Дакворт и Лори увеличили частоту до сорока ударов в минуту. Еще несколько мгновений они сохраняли свою позицию, и белые лопасти лодки США яростно мелькали одновременно с малиновыми лопастями британской лодки. Потом Бобби Мок крикнул Хьюму снова увеличить ритм, и «Клиппер» стал продвигаться вперед.

В британской лодке Рэн Лори яростно толкал свое весло. У него было еще достаточно сил. Он хотел сделать больше. Но, как и у многих британских загребных в те времена, у него было весло с лопастью поменьше и поуже, чем у остальной команды – согласно мнению, что работой загребного было установить ритм, а не усиливать лодку. С маленькой лопастью весла он не рисковал истратить все силы и потерять форму к концу гонки. Но вместе с тем он не мог полностью выкладываться и оказывать максимальное давление на воду. И теперь он, возможно, завершит самую важную гонку в своей жизни, даже не устав – а это самое ужасное для любого гребца.

Нос британской лодки все еще оставался впереди американской за 150 метров до конца заплыва. Но вашингтонские парни уже поймали свою раскачку и держали ее. Они гребли так мощно, как никогда, выполняя огромные размашистые удары по воде, снова и снова, увеличивая ритм до сорока гребков. Они будто были прикованы друг к другу. Каждый мускул, сухожилие и связка в их телах горели болью, но они двигались за пределами боли, в идеальной и постоянной гармонии. Ничто не могло им помешать. За последние двадцать гребков, особенно за финальные великолепные двенадцать ударов, они еще ускорились и проплыли мимо британской лодки, решительно и однозначно. Двадцать пять тысяч болельщиков из разных стран – и многие из них из Америки – вскочили с мест и приветствовали их аплодисментами, когда нос их лодки прорезал финишную линию на целых шесть метров впереди британцев. Через секунду Дон Хьюм завалился вперед и упал через свое весло.

Мок целую минуту брызгал водой в лицо Хьюму прежде, чем тот смог снова сидеть прямо и взять весло в руки, чтобы помочь команде уплыть за пристань. Там парни услышали хорошие новости. Их время 6 минут и 0,8 секунды было новым гоночным рекордом. Более того, это был новый олимпийский рекорд, который улучшал результат Калифорнии в 1928 году, 6 минут 3,2 секунды. Когда Эл Албриксон взошел на пристань, он присел рядом с лодкой и с загадочной улыбкой тихонько сказал:

– Отличная работа, парни.

Джо никогда не слышал, чтобы его тренер говорил с ними таким тоном. Казалось, в его голосе сквозил намек на уважение. Даже почти почтение.

В тот вечер, пока парни ужинали в полицейской академии в Кёпенике, они торжествовали. Британцам теперь придется еще раз побороться и выиграть в утешительном заезде на следующий день, если они хотят быть одной из шести лодок в главной гонке за медали. У американских же парней будет выходной. Эл Албриксон, однако, совсем не был рад. Он был очень обеспокоен. После ужина он приказал Дону Хьюму ложиться обратно в постель. Парень выглядел как восставший из мертвых. Чем бы он ни болел, это была не обычная простуда – возможно, бронхиальная инфекция или атипичная пневмония. В любом случае Албриксону необходимо было решить, кто будет загребным в гонке за «золото» через сорок восемь часов.

После обеда на следующий день парни бродили по городу, подтрунивали друг над другом, заглядывали в магазины, фотографировались своими новыми аппаратами, покупали сувениры и открывали понемногу для себя новый Кёпеник, которого они еще никогда не видели. Как и большинство американцев в Берлине в то лето, они сделали заключение, что новая Германия – довольно чудесное местечко. На улицах было чисто, все люди оказались дружелюбными, иногда даже слишком, все работало четко и эффективно. Бродя по городу, ребята встречали много красивых девушек. Кёпеник был очарователен своей необычностью; Грюнау – зеленый, свежий и деревенский. Оба городка были почти такие же спокойные и мирные, как и те, в которых они выросли, в Вашингтоне.

Но за всем этим скрывалась Германия, которую парни не видели, Германия, которая была спрятана от них с помощью шикарных декораций и промежутка во времени. Дело было не только в спрятанных табличках «Für Juden verboten», «Juden sind hier unerwünscht» («Евреям вход запрещен»), в отсутствии на улицах цыган или в газете «Штурмовик», которая была убрана с полок табачных магазинов в Кёпенике. Были в этой стране и гораздо более темные и зловещие секреты, прятавшиеся вокруг них.

Они не знали ничего о потоках крови, вылившихся на воды реки Шпрее и озера Лангер-Зее в июне 1933 года, когда штурмовики-эсэсовцы окружили сотни евреев, социал-демократов и католиков в Кёпенике и до смерти замучили девяносто одного человека. Они избивали некоторых до тех пор, пока у людей не отказывали почки или не разрывалась кожа, заливали горячую смолу в раны, а потом сваливали изувеченные тела в спокойные воды, прилегающие к городу. Американцы не видели концентрационный лагерь Заксенхаузен, который строился тем летом совсем недалеко, к северу от Берлина, где очень скоро будут содержать более двух сотен тысяч евреев, гомосексуалистов, свидетелей Иеговы, цыган, советских военнопленных, польских граждан и студентов чешских университетов и где десятки тысяч из них умрут.

И дело было не только в удаленности во времени. Ребята видели блестящий комплекс Всеобщей электрической компании Кабелверк, построенный из желтого голландского кирпича прямо рядом с городом, но они не видели тысяч рабов, которых скоро пригонят туда на работу для производства электрических проводов. Рабочий день у этих людей составлял 12 часов, жили они в нищенских корпусах рядом с заводом до тех пор, пока они не умирали от тифа или дистрофии. Когда парни проходили мимо живописной синагоги по улице 8 Фрайхайт, или с немецкого «Улицы Свободы», они не могли видеть толпу с факелами, которая захватит здание и сожжет дотла ночью 9 ноября 1938 года – Хрустальной ночью.

Если бы они заглянули в магазин одежды Ричарда Хирчхана, они могли бы увидеть Ричарда и его жену Хедвиг за работой на швейных машинках в задней части магазина и их дочерей – девятнадцатилетнюю Еву и девятилетнюю Руфь, которые обслуживали клиентов в передней части лавки. Хирчханы были евреями, членами сообщества на улице Фрайхайт, и сейчас они очень волновались по поводу того, как шли дела в Германии. Но Ричард сражался и был ранен в Великую войну и не думал, что его семье что-то угрожает, хотя бы пока. «Я пролил кровь за Германию. И Германия меня не разочарует», – любил он говорить своей жене и дочерям. Но Хедвиг недавно вернулась из путешествия в Висконсин, и семейство Хирчханов подумывало о том, чтобы переехать туда. Несколько их американских друзей даже приехали сюда, в Кёпеник, чтобы посмотреть на Олимпийские игры.

Парни могли бы сейчас заглянуть в магазин и увидеть их всех, но не могли они увидеть ту ночь, когда эсэсовцы придут за Руфь, за самой маленькой в семье. Руфь умрет самой первой, потому что болела астмой и была слишком слаба для работы. Остальную часть семьи офицеры оставят в Кёпенике, чтобы те принудительно работали – Ева на фабрике по производству военного снаряжения, ее родители – на потогонном производстве, изготовляющем немецкую военную форму – до тех пор, пока за ними не вернутся в марте 1943 года. Тогда эсэсовцы посадят Ричарда и Хедвиг на поезд в Освенцим. Ева ускользнет от них, сбежит в Берлин, спрячется там и чудом переживет войну. Но она будет единственной, редким исключением.

Так же, как и семья Хирчханов, многие из жителей Кёпеника, мимо которых проходили мальчики по улицам в тот день, уже были приговорены: продавцы, ожидавшие мальчиков за прилавками магазинов, старушки, прогуливающиеся по прилегающим к замку землям, матери, толкающие детские коляски по мощеным улицам, дети, весело визжащие на детских площадках, старики, выгуливающие собак – любимые и любящие люди, судьбой которых станут вагоны для перевозки скота и смерть.

В тот вечер парни спустились к воде в Грюнау, чтобы посмотреть утешительный заплыв лодок и узнать, кто присоединится к ним, а также к Венгрии и Швейцарии в гонке за медали. На удивление, ни Германия, ни Италия – еще две команды кроме Великобритании, по поводу которых больше всего переживал Албриксон – не выиграли свои квалификационные заезды. Сейчас, однако, соревнуясь под серым тусклым небом, Германия легко проплыла мимо чехов и австралийских офицеров полиции. Италия разбила японскую команду, Югославию и Бразилию. Оба победителя, казалось, расслабились к концу, сохраняя силы, и приехали в сравнительно большое время, достаточное ровно для того, чтобы пройти в следующий этап. Великобритании, с другой стороны, пришлось потрудиться, чтобы обогнать канадцев и французов, и команде пришлось показать самое быстрое время в тот день, чтобы выиграть гонку.

Эл Албриксон теперь знал, с какими командами ему придется соревноваться за золотую медаль на следующий день: Италия, Германия, Великобритания, Венгрия и Швейцария. Но когда он пошел узнать назначенную его команде дорожку, его ждал жестокий сюрприз. Олимпийский комитет Германии и Международная федерация гребных клубов – во главе с многоуважаемым Хайнриком Поули, председателем гребного комитета Ассоциации Рейха по физической культуре, и Рико Фиорони, итальянским швейцарцем – ввели новые правила по выбору дорожек, которые ранее никогда не применялись на олимпийских соревнованиях. Албриксон не понимал формулы, и до наших дней непонятно, как она работала, и вообще, была ли она на самом деле. Однако конечный результат был прямо противоположным обычному порядку, согласно которому самым быстрым в квалификационных гонках командам предоставлялись самые лучшие дорожки, а их более медленные коллеги должны были довольствоваться наименее удачными. Все в Грюнау на своем опыте убедились, что лучшие дорожки – защищенные, самые ближние к берегу были под номерами один, два и три; наименее желательными были дорожки пять и шесть, которые располагались на самой широкой части Лангер-Зее. Албриксон был в ужасе и ярости, когда увидел распределение – дорожка первая: Германия; дорожка вторая: Италия; дорожка третья: Швейцария; дорожка четвертая: Венгрия; дорожка пятая: Великобритания; и дорожка шестая: Соединенные Штаты Америки. Это был список, обратный тому порядку, на какой он рассчитывал на основании квалификационных соревнований. Такое расположение отбрасывало назад самых талантливых и быстрых парней и давало все преимущества более медленным лодкам. Также получалось, что наиболее защищенные дорожки принадлежали принимающей стране и ее ближайшим союзникам, а худшие дорожки – ее предполагаемым врагам, что было очень подозрительно. Албриксон больше всего боялся именно этого с тех пор, как впервые увидел соревновательную дистанцию в Грюнау. Если на следующий день будет хоть какой-нибудь встречный или боковой ветер, парням придется наверстать более двух корпусов только для того, чтобы держаться вровень с остальными командами.

На следующее утро холодный дождь начал лить на Грюнау, порывистый ветер носился по гоночной дистанции. В полицейской академии в Кёпенике ликование ребят испарилось. Дон Хьюм все еще был в постели, его жар все усиливался, и Эл Албриксон решил, что он не может грести. Дону Кою придется опять сесть в лодку и занять позицию загребного. Албриксон передал эти новости Хьюму, а потом и другим ребятам, когда они поднялись тем утром.

На завтрак парни ели омлет и стейки. Они сидели тихо, опустив глаза. Ради этого дня они так тяжело работали весь год – а большинство из них два и три года – и было непостижимо, что не все они поплывут в лодке в последней гонке. Парни тихо стали обсуждать это между собой, и чем больше они говорили, тем увереннее понимали – это неправильно. Хьюм поплывет с ними, и будь что будет. Ведь они были не просто девятью мальчишками в лодке; они были командой. Они все вместе пошли к Албриксону. Стаб Макмиллин был теперь капитаном команды, так что он прочистил горло и шагнул вперед, как их представитель. Хьюм абсолютно необходим для ритма в лодке, сказал он тренеру. Никто не мог отреагировать настолько быстро и мягко на ежесекундные поправки в гребках, которые команда должна была делать во время соревновательной гонки, как Дон. Потом Бобби Мок заговорил высоким голосом. Никто, кроме Хьюма, не мог глядеть ему в глаза и знать, что делать дальше, даже если он еще только обдумывает свой шаг, – сказал он. Для Бобби жизненно необходимо, чтобы Хьюм сидел перед ним. Потом Джо шагнул вперед:

– Тренер, если вы вернете его в лодку, мы сами вытянем его до финиша. Просто привяжите его. Он может просто с нами покататься.

Алриксон сказал им идти наверх, собирать свое снаряжение и садиться на немецкий армейский автобус, уже ждавший их снаружи, чтобы отвезти команду в Грюнау, на гонку. Парни понуро побрели наверх. Через несколько долгих мгновений Албриксон крикнул им вслед:

– И Хьюма с собой прихватите!

К полудню дождь все еще лил на Грюнау. Низкие облака окутывали пики Мюггельберге над гоночными дорожками, туман из леса подступал все ближе к озеру. Вода на Лангер-Зее была неспокойная, ветер поднимал волны, весь пейзаж был темным и хмурым.

Но десятки тысяч зрителей, и большинство из них – немцы, начали заполнять берега места регаты, прячась под черными зонтами, макинтошами и шляпами. Несмотря на погоду, они все были в приподнятом настроении. В 1930-х гребля была вторым по популярности олимпийским соревнованием после легкой атлетики, и в предварительных гонках команда Германии показала все признаки того, что она очень серьезный соперник и основной претендент на победу в главной гонке. Поток болельщиков пересекал понтонный мост на западной стороне дистанции и начинал заполнять огромные деревянные открытые трибуны на дальнем берегу. Еще несколько тысяч человек столпились на газонах прилегающих к озеру территорий, стиснувшись под дождем плечом к плечу. Три тысячи самых удачливых и богатых зрителей укрылись под огромной крытой трибуной прямо перед финишной чертой. Ко времени гонки где-то около семидесяти пяти тысяч болельщиков собрались на территории проведения регаты, и это была самая большая толпа, которая когда-либо собиралась, чтобы посмотреть олимпийские гребные состязания.

Немецкие болельщики под дождем

Один из операторов Лени Рифеншталь сновал туда-сюда, отгонял зрителей от камер и отчаянно пытался уберечь оборудование от дождя. В пресс-центре внутри Хаус Вест сотни журналистов со всего мира тестировали свои телеавтографы, коротковолновые и стандартные радио-передатчики. Билл Слейтер, комментатор «Эн-би-си», начал свою программу для Нью-Йорка. Олимпийские судьи протестировали электронные аппараты отсчета времени на финишной линии. Лодка с репортером и коротковолновым передатчиком заняла позицию на стартовой линии. Во всех эллингах вдоль берега Лангер-Зее гребцы складывали свою уличную одежду в шкафчики и начинали надевать национальную форму. Некоторые из них растягивались на массажных столах, чтобы массажисты могли разбить предгоночное напряжение в мышцах спины и плеч. Американские парни нашли бесплатный массажный стол и положили на него Дона Хьюма, который, как труп, был завернут в несколько пальто. Ребята хотели, чтобы он отдыхал в тепле и сухости до самой гонки. Джордж Покок тем временем начал наносить слой кашалотового жира на нижнюю часть «Хаски Клиппера».

В 2:30 дня, пока парни продолжали готовиться в своих эллингах, первая гонка дня – четырехвесельные лодки с рулевыми подошли к стартовой линии. В начале заплыва швейцарцы вышли в лидеры, но скоро их обошла немецкая лодка. Когда экипажи стали приближаться к финишной линии, американские парни услышали рев толпы, нарастающий снаружи: «Дойчланд! Дойчланд! Дойчланд!» Крики достигли кульминации, когда Германия проплыла через финишную линию на целых восемь секунд впереди Швейцарии. К игравшей в репродукторах «Песни немцев» присоединились десятки тысяч голосов. Потом стал нарастать другой, более глубокий и гортанный рев, и совсем непохожий на предыдущий: «Зиг Хайль! Зиг Хайль! Зиг Хайль!»

Адольф Гитлер появился на территории регаты в окружении официальных лиц нацистского правительства. В темной униформе и дождевом плаще в пол, он стоял несколько секунд, пожимая руку президента Международной ассоциации гребных клубов, итальянцу швейцарского происхождения, Рико Фиорони. Оба они улыбались и перекинулись несколькими оживленными фразами. Потом он поднялся по лестнице на широкий балкон Хаус Вест, занял свое почетное место, и, оглядев толпу и Лангер-Зее, вытянул правую руку вверх. Пока его окружение рассаживалось по обе стороны от Гитлера, толпа и международная пресса отметили, что с ним сюда прибыл почти весь верхний класс нацистской иерархии. Справа от него сидел Йозеф Геббельс. Толпа продолжала греметь «Зиг Хайль!» до тех пор, пока Гитлер наконец не опустил руку. Гонки возобновились.

Толпе представилось еще много возможностей пошуметь. Заплыв за заплывом, немецкие гребцы шли по своим дорожкам впереди соревнования и выиграли золотые медали в первых пяти гонках. Каждый раз нацистский флаг поднимался перед Хаус Вест в конце заплыва, и с каждым разом все громче и громче толпа пела: «Германия превыше всего». На балконе Геббельс, одетый в светлую полушинель и шляпу, театрально, почти по-клоунски аплодировал каждый раз, когда немецкая лодка пересекала финиш. Герман Геринг в темной форме и фуражке, как у Гитлера, нагибался и бил себя по коленке после каждой победы Германии, а потом поворачивался и улыбался фюреру. Гитлер, наблюдая через бинокль, просто кивал с энтузиазмом каждый раз, когда немецкая лодка приходила первой. К пяти тридцати дождь утих, небо посветлело, толпа неистово ликовала, потому что по всем признакам Германия, несмотря на все скептические оценки, казалось, возьмет все возможные медали в тот день.

На шестом заезде, в гонке двоек, немецкая лодка вела на всей дистанции до последних 250 метров, но двое англичан, Джек Бересфорд и Дик Сауфвуд, поставили великолепное соревнование и выиграли почти на шесть секунд. Впервые за день необычная тишина повисла над площадкой регаты в Грюнау. На лодочной станции, проверяя оснастку «Хаски Клиппера» в последний раз, Джордж Покок остановился на секунду и понял с внезапной гордостью, что, по старой привычке, он стоял выпрямившись, слушая гимн «Боже, храни Короля!»

Приближалось финальное, самое престижное событие дня – гонка восьмивесельных лодок, и толпа снова начала шуметь. Это было гребное мероприятие, по поводу которого страны волновались больше всего, это был тест способности молодых людей работать вместе, самое великое доказательство силы, грации и стойкости на воде.

Незадолго до шести часов Дон Хьюм поднялся с массажного столика, где отдыхал, и присоединился к остальным парням, чтобы отнести на своих плечах «Хаски Клиппер» к воде. Немецкие и итальянские ребята уже сидели в лодках. На итальянцах была шелковая светло-голубая униформа, они лихо повязали белые банданы на головы, в пиратском стиле. Немцы сверкали в светлых шортах и кипенно-белых футболках, на каждой нашиты черный орел и свастика. На американской команде были простые беговые шорты и поношенные старые свитера. Они не хотели запачкать свою новую форму.

Бобби Мок подоткнул счастливую шляпу Тома Боллза под свою скамейку на корме лодки. На носу катера, дрейфующего у берега, стоял немецкий морской офицер, вытянув руку в нацистском приветствии по направлению к Гитлеру. Парни быстро в последний раз пробежались по плану, когда Албриксон подошел к лодке. Они сели в «Клиппер», поправили банки, привязали ноги к подставкам, оттолкнулись от пристани и поплыли по озеру к стартовой линии. Албриксон, Покок и Роял Броу-хэм, стискивая в руках бинокли, прошли сквозь толпу и взобрались на балкон одного из эллингов на финишной линии. На лицах всех троих замерло хмурое выражение. Несмотря на то что экипаж их был исключительным, они понимали, что шансы выиграть «золото» в этой гонке были минимальны – только не на шестой дорожке и не с Доном Хьюмом, который к этому времени напоминал мертвеца.

В Сиэтле в это время было раннее утро. Уже много дней универмаги, магазины электронной техники, музыкальный магазин Шерман Клэй и даже ювелирный магазин «Уайсфилд энд Голдберг» получали хорошую прибыль от продажи новых радиоприемников Филко 61Ф Олимпик Спешиал. Несмотря на внушительный ценник в 49,95 доллара, жители Сиэтла хорошо их брали. Каждый приемник шел в комплекте с механизмом настройки коротких волн и специальным «высокоэффективным набором воздушной передачи», чтобы настраивать прием как стандартного радиоэфира по «Эн-би-си», так и коротковолнового эфира на различных языках прямо из Берлина. Теперь, по мере приближения времени гонки, представители продаж сбывали и устанавливали последние приемники, заказанные жителями Сиэтла прошлым вечером.

В теперь почти законченном доме Гарри Ранца на озере Вашингтон не было денег на роскошное новое международное радио, но старое радио «Филко», которое Гарри еще в апреле купил для гонки с Калифорнией, отлично подойдет, чтобы послушать трансляцию «Эн-би-си» по сети КОМО. Гарри поднялся еще до зари, сделал кофе и включил радио, просто чтобы убедиться, что оно работает. Джойс подошла немного позже и подняла детей, и теперь все они сидели на кухне, ели овсянку, неуклюже улыбаясь друг другу и пытаясь успокоить нервы.

По всей Америке миллионы людей – тех, которые едва слышали о Сиэтле до регаты в Поукипси, которым пришлось идти на работу в то пятничное утро, если они были достаточно везучими, чтобы иметь работу, которым приходилось заниматься ежедневными делами на ферме, если они были достаточно удачливы, чтобы ферма еще осталась в их собственности – так же начали крутить рычаги приемников. История Джесси Оуэнса уже оживила интерес большей части страны, ведь он привез домой то, что было на кону на этих Олимпийских играх. Теперь Америка ждала гонки, чтобы посмотреть, смогут ли суровые западные парни из штата Вашингтон написать еще одну главу олимпийской истории.

В 9.15 утра голос комментатора «Эн-би-си» Билла Слейтера стал трещать на волнах КОМО в Сиэтле с трансляцией из Берлина. Джойс порылась в сумке и вытащила маленькую книжку. Она перелистала ее страницы и осторожно вытащила тоненький четырехлистный клевер, который Джо когда-то подарил ей, положила его сверху на радио, поправила стул и стала слушать.

Пока парни шли вверх по трассе к стартовой линии, им стало ясно, насколько сложной будет гонка в таких погодных условиях в сочетании с назначенной им дорожкой. Проливной дождь снова начал лить с неба, но дождь не был проблемой. В конце концов, они были из Сиэтла. Ветер, однако, резкими порывами дул с запада, блуждая поперек гоночной трассы под углом около сорока пяти градусов, выталкивая резкие волны, разбивающиеся о правый борт лодки. На носу Роджеру Моррису и Чаку Дэю едва удавалось держать лодку на ровном киле. На корме Бобби Мок стучал деревянными молотками по штуртросу, дергая сначала так, потом эдак, выкручивая руль, чтобы держать лодку на прямом курсе.

Парни гребли в плохую погоду и в Сиэтле, и в Поукипси, но этот порывистый, почти боковой ветер точно станет для них проблемой. Мок предпочел бы устойчивый встречный. Сидевший лицом к нему Дон Хьюм пытался сохранить силы, установив легкий, плавный ритм для парней позади себя, но не сильно налегая на весла сам. Моку не нравилось, как он выглядит.

Однако Джо Ранц чувствовал себя довольно хорошо. Когда шум толпы затих позади ребят, мир в лодке стал тихим и спокойным. Казалось, прошло время слов. Джо и остальные парни в середине лодки спокойно раскачивались взад и вперед, гребя медленно и мощно, разминаясь, наслаждаясь каждым вдохом и выдохом, синхронным сгибанием и разгибанием мышц. Лодка под ними была легкой, гладкой и податливой.

Волнение бурлило в животе у Джо все утро, но теперь оно начало уступать более определенному чувству спокойствия. Прямо перед тем, как они покинули лодочную станцию, парни на пристани все обсудили. Если уж у Дона Хьюма хватит сил выдержать эту гонку, договорились они, то остальные уж точно не собирались его разочаровать.

Они доплыли до стартовой линии, развернули «Хаски Клиппер» на 180 градусов и задним ходом подогнали ее к помосту. Худенький молодой человек в униформе, похожей на форму бойскаутов, наклонился, вытянул руку и крепко взялся за корму. Они были на середине Лангер-Зее. Впереди у них лежало широкое и открытое всем ветрам течение, сформированное поворотом северного побережья. Ветер здесь был сильнее, чем у трибун, и толкал их спереди, разбивая маленькие, неровные волны о левый борт. Роджер Моррис и Горди Адам, подгребая на месте с правой стороны, пытались выровнять лодку против ветра и держать нос более-менее прямо к середине дорожки. На следующей линии британская лодка заходила на свою позицию. Ноэль Дакворт балансировал на корме, его кепка для крикета была туго натянута на голову, чтобы ее не сдуло.

Они ждали старта. Бобби Мок держал мегафон перед лицом. Каждые несколько секунд он выкрикивал инструкции на носовую часть для Роджера и Горди, потом с волнением глядел через плечо, чтобы проверить, не появился ли судья из тканевого укрытия над лодкой выпуска. Дакворт делал то же самое по соседству. Но оба они в основном были сосредоточены на носах лодок. Это было критично: лодка должна быть выровнена по линии прямо на старте. За ними и вне поля видимости официальный судья на выпуске внезапно вышел из своего убежища, держа флаг наверху. Флаг трепетал над его головой лишь долю секунды. Почти сразу же он легко повернулся в направлении дорожек один и два и крикнул по ветру одним продолжительным и неразборчивым выдохом: «Êtes-vous prêts? Partez!» («Вы готовы? – Поехали!» франц.) и опустил флаг.

Бобби Мок так и не услышал его. Он не увидел флаг. Так же, как и Ноэль Дакворт. Четыре лодки рванули вперед. Британская лодка и «Хаски Клиппер» еще ужасно долгий момент бездвижно стояли на старте, покачиваясь на воде.

Глава восемнадцатая

Люди в такой хорошей физической форме, как вы, когда у них, казалось бы, закончились силы, находят в себе загадочный сгусток энергии, гораздо более великий и мощный. Когда это происходит, вы можете добраться до звезд. Так создаются чемпионы.

Джордж Йеоманс Покок

Уголком глаза Джо увидел, как венгерская лодка через две дорожки от них ринулась вперед, ее гребцы уже были на середине гребка. Через долю секунды он увидел, как британская лодка сделала то же самое. Он крикнул:

– Давайте плывем отсюда!

Бобби Мок рявкнул:

– Марш!

И все восемь американских весел опустились в воду. За следующую долю секунды «Хаски Клиппер» слегка прогнулась под парнями – почти тонна веса сопротивлялась движению. Потом лодка ринулась вперед, и парни уже вышли на дистанцию – уже на гребок с половиной позади основного соревнования в главной гонке их жизни.

Когда он понял, что произошло, уверенность Чака Дэя дала трещину. Он остро ощущал какое-то тяжелое, мрачное чувство. Нервная мысль промелькнула в голове Роджера Морриса: «Мы и англичане облажались». Бобби Мок думал то же самое, но его задачей было принимать решения, а не паниковать. Он в любом случае планировал выйти вперед лишь в конце, как всегда. Но такой зрелищно плохой старт означал отставание на два корпуса, вдобавок ко всем недостаткам их дорожки. Теперь ему нужно было создать импульс, и сделать это быстро. Это будет титаническая борьба с ветром. Он крикнул Хьюму ускориться. Хьюм установил высокий ритм в тридцать восемь ударов. Парни мощно и быстро опускали весла в воду.

На первой и второй дорожках немцы и итальянцы спокойно и чисто плыли и резко вырвались вперед остальных. Британская лодка, как только сорвалась с места, тоже усилилась, яростно нагоняя и вступая в соревнование. Сзади американская лодка сначала медленно, но настойчиво наверстывала упущенную позицию. Когда первые лодки пересекли отметку в сто метров, радиокомментатор в лодке позади них передал расположение в громкоговорители на финишной линии. Толпа взревела, когда узнала, что Германия идет на первом месте. Однако это не было безоговорочное преимущество, и оно мало что значило на этом этапе гонки. Все шесть лодок шли довольно близко друг к другу, и всего полтора корпуса отделяло немецкий нос на первом месте от американского на последнем. Бобби Мок сказал Хьюму немного сбросить частоту, и Хьюм понизил ее до тридцати пяти. Это все еще было выше, чем хотел Мок, все еще почти спринтовый ход, но он был необходим, чтобы просто оставаться в соревновании. Бобби произвел в голове быстрые расчеты. Если они смогут сохранять позицию позади всех, гребя примерно на тридцати пяти, то, вероятно, у них еще будет достаточно топлива в баке для неизбежного спринта в конце. Парни начали устанавливать ритм и раскачку лодки.

Немецкая восьмерка

Когда они вышли на самую широкую часть Лангер-Зее, ветер еще усилился. Белые волны начали переплескиваться через маленький американский флаг, который трепетал на носу лодки. Теперь порывы ветра бились в носовую часть с левого борта, и Бобби Мок стал бороться со штуртросами в руках. При таком резком ветре единственным способом удержать лодку на прямом ходу было немного наклонить лодку на левый борт, используя руль, и продвигаться вперед по прямой, но при этом нос и корма не будут находиться на одной линии. Это означало, что парням придется преодолевать больше сопротивления воды, увеличится усадка лодки, и у парней с веслами будет больше работы и физического напряжения. Кроме того, найти золотую середину было чрезвычайно сложно. Слишком много движений руля – и Мок рисковал увести лодку сильно влево, слишком мало – и их может сдуть вправо и полностью сбить с курса.

Через двести метров Ноэль Дакворт и Рэн Лори попытались перехватить лидерство. Они быстро обошли немецкую лодку и встали на второе место за Швейцарией, жестко прессуя соперников. Бобби Мок глянул на англичан, но не проглотил наживку. Ему было на руку, если британцы выжмут все силы в первой половине гонки. Но потом, на трех сотнях метров от начала пути, Мок увидел то, что пробрало его до глубины души. Прямо перед ним Дон Хьюм внезапно побледнел и почти закрыл глаза. Его рот открылся. Он все еще греб, все еще держал устойчивый ритм, но Мок не был уверен, что Хьюм полностью осознавал, что делает. Мок крикнул ему:

– Дон! Ты в порядке?

Хьюм не ответил. Мок не мог определить, то ли он скоро отключится, то ли просто он впал в какой-то транс. Он решил пока просто оставить все как есть, но начинал серьезно сомневаться, что Хьюм сможет даже закончить гонку, не то чтобы ускориться, когда придет время спринта.

Теперь лодки приближались к отметке в пятьсот метров, пройдя уже четверть пути, Швейцария, Великобритания и Германия все еще шли близко друг к другу впереди, а за ними – лодки США и Италии. Венгрия была последней. Кроме британцев, все лидеры двигались под прикрытием южного берега, где вода была почти спокойная. Американцы были теперь всего на один корпус позади, но все еще на самой широкой части озера, сопротивляясь безжалостному ветру и брызгам, летящим с их весел с каждым выходом из воды. Медленная, горящая боль начала пульсировать в их руках и ногах и танцевать по спинам. Понемногу ребята начали отставать. К шести сотням метров они были уже на полтора корпуса позади соревнования. К восьми сотням метров они опять были последними. Частота стука их сердец начала подниматься до 160–170 ударов в минуту.

На укрытой береговой линией дорожке под номером два Италия внезапно рванула вперед и начала прокладывать себе дорогу в лидеры наряду с Германией. Когда нос итальянской лодки прошел мимо отметки в половину пути, начал звонить колокол, оповещая зрителей на финише, что соревнующиеся приближаются. Семьдесят пять тысяч человек поднялись на ноги и впервые начали смотреть на лодки, приближающиеся к ним, похожие на длинных узких пауков, перебирающих лапками по серым просторам озера Лангер-Зее. На балконе Хаус Вест Гитлер, Геббельс и Геринг прижали свои бинокли к глазам. На балконе эллинга по соседству Эл Албриксон увидел, как «Хаски Клиппер» отстает на внешней линии, расположившись рядом с британской лодкой. Деревья и здания мешали обзору, и он не видел ближние дорожки и лодки на них. На какой-то момент с его обзорной точки состязание выглядело так, будто парни и британцы были впереди, уплыв вперед от остальных. Потом он услышал, как комментатор назвал промежуточное время на километровой отметке. Толпа взревела. Италия была на первом месте, но всего на секунду впереди Германии на втором. Швейцария шла за Германией, на третьем. Венгрия – на четвертом. Великобритания ушла назад с поля, сильно отстав, к лодке США, которая была на последнем месте. Парни Албриксона теперь были почти на полных пять секунд позади лидеров.

На корме «Хаски Клиппер» Бобби Мок не мог позволить себе ждать дольше. Он согнулся вперед и приказал Хьюму увеличить скорость гребка. «Быстрее!» – крикнул он в лицо загребному. «Быстрее!» – ничего не произошло. «Быстрее, Дон! Быстрее!» – кричал он умоляющим тоном. Голова Хьюма раскачивалась взад и вперед в соответствии с ритмом лодки, как будто он вот-вот уснет. Казалось, что он высматривает что-то на полу лодки. У Мока не получалось даже посмотреть в глаза Хьюму. Парни продолжали грести на частоте в тридцать пять ударов, проигрывая битву ветру и почти каждой лодке на дистанции. Бобби Мок боролся с паникой.

На отметке в километр и сто метров Германия вновь перехватила лидерскую позицию у Италии. Еще один громогласный рев поднялся от толпы прямо по озеру. Потом этот рев перерос в скандирование: «Дойч-ланд! Дойч-ланд! Дойч-ланд!» – одновременно с каждым гребком немецкой лодки. На балконе Гитлер глядел из-под козырька фуражки и раскачивался взад и вперед одновременно с шумом толпы. Эл Албриксон наконец увидел лодки Германии и Италии, которые шли по ближней стороне озера в лидерских позициях, но проигнорировал это и перевел свои серые глаза на американскую лодку на дальней стороне дистанции, пытаясь прочитать мысли Мока. Расстановка сил начинала напоминать Поукипси. Албриксон не знал, хорошо это или плохо. В Сиэтле тишина повисла в гостиной дома Гарри Ранца. Было сложно сказать наверняка, что происходит в Берлине, но объявление промежуточного времени вызывало волнение.

В лодке Джо понятия не имел, как шли дела, он лишь знал, что не видел ни одной лодки, уходившей назад от них – ничего, кроме флотилии моторных катеров, столпившихся вокруг гоночного поля, которые везли официальных лиц и операторов Рифеншталь. Все время он мощно греб против ветра, в его руках и ногах стало возникать ощущение, что они были залиты цементом. У ребят не было возможности сохранить свои силы. Время спринта еще не подошло, но он начинал задумываться, что случится, когда Мок скомандует им ускоряться. Сколько у него осталось сил? А сколько у всех остальных? Все, что он теперь мог сделать – доверять суждениям Мока.

Итальянская восьмерка

Через два сиденья впереди от него Бобби Мок все еще отчаянно пытался сообразить, что ему делать. Хьюм все еще не отвечал, и так как их лодка приближалась к отметке в километр и двести метров, ситуация становилась критичной. Единственное, что оставалось Моку, единственное, что он мог придумать, было передать позицию загребного Джо. Это будет опасным ходом – на самом деле, ранее не испробованным – и скорее всего, это не просто запутает гребцов, но и полностью собьет их ритм. Но Мок потерял способность регулировать скорость лодки, и в этом заключался главный ужас его положения. Если он сможет передать Джо право устанавливать ритм, то, может быть, Хьюм почувствует изменения и подстроится. В любом случае Бобби должен был предпринять что-то, и сделать это прямо сейчас.

Когда Мок наклонился вперед, чтобы скомандовать Джо взять на себя загреб и ускорить темп, голова Дона Хьюма резко поднялась, его глаза открылись, рот закрылся, и он резко посмотрел Бобби прямо в глаза. Мок, ошарашенный, посмотрел долю секунды ему в глаза и стал орать: «Поднимай! Поднимай!» Хьюм поднял ритм. Мок снова крикнул:

– Нам надо нагнать всего корпус – шесть сотен метров до финиша!

Парни налегли на весла. Частота гребка сначала увеличилась до тридцати шести, потом до тридцати семи. К тому времени, когда участники соревнований проплывали мимо полуторакилометровой отметки, «Хаски Клиппер» перестроился с пятого на третье место. На балконе эллинга, на конце гоночного поля надежда Эла Албриксона понемногу начала оживать, когда он увидел, как лодка двигается вперед. Но движение, казалось, прекращается, а парни все еще были далеки от лидерской позиции.

Когда им осталось всего пятьсот метров до финиша, американская лодка все еще была почти на полный корпус позади лодок Германии и Италии, на первой и второй дорожках. Швейцарцы и венгры сильно отстали. Британцы понемногу продвигались вперед, но Рэну Лори его коротким веслом трудно было сделать мощный толчок от воды, чтобы усилить гребок его лодки. Мок скомандовал Хьюму еще немного увеличить ритм. На другом конце гоночной дистанции Вильгельм Малов, рулевой немецкой лодки, сказал Герду Фельсу, своему загребному, то же самое. Тридцатилетний Сезар Милани в итальянской лодке дал ту же команду загребному, Энрико Гарзелли. Италия вырвалась на пару метров дальше от всех.

Озеро Лангер-Зее сужалось на финишной прямой, и «Хаски Клиппер» наконец вошел в воду, более защищенную от ветра, укрытую с двух сторон высокими деревьями и зданиями. Теперь началась настоящая игра. Бобби Мок поставил руль обратно, параллельно килю лодки, и «Клиппер» наконец стал плыть свободно. На более ровной дистанции и с Доном Хьюмом, вернувшимся в мир живых, парни внезапно начали снова продвигаться вперед, за 350 метров до конца обходя лидеров сиденье за сиденьем. За 300 метров до финиша нос американской лодки почти выровнялся с лодками Германии и Италии. Приближаясь к финальным 200 метрам, парни вырвались вперед на треть длины. Волна взволнованного шепота пронеслась по толпе.

Бобби Мок бросил взгляд наверх, на большую черно-белую надпись «Ziel» на финише. Он стал прикидывать, сколько еще ему нужно было вытянуть из парней, чтобы добраться дотуда впереди остальных лодок. Нужно было солгать.

Мок прокричал:

– Еще двадцать гребков! – И начал обратный отсчет: – Девятнадцать, восемнадцать, семнадцать, шестнадцать, пятнадцать… Двадцать, девятнадцать…

Каждый раз он доходил до пятнадцати и снова возвращался к двадцати. В изумлении, веря, что они наконец подходили к финишу, парни кидали свои длинные тела полностью на каждом гребке, двигаясь плавно и мощно, без остановок. Их весла входили и выходили из воды чисто, мягко и эффективно, намазанный китовым жиром остов лодки проносился вперед между толчками, ее острый кедровый нос прорезал темную воду. Лодка и люди в ней продвигались вперед вместе, яростно устремляясь вперед, как одно живое существо.

Потом они окунулись в мир криков и суматохи. Они шли на полном ходу, ускорив темп почти до сорока, когда на них нахлынула эта волна звуков. Они внезапно оказались напротив огромных деревянных трибун на северной стороне поля, всего в трех метрах от тысяч зрителей, кричащих в единстве: «Дойч-ланд! Дойч-ланд! Дойч-ланд!», и этот звук набросился на них, переходя с одного побережья на другое и внезапно заглушая голос Бобби Мока. Даже Дон Хьюм, сидящий всего в полуметре перед ним, не мог разобрать, что кричал рулевой. Этот шум приводил их в замешательство. На другой стороне озера итальянская лодка сделала еще одну попытку выйти вперед, так же, как и немецкая. Обе гребли теперь на ритме выше сорока. Обе приближались к американской лодке. Бобби Мок увидел их и прокричал в лицо Хьюму: «Выше! Выше! Выкладываемся по полной!» – но никто его не услышал. Стаб Макмиллин не знал, что происходит, но что бы там ни было, ему это не нравилось. Он выкрикнул слово на «Б» в воздух. Джо тоже не знал, что происходит, но он испытывал такую боль, какую никогда ранее не испытывал в лодке – горячие ножи проникали в сухожилия рук и ног и резали по его широкой спине при каждом ударе; каждое отчаянное дыхание высушивало его легкие. Он остановил глаза на задней части шеи Хьюма и сосредоточил свои мысли на простой и жестокой необходимости сделать следующий гребок.

Финиш золотых медалистов. США на дальней линии

На балконе Хаус Вест Гитлер отбросил бинокль в сторону. Он продолжал раскачиваться взад и вперед с ревом толпы, потирая правую коленку каждый раз, когда наклонялся вперед. Геббельс держал руки над головой, громко аплодируя. Геринг начал бить Вернера фон Бломберга по спине. На соседнем балконе Эл Албриксон, Невозмутимый Парень, стоял без движения, с каменным лицом и сигаретой во рту. Он был готов в любой момент увидеть, как Дон Хьюм перевалится через весло. Билл Слейтер из «Эн-би-си» кричал на волнах радио КОМО в Сиэтле. Гарри, Джойс и дети не могли разобрать, что происходит, но они все стояли на ногах. Может быть, их ребята впереди.

Мок бросил взгляд влево и увидел, что немецкая и итальянская лодки снова ринулись вперед. Он понимал, что каким-то образом его парням придется плыть еще быстрее, отдать еще больше сил, чем они уже отдали, хоть он и понимал, что команда была на пределе. Он видел это на лицах ребят – в искривленной гримасе Джо, в широко открытых, изумленных глазах Дона Хьюма, глазах, которые, казалось, глядели мимо него, в какую-то бездонную пустоту. Он схватил свои деревянные молоточки на штуртросах и начал ударять ими по эвкалиптовым доскам, закрепленным на каждой стороне остова. Даже если парни не могли их слышать, может быть, они почувствуют вибрацию.

Так и произошло. Гребцы тут же поняли, что это был сигнал: им надо сделать все возможное и невозможное, чтобы плыть еще быстрее. Каждый из них внутри себя собрал все остатки воли и силы, о которых они даже не подозревали. Их сердца теперь колотились со скоростью почти двести ударов в минуту. Они были не просто измождены, они были на пределе своих физических возможностей. Мельчайшая неточность любого из парней сейчас означала бы катастрофу. В серой полутьме под трибунами, наполненными криками, их белые лопасти быстро мелькали над водой.

Теперь они шли нос к носу. На балконе эллинга Эл Албриксон раскусил сигарету во рту пополам, выплюнул ее, прыгнул на двух ногах, встал на стул и начал орать Моку: «Давай! Давай! Давай!» Истерически взвизгнул голос в репродукторе: «Италия! Германия! Эххх… Америка! Италия!» Три лодки неслись к финишной линии, попеременно вырывая лидерство друг у друга. Мок колотил по эвкалипту так быстро, как мог, его стук звучал почти как пулеметная очередь на корме лодки. Хьюм все увеличивал и увеличивал темп до тех пор, пока он не достиг сорока четырех ударов в минуту. Парни никогда раньше не гребли в таком ритме – они даже не думали, что это возможно. Их лодка немного вырвалась вперед, но итальянцы снова подбирались. Немцы плыли совсем рядом. «Дойч-ланд! Дойч-ланд! Дойч-ланд!» – гремело в ушах парней. Бобби Мок сидел верхом на корме и, наклонившись вперед, колотил по дереву, выкрикивая слова, которые все равно никто не слышал. Парни сделали один последний могучий гребок и пронеслись через финишную линию. В одну секунду немецкая, итальянская и американская лодки завершили гонку.

На балконе Гитлер поднял стиснутый кулак на высоту плеча. Геббельс прыгал на стуле. Герман Геринг снова ударил по колену, с довольной улыбкой на лице.

В американской лодке Дон Хьюм опустил голову, как будто молился. В немецкой лодке Герд Фельс опрокинулся назад, на колени к гребцу на седьмом сиденье. Херберт Шмидт поднял триумфально кулак над головой. В итальянской лодке, один из ребят наклонился вперед, и его вырвало за борт. Толпа продолжала кричать: «Дойч-ланд! Дойч-ланд! Дойч-ланд!»

Никто не знал, кто победил.

Американская лодка медленно проплыла по озеру за трибуны, в более тихое место. Парни налегали на весла, ловя ртом воздух, их лица все еще выражали неимоверную боль. Шорти Хант не мог поднять глаза на гоночную дистанцию. Кто-то прошептал:

– Кто выиграл?

Роджер Моррис крякнул:

– Ну… мы наверное… кажется.

Наконец репродукторы снова ожили для оглашения официальных результатов.

Нос американской лодки дотронулся до линии через 6 минут 25,4 секунды от начала гонки, на шесть десятых секунды впереди итальянской лодки и ровно на секунду впереди немецкой. Крик толпы резко стих, как будто в рупор вставили пробку.

На балконе эллинга Хаус Вест Гитлер встал со стула, развернулся и удалился в здание, не говоря ни слова. Геббельс и Геринг, как и остальные официальные лица нацистов, поспешили за ним. В американской лодке у парней ушло несколько секунд, чтобы понять объявление, сделанное на немецком. Но когда они поняли, выражение боли на лицах внезапно превратилось в широкие белые улыбки, которые десятилетиями позже будут сверкать на старых пленках новостей, освещавших величайший момент в их жизни.

В Сиэтле сводные братья Джо кричали, аплодировали, бегали и прыгали от радости по дому, бросая подушки с дивана в воздух. Гарри стоял посреди этого хаоса и хлопал в ладоши. Джойс сидела на табуретке и плакала от восторга, не скрывая слез. Через какое-то время, со слезами, все еще катившимися по ее лицу, она поднялась, чтобы выключить радио. Она аккуратно вернула клевер в книгу, обняла будущего свекра впервые в жизни и начала готовить сэндвичи.

Глава девятнадцатая

В чем духовная ценность гребли?.. Потеря себя полностью для общего усилия команды как целого.

Джордж Йеоманс Покок

После оглашения результатов парни медленно проплыли мимо трибун, где их поприветствовали редкими вежливыми аплодисментами. Эл Албриксон и Джордж Покок спустились с балкона и стали прокладывать себе путь через толпу на лужайке перед Хаус Вест, пытаясь добраться до своих парней. Роял Броухэм побежал в пресс-службу и начал писать спортивную историю всей его карьеры, вкладывая в нее все свое сердце, отыскивая язык своей души, который смог бы отдать должное тому невероятному событию, которое он только что лицезрел. Однако он не знал, что гильдия журналистов в Сиэтле только что выстроила кордон пикетчиков вокруг офисов «Сиэтл Пост-Интеллиженсер». Этим утром не будет выпуска «Пост-Интеллиженсера», и его история никогда не будет напечатана. Но камеры Лени Рифеншталь продолжали снимать, как парни подошли к пристани перед Хаус Вест. Под наблюдением нескольких нацистских офицеров олимпийские официальные лица спустились на пристань, подали руку Бобби Моку и отдали Дону Хьюму огромный лавровый венок, такой большой, что выглядел он так, будто создан для лошади, а не для людей. Хьюм, смущенный и не уверенный, что с ним делать, опустил венок через голову, скромно улыбнулся и передал его назад, Джо, который сделал то же самое, а потом передал его Шорти Ханту, и так далее, через всю лодку до Роджера Морриса на носу. Запыхавшийся Эл Албриксон пришел на пристань, склонился над лодкой и внезапно осознал, что не может подобрать слова. Наконец, симулируя безразличие, он указал на венок и проворчал Роджеру Моррису:

– Где ты взял веник?

Роджер показал большим пальцем через плечо:

– Подобрал на воде, вниз по трассе.

Парни выбрались из лодки и встали по стойке «смирно», пока немецкий оркестр играл «Знамя, усыпанное звездами». Потом они пожали руки нескольким официальным лицам соревнований, подняли на плечи «Хаски Клиппер» и понесли его обратно в эллинг. Для всего мира, в своих грязных свитерах и неподходящих шортах, они выглядели так, будто только что вернулись с тренировки на озере Вашингтон. Репортер из «Юнайтед Пресс» задержал Эла Албриксона по пути в эллинг и спросил, что он думает о своих парнях. На этот раз Албриксон подобрал слова. Эта команда была, сказал он однозначно, «самой лучшей из всех, которых я когда-либо видел в лодке. А я видел много просто изумительных команд».

На следующее утро они очень рано вернулись в Грюнау, где команда операторов Лени Рифеншталь и международные новостные операторы попросили их поснимать. Рифеншталь уже поймала хорошие кадры на главной гонке за золотые медали как из лодок, так и с берега, но она хотела крупных планов с позиций рулевого и загребного. Парни договорились грести с оператором, который сначала сидел на месте Хьюма, потом на месте Мока. Команды Италии и Германии сделали то же самое. Результаты были потрясающие. Цикл сцен с восьмивесельными лодками стал одним из самых драматических в «Олимпии». Рифеншталь умело нарезала кадры дальнего плана гонки с крупным планом Бобби Мока и других рулевых, решительно выкрикивающих команды в камеру. А их, в свою очередь, перемешала с ближними планами загребных, которые толкали в неимоверном напряжении и ритмично раскачивались назад и вперед, пригибаясь то ближе к камере, то назад, от нее.

Когда съемки были закончены, парни приготовили «Хаски Клиппер» для отправки обратно в Сиэтл, снова надели свою олимпийскую форму и направились на олимпийский стадион еще раз, чтобы посмотреть футбольный матч за «золото» между Австрией и Италией. После матча парни сами отправились в центр стадиона, чтобы получить свои медали. Когда они выстроились рядом с немецкой и итальянской командами, олимпийские официальные лица подошли к американскому строю, повесили золотые медали на шеи парням и возложили лавровые венки на их головы. Потом Бобби Мок, самый маленький из них, поднялся на самую высокую платформу на подиуме. Один из парней в его команде отпустил остроту:

– Ты хотел выиграть только ради того, чтобы хоть раз быть выше нас, Боб?

Кто-то из судей передал Моку дубовый побег в горшке. Их имена появились на огромном, тринадцатиметровом экране, расположенном на восточном краю стадиона. Начали играть гимн США, и американский флаг медленно пополз вверх по флагштоку позади экрана. Пока Джо смотрел на флаг, положив руку на грудь, он внезапно почувствовал, как слезы наполнили уголки его глаз. На подиуме у Мока тоже сдавило горло. И у Стаба Макмиллина. К тому моменту, когда церемония закончилась, все они едва сдерживали слезы.

В ту ночь они пошли гулять в город, все, кроме Джо, и попали в неприятности, упомянутые только мельком в дневнике Чака Дэя: «Нас выгнали из пары мест… копы и т. д.» В четыре тридцать утра они бродили по улицам Берлина и пели «Склонитесь перед Вашингтоном», положив руки друг другу на плечи. В Кёпеник они вернулись только к десяти тридцати, с ужасным похмельем.

Церемония награждения. Бобби Мок на подиуме

В полицейской академии они нашли Джо, который лежал без сна всю ночь. Он провел большую часть времени, просто рассматривая свою золотую медаль, которая висела на краю его койки. Несмотря на то, как сильно он хотел ее, несмотря на то, что понимал, сколько она будет значить для его города и для остального мира, в эту ночь он пришел к пониманию, что медаль была не самой важной вещью, которую он привезет домой из Германии.

Сразу после гонки, когда он сидел в покачивающемся за финишной линией «Хаски Клиппере», глотая воздух ртом, невероятное чувство спокойствия окутало его. За последние отчаянные несколько сотен метров гонки, в иссушающей боли и обескураживающем шуме этого финального яростного спринта, наступил момент, когда Джо понял с поражающей ясностью: чтобы выиграть гонку, он не может сделать ничего больше того, что уже делал. Только одну вещь. Он мог наконец отбросить все сомнения и просто поверить беспрекословно, что он, парень перед ним и парни позади него сделают именно то, что от них требуется именно тогда, когда это будет нужно. Он понял в тот момент, что не должно быть ни малейшего колебания, ни тени нерешительности. У него не было выбора, только вкладывать всего себя в каждый гребок, броситься со скалы в бездну с бесспорной верой, что его команда спасет его, что ему не придется тащить вес лодки одному. Так он и делал. Снова и снова, сорок четыре раза в минуту, он слепо бросался вперед, к своему будущему, не просто веря, но зная, что остальные парни будут с ним заодно, все они, секунда за драгоценной секундой.

В белом пламени эмоциональной печи этих последних метров в Грюнау Джо и парни заработали приз, к которому шли весь сезон, к которому Джо шел почти всю свою жизнь.

Теперь он чувствовал себя единым целым. Он был готов ехать домой.

Эпилог

Гармония, баланс и ритм. Это три вещи, которые останутся с тобой на всю жизнь. Без них цивилизация разрушается. Вот почему гребец, когда наступают тяжелые времена, может с ними бороться, может справиться со своей жизнью. Вот что он получает от гребли.

Джордж Йеоманс Покок

Во всем Сиэтле – в шикарных ресторанах в центре, в дымных сараях соседнего района Уоллингфорд, в шумных кофейнях Балларда, в рядах продовольственных магазинов от Эверетта до Такомы – люди не переставая обсуждали победу. Еще много недель толпы народу собирались в кинотеатрах, чтобы своими глазами по новостным передачам увидеть, что их парням удалось совершить в Берлине.

По пути домой парни сделали небольшую остановку в Нью-Йорке, где проехали через весь город на автомобилях с открытым верхом, и вихри бумажек – серпантины, страницы старых телефонных книг, обрывки газет – кружили вокруг них, падая с небоскребов. Джо Ранц из Секима, штат Вашингтон, – высоченный парень со светлыми волосами, стоял, улыбаясь толпе, и держал высоко над головой гребную форменную майку – впереди на ней были черный орел и свастика, а на спину шла широкая полоска кроваво-красного цвета.

К середине сентября Джо вернулся домой и поселился в новом доме на озере Вашингтон, в спальне, которую построил ему отец рядом со своей. Джо привез росток дуба, которым наградили парней в Берлине, в университет, и садовник посадил его рядом с лодочной станцией. Потом Джо решил заработать несколько десятков долларов перед началом учебного года.

Дон Хьюм наконец справился с тяжелой инфекцией дыхательных путей и так же быстро, как и Джо, поторопился домой, переживая, что не успеет заработать достаточно денег, чтобы остаться в университете на следующий год. Стаб Макмиллин заехал на плантацию Маунт-Вернон в штате Нью-Йорк на несколько дней, после чего обитающие там родственники приготовили ему в дорогу целую коробку сэндвичей и фруктов, чтобы он мог перекусить в поезде по дороге домой. Джонни Уайт и Горди Адам сначала поехали в Филадельфию, чтобы навестить родственников Джонни, а потом в Детройт, чтобы по пути забрать с завода новенький «Плимут», который заказал там отец Джонни. Шорти Хант вернулся домой как раз вовремя, чтобы его земляки смогли чествовать своего героя на ежегодной Пуйаллапской ярмарке. Роджер Моррис, Чак Дэй и Бобби Мок вернулись в Сиэтл только в начале октября, после шестинедельного тура по Европе.

Джо со своей молодой семьей

Джордж и Френсис Покок вместе с Элом и Хейзел Албриксон заехали в Англию по пути домой. Покок наконец смог проведать отца – теперь гораздо более стесненного обстоятельствами и опустошенного возрастом – впервые за двадцать три года. В Итоне Покок нашел двух мужчин, с которыми работал, когда был мальчишкой – Фрогги Виндзора и Боша Баррета, – они все еще строили лодки в старой мастерской. Оба мастера тепло приняли его и потом показали первую лодку, которую построил Покок в жизни – одноместное судно из норвежской сосны и красного дерева, в котором он выиграл пятьдесят фунтов двадцать семь лет назад. Лодка была все еще в хорошей форме, на ходу, и теперь стала самой любимой среди парней Итона. Покок тут же опустил ее на Темзу и гордо проплыл несколько сотен метров в тени Виндзорского замка, пока Френсис записывала сцену на видеокамеру для домашних фильмов.

К середине октября все они вернулись в Сиэтл, и наступило время начинать подготовку к сезону 1936/37 года. Бобби Мок уже окончил университет с отличием и записался помощником тренера, под руководством Албриксона. Все остальные вернулись в лодку.

Следующей весной, 17 апреля 1937 года, «Сан-Франциско хроникл» опубликовала два одинаково сенсационных заголовка: «Сухарь выходит на скачки сегодня!» и «Калифорния столкнется с командой Вашингтона сегодня!». В тот день Сухарь выиграл для своих хозяев приз в десять тысяч долларов в скачках-гандикапе «Марчбанк», на ипподроме «Танфоран» в Сан-Бруно, обойдя остальных претендентов на три корпуса. На противоположном берегу залива парни из Вашингтона побили Калифорнию на Окленд Эсчуари на убедительных пять корпусов. Сухарь только начинал свою спортивную карьеру; парни из Вашингтона приближались к концу своих. Но перед уходом они оставили еще один заметный след в истории гребли. 22 июня они вновь соревновались за титул национальной команды в Поукипси. Первокурсники Вашингтона уже выиграли свою гонку. Так же как и второй состав. Когда выстрелил стартовый пистолет, парни основного состава понеслись по реке, обошли Военно-морскую академию на отметке в три километра, потом оставили эту и другие команды далеко позади и выиграли на четыре корпуса, установив новый гоночный рекорд и совершив то, что восточные спортивные журналисты за несколько часов до этого считали невозможным – вторую подряд полную победу во всех категориях на регате Поукипси.

После гонки самый мудрый и опытный среди коллег Эла Албриксона, старый Джим Тен Эйк из Сиракуз, наконец прямо заявил то, что думал о первом составе Вашингтона уже давно: «Это самая великая восьмерка, которую я когда-либо видел, и не думаю, что увижу еще нечто подобное». Исходившее от человека, который наблюдал за формированием и распадами команд с 1861 года, это было громкое заявление.

Гонка в Поукипси была последней в составе Вашингтонского университета для Роджера Морриса, Шорти Ханта и Джо Ранца. По подсчетам Рояла Броухэма, сделанным в ту ночь на салфетке в баре, за четыре года академической гребли каждый из них прошел приблизительно 7000 километров, что равно расстоянию от Сиэтла до Японии. При этом каждый сделал примерно 469 000 гребков, и все ради подготовки к 45 километрам настоящих академических гонок. За эти четыре года и расстояние в 45 километров эти трое ребят – Джо, Шорти и Роджер – никогда не проигрывали.

Роял Броухэм наблюдал издали, как ребята покидали лодочную станцию в Поукипси на следующий день, и потом написал: «Восемь гребцов тихо пожали друг другу руки и пустились каждый своей дорогой; команда, которая была провозглашена самым лучшим гребным экипажем всех времен, канула в Лету».

Всего через несколько дней после церемонии закрытия Олимпийских игр 1936 года с грубой и ужасной мстительностью нацисты возобновили казни немецких евреев и других людей, которых, по их мнению, они чем-либо превосходили. Антисемитские знаки вернулись на свои места; насилие и террор возобновились и усилились. В декабре Герман Геринг тайно встретился с большинством немецких промышленников в Берлине и в частном разговоре сказал то, чего пока не мог объявить во всеуслышание: «Мы уже стоим на пороге мобилизации, и мы уже на войне. Не хватает только настоящей стрельбы».

Никто в мире не подозревал об этом. Иллюзия, окружавшая Олимпийские игры, была масштабным и мастерским обманом. Йозефу Геббельсу удалось искусно выполнить то, что должен уметь каждый хороший пропагандист – убедить мир, что его версия реальности была оправданной, а версия оппонентов – неудачной. Осуществляя свои цели, Геббельс не только создал неотразимую картинку новой Германии, но также и обезоружил нацистских оппонентов на востоке – были ли это американские евреи в Нью-Йорке, члены Парламента в Лондоне или взволнованные парижане, – представив их как паникеров, вводящих остальных в заблуждение. Когда тысячи американцев вернулись домой с Игр той осенью, многие из них думали, как было опубликовано в одной из публикаций немецкой пропаганды: «Что касается этого человека, Гитлера… Я считаю, нам стоит забрать его к нам, в Америку, чтобы он организовал здесь все так же, как сделал это в Германии».

Фильм Лени Рифеншталь «Олимпия» вышел в Берлине 20 апреля 1938 года, премьера состоялась в богатом и экстравагантном кинотеатре «Уфа-Паласт ам Цоо». Присутствовал лично Гитлер и вся нацистская элита, а также послы и делегаты более сорока государств, включая США и Великобританию. Посетили премьеру также военные лидеры, звезды кино и спортсмены мирового класса, среди последних и Макс Шмелинг. Музыкальное сопровождение обеспечила Берлинская филармония. Рифеншталь вошла в зал под бурные аплодисменты, и все стали ее поздравлять по кругу после просмотра фильма. Берлин был в восторге. Этот фильм завоюет признание во всем мире, когда Рифеншталь уедет в тур по Европе, а потом уедет в Америку и в конце концов окажется в Голливуде.

На следующий день после премьеры Йозеф Геббельс наградил Рифеншталь премией в сто тысяч рейхсмарок. В тот же день Гитлер встретился с генералом Вильгельмом Кейтелем, чтобы обсудить предварительные планы по захвату Судетской области в Чехословакии.

К сентябрю 1939 года иллюзия цивилизованного нацистского государства наконец испарилась. Гитлер вошел в Польшу, и началась самая катастрофическая война в мировой истории. За следующие пять лет она унесет жизни от пятидесяти до шестидесяти миллионов человек – такого невероятного количества, что точную цифру никто никогда не узнает. Война дойдет до Америки только в конце 1941 года, но когда это случится, то навсегда изменит судьбы парней, которые выступали в Берлине, и всей их страны. Экипаж «Хаски Клиппера» переживет войну в полном составе – некоторые из его членов оказались слишком высокими, чтобы идти в армию, многие только недавно получили инженерное образование. Это образование делало молодых людей слишком ценными для компании «Боинг Аэроплейн Компани» и других военных заводов, чтобы посадить их в танки или окопы.

Джо и Джойс в день их выпускного и свадьбы

Джо окончил Вашингтонский университет в 1939 году, после того как ему удалось наверстать лабораторные занятия по химии, которые он пропускал в течение двух лет во время своей гребной карьеры. Джойс окончила «Пси Бета Каппа» в один день с Джо, и в восемь часов вечера они уже были женаты. Со специализацией в области химического машиностроения, Джо сначала пошел работать в нефтяную компанию «Юнион» в Родео, Калифорния, потом вернулся в Сиэтл, в 1941 году, для работы на «Боинге». Там он трудился над созданием деталей для Б-17, военного самолета. После войны Джо работал над технологией чистых производственных помещений с горизонтальным воздухопотоком, которую НАСА использует в космической программе. Благодаря стабильной работе Джо купил дом в Лейк Форест Парк, недалеко от финишной линии командных гонок Вашингтон – Калифорния. Они с Джойс будут жить там до конца своих дней.

За свою жизнь Джо и Джойс вырастят пятерых детей – Фреда, Джуди, Джерри, Барбу и Дженни. Все эти годы Джойс будет помнить, через что прошел Джо в свои ранние годы, и никогда не отступит от клятвы, которую дала себе на ранних стадиях их отношений: будь что будет, она сделает все возможное, чтобы он никогда больше не испытывал ничего подобного, никогда не будет чувствовать себя брошенным, у него всегда будет теплый дом и любящая семья.

В последние годы жизни, после того как он ушел на пенсию с «Боинга», Джо увлекся своей старой страстью – работой с деревом. Он уходил глубоко в северо-западные леса, поднимался на крутые горные склоны и пробирался через груды поваленных деревьев с пилой, крюком, колуном и железными клиньями в рюкзаке за спиной, в поисках поваленного леса, который он еще мог использовать. Когда Джо находил то, что искал, он радовался точно так же, как и когда был мальчишкой, находя уникальные и ценные вещи, которые другие не замечали или оставляли без внимания. Он спускал бревна с гор и притаскивал их в свою мастерскую, где вручную изготавливал из них дранку, столбы, перила и другие полезные предметы, и стал вести там маленький и успешный бизнес, изготавливая на заказ предметы и утварь из кедра. Когда Джо исполнилось восемьдесят, его дочь Джуди, а иногда и другие члены семьи стали жить с ним, чтобы помогать ему и присматривать за стариком.

Бобби Мок поступил учиться на юриста, женился и продолжал работать помощником тренера в Вашингтоне, пока ему не предложили должность главного тренера в Массачусетском технологическом университете в 1940 году. Благодаря своей прирожденной силе воли он завоевал эту должность, перевелся на Гарвардский юридический факультет, и в течение следующих трех лет ему удавалось сочетать работу тренера и одновременно зарабатывать самую престижную степень доктора юридических наук в Америке. В 1945 году он сдал массачусетский и вашингтонский экзамены на право адвокатской практики и вернулся обратно в Сиэтл, работать собственно адвокатом. Он будет практиковать еще много лет и сделает себе очень удачную карьеру в области права, периодически выигрывая дела в Верховном суде США.

Стаб Макмиллин вернулся из Германии нищим, и ему пришлось бы уйти из университета, если бы не щедрость сиэтловского клуба «Рейнир», который собрал 350 долларов, чтобы юноша мог доучиться в университете. Дисквалифицированный из военной службы из-за своего роста, он заменил Бобби Мока в Массачусетском технологическом университете, где тренировал и одновременно работал над секретными разработками в качестве лабораторного инженера в течение двенадцати лет. В конце концов он вернулся в Сиэтл, поселился на острове Бэйнбридж, а потом устроился работать на «Боинг» и женился.

Чак Дэй получил медицинскую степень и поступил на службу в Военно-морской флот в самом начале войны. Прослужив несколько лет военным врачом на Южном Тихоокеанском флоте, он вернулся в Сиэтл и довольно удачно стал практиковать гинекологию. Но он продолжал курить «Лаки Страйк» и «Кэмел», и за эту привычку он вскоре заплатил ужасную цену.

Шорти Хант женился на своей девушке, Элеаноре, окончил университет и устроился работать в строительную фирму. В годы войны он использовал свое образование во благо родины, в рядах отряда морских инженеров на Южноокеанском флоте. Когда он вернулся в Сиэтл после войны, то стал одним из основателей строительной компании и купил дом, где жил с Элеанор и вырастил двух дочерей.

Дон Хьюм в войну служил в торговом флоте, обосновавшемся в Сан-Франциско. После войны он начал строить карьеру в нефтяной и газовой разведке, из-за работы большую часть времени проводил в разъездах, которые иногда приводили его в места, такие отдаленные, как, например, Борнео. Через некоторое время он стал президентом Ассоциации горной промышленности Западного побережья. Он женился, но вскоре развелся.

Джонни Уайт окончил учебу в 1938 году со специальностью в металлургии и женился в 1940 году. Джонни пошел по стопам отца в производство стали и стал работать в компании «Бетлехейм Стил», где в конце концов стал директором отдела продаж. В 1946 году его сестра Мэри Нелен отдала ему скрипку, которую он продал ей за сто долларов.

У Горди Адама закончились деньги еще до того, как он окончил университет, и он нашел ночную работу с частичной занятостью в компании «Боинг» на выпускном курсе. Он остался работать здесь в течение тридцати восьми лет, собирая самолеты В-17, В-29, 707 м и 727. Женился в 1939 году.

Роджер Моррис получил специальность в области машиностроения, женился и провел войну, занимаясь военным производством в области залива Сан-Франциско, а потом вернулся в Сиэтл, чтобы работать на строительную компанию «Мэнсон Констракшн Компани», где специализировался на крупномасштабных проектах по дноуглубительным работам.

Эл Албриксон тренировал в Вашингтоне еще двадцать три года. За это время у него было много волнующих побед и несколько сокрушительных поражений. Его основные университетские составы шесть раз завоевывали титул национальных чемпионов; его вторые составы – десять раз. Его официально включили в национальный гребной Зал славы в 1956 году, тогда же, когда и Тома Боллза, Кая Эбрайта и Хирама Конибера. Во времена его службы Вашингтон оставался – и остается по сей день – на одной из высших ступеней академической гребли в США и во всем мире.

Когда Албриксон встретился с репортерами в 1959 году, чтобы поговорить о своей пенсии, и стал перечислять все взлеты его карьеры, среди первых он вспомнил день в 1936 году, когда он посадил Джо Ранца в свою олимпийскую лодку впервые и смотрел, как экипаж проносится мимо него.

Кай Эбрайт продолжил карьеру и выиграл долгожданную третью олимпийскую золотую медаль в Лондоне в 1948 году. Как и Албриксон, он ушел на пенсию в 1959 году, но прежде он зарекомендовал себя как один из величайших командных тренеров всех времен, принеся университету семь национальных чемпионов – команд основного состава, и две – второго состава. Гребная программа, которую он создал, так же, как и программа Вашингтона, с тех пор осталась одним из основных претендентов на самые высшие почести в национальном и международном масштабе.

К концу войны Джордж Покок давно реализовал свою мечту стать лучшим лодочным мастером в мире, но он продолжал и дальше совершенствовать свое искусство еще в течение двадцати пяти лет. Поколения американских гребцов и тренеров продолжали покупать и грести в лодках Джорджа, а также считали за честь познакомиться с ним и учиться у него всякий раз, когда он говорил о гребле. Тем не менее главной страстью Джорджа Покока оставалось простое удовольствие придавать форму кедровой древесине, создавая свои изысканные и деликатные лодки. Одним из его величайших личных триумфов стал день, когда в его мастерскую поступил заказ на лодку из туи для доставки в Оксфордский университет для использования в грядущей гонке против Кембриджа.

В 1969 году в отеле «Билтмор» в Нью-Йорке имя Покок было внесено в Зал гребной славы. К тому моменту в основном Стэн, его сын, заправлял лодочной мастерской. За следующие десять лет такие синтетические материалы, как стекловолокно и углеводородные соединения, начали заменять древесину в качестве основного материала для постройки академических гоночных лодок, и компания Джорджа Покока, под началом Стэна, понемногу стала переходить на них. Джордж, возможно к счастью, не дожил до того дня, когда элегантность кедровой лодки совсем исчезла из американских гребных регат. Он умер в марте 1976 года.

Хоть парни и разошлись своими путями после регаты в Поукипси в 1937 году, однако они старались делать так, чтобы эти пути часто пересекались. До конца своих дней они оставались близки, объединенные воспоминаниями и глубоким взаимным уважением. Они встречались по меньшей мере один раз в год, обычно два. Иногда на встрече собирались только они вдевятером, но с течением времени все чаще и чаще их собрания включали их супруг и растущие семьи. Друзья собирались на барбекю на задних двориках своих домов или за обеденными столами с домашним угощением. Они играли в бадминтон, пинг-понг, гоняли футбольный мяч или носились друг за другом вокруг бассейнов.

Они также устраивали более официальные годовщины каждые десять лет. В первую из них, летом 1946 года, они аккуратно достали «Хаски Клиппер» с полки, надели шорты и свитера и оживленно вышли на озеро Вашингтон, как будто они не пропустили целых десять тренировочных сезонов. Бобби Мок скомандовал им плыть на солидной скорости в двадцать шесть гребков в минуту, и они прошли туда-сюда по озеру перед новостными камерами. В 1956 году они снова гребли все вместе. Но к тому времени, когда подошла годовщина 1966 года, Чака Дэя поразил рак легких, и он умирал в больнице, где раньше практиковал медицину. Когда он погиб, медсестры и доктора, с которыми он работал, рыдали в больничных коридорах.

В 1971 году вся команда удостоилась чести быть занесенной в Зал гребной славы Хелмса на банкете в Нью-Йорке. В 1976 году восемь членов экипажа снова собрались на греблю по случаю сороковой годовщины. Они без маек, сжимая в руках весла, выстроились рядом с Эллингом Коннибера для фотографий. К тому времени плечи их уже обвисли, появились животы, а волосы у большинства из тех, у кого они остались, начали седеть. Но когда телекамеры снимали о них видео для вечерних новостей, они снова забрались в «Хаски Клиппер» и гребли. И они плыли хорошо, пусть немного медленно, но все еще решительно, четко и эффективно.

Прошло еще десять лет, и в 1986 году, через пятьдесят лет после их победы в Берлине, они сели в лодку вместе в последний раз. Надев костюмы из белых шорт и футболок для гребли, они толкали «Хаски Клиппер» к озеру на колесной тележке, потом робко залезли в нее, пока фотографы толпились вокруг них, готовые предложить руку помощи. Бобби Мок пристегнул свой старый мегафон и крякнул: «Марш!» У них уже хрустели суставы и болели спины, но мужчины погрузили белые лопасти в воду и плавно вышли на озеро Вашингтон. Они все еще гребли все как один и медленно двигались по воде, окрашенной в оттенки бронзы заходящим солнцем. Потом, когда стал приближаться вечер, члены команды нетвердой походкой забрались по помосту в лодочную станцию, помахали фотографам руками и положили свои весла на полки в последний раз.

Они и их семьи продолжали собираться вне вод озера, празднуя дни рождения и другие особенные даты. Но в 1990-х этими датами становились и похороны. Горди Адам умер в 1992 году, Джонни Уайт – в 1997-м, но перед этим на шестидесятую годовщину в 1996 году его поздравили оркестровым концертом в вашингтонской столице Олимпийских игр. Шорти Хант умер в 1999 году. Через пять дней после теракта 11 сентября в 2001 году ушел из жизни Дон Хьюм.

Через год, в сентябре 2002 года, Джо потерял Джойс. В то время они вдвоем жили в частном доме престарелых – он поправлялся от перелома тазовой кости, а она умирала от застойной сердечной недостаточности и отказа почки. Работники персонала, с не свойственным им обычно состраданием, соединили их кровати, чтобы старики могли держаться за руки. Так Джойс и умерла. Через несколько дней ее похоронили. Джо вернулся в свою комнату снова в одиночестве, впервые за шестьдесят три года.

Бобби Мок умер в январе 2005 года, Стаб Макмиллин последовал за ним в августе того же года. Из команды остались только Джо и Роджер.

После смерти Джойс, даже несмотря на то, что здоровье Джо стало ухудшаться, благодаря его детям и внукам он исполнил еще не одну мечту в своей жизни. Хотя он уже был приковал к инвалидному креслу, он путешествовал с ними на Аляску, отважился на поход по реке Колумбия на лопастном пароходе, проехал на снегоходном поезде до деревни Ливенворт в Каскадных горах, снова посетил шахту по добыче золота и рубинов в Айдахо, слетал на Гавайи, на еще одном пароходе проплыл вверх по Миссисипи, поехал в Лос-Анджелес, чтобы навестить Роуз, Полли и Барба, дважды ездил в Милуоки, чтобы навестить свою дочь Дженни и ее семью, поучаствовал в радиопередаче «Гранд Ол Опри» в Нашвилле и проплыл через Панамский канал.

Гребля по случаю встречи в 1956 году

К началу 2007 года Джо находился под присмотром хосписа и жил в доме Джуди. В марте он надел свой пурпурный пиджак и направился на банкет «Зала славы «Хаски» в лодочном университетском клубе в Сиэтле. Четыреста пятьдесят человек стоя аплодировали ему. В мае, сидя в инвалидном кресле, он смотрел на берег залива Кат, когда вашингтонские команды проводили открытие гонок в первый день. Но к августу он пришел к финишной линии в последний раз. Он умер в доме Джуди 10 сентября, через несколько месяцев после того, как я впервые встретился с ним и начал проводить интервью и беседы для этой книги. Его прах был погребен в Секиме, рядом с прахом Джойс.

За несколько лет до этого дуб, который Джо привез домой с Олимпийских игр, погиб после того, как его несколько раз пересаживали на территории университета. Это волновало Джо в его последние годы. Так что зимним днем в 2008 году небольшая группа студентов собралась рядом с эллингом Конибера. По настоянию Джуди университет посадил новый дуб. Боб Эрнст, заведующий по гребному отделению в Вашингтонском университете, произнес короткую речь, и потом Джуди медленно и благоговейно опустила дерево в землю и бросила девять лопат земли к корням – одну для каждого из парней.

Роджер Моррис, первый из друзей Джо в команде, был последним, оставшимся в живых. Роджер умер 22 июля 2009 года. На его поминальной службе Джуди в своей речи рассказывала, как в последние годы Джо и Роджер часто общались – лично или по телефону, – они ничего не делали, лишь тихонько сидели рядом, им нужно было просто побыть друг с другом.

Итак, они ушли, любимые и навсегда оставшиеся в памяти за все, кем они являлись – не только гребцами и победителями Олимпийских игр, но и просто отличными людьми, все и каждый.

В августе 2011 года я поехал в Берлин, чтобы увидеть место, где парни выиграли «золото» семьдесят пять лет назад. Я посетил олимпийский стадион и потом сел на скоростную электричку до Кёпеника, который когда-то был оккупированным СССР Восточным Берлином. Там я бродил по мощеным улицам среди древних зданий, большинство из которых остались нетронутыми войной, за исключением нескольких кирпичных фасадов, поцарапанных шрапнелью. Я прошел мимо пустого места на улице Фрайхайт, где до ночи 9 ноября 1938 года возвышалась синагога, и думал о семье Хирчханов.

В Грюнау я увидел, что поле для регаты немного изменилось с 1936 года. Большое электронное табло теперь висит рядом с финишной линией, но во всем остальном это место выглядит по большей части так же, как и на старых пленках и фотографиях. Окрестности Лангер-Зее все еще радуют глаз сочной зеленью. Крытые трибуны все еще возвышаются рядом с финишной линией. Озеро все еще мирное и тихое. Молодые люди и девушки в гоночных лодках все еще скользят по его водам на гоночных дорожках, расположенных точно так же, как и в 1936 году.

Я посетил музей спорта Вассерспортмузеум в Грюнау, где ближе к вечеру Вернер Филипп, директор музея, отвел меня вверх по лестничным пролетам на балкон Хаус Вест. Я простоял там несколько долгих минут, рядом с местом, где семьдесят пять лет назад Гитлер смотрел на Лангер-Зее, почти не изменившееся с тех пор.

Я наблюдал, как внизу молодые люди выгружали лодку из грузовика и готовились к вечерней гребле, что-то тихо напевая по-немецки. На озере одноместная лодка со сверкающими веслами плыла по дорожке к огромному знаку «Ziel» в конце поля. Ласточки летали низко над водой, бесшумно двигая крыльями, мелькая напротив заходящего солнца, касаясь воды время от времени и вызывая рябь на серебристой поверхности.

Джо в лесу

Пока я стоял там и наблюдал за этой картиной, то подумал, что, когда Гитлер смотрел на борьбу Джо и остальных парней в той гонке, на то, как с самого конца поля они обошли всех и победили Италию и Германию семьдесят пять лет назад, он увидел, хотя, может, и не понял этого, поднятые флаги своего рока. Он не мог знать, что в один прекрасный день сотни тысяч парней, таких же, как эти, парней, которые разделяли их важнейшие качества, скромных, и непритязательных, и простых, но верных, преданных и стойких, вернутся в Германию в оливковой военной форме и загонят его в угол.

Теперь почти все они умерли – легионы молодых людей, которые спасли мир за несколько лет до того, как я родился. Но в тот вечер, стоя на балконе Хаус Вест, меня наполнила благодарость за их великодушие и доброту, их человечность и честь, их вежливость и все те качества, которым они научили нас прежде, чем промелькнули в темных сумерках и исчезли в ночи.

Однако один участник гонки за золотую медаль 1936 года с нами по сей день – «Хаски Клиппер». Долгие годы лодка оставалась на старой лодочной станции, ею практически не пользовались, за исключением показательных заплывов в честь десятилетних годовщин команды. Несколько лет в 1960-х судно было предоставлено во временное пользование Университету Пасифик Лютеран в Тахоме. В 1967 году Вашингтонский университет попросил вернуть ее. Потом ее реставрировали и выставили как экспонат в студенческом союзе. Позже она была выставлена в Гребном центре имени Джорджа Покока в Сиэтле.

Сегодня лодка находится в Вашингтонском эллинге Конибера – в просторном здании, построенном в 1949 году и недавно отреставрированном. Лодка свисает с потолка светлой и огромной общей столовой, словно грациозная игла из кедра и ели, и ее красно-желтые деревянные части сверкают под потолочными светильниками.

Позади экспоната, с восточной стороны здания, расположена стеклянная стена, за которой раскинулось озеро Вашингтон. Время от времени люди заглядывают сюда и любуются судном. Они фотографируют его и рассказывают друг другу истории о нем и тех парнях, которые соревновались на нем в Берлине.

Но лодка висит здесь не только для украшения. Она здесь еще и для вдохновения. Каждую осень несколько сотен первокурсников – парней и девушек, – большинство из которых высокие и мощные, а некоторые заметно маленькие – собираются под этой лодкой в начале октября. Они заполняют регистрационные карточки и с любопытством разглядывают комнату, оценивая друг друга и взволнованно болтая до тех пор, пока тренер первокурсников не встанет перед ними и не попросит тишины громким, серьезным голосом. Когда студенты успокаиваются, он начинает говорить с ними о том, чего им следует ожидать, если они хотят занять место в команде по академической гребле. Чаще всего сначала он говорит о том, как это будет тяжело, долго, холодно и мокро. Он подчеркивает, что команда Вашингтона обычно имеет самый высокий средний балл среди всех спортивных команд университета, и это не случайно. От них ожидаются отличные показатели как в учебе, так и в лодках. Потом он немного меняет тон и начинает говорить о чести выступать на соревнованиях с одним из белых весел Вашингтона. Он рассказывает о недавних региональных победах, о давнем соперничестве с Калифорнией, о национальной и международной репутации гребной программы, о бесчисленном количестве гонок, которые уже выиграли вашингтонские парни и девушки, о нескольких десятках олимпийских чемпионов, мужчинах и женщинах, которые были воспитаны этой программой.

Наконец тренер делает паузу, прочищает горло, поднимает руку и указывает на «Хаски Клиппер». Несколько сотен лиц устремляется наверх. Добродушные молодые глаза смотрят на лодку. И многозначная, глубокая тишина повисает в комнате. А потом он начинает рассказывать великую историю.

Послесловие

Если правда, что у книг есть сердца и души – а я верю, что это так, – у этой книги сердце и душа прежде всего одного человека: дочери Джо Ранца, Джуди Уильман. Я не смог бы начать рассказывать историю Джо и более масштабную историю олимпийской команды 1936 года, если бы не огромная помощь Джуди на всех стадиях проекта. Ее вклад слишком велик, чтобы можно было передать это здесь, и очень разнообразен: от передачи мне для исследования обширной коллекции документов и фотографий до знакомства всех членов команды и их семей, до чтения огромного количества моих черновиков и ценных комментариев для книги на всех этапах ее написания. Все это, однако, меркнет по сравнению с важнейшим вкладом: с несколькими сотнями часов, которые она провела со мной в своей гостиной, рассказывая историю своего отца, иногда со слезами, иногда с улыбкой, но неизменно с бесконечной гордостью и любовью.

Джуди с детства узнавала все более подробные детали достижений ее отца, так же как и трудностей, которые он пережил, и того психологического эффекта, который обе стороны жизни оказали на него. Она невероятное количество времени слушала эти истории. Джуди узнала о роли своей матери в ранней жизни Джо, пока бок о бок готовила с ней на кухне. За годы частых встреч она хорошо узнала остальных восемь гребцов и считала их членами своей семьи. Она слышала, как отец Джо – к тому моменту они уже давно помирились и жили одной семьей, и его все называли «папой» – рассказывал свою версию истории. Она узнала взгляд Тулы на все события от своего дяди – сына Тулы, Гарри-младшего. Почти в течение шестидесяти лет она задавала бессчетное количество вопросов, собирала газетные вырезки и памятные сувениры, записывала каждую мелочь. В результате она стала хранителем истории семьи.

Олимпийский значок пресс-службы Рояла Броухэма

В некоторых местах этой книги я цитирую обрывки разговоров или заглядываю в мысли, которые могли быть известны только Джо и Джойс. Однако не было никого, кто бы мог записать эти разговоры, и конечно, никто не записывал мысли Джо и Джойс, они были единственными основными свидетелями своих жизней и источниками этих кусочков истории. За те несколько месяцев до смерти Джо, в течение которых мне удалось провести с ним множество интервью, он поделился не только основными фактами их истории, но также, иногда в очень подробных деталях, многими из своих чувств и мыслей в ключевые моменты своей жизни. Он смог, например, довольно точно вспомнить разговоры с Джорджем Пококом на лодочной станции, то эмоциональное опустошение, которое он испытал, когда его бросили в Секиме, путешествие в Гранд-Кули и сложные взаимоотношения с его отцом и Тулой. После того как Джо умер, мы с Джуди долгими часами разглядывали фотографии, письма и его альбом с газетными вырезками. Она помогла мне заполнить пробелы в истории, особенно в тех ключевых моментах, многие из которых ее отец или мать рассказывали ей снова и снова в течение ее жизни. Эти разговоры и воспоминания записаны наиболее подробно в полных онлайн-заметках к этой книге.

Немногие виды деятельности предоставляют такую возможность приложения общих усилий, как создание книги. Принимая это во внимание, я хочу выразить свою глубокую благодарность следующим людям, которые вместе с Джуди внесли свой вклад в создание этой книги.

Для начала, Рэю Уилману, «Мистеру Джуди», который был во многих смыслах чрезвычайно важен для этого проекта с первого дня.

В издательском мире: в WME, моему сногсшибательно умному и невероятно смелому агенту, Дориану Карчмару, одаренной Анне Дерой, Рафаэлле Де Ангелис, Райанне Сандерс и Симон Блейзер. В издательстве «Viking Press» моему безукоризненному редактору, Венди Вулф, которая орудует скальпелем с такой сноровкой, что человек едва чувствует боль и всегда благодарен за исцеление. Также Джошу Кендалу, который редактировал первоначальный набросок к книге, помощнику редактора Мэгги Риггс и всей команде умных и находчивых профессионалов из «Viking Press». А также Дженнифер Пули, которая помогала мне разными способами все это время.

Среди тех, кто считает себя близкими друзьями или членами семьи команды 1936 года и многие из которых щедро поделились своими воспоминаниями и предоставили мне свои личные коллекции документов и памятных вещей – журналов, писем и дневников, я хочу поблагодарить: Кристин Чини, Джефа Дэя, Криса Дэя, Кэтлин Гроган, Сьюзан Хэншоу, Тима Хьюма, Дженнифер Хаффман, Джоша Хаффмана, Роуз Кенбек, Мэрилин Мок, Майкла Мока, Перли Моулден, Джоан Маллен, Дженни Мюрдо, Пэта Сабина, Пола Симдарса, Кена Тарбокса, Мэри Хелен Тарбокс, Гарри Ранца-младшего, Полли Ранц, Джерри Ранца, Хитера Уайта и Салли Уайт.

Выражаю благодарность сотрудникам лодочной станции Вашингтонского университета: Эрику Кохену, Бобу Эрнсту и Люку Макги, – все они посмотрели рукопись, внесли много хороших предложений и необходимых поправок. Также Майклу Каллахэну и Кэти Гарднер за помощь отследить фотографии. Я бы хотел обратить особое внимание на великолепный веб-сайт Эрика – www.huskycrew.com. По сей день это единственный лучший ресурс для всех, кто хочет узнать о длинной и красочной истории гребли в Вашингтоне.

В более обширном мире гребцов и тренеров выражаю искреннюю благодарность: Бобу Готхеллу, Джошу Халбергу, Элу Маккензи, Джиму Оджала и Стэну Пококу.

В мире библиотек и пыльных архивов: Брюсу Брауну, Грегу Ланги, Элеанор Тоерс и Сузу Бабаян.

За помощь с делами в Германии благодарю: Вернера Филиппа в музее Вассерспорт в Грюнау и здесь, в Америке, Изабель Шобер.

За потрясающую щедрость благодарю Кэти Сорияно, внучку Рояла Броухэма, которая подарила мне значок прессы Рояла с Олимпиады 1936 года, фотография которого представлена в книге. Этот значок мистер Броухэм носил в тот день, когда парни выиграли «золото», и я буду всегда беречь его.

Это, в определенном смысле, книга о длинном путешествии молодых людей в такое место, которое они могли называть домом. Создание этой истории снова и снова напоминало мне, что нет человека счастливее в семейной жизни, чем я сам. Я хочу поблагодарить трех прекрасных и умных женщин, благодаря которым я могу это утверждать: моих дочерей, Эми и Боби – каждая из них вложила свои уникальные таланты в создание этой книги – и мою жену, Шэрон. Ее вдумчивое чтение рукописи, ее постоянные разговоры со мной об этой работе, ее глубокие вдумчивые комментарии и предложения сильно улучшили мое произведение. Ее любовь, ее вера и постоянная поддержка прежде всего сделали написание книги возможным. Без моей жены не было бы моих книг.

Content

Дэниел Джеймс Браун
Мальчики в лодке

Пролог

Часть I 1899–1933 Через что они прошли

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Часть II 1934 Гибкость

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Часть III 1935 Самое важное

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Часть IV Путь к совершенству

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Эпилог

Послесловие